home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement





Initiatory fragment only
access is limited at the request of the right holder
Купить книгу "Про зло и бабло"

Глава 28

…Володя Говорков.

Занеся ногу над высоким стальным порогом, он перешагнул через него и обвел взглядом помещение. Можно было не говорить, что обвел он взглядом, потому как понятно, что в данном случае можно использовать только взгляд, однако я не случайно заострил на этом внимание. Это был взгляд не Володи Говоркова, мужичка неопределенного возраста, падающего под стол при первых признаках опасности. На меня и других смотрели глаза человека, разжалобить которого нельзя. И куда-то словно подевались эти уши-локаторы, и пропала синева с лица. Перед нами был высокий, худой мужчина, и теперь я уже приблизительно могу определить его возраст — что-то около сорока. Глаза уже не царапали поверхность, а проникали лазером внутрь, и даже руки, эти руки, которые еще день назад казались мне щупальцами, были сжаты в кулаки.

— Остановитесь, Старостин…

Молчанов переводил взгляд с него на президента СОС, силясь понять, что вообще происходит. Тем же самым занимался и начальник юротдела. Я же просто не сводил с Говоркова глаз, потому что понимал: неожиданности не кончились.

— Какого черта… — начал Молчанов, хрустнув костяшками, но был тут же осажен:

— Молчать!.. Все молчать. Я не слышу больше ни звука. Старостин, дайте мне лекарство.

— Нет! — проорал Молчанов, рванувшись к Сергею Олеговичу.

И тут же остановился, потому что увидел прямо перед своими глазами дульный срез карманного пистолета.

— Я же сказал — молчать. Теперь, видимо, придется еще приказать — не шевелиться!

— Приказать? — взревел начальник СБ. — Кто это?! — И он, почти прикасаясь пальцем к груди юриста, выпуклыми от изумления глазами посмотрел на Старостина.

— Делайте, что вам велят, если хотите жить, — был ответ.

Мне даже показалось, что Старостин слегка наклонил голову, когда подавал Говоркову два прозрачных цилиндра.

Но до чего же легкомысленно тот стал с ними обращаться! Он вдруг переложил их в одну руку и стал ими жонглировать, подбрасывая один за другим в воздухе. Я слышал тяжелое дыхание Молчанова, который выполнял распоряжение и не шевелился только потому, что в другой руке Говоркова был пистолет. Ирина плакала, и мне не было жаль ее. Это была другая Ирина. Впрочем, здесь все изменились. И начальник юротдела перестал революционерить сразу после инъекции, и Старостин стал смиренным, и Говорков оказался не тем доходягой лузером, которого я встретил в первый день работы, а уверенным в себе малым. Все поменялось местами, и так должно было случиться обязательно, поскольку я точно знаю, что все в этом мире не то, чем кажется.

— Два человека, окрыленных одной идеей, — произнес Говорков, закончив демонстрировать навыки циркового артиста. — Они смелы, безусловно благородны и помыслы их чисты…

Он сунул шприцы в карман и остановился так, чтобы мы с начальником юротдела оказались по обеим его сторонам.

— Их ведет идея. Они должны уничтожить аппарат, производящий лекарство и превративший СОС в идеал компании. Эти двое не любят идеалы. Они противники лекал и известных фабул. Они творцы, адепты чистой воли… — Говорков положил мне руку на плечо, значит, он то же самое сделал и с моим неудачливым подельником. — И надо сказать, что задачу они свою выполнили. Аппарат уничтожен. Осталось всего две дозы лекарства, названного «Убийцей рака». Две порции, могущие спасти две человеческие жизни. И сейчас меня мучит неразрешимая дилемма…

Выйдя передо мной, он подумал и вдруг быстро вынул из кармана истрепанную книжицу.

— Вам известно, Чекалин, что это?

Я посмотрел на переплет и поднял глаза.

— Это Библия, если только вы внутрь не напихали порнографических фотографий.

Говорков пролистнул листы и вытер уголки губ.

— Вы читаете эту книгу?

— Было дело.

— Что значит — «было дело»? — он слегка прищурился, так как не понял, что я имел в виду.

— Это значит, что я заглядывал в нее пару раз. Нужно было выдернуть пару фраз для курсовой работы.

Он так удивился, что даже склонил набок голову.

— И что выдернули, если не секрет?

Интересный у нас разговор. Впрочем, тороплюсь ли я куда? Закрыв глаза, чтобы быть наиболее точным, я прочитал:

— «Ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его, но что исходит из него, то оскверняет человека».

Говорков покачал головой и поджал узкие губы.

