home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



28

Вот это – подлинный Йоркшир: светлая известняковая стенка опоясывает склон, а по густому вереску вьется изумрудно-зеленая тропа! Я шел, вдыхая душистый ветерок, и меня охватывало знакомо пьянящее ощущение колдовского одиночества среди пустынных холмов, где ничто не двигалось, и бескрайний ковер лиловых цветов и зеленой травы простирался на мили и мили, сливаясь с туманной голубизной небес.

А впрочем, какое же одиночество? Со мной был Сэм, и это меняло все. Хелен украсила мою жизнь многими источниками радости, которых я прежде не знал, и Сэм оказался среди самых замечательных из них. Сэм был бигль. Ее собственный. Мы с ним познакомились, когда ему исполнилось два года, и при нашей первой встрече мне и в голову не могло прийти, что он станет моим верным спутником, моим автомобильным псом и будет из года в год сидеть рядом со мной во время объездов, пока не простится с жизнью в четырнадцать лет. Он был первым из череды любимых собак, чья дружба скрашивала и согревала мои рабочие часы.

Сэм признал меня хозяином с первого взгляда. Казалось, он изучил какое-то «Руководство для преданных псов», потому что всегда был рядом со мной: упираясь лапами в перчаточник, с любопытством смотрел на дорогу перед нами, лежал, уткнувшись мордой мне в колено в нашей маленькой комнатке, трусил чуть позади меня, куда бы я ни шел. Когда я пил пиво в кабачке, он свертывался у меня под стулом, и, даже когда я стригся в парикмахерской, тот, кто приподнял бы окутывающую меня простыню, увидел бы Сэма, притулившегося у моих ног. Только в кино я не рисковал брать его с собой, и в этих случаях он забирался под кровать и обиженно там отлеживался.

Многие собаки любят ездить в машине, но Сэм обожал это неистово. Даже ночью, когда мир вокруг спал глубоким сном, он весело выпрыгивал из корзинки, раз-два со вкусом потягивался и бежал за мной в холодную тьму. Я еще только приоткрывал дверцу машины, а он уже водворялся на привычное место, и это движение настолько вошло в мою жизнь, что еще долго после смерти Сэма я, приоткрыв дверцу, машинально ждал, чтобы он вспрыгнул на сиденье. И помню, как больно щемило у меня сердце, когда я вдруг вспоминал, что вспрыгивать больше некому.

Его общество удивительно обогатило короткие минуты отдыха, которые я позволял себе между вызовами. На фабриках и в учреждениях устраивают перерывы, чтобы выпить чашечку чаю, а я просто останавливал машину и окунался в великолепие, которое всегда было рядом: прогуливался в лабиринте живых изгородей, углублялся в рощу или – вот как теперь – просто шел туда, куда вела тропка на вершине холма.

Я поступал так с самого начала, но благодаря Сэму эти недолгие минуты приобрели особый смысл. Те, кто когда-нибудь гулял с собакой, знают, какую глубокую радость получаешь, доставляя удовольствие верному четвероногому другу, и, глядя, как Сэм весело бежит впереди, я начинал понимать, чего мне раньше не хватало во время таких прогулок.

За поворотом тропинки волны густого вереска катились вниз по склону, захлестнув небольшой выступ, заманчиво обращенный прямо к солнцу. Перед подобным соблазном я никогда не мог устоять. Взгляд на часы – нет, еще несколько свободных минут у меня есть, к тому же ничего срочного: просто проверить результат туберкулинизации на ферме мистера Дейкра. Еще секунда – и я разлегся на пружинящих стеблях, самом изумительном естественном матрасе в мире.

Я лежал, прищурившись от солнца, вдыхал густой аромат вереска и следил, как тени облаков бегут по верхним склонам, на миг погружая в сумрак ложбины и овражки и вновь открывая свежую яркую зелень.

В такие дни я особенно благодарю судьбу, что она нежданно-негаданно сделала меня деревенским ветеринаром, – в дни, когда можно скинуть пиджак, когда склоны, голые и грозные зимой, дышат дружеским теплом, когда я растворяюсь в этом свежем воздухе, в молодых травах, когда вновь радуюсь тому, что всем моим юношеским планам и надеждам вопреки стал тем, кем никогда не думал стать – врачевателем сельской скотины.

