home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



10

КОНЕЦ ИЮНЯ 1979 ГОДА

– Да, но им придется дожидаться своих денег. Моя кровь ничего не стоит. – Джуди усталым жестом положила себе на колени кипу счетов. Она сидела на покрытой коричневым бархатом тахте, напротив нее сидел Том. – Хорошо, что хотя бы смена принтеров окупилась. Мы сэкономили в этом месяце изрядную сумму. – Она с шумом потянула носом. Грипп делал жизнь совсем уж несносной.

Том покачал головой.

– Я не хотел говорить тебе, пока ты не вернешься на работу, но качество цвета в нашем июльском номере ниже всяких стандартов.

– Но полиграфисты обещают в следующем месяце исправить все огрехи. Это просто переходный период.

И вновь Том покачал головой.

– В следующем месяце будет слишком поздно. Косметическая фирма леди Мирабель уже отказалась от наших услуг. Они не хотят больше размещать в «Вэв!» рекламу, потому что качество воспроизведения их не устраивает.

И без того бледное лицо Джуди стало белым как мел.

– Когда это случилось?

– Сегодня. Поэтому я и хотел с тобой поговорить. Мы уже потеряли несколько мелких рекламодателей, но леди Мирабель – удар ниже пояса.

Джуди прекрасно знала, что компания леди Мирабель уже оплатила всю свою рекламу с сентября по Рождество.

– Мы не в состоянии вернуть эти деньги, – сказал Том.

– Кто-нибудь еще знает?

– Нет.

– Ты в этом уверен? – настойчиво переспросила она.

– Никто, правда, – рассмеялся он. – Даже Тони не в курсе, что у леди Мирабель возникли проблемы.

Джуди откинулась назад на шелковую подушку. Том смотрел на нее и думал, что все это совсем не похоже на мисс Джордан – вести себя так неразумно и к тому же так себя жалеть. Ведь само по себе происхождение из бедной семьи еще не означает, что рано или поздно мир будет обязан открыть тебе все свои сокровища. Некоторые периоды жизни Джуди были действительно тяжелы, но почти все – чрезвычайно интересны, а на пути к вершине ее поджидало несколько действительно фантастических удач. Может быть, она стала слишком амбициозна. А может, они оба такими стали? Том знал, что именно так и считает Кейт. Беда в том, что Джуди не привыкла проигрывать. И оба они сейчас жили под страшным стрессом.

– Джуди, мы пошли на риск в истории с принтерами и проиграли, – произнес он. – Но ведь в большой игре нельзя без риска. И проигрыш иногда лишь этап растянувшегося на долгую дистанцию выигрыша. А леди Мирабель легко можно понять. Зачем же им тратить миллионы на поиск цвета для своих упаковок, если на наших страницах их темно-фиолетовый оказывается бледно-пурпурным. Смена принтеров была неверным шагом. – Обычно жизнерадостное лицо Тома напряглось. – И вот еще что ты могла забыть: мы не можем потерять одного из наших рекламодателей, не вызвав эффекта домино: они все начнут отказываться, так как своим имуществом страхуют журнал.

– Том, это кошмар. Всю жизнь я боялась разорения, а ты всегда говорил, что я слишком мнительна. Говорил, что мы занимаем деньги только для того, чтобы не упустить открывающихся возможностей. Ведь еще девять месяцев назад ты говорил, что мы стоим на два миллиона дороже. Что с тем делом Хоффман – Ларош и швейцарскими франками?

– К сожалению, это было еще до наших фьючерсных торгов медью, – в смущении произнес Том: он знал, что Джуди всегда была против его участия во фьючерсных торгах.

– Как бы я хотела, чтобы мы послушались в свое время Кейт и отделили коммерческую деятельность «Вэв!» от издательской.

– А я бы хотел, чтобы ты никогда не помещала этого интервью. Но давай оставим сослагательное наклонение и настроимся на рациональный лад. Наш финансовый расклад напоминает карточный домик. Мы одалживаемся у Петера, чтобы отдать долг Полю, и так далее. Но так дальше долго продолжаться не может.

