home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 18

Марти Элман, агент Джьянни, жил в элегантном высотном здании довоенной постройки на Пятой авеню, в пятнадцати минутах ходьбы от его художественной галереи на Мэдисон-авеню. Насколько Джьянни знал, прогулка от дома до галереи и обратно была единственным упражнением, которое совершал Марти, – во всяком случае, так было все десять лет их тесного общения. Но делалось это неизменно, в любую погоду, шесть дней в неделю.

То же самое было и нынешним утром. С одной едва заметной разницей. Нынешним утром за Марти велась слежка.

Джьянни засек наблюдателя примерно час назад – толстопузого парня в мятой куртке и широких брюках, который стоял, прислонившись к ограде Центрального парка, и читал “Дейли ньюс”. Художник решил, что это скорее обычный полицейский, а не агент ФБР. Пусть даже так, но все равно расход неоправданный, если учесть незначительность такого объекта слежки, как Марти.

Очевидно, не столь уж незначительный это объект. Вышагивая по Пятой авеню в южном направлении, Джьянни держался на расстоянии квартала от переодетого полицейского, а тот находился примерно в семидесяти футах позади Элмана. Джьянни хотелось убедиться, что полицейского не подстраховывает еще кто-то, ведь обычно сыщики работают парами. Но этот, кажется, был один.

Элман повернул к востоку, на Шестьдесят восьмую улицу, ведущую к Мэдисон-авеню. Потом прошел еще два квартала, отпер дверь и вошел в галерею изящных искусств “Готэм”.

Джьянни остановился и уткнулся в витрину. Он увидел, как полицейский пересек Мэдисон-авеню и уселся в серый седан, припаркованный прямо перед галереей. Сел, закурил сигарету и приготовился к дневному дежурству.

Галерея располагалась в небольшом трехэтажном здании на углу Мэдисон-авеню и Шестьдесят шестой улицы. Джьянни прошел мимо и свернул за угол. Теперь, когда сыщик уже не мог его увидеть, он вошел в здание через подвальную дверь, поднялся на один лестничный пролет и позвонил у служебного входа.

Было только еще восемь пятнадцать. Марти будет один до самого открытия галереи в десять часов, когда придут служащие.

– Это я, Джьянни.

Минутное молчание. Потом защелкали замки и задвижки, дверь распахнулась, и они предстали друг перед другом. За толстыми стеклами очков широко раскрылись близорукие глаза Марти. Он уставился на седые волосы, усы и очки. Но взглянул Джьянни в глаза – они не изменились.

– Что это, во имя Господа?…

– Ты один?

Элман кивнул; это был слабый на вид человек, розоволицый и неправдоподобно моложавый.

– Я тебе звонил после приема в музее. Куда ты, черт побери, запропастился? И к чему эти клоунские патлы?

Джьянни Гарецки закрыл за собой и запер металлическую противопожарную дверь. Затем препроводил агента в его же собственный офис и устало опустился в кресло. Он много времени провел на ногах.

– Ты просто не поверишь мне, Марти.

– Попробуй меня убедить.

Элман впервые внимательно всмотрелся в лицо художника при ярком свете ламп в офисе – и побледнел.

– Чем это ты занимался? Удирал от мафии?

– Если бы.

Словами, которые он почти выучил наизусть, Джьянни изложил Элману самую суть происшедшего. Рассказал не больше того, что было необходимо в связи с целью его визита. Но даже этот короткий рассказ внушал ему чувство, что он сеет свои семена и тем самым пагубно влияет на жизненно важную часть собственного будущего. Неужели он несет с собой смерть? Нечестно. Особенно по отношению к Марти, который в буквальном смысле слова изменил его жизнь, который верил в него и оставался с ним в те времена, когда мир искусства отворачивался от него. Единственная проблема в отношениях с Марти, часто думал Джьянни, не целовать его слишком часто на публике.

Не в силах спокойно относиться к услышанному, Марти начал ходить по комнате. К тому времени как Джьянни закончил рассказ, все лицо у Марти блестело от пота.

– Я не в состоянии поверить, – произнес он. – Ведь это же милостью Божьей Соединенные Штаты Америки. Страна яблочного пирога и куриного бульона.