Вот и мои партнер сейчас где-нибудь там бешено носится с вызова на вызов, и Тристан сидит в Скелдейл-Хаусе над книгами… Последнее было потрясением всех основ – до самого последнего времени я вообще не видел, чтобы Тристан хотя бы раз подержал в руке учебник. Природа наградила его мозгом, делавшим зубрежку излишней, но в этом году ему предстояли заключительные экзамены, и даже он вынужден был начать к ним готовиться. Конечно, он очень скоро получит диплом – и мне вдруг стало грустно, что его вольный дух окажется в оковах будничной ветеринарной практики. Прозаический конец такой ослепительной главы!

Солнце внезапно скрылось за вислоухой головой. Сэм вспрыгнул мне на грудь и вопросительно посмотрел на меня. Он не одобрял ленивой неги, но я знал, что через минуту-другую, если я не пошевельнусь, он философски свернется у меня на ребрах и поспит, пока я не решу отправиться дальше. Но на сей раз в ответ на его безмолвную мольбу я приподнялся и сел. Он победоносно запрыгал вокруг меня, и мы направились к машине, чтобы заглянуть на ферму мистера Дейкра и установить результаты туберкулинизации его стада.

– Подвинься-ка, Билл! – прикрикнул мистер Дейкр некоторое время спустя, крутя хвост своему быку.

В те дни чуть ни каждый фермер держал быка, и все они носили кличку Билли или Билл. Этого, решил я, произвели в Билла за могучую стать. Он отличался покладистым нравом и послушно сдвинул свою огромную тушу чуть в сторону, так что между ним и деревянной перегородкой, к которой он был прикован цепью, открылся узкий проход. Теперь я мог добраться до его шеи. Мне ведь надо было только измерить складку там, где я раньше ввел ему туберкулин. Кутиметр я раскрыл почти до предела – такой толстой была кожа на мощной шее.

– Тридцать! – крикнул я фермеру.

Он, посмеиваясь, записал эту цифру в журнал туберкулиновых проб.

– Ну, шкура, так уж шкура!

– О да! – сказал я, начиная протискиваться к выходу. – Так ведь он не совсем замухрышка.

Насколько не замухрышка, я оценил в ту же секунду, потому что бык внезапно шагнул вбок и прижал меня к перегородке. Коровы проделывают такие штуки постоянно, и я высвобождался, упираясь спиной в то, что за ней было, и отталкивая их ладонями. Но ведь то были коровы!

Охая, я изо всех сил давил в складки жира, покрывавшие крутой серебристый бок, но с тем же успехом я мог бы попробовать сдвинуть дом.

Фермер бросил журнал и опять ухватил хвост, но на этот раз бык не шелохнулся. Нет, в его поведении не было ни малейшей злобы – просто ему захотелось привалиться к стенке, и, думаю, он даже не заметил крохотного человечка, отчаянно извивавшегося под его ребрами.

Но хотел он того или нет, исход мог быть только один: я превращусь в лепешку. Выпучив глаза, постанывая, задыхаясь, я нажимал, нажимал… но не продвигался ни на дюйм. И в тот миг, когда я решил, что хуже уже быть не может, Билл принялся чесаться о перегородку. Так вот почему он к ней вздумал прижиматься! Поскрести место, которое зудит!

Меня же это ввергло в окончательную панику. Мне казалось, что все мои внутренности перетираются в кашу. Я задергался из последних сил, но бык усилил нажим.

Мне даже думать не хочется, чем бы это кончилось, если бы доски за моей спиной давно не подгнили, но, когда я уже терял сознание, раздался громкий треск, и я вывалился в соседнее стойло. Я лежал на обломках, глотая воздух, и беспомощно смотрел на мистера Дейкра в ожидании, пока мои легкие снова заработают.

Фермер, оправившись от первого испуга, энергично потирал верхнюю губу, вежливо борясь с хохотом, но его маленькая дочка, наблюдавшая за всеми событиями с наваленного в углу сена, не унаследовала его деликатности. Восторженно визжа, она тыкала в меня пальцем.

– Ой, папка! Ты погляди на него! Папка, ты видел? Какой смешной! – Она буквально билась в конвульсиях. Ей было не больше пяти, но, не сомневаюсь, это зрелище она запомнила на всю жизнь.