– Иногда, – голос Джуди был безучастен, – мне просто хочется сесть в самолет и улететь от всего этого. – Она смотрела прямо перед собой, на то место, где долгое время висела старинная японская вышивка, которая была продана несколько недель назад на аукционе Сотби. Несмотря на то что в квартире было тепло, а ноги покрывала меховая накидка, Джуди ощутила, как ее до костей пробирает озноб. И почему только юристы «Вэв!» не почувствовали опасности в том злосчастном интервью Лили? Как может один несчастный абзац печатного текста перечеркнуть всю жизнь, все ее достижения? «Если бы можно было стереть любые пять минут из собственной жизни, – подумала Джуди, – я бы выбрала те, в которые Лили рассказала мне о сенаторе Рускингтоне».

Том встал и взял со стола тяжелую папку, где хранились все документы их тяжбы с сенатором.

– Прочти, пожалуйста, твое заявление еще раз, прежде чем подписать, – мягко проговорил он, обращаясь к Джуди. – Мы должны быть уверены, что в нем нет никаких ошибок.

Джуди вздохнула и взяла в руки документ.

– В конце концов, когда мы выиграем это дело, можно будет подать на сенатора в суд за клевету и вытрясти из него несколько тысяч.

– Даже если мы выиграем, Джуди, мы все равно останемся по уши в долгах.

– Не если выиграем, а когда выиграем, Том! – Джуди знала, что, опустив руки в отчаянии, ничего не добьешься. Том ничего не ответил и, чтобы переменить тему, спросил:

– Хочешь узнать новости о Кейт?

– Конечно! – просияла Джуди, и Том вытащил из кармана авиаконверт, адрес на котором был написан аккуратным мелким почерком, без лишних росчерков и загогулин.

– Вояки из горных племен набирают все большую силу. Они уже атаковали бенгальские формирования и, как подозревает Кейт, готовят нападение на нефтяные компании. У нее украли пишущую машинку, но она надеется купить на черном рынке другую и утверждает, что тогда будет засыпать, только приковавшись к ней цепью.

– Ты, кажется, не слишком беспокоишься за нее, Том?

– Ты же знаешь Кейт. Она ненавидит однообразную жизнь, и мне приходится мириться с тем, что составляет смысл ее существования. Но, конечно, я за нее волнуюсь.

– Но неужели нет никаких новостей, которые могли бы меня ободрить? – простонала Джуди, Доставая из папки следующий документ.

– От Марка ничего не слышно?

– Я ведь уже говорила тебе! Там все кончено, кончено несколько месяцев назад. – Она уронила голову на руки. – Нет, я так больше не могу, – прошептала в отчаянии Джуди. – Почему именно тогда, когда ты чуть покачнулся, все вокруг словно сговариваются, чтобы свалить тебя окончательно? Марк в Никарагуа, и он там потому, что не хочет находиться рядом со мной – старой неудачницей.

– Джуди, я не могу поверить, что кто-нибудь может бросить тебя только потому, что ты сейчас ранима, находишься в угнетенном состоянии, и потому, что тебе больше не шестнадцать. Ты настоящая женщина, Джуди, и честная женщина. Думаю, что ты самая честная женщина из всех, кого я когда-либо встречал, и тебя можно любить уже только за это.

Она покачала головой и потерла покрасневшие глаза.

– Марку нравилось во мне именно то, что я в нем не нуждалась. А как только он стал мне нужен, действительно нужен, он исчез, причем самым болезненным для меня способом. – И вновь у нее на глаза навернулись слезы. – Он был рад заряжаться от меня эмоциональной энергией, пока мне хватало ее на двоих. А когда участие понадобилось мне, оказалось, что взять его неоткуда. – Голос Джуди сорвался, и, закрыв лицо руками, она зарыдала от жалости к себе.

