home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7

МАРТ 1979 ГОДА

Гроб с телом сэра Кристофера вынесли из часовни. На крышке гроба лежала красная роза от Пэйган и букетик белых маргариток от их пятнадцатилетней дочери Софии.

Несмотря на чудовищную погоду, Пэйган настояла, чтобы процессия шла пешком от их загородного дома до часовни; дул резкий корнуолльский ветер, он нещадно трепал траурную вдовью вуаль Пэйган и грозил вывернуть наружу черные зонтики людей, идущих за гробом. Она хотела, чтобы мужа похоронили по старому обычаю, и, когда Селма – компаньонка ее матери – заметила, что, поскольку внутренние органы сэра Кристофера хранятся в морозильнике госпиталя и скоро попадут в лабораторию института, это вряд ли будет уместно, произошел семейный скандал.

Пэйган знала, чем был вызван этот бестактный выпад. Селма помогла матери превратить заложеное-перезаложеное имение в процветающий пансионат и теперь никак не могла смириться с мыслью, что в один прекрасный день Пэйган унаследует все.

– Дорогие, не приезжайте, я хочу побыть одна, – сказала Пэйган Джуди и Максине, и теперь она стояла одна под проливным дождем и смотрела, как гроб с телом сэра Кристофера опускали в жирную корнуолльскую землю.

Пэйган все еще не могла поверить, что мужа уже нет с ней и что после пятнадцати лет беспрестанных забот о его здоровье он оказался стертым с карты жизни одним неосторожным движением беспечного водителя.

После долгих и упорных трудов команда Кристофера была на пороге серьезнейшего открытия, но теперь успех ускользнул от мужа Пэйган, как сам Кристофер ускользнул от нее.

Ей казалось, что она смотрит на эту сцену издалека, будто с крыши часовни семнадцатого века. Все присутствующие, в том числе и она сама, представлялись ей крошечными, не больше кукол, в которых не так давно играла София. Когда священник произнес «пепел пеплу, пыль пыли», Пэйган задумалась, по какой иронической закономерности трава на кладбищах всегда такая сочная и зеленая?

Рядом София безмолвно плакала, закрыв лицо огромным отцовским платком.

– Прости меня, мама, но я не могу остановиться.

– Ничего, милая, отец бы тебя за это не осудил.

«А почему я сама не плачу?» – подумала Пэйган. Она заморгала глазами, пытаясь вызвать слезы, но слез не было. «Я должна плакать, – размышляла она. – Я потеряла единственного мужчину, который меня любил». Она стала вспоминать самые счастливые моменты, которые пережили они с Кристофером, но слезы не шли. Люди, смертельно раненные на поле боя, часто не чувствуют боли. Точно так же некоторые вдовы кажутся на удивление собранными, почти бесчувственными, только потому, что шок стал для них своего рода анестезией.

Неожиданно особо сильный порыв ветра вывернул зонтик и сорвал вуаль со шляпы Пэйган. «Какое злобное деяние со стороны Бога, – подумала она, – забрать Кристофера до того, как он закончил свою работу. И как только Бог мог так поступить со мной? Как он посмел? Я делала все от меня зависящее. Это несправедливо. Я не смогу примириться с этим. Да и с какой стати я должна мириться со столь откровенной подлостью? Я делала так много добра (Ну, во всяком случае, не делала зла… По крайней мере, меньше, чем другие). Чего еще Он хотел? Почему Он избрал меня своей жертвой?»

Когда церемония закончилась, Пэйган поднялась на свой любимый холм. Ее старая овчарка Бастер Второй скулил рядом, словно от сильной боли. Пэйган присела на мокрую деревянную скамью и вспомнила темный силуэт Кристофера, четко отпечатавшийся на фоне хмурого неба, когда он сидел на этой скамье во время их первой встречи. Неожиданно она вдруг почувствовала себя совсем незащищенной, как большой ребенок. Но не было ни боли, ни сожаления, ни отчаяния – ничего. Ее тело онемело. В уме роилась туча беспорядочных мыслей, они разлетались по всем направлениям, как стая запаниковавших птиц.