– Вот именно. И теперь в бульон попало несколько дохлых тараканов.

– Но ведь ты говоришь о ФБР, а не о КГБ. Черт! Даже русские больше не устраивают подобных штучек.

Гарецки молчал. Он находил нечто до странности утешительное в реакции Марти. Словно сумасшедший, подумалось ему, убежденный, что спятил весь мир, а не он сам.

Элман промокнул лицо носовым платком.

– Ты сильно рисковал, явившись сюда. За мной могут следить.

– Они и следят. Я шел за одним из них от твоего дома. В данный момент он сидит в машине на Мэдисон-авеню и обкуривается до смерти. Я бы позвонил, но уверен, что твой телефон прослушивается.

Элман вышел из офиса и направился к парадной двери. Когда вернулся, губы его были крепко сжаты.

– Серый “форд” на той стороне улицы?

– Совершенно верно.

– Великолепно. Совершенно превосходно.

Покачивая головой, владелец галереи достал из шкафчика бутылку виски “Дьюарз”, наполнил два старинных стакана и как следует хлебнул из одного.

– Сейчас всего половина девятого утра, Марти. К тому же ты еврей.

– Когда дело доходит до скотча, то я ирландец.

Джьянни подождал, пока Элман успокоится. Дилер в свое время принадлежал к той же группе ребят в школе искусств, что Витторио и Энджи. Но под конец понял, что его больше тянет к торговле произведениями искусства, нежели к их созданию.

– Мне повезло, – объяснял он свой выбор. – Я рано это открыл. Я просто чересчур еврей для большого таланта. Это значит, что я недостаточно сосредоточен внутренне и слишком люблю покушать.

Элман посмотрел на Джьянни поверх своего стакана со скотчем.

– Отлично, – буркнул он. – А теперь, когда ты убрал с дороги целую команду, что ты еще предложишь мне? Рак?

– Всего лишь несколько вопросов, Марти. Когда ты последний раз беседовал с Витторио?

Дилер от искусства пожал плечами:

– Трудно сказать. Лет девять или десять назад.

– И о чем шла речь? Как вообще это произошло? Ты просто встретился с ним? Или он позвонил по телефону?

– Он позвонил. Сказал, что хочет зайти и поговорить. Это меня удивило. До этого случая мы с ним не виделись годы. Он был тогда крупным мафиозо.

– Я в то время еще находился в Италии. – Джьянни машинально поднял свой стакан со скотчем, сделал глоток и поморщился. – Итак, о чем же он хотел поговорить?

– Ни о чем особенном. Пришел ко мне сюда в галерею, походил, посмотрел картины. Расспрашивал о них.

– Какие он задавал вопросы?

Элман посмотрел Джьянни в глаза.

– Об искусстве. Ну, знаешь… о стиле, о технике, о сюжетах. Спрашивал, что пользуется успехом у публики. Что продается дорого, по высшей цене, и почему. Какой процент берет галерея за посредничество. Примерно о таких вещах.

– Тебе не показалось, что он подумывал сам заняться таким бизнесом?

– Точно. Показалось. Я даже пошутил на эту тему. Во всяком случае, я считал свои слова шуткой. Спросил его, не собирается ли Дон Донатти расширить дело и заняться галереями.

Джьянни подался вперед в своем кресле.

– А после этого он задавал тебе такие же вопросы насчет рынка произведений искусства в Европе?

– Откуда ты узнал?

Джьянни почувствовал внезапный прилив тепла.

– Должно быть, я просто клепаный телепат.


Профессор Эдуарде Серини все еще обитал в том же самом доме в Маленькой Италии, где в свое время размещалась руководимая им школа изящных искусств. Находился дом на Малбери-стрит, и Джьянни Гарецки четыре раза прошел мимо него – дважды в одном и дважды в противоположном направлении, – прежде чем решил, что ничего подозрительного нет.

После этого Джьянни поднялся на крышу пятиэтажного дома, который стоял напротив обиталища Серини на другой стороне улицы. Оттуда он с полчаса наблюдал за всем кварталом и опять-таки ничего подозрительного не заметил. – Но даже тогда он проник в дом Серини по крышам соседних домов; на этих крышах ему мальчишкой не раз доводилось играть в “гонки за лидером”.