– Когда происходит разрыв, – заметил Том, – каждый из нас страдает, и это нормально. Ты получаешь ощутимый щелчок по самолюбию, гордость твоя уязвлена, это для любого унизительно. Но Джуди, сравни только статистику браков и разводов, и ты увидишь, что отношения могут прерваться в худшем варианте. Ты же все еще привлекательна.

– Отлично, Том! Это как раз то, что позволяет мне почувствовать себя матерью Мафусаила. Когда говорят «ты еще привлекательна», обычно имеют в виду, что вот-вот наступит день, когда на тебя уже никто не посмотрит. Это означает, что время твое уходит. – Она опять шмыгнула носом. – Я не хотела бы так закончить, Том: одна в постели, когда в жизни не осталось уже ничего, кроме работы. Не ради этого я бежала в свое время из Росвилла. – Она провела по лицу платком, и на ее щеках выступили красные пятна.

– Не будь слишком строга к Марку, – взмолился Том. – С любым из нас нелегко, когда мы находимся в таком состоянии.

– Дело не в том. – Джуди сердитым движением откинула назад волосы. – Со мной может быть нелегко только потому, что люди неадекватно меня воспринимают. И Марк не исключение. Для него женщина, находящаяся на вершине карьеры, должна обладать определенным набором качеств: сдержанность, независимость, твердость и главное – она должна все время оставаться на этой вершине. Чего они все не понимают, так это того, что, оставаясь такой на работе, мне совсем не хочется быть такой же и в частной жизни. Как и все вы, мужчины, Марк уверен, что преуспевающая женщина не нуждается в соучастии, ласке и доброте. Но мне они необходимы! Я так же жажду любви, как какая-нибудь жена, которая воспитывает своих двух детей и управляет собственным домом. С той лишь разницей, что я управляю корпорацией.

– И все-таки закончи с этими бумагами, и давай мы их уберем. Слезы еще никогда не решали ничьих проблем.

Джуди покорно вытерла глаза и вновь взяла в руки папку, а Том включил программу новостей. Как он и ожидал, сенатор Рускингтон давал телевидению интервью, а рядом с ним сидела его преданная супруга. Он был серьезен и полон негодования. Она торжественно-серьезна и полна негодования. Сенатор отвечал на вопросы интервьюера:

– Ситуация действительно крайне неприятна, поэтому моя жена и я хотели бы изложить перед уважаемыми избирателями свою точку зрения. – Рускингтон открыто и прямо взглянул в телеобъектив. – Это просто недостойная попытка продать недостойный журнал с помощью лжи и интриги, и дело это антихристианское. Все деньги, полученные нами от этого процесса, будут переданы на благотворительные нужды – в те фонды, которые будут выбраны моей женой. – Сенатор был велеречиво напыщен.

– Да, но вы ведь выставили иск на очень крупную сумму – десять миллионов долларов, – напомнила ему журналистка.

– Все, что будет нам присуждено, пойдет на благотворительные нужды, – упорно повторил сенатор. – Моя жена и я хотим, чтобы люди знали: никто не в силах подтвердить ту мерзкую ложь, что распространяется «Вэв!». И мы думаем, что люди, опубликовавшие столь гнусные измышления, должны ответить за свои поступки.

Джуди показала телеэкрану кулак и собрала в кипу бумаги, разбросанные по кровати.

– Я хочу просмотреть их еще раз, Том.

– Но многие не понимают, почему вы вкладываете в свою тяжбу с журналом «Вэв!» так много чувств и энергии, – язвительно заметила журналистка.

– Вот молодчина! – радостно воскликнула Джуди. – Бьюсь об заклад, она наша читательница.

Сенатор вновь бросил честный взгляд в камеру:

– Моя жена и я прекрасно понимаем, что если не проявим твердость в подобной ситуации, то любая из так называемых актрис сможет тоже возыметь намерение связать свое имя с именем известного государственного деятеля. – Сенатор умолк на секунду, чтобы перевести дыхание. – Я хочу, чтобы все знали: наша семья едина в своей борьбе против попыток опорочить мое честное имя и выставить меня аморальным типом, погрязшим в разврате.