Непонятно, в связи с чем она вспомнила вдруг узловатые пальцы мужа, его круглую лысину и так раздражавшую Пэйган когда-то привычку громко жевать его любимые мятные лепешки. «Как посмел Кристофер оставить меня одну?» – возмутилась Пэйган и тут же испугалась своих собственных мыслей. И ей показалось, что она идет по бесконечно длинному черному туннелю – по беспросветному пространству отчаяния.

В течение следующих нескольких недель, когда ей приходилось встречаться с юристами, управляющими и поверенными в делах мужа, леди Свонн испытывала полную безучастность к происходящему. Потом она стала все забывать. Секретарь Кристофера тактично взял на себя организацию поминальной службы в церкви Святого Бартоломея в Смитфилде, после того как обнаружил, что вдова забыла позвать большую часть близких друзей мужа.

Каждое утро Пэйган с надеждой прислушивалась к тому, как опускают в почтовый ящик корреспонденцию. «Это неправда, этого не могло случиться на самом деле, – упорно повторяла она про себя. – Бог не мог так меня обидеть. Я же ничем этого не заслужила. Все это дурной сон, а Кристофер, должно быть, в эту самую минуту бреется в ванной».

– Как бы я хотела не чувствовать себя все время такой утомленной, – жаловалась она Софии. – И еще хорошо бы, чтобы в нашем доме не было так холодно.

Двумя днями позже, вернувшись из школы, София увидела, как ее мать – смертельно бледная, но с сухими глазами – роет яму посреди их роскошного сада. Рядом лежало бездыханное тело Бастера.

– Я забыла поводок, а глупая псина погналась за кошкой – прямо под мотоцикл. Только Бог ведает, чем мы заслужили две такие смерти за один месяц. Но дни Бастера и так уже были сочтены, ему ведь исполнилось двадцать.

Жизнь потеряла для Пэйган реальные очертания и представлялась зловещим сном, от которого она вот-вот надеялась пробудиться. Любые действия были бессмысленными. Люди тоже. Ничто не имело значения. Жизнь потеряла точку отсчета.

На следующее утро Пэйган остановила дорожная полиция, потому что ее старенький автомобиль несся по центральным улицам со скоростью около ста миль в час. Она долго не могла вспомнить регистрационный номер машины.

– В моей голове образовались огромные черные дыры, – попыталась она объяснить полисмену. Но он не понял.

– Мне кажется, дорогая, – сказала Пэйган вечером, обращаясь к Софии, – твой отец все-таки мог найти более подходящее время, чтобы нас оставить. Я понятия не имею, каким образом он собирался использовать деньги, полученные от премьеры Лили, а в его бумагах нет на это никаких указаний. Я же никак не предполагала, что все это свалится на меня одну. И что мне теперь делать? – Она кружила по их розовой гостиной, напряженно задавая себе одни и те же вопросы. С кем посоветоваться? Кто ей поможет? Кто знает ее прошлое, ее шуточки, ее страхи? С кем она будет встречать Рождество?

– Как же мне все-таки быть? – произнесла она вслух.

– Ты стала похожей на бабушку, – жестко заметила дочь в надежде, что эти слова, прозвучавшие почти как оскорбление, вернут мать к жизни. Но Пэйган их просто не услышала. Она взяла коробку шоколадных конфет и, включив телевизор, молча уселась на диван, погрузившись в созерцание телеигры. София, разрыдавшись, выскочила из комнаты. И вдруг Пэйган охватила настоящая паника. Она смотрела, как некая Мона из Нортона забирала свои богатые трофеи. «Что со мной? – испугалась Пэйган. – Почему я потеряла контроль над своими мыслями?»

Мона на экране картинно взвизгнула от радости, картинно упала в объятия мужа, а Пэйган все пыталась вернуть контроль над собственными мыслями. «Наверное, я схожу с ума, – решила она наконец. – Завтра надо будет пойти к врачу». Она не понимала, что страдает от классических симптомов переживания тяжелой утраты и что немало времени пройдет, прежде чем она сможет выбраться из туннеля смерти.

Но, войдя следующим утром в кухню, она решила к врачу не обращаться. «Нет никакого смысла спасать такого ничтожного человека, как я. Помощи врачей ждут действительно больные люди, и зачем же такой истеричке, как я, которая просто не может держать себя в руках, отвлекать их внимание?»