Он спустился на верхнюю лестничную площадку с чердака и сразу уловил запах табачного дыма. Дым поднимался снизу серо-голубой спиралью, и Джьянни замер, прислушиваясь.

Он услышал сухой прерывистый кашель. Когда кашель прекратился, спустился на несколько ступенек по лестнице; шаги его в спортивных туфлях на резине были бесшумными. Потом он как мог дальше перегнулся через перила и увидел, что курящий мужчина сидит на площадке четвертого этажа. Профессор Серини жил этажом ниже.

Курильщик читал газету. Он снял куртку, и на поясе у него висел в кобуре обычный для полицейских пистолет тридцать восьмого калибра; к поясу прикреплена была и пара наручников.

Джьянни отпрянул от перил и обдумал положение. Разложив все по полочкам, снял и рассовал по карманам парик, усы и очки. Если полицейский успеет увидеть его до того, как Джьянни нанесет ему удар и оглушит, он может запомнить маскарадное обличье, а это совсем ни к чему. Джьянни приготовил пистолет и пошел вниз по лестнице. Обычным шагом, ступая без опаски.

Наблюдатель, видимо, решил, что по лестнице спускается кто-то из жильцов, и отклонился в сторону, чтобы освободить проход. Он даже не оглянулся, и тут Джьянни стукнул его сбоку по голове рукояткой пистолета. Наблюдатель издал негромкий стон и повалился как подкошенный.

Теперь Джьянни действовал быстро.

Опустился на колено, подставил плечо под бессознательно обмякшее тело и втащил полицейского на крышу. Там он заткнул оглушенному рот носовым платком, завернул руки за спину и надел наручники, связал лодыжки какой-то тряпкой. Затащил за вентиляционную трубу и груду арматуры, а сам спустился на третий этаж.

Профессор Эдуарде Серини открыл дверь на второй звонок; старый человек, с кожей, усыпанной темными пятнышками, морщинистый, с пышной и сияющей седой шевелюрой. Сощурил при виде Джьянни влажные глаза и улыбнулся, показав два ряда собственных зубов.

– Benvenuto[16], Джьянни. Avanti[17]. Входи, входи.

Слегка опираясь на плечо Джьянни, старик провел его в кухню, где он перед этим, как видно, читал книжку в бумажной обложке на итальянском языке. Уже долгие годы Джьянни заходил сюда по крайней мере раз в неделю, так что Серини ему не удивился. Джьянни уселся на свое обычное место возле кухонного стола, и профессор налил ему кофе-эспрессо.

– Что ты сделал с этим глупым poliziotto[18], который подкарауливал тебя на лестнице? – спросил Серини.

Джьянни медленно покачал головой:

– Он спит на крыше. Вы по-прежнему все на свете знаете, профессор?

– А почему бы и нет? Что мне еще остается?

– Значит, вас допрашивали?

– Такая у них работа. Они не защищают людей. Они задают им вопросы. – Серини пригляделся к избитому лицу Джьянни. – Я вижу, что и тебя допрашивали вполне основательно.

– Они не были грубы с вами? – спросил Джьянни.

– Не-ет. Меня они и пальцем не тронули. Я слишком стар. Если бы они били меня, я бы умер без всякого прока для них. Кроме того, я обладаю un posto nel loggione.

Это выражение означало “место среди богов” и было характерно для речи старика, который за семьдесят лет жизни в Америке развил и отточил для собственного употребления некий жаргон, смесь английского с простонародным итальянским. Профессор приехал в Нью-Йорк с новобрачной и высокими рекомендациями Королевской академии искусств в Риме – и больше не уехал. Свадебное путешествие было его наградой за конкурсную картину; это полотно до сих пор висело в гостиной. Со своего места за кухонным столом Джьянни мог ее видеть, эту мрачную картину маслом, изображающую кораблекрушение, в котором погибли сотни людей, в том числе родители Серини и его сестра. Она вызывала тяжелое настроение.

– Чем интересовалась полиция? – спросил Джьянни.

– Они хотели знать, где находитесь ты и Витторио. А поскольку я этого не знал, разговор вышел короткий. – Серини вздохнул. – А о чем ты хочешь меня спросить?

– О том же, о чем спрашивала полиция.