– Но, сенатор, ведь с вашей стороны это еще и борьба за крупную сумму денег! – не унималась ведущая.

– Моя репутация значит для меня гораздо больше, чем любая сумма денег, – заявил сенатор, на чем интервью и закончилось. Том выключил телевизор.

Он ушел уже далеко за полночь, попросив на прощание:

– Береги себя, Джуди!

«Именно этим я и занимаюсь последние тридцать лет», – подумала она.

Джуди вспомнила, какой несчастной чувствовала она себя в Швейцарии, когда все дни проводила в лингафонном кабинете, а вечера – в кафе, где работала официанткой. Она так и не научилась кататься на лыжах, не ходила на танцы, и у нее никогда не было таких дивных нарядов, как у Максины и Кейт. Она все еще помнила то ощущение горечи, какое возникло у нее, когда юная Пэйган, не задумываясь ни на секунду, вернула Абдулле бриллиантовое ожерелье – его хватило бы, чтобы оплатить целый год пребывания Джуди в Европе. Джуди никогда не позволяла себе вспоминать, что такое быть по-настоящему бедной, потому что одна лишь мысль о том, что такое не иметь запасной пары туфель и только одно незаштопанное платье, повергала ее в панику. Вспоминая безнадежно-покорное выражение лица матери и чудовищную атмосферу в их доме в те годы, когда отец сидел без работы, она ощущала одно: отчаянное желание преуспеть – любой ценой.

«Том попросил беречь себя», – подумала она, с тоской глядя в зеркало, со всей беспощадностью отражавшее результат напряжения последних месяцев.

Всю ночь Джуди работала над своим заявлением и едва успела все закончить к шести утра. Она слышала, как горничная повернула ключ в замке, и, засыпая, успела крикнуть:

– Забудьте о завтраке, Франсетта, и разбудите меня в восемь часов. Я опять лечу в Филадельфию! – И провалилась в сон.

– В котором часу ты будешь дома, Куртис? – спросила Дебра Халифакс мужа.

Он потянулся к серебряному подносу и положил себе вторую порцию яичницы.

– Как обычно, – ответил Куртис и подумал о том, как можно быть столь настороженным и подозрительным уже в начале дня. – А чем ты планируешь заняться сегодня, Дебра?

– Я ничего не планирую. – Это короткое заявление она умудрилась произнести как приговор обвинения.

«В конце концов, – подумал он, – она хотя бы опять стала есть, хотя в весе все еще не набирает. Доктор Джозеф полагает, что ее бесплодие связано с истощением».

– Не забудь, что говорит доктор Джозеф. Если ты хочешь полностью выздороветь, то надо начать жить полной жизнью, четко планируя свой день. Почему бы тебе не отправиться с Джейн за покупками?

– Никто еще не излечивался от нервного расстройства, шатаясь по магазинам. Всеми этими походами за покупками я уже сыта по горло. И в этом вся суть!

– Но, Дебра, доктор Джозеф ведь объяснил, что дело не только в нервном расстройстве…

– Нет, дело именно в этом!

«Она чуть ли не гордится этим, – устало подумал Куртис. – Нервное расстройство – это ведь единственное ее собственное завоевание за всю жизнь».

– Доктор Джозеф говорил также, что больше всего я нуждаюсь в любви и поддержке собственного мужа.

– Но я люблю тебя, Дебра, и стараюсь всячески тебя поддерживать, – произнес Куртис.

– Тогда почему ты не проводишь со мной больше времени? – закричала она. – Если ты не в банке, то в Филадельфийском клубе, где играешь в гольф и удишь рыбу со своими дружками!

– Но ведь сейчас это уже не так. Я очень много времени провожу с тобой.

– Да, но не один! – ее голос стал язвительным. – Мы сами устраиваем вечера или отправляемся куда-то в гости, но повсюду встречаем одних и тех же людей.