— Евангелие от Марка. Неплохо подмечено. Для курсовой работы… Но читали ли вы все целиком?

— Я похож на человека, у которого есть время читать Библию?

— Невероятно… — прошептали губы Говоркова. — Тогда ради чего все это? — и я заметил, как засветились в его глазах странные огоньки.

— Сколько это будет продолжаться?! — услышал я голос Ирины, у которой началась истерика.

Я снова посмотрел на Говоркова.

— Я не читал этой книги, потому и не могу ответить на этот вопрос. Так, может быть, вы мне ответите, ради чего нужно собирать такое количество помеченных смертью людей в одном месте? Ради чего? Ради спасения одной, никак не могущей оторваться от тельца души?

На лице Володи (я все-таки буду звать его так, поскольку уже не имеет смысла выяснять его настоящее имя) засветилась странная улыбка. Я впервые вижу на этом лице улыбку. Странно все это… Слишком много потрясений для одной ночи.

— Что же, господин Чекалин… Давайте посмотрим, чего стоят ваши слова.

И Говорков, положив книжицу на стол, сунул руку в карман и вынул два шприца.

— Стоять!..

Голос его сорвался так резко, что несколько охранников, которые, клянусь, были столь же ошеломлены появлением тщедушного юриста, как и все остальные, тотчас преградили путь рвущимся к лекарству Молчанову и Ирине.

Когда я увидел перед собой шприц, я не сразу понял, что происходит. Еще меньше я поверил себе, когда второй шприц он отдал моему боссу…

— Ах да, у вас же заняты руки, — и, наклонившись, он уже свободной второй рукой дернул за конец связавшей мне руки веревки.

Неимоверное это счастье — чувствовать свои руки! Ими снова можно брать, отдавать, и если я захочу, то могу прямо сейчас подозвать Ирину и потрогать ее за лицо. Оно по-прежнему красиво, хотя и искажено страхом.

— Лекарство ваше.

Медленно повернув голову, я увидел, как начальник юротдела, торопясь и ежесекундно бросая взгляды на Говоркова — как бы не передумал, — заворачивает себе рукав рубашки и зубами сдергивает с иглы колпачок. Не сомневаюсь, он знает, что делает…

Через минуту под истеричный крик Иринки и выдох Молчанова, который потерял интерес к тому шприцу и теперь смотрел на мой, бывший босс ввел себе в вену «Убийцу».

Я смотрел, как меняется его лицо. Сначала он не поверил, что успел. Изо рта его вырвался то ли кашель, то ли хохоток, похожий на крик гиены, а потом он вдруг понял, что если его что и убьет в ближайшем будущем, то не проклятый рак, и расхохотался так, словно и не было больше причин, по которым он мог умереть…

— Чего же вы ждете? — не сводя с меня глаз, поинтересовался Говорков. — Это единственная доза, господин Чекалин. Вы просили у меня формулу, я отдал вам готовый продукт. И я не причиню вам зла, клянусь. Примите лекарство и закончим на этом…

— Это мое лекарство?

— Верно, верно, — поторопил меня Володя.

— И я могу распоряжаться им, как сочту нужным?

— Это так, — поняв, что добился-таки своего, улыбнулся он.

— Тогда подойди сюда, Молчанов.

Говорков испугался… Я видел это. Он отшатнулся, словно его ударили по лицу!

— Подойди, подойди, Молчанов… — я протянул ему шприц и быстро убрал руку. Маленькая тварь, доселе мне неизвестная, вдруг стала царапать меня изнутри и требовать шприц обратно. Чтобы не осрамить себя в последний момент, я принялся тереть ладони. — Если бы был болен ты, я растоптал бы его. Но твой ребенок не знает, какая ты мразь, и он слишком мал для того, чтобы понять это. Надеюсь, он никогда не станет членом ничьей команды. Такие дела, хозяин…

Мне не стало легче. Мне стало куда хуже. Но одно я знаю наверное. Если кто-нибудь на пороге смерти спросит меня, совершал ли я хоть раз скотский поступок, я отвечу отказом и не солгу.

— Невероятно, — снова услышал я, но восторженных ноток в голосе Говоркова уже не слышалось. — Ты хочешь сказать, что выиграл?

— Какой смысл играть со смертью?

— Герман! — взорвалась, наконец, в истерике Ирина. — Как ты мог?! Как мог?! Я не верю!..

И вскоре голос этот стих, потому что охранникам слушать его в замкнутом пространстве стало невмоготу. Удаляясь, Ирочка кричала так, что, казалось, разорвутся ее легкие. Я не знал, что она так меня ненавидит…

— Я все-таки спрошу напоследок, — не выдержал Говорков. — Ответ на этот вопрос у меня имеется достоверный, но все-таки… На всякий случай… Вам известно, что вы больны?