Она осмотрела свою уютную кухню: свисающие с потолка букеты засушенного розмарина, очаровательные терракотовые от руки расписанные горшочки, корзины с маленькими перепелиными яйцами и овощами. Великолепный обеденный сервиз – часть ее приданого – стоял здесь же, на деревянных кухонных полках. «Какой смысл было трудиться над тем, чтобы обуютить кухню? – подумала Пэйган. – Кухня – это место по производству завтраков-обедов-ужинов, и зачем ей быть хорошо обставленной? И зачем этот роскошный сервиз? Все равно он когда-нибудь разобьется. Рано или поздно все бьется». Она открыла окно, взяла одну из тарелок и бросила ее вниз, завороженно глядя, как разлеталось в стороны множество мелких осколков. «Вот и моя жизнь похожа на разбитый дорогой фарфор», – вздохнула Пэйган.

Полчаса спустя вернувшаяся из школы София в полной растерянности стояла посреди разоренной кухни. Приближаясь к дому, она уже видела гору разбитой посуды перед входной дверью.

– Мама, я уезжаю на выходные к Джейн, – решительно заявила она, надеясь услышать в ответ: нет, я не могу без тебя, останься со мной!

– Как тебе удобнее, милая, – безучастно ответила Пэйган.

– Мама, я не могу больше видеть тебя такой! Я ухожу! – закричала она, но Пэйган ее просто не услышала. София запихнула пару юбок и магнитофон в свой рюкзак, сбежала вниз с лестницы и выскочила на улицу.

Дом опустел и погрузился в тишину. Пэйган достала из шкафа бутылку бренди и поднесла ее к губам. Внутри она почувствовала страшную пустоту. «Я ничего не стою, никому не нужна и уже никогда никому не буду нужна. Я не хочу жить. Жизнь мой враг, а смерть – друг. Будущее темно, страшно и бессмысленно».

К полуночи она осушила еще бутылку джина, виски и вермута. Потом склонилась над кухонной раковиной – ее долго рвало. Потом она подумала: «Этого не должно больше со мной случиться» – и позвонила в Общество анонимных алкоголиков – узнать, когда будет их очередное собрание у входа в церковь на Трафальгарской площади.

– А теперь выталкивай меня! Сильнее! Сильнее!.. Господи, да уберешь ты когда-нибудь это? – Он ткнул пальцем в живот Лили.

Лили закрыла глаза, изо всей силы напрягла мускулы и втянула живот.

– Более плоским он уже не будет, – прошептала она сквозь стиснутые зубы.

– Ты слишком напрягаешь шею, расслабься! – Опять мучитель-тренер притянул колени Лили к подбородку и всей своей тяжестью навалился на них. – Когда мы закончим, у тебя будет спина, как у Макаровой. Ну, хорошо. Давай дальше.

Лили прошла в угол комнаты и легла на прикрепленную к полу кровать. Дождь тяжелыми каплями бил по оконному стеклу. Если бы только кто-нибудь знал, как ей осточертела эта нью-йоркская зима!

– А как твои успехи в танцклассе?

– Когда надо показать, как правильно выполнять движение, репетитор обращается ко мне. – Лили закрепила на лодыжках ремни тренажера. Тренер верил в нее. Месяц назад Лили была в чудовищной форме, но его поразила ее необыкновенная сосредоточенность и работоспособность. Он привык иметь дело с актрисами и редко встречал среди них столь дисциплинированных людей. Он знал, что может быть строг, даже резок с ней, и это только заставляло Лили крепче сжать зубы и работать еще больше, в то время как любая другая на ее месте наверняка закатила бы истерику и хлопнула дверью.

– Но от канона «Фоли-Бержер» ты еще, к сожалению, далека. – Он подошел к тренажеру, на котором лежала Лили, и резко поднял вверх ее левую ногу.

– Вверх и вниз пятьдесят раз, – скомандовал он. – Тебе все еще не хватает силы в этой ноге. – И пока Лили из последних сил выполняла движение, он внимательно следил за положением ее мышц.