– Но это же наши друзья, – попытался слабо запротестовать Куртис.

– И ты полагаешь, что у нас есть друзья? Я так не считаю. У нас есть твои деловые партнеры, твои политические партнеры, но есть ли у нас настоящие друзья? Я не располагаю ни одной свободной минутой, но веду совершенно пустую жизнь.

Халифакса обезоруживал ее прокурорский тон, он никогда не знал в таких случаях, как ответить, что предложить.

– Послушай, мне, к сожалению, надо идти. Почему бы тебе не отвести сегодня Джейн в музей?

– Ты же знаешь, что музеи ввергают меня в депрессию. Музеи не решат моих проблем. А я знаю, в чем мои проблемы, – голос ее дрожал. – У тебя еще кто-то есть. Ты ведь влюблен, не правда ли, Куртис? В ту женщину, которую я видела у тебя в конторе. Ты с ней вчера ужинал, я видела эту запись в твоем ежедневнике. Она часто приходит тебя навестить. У тебя роман со знаменитой Джуди Джордан, так ведь?

– Да нет же! Мы видимся только по делу! – Куртис чувствовал себя уже бесконечно усталым, но допрос с пристрастием продолжался. Дебра начала устраивать страшные сцены по поводу его воображаемой неверности почти с первого дня их женитьбы. Доктор Джозеф объяснил, что эта ревность – классический результат паранойи. И Куртису ничего не оставалось делать, как безропотно выслушивать поток угроз и проклятий. В конце концов, у него была причина и в самом деле ощущать себя виноватым. Хотя – и он был в том абсолютно уверен – Дебра ничего о ней на знала.

Постепенно Куртис стал замечать, что его жена редко строит свои обвинения на доводах рассудка, а вскоре понял и еще одну печальную вещь: с психикой у госпожи Халифакс было не все в порядке. Доктор Джозеф пользовался определением «пограничный психоз». Об этом знали в обоих семейных кланах – и Халифаксы, и родственники Дебры. Но в семье это никогда не обсуждалось. Дебра несколько нервна, и все.

– Но если Джуди Джордан была у тебя по делу, то почему она плакала?

– Я не припомню, чтобы она плакала.

– Но это именно так! Я же видела ее глаза.

– У меня просто нет времени, чтобы сейчас все это припоминать, но клянусь тебе, между нами ничего нет! – Куртис поднялся из-за стола, чмокнул жену в лоб и ушел.

Как только за ним закрылась дверь, Дебра отправилась в свою розовую спальню, где наклонилась над тазом, заложив два пальца в рот, и ее вырвало содержимым завтрака. Чтобы уничтожить неприятный запах, она опрыскала вокруг рта одеколоном, но все равно было гадко. Этот отвратительный запах – наказание ей за то, что за завтраком она съела два лишних кусочка хлеба. Ничего удивительного в том, что муж ее больше не любит, размышляла Дебра, она толстая, прожорливая, потерявшая контроль над собой самка.

Каждый раз, глядя в зеркало, Дебра действительно видела перед собой толстую бесформенную женщину, а не ссохшуюся, напоминающую скелет фигурку, которой на самом деле являлась. Она отправилась в тренажерный зал, несколько раз устроила гонку по горным ущельям – и все это, чтобы уничтожить жировую прослойку, вне всякого сомнения, уже образовавшуюся от двух кусочков хлеба.

Потом она бесцельно бродила по опустевшему дому. Большую часть времени она проводила в рассеянном состоянии духа, когда не понимала толком, ни который сейчас час, ни где она, ни что с ней происходит. Она взяла вышивание, уже несколько месяцев валяющееся незаконченным на столике, сделала несколько стежков и положила обратно. Полила цветы, которые ее садовник поливал и так и которые часто погибали от перелива.