— А разве есть здесь кто-то, кто не болен? Посмотри на себя, Вова… Разве ты здоров? Неужели лучше выглядит Старостин? А Молчанов?

Я только сейчас заметил, что начальник СБ СОС исчез. И я понимаю его. Он получил то, ради чего был животным все эти годы…

— Я ответил на твой последний вопрос, — тихо пробормотал я. — Могу ли надеяться, что и ты окажешь услугу?

Говорков посмотрел на ногти — я снова подивился тому, насколько безжизненны его пальцы — и кивнул.

— Кто такая Милорадова? Мой босс уже открыл было рот, чтобы просветить меня на сей счет, но ваше феерическое появление заставило его забыть русский язык.

Говорков похлопал ресницами и удовлетворенно поджал губы. Качество полировки ногтей его устроило. Скрипнув ножками стула, подтянул его ко мне и уселся верхом. Теперь он напоминал ковбоя, которого полгода вместе с конем морили голодом апачи.

— Вы когда-нибудь страдали от того, что не врач?

— О да, — мрачно выдавил я, стараясь не смотреть в ту сторону, где находилась безмолвная публика.

— Вы, верно, проклинали себя за то, что пяток лет назад зашли с документами не в медицинский институт, а в юридический, — продолжал раскрывать суть давно настежь для меня распахнутой проблемы Говорков. — Вы казнили себя, что не в силах взять с полки нужный пузырек, чтобы вынуть из него ту таблетку, которая нужна. Тогда вы, быть может, представите состояние гения фармакологии, который, находясь над телом умирающей дочери, испытывает то же самое?

— О чем вы? — я впервые посмотрел на него искренне.

— Человек, создавший лекарство от рака, плачет над телом единственной дочери и проклинает себя за то, что не нашел решения годом раньше… — Говорков поднялся и обошел стул. — Ужасно, верно?

Я беспомощно водил по нему взглядом.

— У Старостина есть дочь?..

Говорков сыграл желваками, было видно, что он хочет сдержаться, но он не сдержался.

— Какая дочь может быть у этого морального урода, Чекалин?! Надутый индюк, которого вы видите сейчас перед собой, гений медицины, ради обожествления которого пришлось искать две тонны золота — никчемный бездарь!..

Проведя пальцами по лбу, Говорков успокоился. Наверное, прочел «Отче наш» наоборот…

— Лазарь Милорадов нашел формулу в начале сентября девяносто пятого, а Карина Милорадова уже год как перешагнула черту, шагнуть через которую обратно не дано никому. Можно создать лекарство от рака, но лекарство от смерти вряд ли кто отыщет… Каждый из тех, кого вы видите перед собой сейчас, еще не дошел до черты, а потому живет надеждой. Карина Милорадова, дочь человека, который поздним вечером пятнадцатого сентября девяносто пятого года вошел в приют, уже была почти мертва. Но отдавать ее он не хотел… Он не мог этого сделать… Он, человек, создавший лекарство от рака, не имел на это права… И тогда он придумал другую формулу. Эта формула позволила его дочери дышать, по-прежнему числиться среди живых, и если бы не вы, Чекалин… — Он посмотрел на меня взглядом, который позволил мне безошибочно понять — у него комплект «Убийцы» есть. — Если бы не вы, то она жила бы, наверное, вечно. Вечно, потому что на поддержание в ней жизни работали тысячи людей… Это было завещание Милорадова, который как врач безошибочно выбрал из тысяч людей того, кто способен принять это безумие лишь ради того, чтобы жить. То есть, подобно этой девочке, дышать, гонять в себе кровь и поддерживать давление… А разве ваша жизнь служит для чего-то другого, Старостин? — резко прикрикнул Говорков и исподлобья посмотрел на президента.

— Неужели Старостин организовал эту корпорацию-монстра только для того, чтобы поддерживать иллюзорную жизнь в теле дочери человека, который давно сгнил в могиле?! — последний раз такие длинные фразы я произносил при сдаче экзамена по конституционному праву.

Я не понял, как он оказался рядом со мной. Лишь треск воротника моей рубашки убедил меня в том, что Говорков способен перемещаться в пространстве стремительно, как вампир. Он душил меня моим же воротником и кричал, брызжа слюной:

— Ты не будешь так говорить!.. Ты замолчишь, или, клянусь богом, я задавлю тебя!..

Особенно бояться было нечего, если он и мог кого задавить, так в лучшем случае дождевого червя, и только с напряжением всех мышц спины, но, буду честен, мне стало страшно.