– Посмотри, ты уже даже внешне меняешься. – Он подвел Лили к зеркалу и показал, как подобрались ее бедра и ягодицы, как укрепились мускулы брюшного пресса. Все шло по плану. К маю Лили должна уже быть в полном порядке и в полной готовности к съемкам «Лучших ног в шоу-бизнесе».

Старинное здание одного из лондонских кинотеатров было специально оборудовано для рок-концерта и напоминало теперь праздничную посылку, обернутую в ярко-красную бумагу и перевязанную золотой ленточкой.

Прикрепленный к фасаду и вздрагивающий под порывами ветра огромный плакат извещал: «Энджелфейс Харрис. Начало европейского турне сегодня вечером. Все билеты до 5 апреля проданы».

Эдди подумал, что раньше, даже в самые тяжелые времена, жизнь менеджера была куда легче. Достаточно было организовать задержание полицией кого-нибудь из ансамбля в начале турне, и дальше шумиха нарастала в геометрической прогрессии.

Когда Эдди подходил к гримерной звезды, дверь с треском распахнулась и оттуда в коридор вылетела девушка – заплаканная, с размазанной по всему лицу кровью.

– Ты, гребаная корова, – прокричала она в дверь, откинув назад с бледного лица темные локоны. Девушка прислонилась к стене, поправляя на своих худеньких, как у цыпленка, бедрах мини-юбку.

– Жирная лондонская шлюха! – Девушка проверила рукой серебряную цепочку, продетую сквозь ее левую ноздрю и тянущуюся через всю щеку к уху. – Ты думаешь, кто ты есть?

Вслед за девушкой из комнаты вылетел дешевый, из оранжевого пластика ящик. Ударившись о пол, он раскрылся, и наружу высыпались коробка с гримом, клочья грязной ваты и несколько тюбиков с гелем.

– Я его жена, дорогая, и никому не советую об этом забывать. – В дверях появилась небольшого роста женщина в длинной, до пят, шубе из белой лисы. – А теперь забирай свое барахло и проваливай, пока я тебя не изувечила!

– Здорово! А ты уже неделю как его жена или, может, две? – крикнула в ответ девушка в мини-юбке. – Или, небывалое дело, он уже месяц с тобой трахается? Хорошо бы организовать где-нибудь в Уэмбли встречу всех старушенций, трахнутых Энджелфейсом!

Наступившая тишина казалась наэлектризованной. Затем Мэгги – четвертая миссис Харрис – сделала шаг вперед на своих шестидюймовых каблуках и подняла руку, словно бы для удара. Но она не ударила девушку, а, взявшись двумя пальцами за серебряную цепочку, с силой рванула ее вниз. Девушка вскрикнула, и быстрым потоком, словно дождь по оконной раме, по блузке и юбке ее побежала кровь.

– Перестаньте, ради Христа! – вскричал бросившийся вперед Эдди, с силой затолкал Мэгги обратно в комнату, а стонущую и истекающую кровью девушку потащил наверх, где в небольшой комнатке за сценой дежурили добровольцы из Красного Креста.

Эдди извлек из заднего кармана брюк портативную рацию.

– С Кев, гримершей, произошел несчастный случай, – заговорил он в передатчик. – Подгоните машину к служебному входу и отвезите девушку в клинику. Возле гримерной Энджелфейса небольшой беспорядок. Хорошо бы его убрать.

Он отправился обратно в гримерную и приветственно помахал рукой Энджелфейсу, который, стоя перед зеркалом, заканчивал накладывать на лицо тени. Певец был облачен лишь в темное гимнастическое трико, которое обычно носят танцоры на репетициях.

– Все под контролем? – Энджелфейс поднял на менеджера невинные голубые глаза. Даже несмотря на грубо наложенный грим, его лицо не теряло своей мальчишеской привлекательности. Эдди окинул взглядом светлое, мускулистое тело и в очередной раз задумался над тем, в чем секрет легендарной, неувядающей молодости Энджелфейса.

Певец тем временем надел на себя красное, с серебряными полосками трико, а сверху водрузил блестящий воротник, украшенный фальшивыми бриллиантами и тяжелой массой нависающий на узкие плечи звезды. В этом костюме фигура Энджелфейса приобрела V-образные контуры культуриста.