Уже в четвертый раз за утро она подняла трубку, чтобы позвонить Джейн, но сосредоточиться на разговоре было немыслимо трудно, и она вновь опускала трубку. К тому же Джейн любила проводить с ней время только потому, что сама была бедна, а возможно, она просто положила глаз на Куртиса. С точки зрения Джейн, это не так уж глупо. Но она была католичка, у нее был муж и двое детей. Единственная идея, отзвук которой, подобно шуму дальней реки, никогда не умолкал в голове Дебры, – это та, что Куртис изменял ей с кем-то. К полудню, когда горничная внесла в комнату поднос с ленчем, образ коварной соблазнительницы уже окончательно сложился в голове Дебры. И она ненавидела эту безымянную женщину всеми фибрами своей души.

В саду было слишком жарко. Дебра прошла в библиотеку и уселась на место мужа за зеленым столом. Она вообразила, как Куртис воркует отсюда по телефону со своей любовницей, когда Дебра, ни о чем не ведая, спит у себя наверху. Она уже будто слышала горячие слова любви, шепотом произносимые Халифаксом, видела, как светится от нежности и вожделения его лицо. Таким она помнила его в течение нескольких недель после их женитьбы. К полудню картины неверности мужа были для Дебры уже куда более реальны, чем сама окружающая ее реальность.

Один за одним она выдвигала ящики стола и рылась в бумагах. Здесь должны быть любовные письма, но где они? Ага, верхний ящик заперт! Дебра высыпала ручки из коробки, нашла серебряный ножичек для разрезания бумаг и поддела замок. В ящике лежало несколько черно-белых снимков маленькой девочки, пачка газетных вырезок и локон черных волос, перевязанных ленточкой. Клешнеобразная рука Дебры вытащила несколько вырезок. «Лили собирается сняться в роли Мистингетт», – прочитала она. Итак, Куртис обманывает ее с актрисой. Дебра тряслась от негодования. Да, ты молода, красива и знаменита, Лили, но посмотрим, сможешь ли ты противостоять тому, что можно купить за деньги.

«Спеар» выделялась черным пятном среди других – белых, зеленых, оранжевых – автомобилей – участников соревнования в Брандз Хэтч. По лицу Грегга текли струи пота: обычно во время дальних заездов гонщики теряли до пяти фунтов. Белый БМВ, шедший впереди Грегга, слишком резко пошел на поворот, потерял управление и, врезавшись в барьер, загорелся.

Силой воли погасив в сознании видение себя самого в кабине машины, объятой пламенем, он в пятый раз проехал мимо трибун. Он слышал жалобный вой мотора, когда чуть сбавил обороты, заходя на крутой вираж. Выходя из виража, он увидел на небольшом расстоянии от себя «мазду» Динетти.

«С ним что-то не в порядке, на следующем прогоне я его обойду», – подумал Грегг.

К концу первого часа тысячекилометровой гонки Грегг шел седьмым, но расстояние между ним и лидерами было невелико и на этой стадии не играло никакой роли. Любая несчастная случайность могла в секунду устранить лидеров с дистанции.

Он прошел Стирлингов поворот, прибавил газу на Клеарвайз и уже сосредоточился целиком на Кларкском изгибе – он требовал особой концентрации от водителя такой машины, как «спеар». Грегг протер слезящиеся от пота глаза и увидел, как шедший на три машины впереди бело-зеленый «ягуар» потерял заднее колесо, ударился о барьер, а потом в фонтане искр отлетел обратно на трек.

Идущий следом «порше» резко рванул вперед. Водитель «ним рода» не рассчитал траекторию все еще скользящего по трассе «ягуара» и врезался в него. Послышался страшный скрежет металла, сила удара была так сильна, что обе машины буквально вылетели с трека за секунду до неминуемого столкновения со «спеар».

На лбу Грегга выступила испарина, ноги его тряслись, и он с трудом заставил себя сосредоточиться на дистанции, а не на том, что творилось позади него, – картине огненного смерча, частью которого чуть было не стал он сам. Неожиданно он почувствовал резкую боль в левом колене, и нога подпрыгнула на сцеплении. Слава Богу, он вот-вот должен передать управление сменщику.