– Разве ты не знаешь, где ты находишься, Джьянни?

– Не вполне, профессор. И вряд ли буду это знать, пока не найду Витторио.

– Почему ты думаешь, что мне известно, где находится этот бешеный assassino[19]?

– Но мы же только что установили, что вы знаете все на свете.

Старик кивнул, словно это был и впрямь ответ на вопрос. Некоторое время он молчал, попивая свой эспрессо.

– Скажу тебе по-честному, – заговорил он. – Я слышу имя Витторио, и мне хочется блевать.

– Почему?

– Потому что у него было все… буквально все… самое лучшее. А он превратил себя в первоклассный кусок дерьма. Veramente prima classe[20]. Я не мог этого терпеть. Я смотрю на тебя и вижу, каким он мог стать. И мне очень больно.

– Мы с ним совершенно разные люди.

– Чепуха. Вы были с ним одно. Братья. Начинали в одном сортире. Но ты выбрался оттуда, а он так и плавает в дерьме.

– Я кончу тем же, если не отыщу его, профессор.

– Не понимаю.

– Просто поверьте мне на слово и помогите. Можете вы это сделать?

Эдуарде Серини глядел куда-то вдаль. Наконец он кивнул.

– Я считаю, что Витторио последний раз приходил повидаться с вами лет десять назад, – сказал Джьянни. – Верно?

– Si.

– И чего он хотел?

– Показать мне картину.

– Чью?

– Свою.

– Расскажите мне о ней.

– Не о чем особенно говорить. К тому же я не вижу…

– Пожалуйста, профессор. Просто расскажите мне, как это было.

Старик несколько минут собирался с мыслями.

– Да нелепо все это было, – сказал он. – Витторио показывает мне картину и говорит, что совсем недавно ее закончил. Хочет знать, удачная ли она. С моей точки зрения. Я сказал, что удачная. Он спрашивает, годится ли она на продажу. И я опять ему сказал, что годится. – Серини посмотрел на художника через стол. – Ну, он говорит, что это первая его картина за несколько лет, и как, мол, уверен ли я, что просто не хочу сделать ему приятное. А я ему в ответ: мол, не собираюсь делать приятное вонючему убийце. Это смертный грех, когда данный Богом талант меняют на дерьмо, как это сделал он. И пошел, говорю, к чертям из моего дома, пока я тебя отсюда не вышвырнул.

– А дальше что?

– А дальше этот помешанный ублюдок начинает смеяться и целует меня в обе щеки. Заявляет, что всегда любил меня, и жалеет, что все эти годы был вонючим убийцей, но, может, у него еще есть время исправиться.

– Это все?

Профессор кивнул.

– И вы его больше не видели?

– Нет.

Они посидели молча со своими чашками черного кофе.

Профессор выпрямился.

– Витторио мне звонил один раз, – сказал он.

– Когда?

– Не уверен, что помню точно. Но думаю, не больше двух или трех лет назад.

– Зачем он звонил?

– Чтобы с большим запозданием поблагодарить меня. А также сообщить мне, что у него есть сын, одаренный истинным talento[21] в области la bella arte[22], и что сын не растратит ни капельки этого дара, как сделал вонючий убийца, то есть его padre[23].

– Откуда он звонил?

– Не сказал. Но откуда-то издалека.

– Как вы узнали?

– Это был платный телефон, и Витторио бросал в него очень много монет.

– Вы слышали, как они звякают?

– Да.

– Тогда вы, наверное, слышали, как оператор говорит ему, сколько монет бросить.

– Probabilemente[24].

– О’кей, – произнес Джьянни. – Ну а на каком языке изъяснялся оператор?

Серини молча смотрел на него.

– Ну же, профессор. Подумайте. Вы понимали, что говорит телефонистка?

– Да.

– Это был английский?

Старик устало покачал головой:

– Нет. Настолько-то я разбираюсь.

– А какие другие языки вы понимаете?

– Solamente italiano[25].

Они посмотрели друг на друга.


Позже, добравшись до уличного автомата, Джьянни Гарецки позвонил по 911 и сообщил, что кто-то связанный лежит на крыше дома номер 45 по Малбери-стрит.


Теория Дарнинга. | Заложники обмана | Глава 19