Наконец я поднялся с пола и сумел, спасая свое достоинство, представить случившееся пустяком. Отъехав, однако, от фермы мистера Дейкра на милю, я остановил машину и ощупал себя с ног до головы. Все ребра дружно ныли, словно меня переехал небольшой дорожный каток, а на левой ягодице, несомненно, зрел синяк – там, где я приземлился на кутиметр, но в остальном я, видимо, остался цел и невредим. Стряхнув с брюк щепки и труху, я влез в машину и заглянул в список предстоящих визитов.

Я прочел следующий адрес, и по моему лицу разлилась блаженная улыбка: «Миссис Томпкин. Джейсмин-террас 14. Подрезать клюв волнистому попугайчику».

Да здравствует бесконечное разнообразие ветеринарной практики! После этого бычищи мне настоятельно требовалось что-то маленькое, слабенькое, безобидное – ну, словом, волнистый попугайчик.

Дом номер четырнадцать стоял в строю скверных кирпичных домишек, которые после первой мировой войны так любили возводить подрядчики. Я вооружился щипчиками и вылез на узкий тротуар. Выходившею прямо на него дверь мне открыла симпатичная рыжая женщина.

– Я миссис Доддс, соседка, – объяснила она. – Приглядываю за старушкой. Ей ведь восемьдесят с лишком, а живет она одна. Сейчас вот за пенсией ей ходила.

Я вошел в тесную заставленную мебелью комнатенку.

– Ну вот, миссис Томпкин, – сказала миссис Доддс сидящей в углу старушке и положила на каминную полку пенсионную книжку и деньги. – Вот ваша пенсия. А это мистер Хэрриот. Он сейчас посмотрит Питера.

Миссис Томпкин кивнула и заулыбалась.

– Вот уж спасибо! А то бедняжка ничего не ест, – с таким-то клювом! Я за него так боюсь! У меня ведь кроме него никого на свете нет.

– Понимаю, миссис Томпкин. – Я посмотрел на зеленого попугайчика в клетке у окна. – Эти пичужки – отличная компания, особенно когда они разговаривают.

– Так-то так, – засмеялась она. – Только Питер больше помалкивает. По-моему, он ужасный лентяй. Но мне с ним хорошо.

– Да-да, – ответил я. – Но им, и правда, пора заняться.

Клюв очень разросся – крючок почти задевал грудку. А впрочем, пустяки: щелкну щипчиками, и его жизнь разом преобразится. Работа удивительно мне под настроение.

Я открыл дверцу и осторожно засунул руку в клетку.

– Не бойся, Питер, не бойся! – ласково приговаривал я, а попугайчик испуганно метался по клетке. Но мне скоро удалось загнать его в уголок и осторожно зажать в пальцах. Я вынул его из клетки, вытащил щипчики… и замер.

Зеленая головка больше бойко не высовывалась из моего кулака, а бессильно свисала. Глаза затянула пленка. Я с недоумением поглядел на него и разжал пальцы. Он неподвижно лежал у меня на ладони. Мертвый.

Облизывая пересохшие губы, я смотрел на яркие перышки, на длинный клюв, который уже не надо укорачивать, на повисшую головку. Я не стиснул его, не был небрежен – и все-таки жизнь в нем угасла. Причиной мог быть только панический страх.

Мы с миссис Доддс обменялись взглядом, полным ужаса, а потом я заставил себя посмотреть на миссис Томпкин. К своему удивлению, я увидел, что она все так же кивает и улыбается.

Отведя соседку в сторону, я спросил:

– Миссис Доддс, видит она не очень хорошо?

– Совсем близорука, а очки, хотя и стара, носить не хочет. Из гордости. Она и на ухо туговата.

– Понимаете… – Сердце у меня все еще отчаянно колотилось. – Просто не знаю, что делать. Если сказать, это же будет для нее таким потрясением! И неизвестно, как она его перенесет.

Миссис Доддс испуганно кивнула.

– Правда, правда. Она же на него надышаться не могла.

– Ну, выход только один, – зашептал я. – Вы не знаете, где бы я мог раздобыть другого попугайчика?

Миссис Доддс задумалась.

– Вот разве у Джека Алмонда? Он на краю города живет и, по-моему, держит всяких птиц.

Я откашлялся, но голос мой, все равно, прозвучал предательски хрипло.