Четырьмя часами позже Грегг уже шел за лидирующим «порше». Эта позиция сохранялась уже на протяжении двадцати семи кругов, и Греггу никак не удавалось ее улучшить. Но вот расстояние между ним и лидером стало сокращаться. Грегг был по-прежнему зажат между двумя «порше», но теперь шел уже ближе к лидеру. Грегг решил обойти несколько из идущих перед ним плотной группой машин на ближайшем препятствии. У Голливудского холма он резко рванул вперед, «спеар» со свистом пронеслась мимо «порше», и в таком положении они пошли на поворот. При выходе на прямую Грегг выбрал такую траекторию движения, которая не оставляла «порше» свободы для маневра. Потом он поравнялся с трибунами, откуда шел оглушительный рев болельщиков. Оставалось еще шестнадцать кругов.

Его лодыжка болела, но боль казалась вполне терпимой. В общем, ерунда. Под шлемом он не слышал голоса комментатора, радостно вещавшего: «…Осталось всего три круга. Грегг Иглтон все увеличивает разрыв между „спеар“ и следом идущим „порше“…»

Когда в стопятидесятый раз за этот день Грегг пошел на поворот Дингл Делл, он уже с трудом удерживал внимание на дистанции. Боль в левой ноге ощущалась все сильнее. Неожиданно перед глазами сгустился туман, и он подумал: «Господи, не дай мне потерять сознание до окончания гонок!»

Выхлопные трубы автомобиля выбросили языки пламени, когда «спеар» в очередной раз пролетела мимо трибун. Неожиданно Грегг почувствовал, что каждое его движение сопровождается приступом мучительной боли. Вмонтированная в шлем рация донесла до него голос:

– Держись, Грегг! Ты лидируешь.

– Сколько у меня в запасе? – его нутро выворачивало от боли.

– Четырнадцать секунд!

Никакого шанса остановиться и поменяться местами с напарником. Придется пройти эту гонку до конца. Нога болела так, что он уже не мог ею пошевелить.

– «Порше» нагоняет тебя, – услышал он встревоженный голос.

«Спеар» неслась вперед.

Когда машина пошла на Хотборнский поворот, он с трудом смог нажать левой ногой на педаль сцепления. Его тошнило. На секунду он утратил внимание.

Проходя мимо «нимрода» Астона Мартина, его машина прижалась испуганно к другой и потеряла направление.

«Порше» проскочил через Дингл Делл.

Сквозь нарастающую боль Грегг слышал приветственный шум трибун, видел, как взметнулся флаг команды «спеар», – предстояло осилить еще один круг.

Новая вспышка боли, и вновь Грегг почти потерял сознание.

– БМВ уже у тебя на хвосте, – хладнокровно сообщил голос по рации. – Как твоя нога? Дотянешь?

– Да. – Грегг напрягся от усилия сдержать боль. В последний раз, уже ничего не видя перед собой, он повел машину по кругу. Боль поглощала все его силы. Он почти не обратил внимания на то, что БМВ его обошел.

– Да, со «спеар», очевидно, что-то произошло, – разносился по трибунам голос комментатора, – какое разочарование для команды Иглтона. Итак, первым идет Вернер Хетцен, «порше», вторым – Стефенсон в БМВ, Иглтон оспаривает третье место с Динетти… но что-то случилось!

Со своего места на трибуне Лили видела, как машина Грегга неожиданно снизила скорость и беспомощно завихляла по треку. Водителям, пересекавшим финишную прямую, приходилось маневрировать, чтобы избежать столкновения с автомобилем Грегга. Но одному этого не удалось.

Лили в ужасе вскрикнула, увидев, как бело-оранжевая «ланча» столкнулась со «спеар», после чего обе машины сошли с трассы и автомобиль Грегга врезался в барьер.

Не обращая внимания на крики Джека, Лили вскочила и помчалась вниз – к тому месту, где от «спеар» уже начинали валить клубы дыма.