Безусловно, секрет успеха Энджелфейса-певца заключался в том, что он казался самим воплощением рок-н-ролла – этой смеси американских «черных» блюзов и кантри-мьюзик. Энджелфейс был одним из самых интересных рок-исполнителей в 50-е годы, потом, в 60-е, он вновь «попал в десятку», став солистом ансамбля «Черные ангелы». Каждый раз, когда рок менял стиль и направление, бросало из стороны в сторону и Энджелфейса. Так, в 1967-м он чуть было не оказался похоронен психоделическим роком, но в 1977-м вновь попал на вершину, а журнал «Роллинг стоунз» недоумевал, как долго еще будет удаваться певцу себя реанимировать. Теперь Энджелфейс, появляющийся на сцене весь затянутый в черную кожу, стал олицетворением панк-рока.

«В сущности, все очень просто, – подумал Эдди. – Каждое новое поколение, открывающее для себя рок, открывает и Энджелфейса. Двумя годами старше Мика Джеггера.[3] он все еще казался таким же стройным и юным, как в тот день, когда впервые ступил в лучи прожекторов.

Мэгги застегивала на запястьях мужа манжеты – тоже серебряные и так же, как воротник, украшенные фальшивыми бриллиантами. Затем надела на его тяжелые, флэш-гордоновские ботинки серебряный каркас.

Энджелфейс, внимательно глядя на себя в зеркало, несколько раз провел по бровям черным гримерным карандашом.

– Терпеть не могу сам гримироваться, Мэгги. – Певец ласково коснулся белой лисы, покрывающей плечи жены. – Лучше бы ты позволила девчонке докончить ее работу. К тому же ты прекрасно знаешь, что я в жизни не притронусь к такому мерзкому поскребышу!

– Эта чертовка выпачкала меня кровью, – проворчала в ответ Мэгги, разглядывая свою белую лису. – Ну ладно, я пошла, мне еще надо причесаться к вечеру.

Когда она вышла, Энджелфейс подтянул свой уже слегка наметившийся живот и вновь обернулся к зеркалу. Иногда ему начинало казаться, что Мэгги перебарщивает в своем сумасбродстве. Конечно, и цыпочки много себе позволяют, особенно если знают, что это им сойдет с рук, но Мэгги в припадках ревности переходила границы дозволенного. На прошлой неделе она подпалила волосы одной девицы только потому, что он задел ее задницу, когда спускался со сцены. Молниеносный щелчок зажигалки – и девушка оказалась в больнице. Теперь, вот, разодрала нос гримерше. А что будет дальше? – размышляя так, Энджелфейс поднял телефонную трубку и набрал нью-йоркский номер.

– Джуди? Да, это опять я. Наконец-то тебя застал. Слушай, не смей вешать трубку, а то я обращусь к своему адвокату! Я тебе объясню, почему я звоню: в «Дейли мейл» сообщают, что Лили через месяц начинает сниматься в Британии. Я уже говорил, Джуди, что не верю ни одному твоему слову. Ты прекрасно знаешь, что я не помогал тебе с ребенком, потому что и сам был нищим. Но теперь не то! Теперь я стою во много раз больше самого большого Мака и хочу узнать свою дочь. Я собираюсь встретиться с Лили. Что значит «не могу»? Имею полное право. Не говори, пожалуйста, что у меня нет никаких прав. Слишком поздно ты решила меня уверить, что отец не я. Не верю тебе ни на грош! Кончай свою бодягу про нерегулярные месячные. Я же помню, как ты по мне с ума сходила… Джуди, я надеялся, что ты будешь благоразумной, но, коли нет, слушай, что я тебе скажу. Во-первых, я знаю, что я ее отец. Лицом она вся в меня. Во-вторых, я собираюсь с ней встретиться, ничего ей пока не открывая: хочу сам окончательно во всем убедиться, а потом уже преподнести дочурке сюрприз. И ты меня не остановишь, Джуди, даже не рыпайся, а то пожалеешь. – И Энджелфейс швырнул трубку на рычаг. Джуди в своей манхэттенской квартире тоже опустила трубку на место. И еще кто-то аккуратно, почти беззвучно, положил трубку параллельного телефона.


6 МАРТ 1979 ГОДА | Кружево-2 | МАЙ, 1979 ГОДА