— Она должна была жить, мерзавец, она должна была дышать, и я верил, что она откроет глаза! Но ты…

Он отпустил меня и шагнул назад.

— Ты ее убил… — вытянув руку, похожую на сук, в сторону центрального компьютера, имеющего вид выпотрошенного робота, он зашептал, почти засвистел: — Идиот проклятый… Без сырья формула мертва! Чтобы воспроизвести один комплект «Убийцы», нужно взять материал у десяти больных раком!..

Он кричал с такой натугой, что, казалось, кости черепа проступают сквозь кожу лица. Кажется, он сошел с ума. Это я его довел.

Снова выбросив руку, на этот раз в сторону замершего персонала, Говорков закричал. И голос его был звонок и мелодичен.

— Спроси у них, что с ними происходило сразу после того, как их принимали на работу! — наклонившись, он обдал меня жаром дыхания. — Да зачем приводить в пример других? Разве у вас не брали пункцию?

Почувствовав боль в районе восьмого позвонка, я облизал сухие губы. Говоркову это понравилось. Я уже успел заметить, что ему нравится, когда люди его понимают.

— Тысячи человек, Чекалин… Их нужно постоянно менять, чтобы обеспечить поступление нового материала. Персонал нужно увольнять и набирать новые пробы. Жестокая дисциплина в сочетании с традиционным русским разгильдяйством позволяет работать без сбоев. Нет ни одного, кто не совершил бы ошибки из-за лени или глупости. Так устроен мир.

— Не для вас ли скромный ученый из Питера продвинул формулу строения мира Пуанкаре, Говорков? — просто так спросил я, точно зная, что ответа не получу. — Не потому ли он отказался от миллиона долларов, что получил сто от вас?

Ответа не было. Скорее всего, ученый из Питера тут ни при чем. По Земле и без него бродит достаточное количество гениев.

— Глупцы… — прохрипел Говорков, ощупав взглядом всех, кто попадался ему на глаза. — Любили ли вы когда? Знаете ли вы, что такое любовь? Сырье!.. Травяные сборы!..

Вид его был ужасен. Мне казалось, что сил у него осталось ровно столько, сколько необходимо, чтобы договорить.

— Мне недолго восстановить машину. Через двадцать минут компьютер снова подключит систему. Но в этом нет больше нужды…

Я повернул голову, потому что Старостин бросился к Говоркову.

— Послушайте, не упрекайте меня в том, что я упустил этого типа! Он здесь, перед нами! Никто не заинтересуется делами компании, если он отсюда не выйдет!

Говорков поднял на него глаза и с изумлением увидел в них слезы.

— Старый идиот… Ты клялся, что его удержит труп лифтера… Потом заверял, что смерть девки из статотдела повяжет ему руки… А потом, когда и здесь не вышло, трясся от удовольствия, показывая мне фотографии. Я проводил у кровати своей девочки долгие часы, будучи уверенным, что все под контролем… И я тоже совершил ошибку. И я тоже буду наказан…

— Послушайте, Говорков, — вмешался я в этот монолог, — зачем вы меня пригласили на работу и почему не уволили сразу, едва я показался вам подозрителен?

Клянусь, сейчас это было все, что меня интересовало…

Слезы сохли на этом лице так же быстро, как появлялись. Поигрывая пистолетом, он подошел ко мне. Черви червями, но нажать на спуск сил у него хватит…

— Вы не представляете, Чекалин, как трудно найти в Москве хорошего юриста. Вас крутили в мясорубке полгода, и каждый день вы демонстрировали железную хватку. Все, что от вас требовалось, это чтобы бумаги с перечислением средств на имя Карины были освобождены от претензий госструктур…

— А сотни папок… — начал было я, но вынужден был замолчать.

— Сотни папок, боже мой! — расхохотался Говорков и запрокинул голову. — Вам сунули сотни папок с договорами ценою в тысячу долларов, и вы не поняли, что главной является пакет с документами Милорадовой? Не смешите меня. Вы поняли это, поняли! — и для того чтобы убедиться в этом, я вынужден был несколько дней сидеть в одном офисе с вами! Но зачем вы поняли все не так? Разве вам было мало квартиры, машины?.. Что еще вам нужно было для того, чтобы тупо делать свое дело и не совать нос, мать вашу, в чужие дела?! Разве вам не предоставляли свободу действий? Разве от вас не убрали непосредственного руководителя, озаботив пустыми хлопотами в долбаном Саранске? Он, наверное, и сейчас уверен, что в его руках активы на двадцать миллионов! Он не предлагал вам обчистить компанию? — и Говорков снова захохотал. — Я же говорю — идиоты… Никому не нужный начальник юридического отдела… И выпускник юридического вуза…

Выпучив глаза, Говорков выставил руки перед собой и покачал головой:

— Два человека, которые менее всего были приближены к истине! И ты посмотри, что из этого вышло!..