– Назад, назад, идиотка! Может рвануть в любую секунду! – Дежурный врач буквально силой остановил Лили и едва не перекинул ее через барьер.

Другой врач, открыв дверцу «спеар», выволакивал оттуда безжизненное тело Грегга. Через несколько минут медицинский вертолет с Греггом на борту уже улетал от места гонок в направлении госпиталя Святой Марии.

– Иглтон серьезно пострадал, – разносился над стадионом голос комментатора.

– Причина всему – трещина в этих костях, – говорил врач, показывая Греггу рентгеновский снимок. – Поскольку прошлый несчастный случай произошел с вами всего несколько недель назад и диагноз не был тогда правильно поставлен, я боюсь, что смещения произошли и в других суставах.

– Как скоро я смогу участвовать в гонках? – Лицо Грегга было до предела напряжено.

– Трудно сказать. Мы, конечно, будем давать вам обезболивающие лекарства и проведем серию инъекций, но тут нужно время.

– Да, но сколько времени? У меня гонки во Франции через три недели.

– Лучший совет, который я могу вам дать, – это забыть о гонках, по крайней мере на ближайшие два месяца. – Врач спрятал рентгеновский снимок в пакет. – Соблюдайте постельный режим в течение шести недель как минимум и не допускайте никаких физических нагрузок, пока не поправитесь на все сто процентов. С такого рода травмами нельзя идти наперекор природе.

Когда врач ушел, Грегг начал разбирать корреспонденцию, потом пришел Джек с докладом о состоянии «спеар».

– С ней все в порядке, Грегг. Система подачи топлива вычищена до блеска… А как ты?

Лили терпеливо ждала, когда иссякнет поток посетителей. Когда же она наконец нагнулась, чтобы поцеловать Грегга, в комнату заглянула молоденькая блондинка-сестра и не терпящим пререканий тоном заявила:

– На сегодня все. Это приказ врача. Мистер Иглтон нуждается в отдыхе.

Когда все двинулись к двери, Лили печально произнесла:

– Мы почти и не поговорили, Грегг.

– Прости, дорогая, но я пытаюсь управлять делами даже с больничной койки. Мне необходимо видеть и Джека, и секретаря, и спонсоров, и отца, и, конечно же, тебя, но посетителей пускают только на час в день. Я знаю, мы с тобой слишком редко видимся, но я не хочу, чтобы ты превратно это истолковала. Ты же знаешь мою команду и знаешь, что у меня есть обязательства перед ними. – Лили опустила глаза и вздохнула, а Грегг продолжал: – Я же не принадлежу себе целиком. Каждый в «Игл моторз» зависит от меня, и я завишу от всех. Каждый месяц я заполняю весьма внушительные платежные ведомости, чтобы они могли кормить свои семьи. Но люди в «Игл моторз» работают на меня, моего отца и на идею возврата Великобритании ее былого первенства в мире автоспорта. И ради этого они трудятся двадцать четыре часа в сутки и все свои праздники. Я не могу подвести их, Лили. – Он притянул ее к себе. – Я не могу делать то, что хочу, пойти, куда заблагорассудится, не могу не сделать всего, что в моих силах, для нашей машины. Иначе я был бы несправедлив и безответствен. Ты должна понять, что дело стоит на первом месте в моей жизни и я не могу позволить ничему и никому отвлечь меня от него. Даже тебе, дорогая.

Лили молча наклонилась и поцеловала его:

– Я могу ждать.

Дебра Халифакс, откинувшись на белой вышитой подушке, бесцельно перелистывала газету, пока не наткнулась на колонку Лиз Смит. Одна строка так привлекла ее внимание, что она даже перечитала ее вслух: «Лили собирается дать благотворительный концерт…» Дебра встрепенулась, в глазах ее вдруг заиграла жизнь.

– Это то, чего я ждала, – тихо произнесла она.


9 СЕРЕДИНА ИЮНЯ 1979 ГОДА | Кружево-2 | 11 НАЧАЛО ИЮЛЯ 1979 ГОДА