– Миссис Томпкин, будет лучше, если я приведу Питера в порядок у нас. Я скоро привезу его назад.

Я вышел, а она кивала и улыбалась мне вслед. С клеткой в руке я опрометью скатился с крыльца. Три минуты спустя я был на краю города и стучался в дверь Джека Алмонда.

– Мистер Алмонд? – спросил я плотного мужчину, который открыл мне дверь.

– Он самый, молодой человек! – Меня одарили неторопливой благодушной улыбкой.

– Вы держите птиц?

Он с достоинством выпрямился.

– Держу. И я председатель Общества любителей декоративных птиц Дарроуби и Хоултона!

– Вот и отлично, – пробормотал я. – А зеленого волнистого попугайчика у вас не найдется?

– У меня имеются канарейки. Волнистые попугайчики. Неразлучники. Жако. Какаду…

– Мне бы волнистого!

– У меня имеются белые. Зелено-голубые. Ожерелковые. Охристые.

– Мне бы просто зеленого…

Он болезненно поморщился, словно моя торопливость была непростительным нарушением правил хорошего тона.

– Э… ну… идемте посмотрим.

Я последовал за ним, и мы размеренным шагом прошли через дом на задний двор, половину которого занимал длинный сарай с поразительным по своему разнообразию собранием птиц.

Мистер Алмонд оглядел их с тихой гордостью и открыл было рот, словно собираясь приступить к длинной лекции, но затем, видимо, вспомнил, что имеет дело с нетерпеливым невеждой, и не стал метать перед ним бисер.

– Вон там неплохой зелененький. Только он постарше других. Собственно, он у меня уже разговаривает.

– Вот и чудесно. Именно, то, что надо. Сколько вы за него хотите?

– Ну-у… Так у меня же много хороших. Дайте я вам покажу…

Я положил руку ему на локоть.

– Беру этого. Так сколько?

Он разочарованно пожевал губами, потом ответил, дернув плечом:

– Десять шиллингов.

– Чудесно. Вот клетка.

Рванув машину, я увидел в зеркале заднего вида, что бедняга грустно глядит мне вслед.

Миссис Доддс открыла мне дверь, не успел я постучать.

– Как вы считаете, я правильно поступил? – спросил я у нее шепотом.

– Еще бы! У нее, бедненькой, занятий никаких нет. Так из-за Питера она совсем извелась бы.

– Я так и подумал.

Я вошел в комнату и миссис Томпкин улыбнулась мне.

– Быстро же вы с ним управились, мистер Хэрриот, – сказала старушка.

– Да-да, – ответил я, вешая клетку с птицей на ее место у окна. – Надеюсь, теперь все будет хорошо.

Прошло много месяцев, прежде чем я решился снова сунуть руку в клетку с волнистым попугайчиком. Признаться, я и теперь предпочитаю, чтобы хозяева сами вынимали птичку. Когда я их об этом прошу, они глядят на меня как-то странно. Наверное, думают, что я опасаюсь, как бы попугайчик меня не ущипнул.

И прошло много времени, прежде чем я осмелился заглянуть к миссис Томпкин, но, как-то проезжая по ее улице, не выдержал и затормозил перед домом номер четырнадцать.

Дверь мне открыла сама старушка.

– А как… – сказал я, – как… э…

Она секунду щурилась на меня, а потом засмеялась.

– Теперь я разглядела, кто это! Вы про Питера спрашиваете, мистер Хэрриот? Я на него прямо не нарадуюсь. Да вы сами поглядите!

В тесной комнатушке клетка по-прежнему висела у окна, и Питер Второй тут же устроил в мою честь небольшое представление: попрыгал по жердочкам, пробежал вверх и вниз по лесенке, раза два позвонил в колокольчик и только тогда вернулся на обычное место.

Его хозяйка протянула дрожащую руку и постучала по прутикам.

– Знаете, вы просто не поверите, – сказала она, – но это же совсем другая птица!

Я сглотнул.

– Неужели? Но в чем разница?..

– Он теперь такой веселый. И бойкий. Знаете, он со мной разговаривает с утра до ночи. А ведь всего-то вы клюв ему подрезали. Ну, просто чудо!


предыдущая глава | О всех созданиях – прекрасных и удивительных | cледующая глава