— Вы правы, вы совершили ошибку, Говорков, — Я не хотел больше открытий. Они мне были ни к чему. — В первую очередь вам следовало позаботиться именно о юристах. Pisces natare oportet…

— Что он сказал?! — взревел Говорков, метнувшись к моему никому не нужному начальнику.

— Рыбе нужно плавать… — прошептал тот.

Говорков нахмурился и вернулся к моему стулу.

— Что вы имеете в виду? — схватив меня за волосы, он задрал мое лицо вверх.

— Вы ошиблись, Говорков. Вам не нужно было искать хороших юристов. Вы даже не представляете, как крепко ошиблись… Потому что… Потому что вам нужно было искать преступника, а вы полгода и кучу бабла спустили на поиск порядочного человека.

Глянув не на меня, а на начальника юротдела, и глянув как-то странно, почти убежденно, он приказал:

— А теперь освободите их.

— Владимир… — двинулся в его сторону Старостин.

— Отпустите, отпустите… Теперь все неважно.

Старостин безжизненным движением головы кивнул охране, и вскоре мы стояли на ногах.

И когда было объявлено, что мы уволены и можем идти на все четыре стороны, командированный в Мордовию вдруг сломался пополам и ухватился за край стола. Через мгновение он с недоумением на лице выпрямился, но тут же его снова согнула неведомая сила. Пав на колени, он пополз к выходу, словно там было свежего воздуха больше, чем здесь.

— Гад… — прохрипел он, вращая выпученными глазными яблоками, начавшими терять цвет. — Тварь…

Удивительно, что не удивился происходящему только Говорков. Он почесал висок мизинцем, обернулся и сел на край столика напротив начальника юротдела.

— Вы не справились, Старостин.

Президент дернулся к Говоркову всем телом, пробормотал заготовленное: «Молчанов…», но тот остановил его жестом руки.

— Мне неинтересен Молчанов. Это вы не справились, Старостин. Вам было вверено бесценное, вы держали под контролем тысячи человек, но прокараулили одного сукина сына. И вы будете наказаны, Старостин. Приблизительно так же, — и он кивнул на извивающегося в судорогах старшего из юристов. — Вы все будете наказаны. Идеальная корпоративная система не терпит ошибок.

— Молчанов сказал, что…

— Мне неинтересен Молчанов. Потому что он уже наказан.

Мне пришлось еще дважды прокрутить эти слова в голове, чтобы до конца понять их смысл. Когда же понял, перед моими глазами поплыли круги.

— Мерзавец! — выбросив вперед руки, я постарался вцепиться ему в горло, по которому вверх-вниз ходил острый, как кукиш, кадык. — Чтоб ты сдох!..

После инъекции мне хватило одного удара. Стоявший рядом с Говорковым охранник выбросил вперед руку, и я, дернув головой, рухнул на пол. Меня душило бессилие.

— Остановите его!.. Остановите!

Но меня никто не слышал. Я уволен, а голос отработанного натемпила никого не интересует.

Посмотрев на пистолет, Говорков тряхнул его, словно собирался выбить патрон.

— Чекалин обречен. Все эти месяцы он будет думать только о смерти.

— Но Карина! — вскричал Старостин, который сходил с ума, не понимая поступков человека, без которого не мог ступить и шага.

— Какой-то благодетель позвонил в милицию и сказал, что в четырнадцатой квартире умирает женщина. Что ее держат в качестве заложницы. Карина перевезена в Склиф и скоро умрет. Вы все будете за это наказаны. Наказан буду и я. И теперь мне наплевать на все, что будет с вами, этой компанией и этим миром…

Я бы не смотрел на это, если бы знал наверняка, что он на это способен. Но именно оттого, что мне и в голову не могло прийти, что Говорков на это способен, я досмотрел сценку до конца.

Ствол пистолета погрузился в его рот до самой спусковой скобы, после чего грянул выстрел.

С каким-то спокойствием, даже равнодушием, я посмотрел, как мозги Говоркова влипли в стену и стали сползать по ней, как улитки, и только потом взглянул на лица присутствующих.

Больной раком безработный Герман Чекалин прошел мимо всех и вышел на улицу.

Она встретила меня гарью. Мне было душно.



Initiatory fragment only
access is limited at the request of the right holder
Купить книгу "Про зло и бабло"

Про зло и бабло