home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 1

В свои тридцать восемь Джьянни Гарецки впервые в жизни надел не взятый напрокат, а собственный смокинг на устроенный в его честь большой вечерний прием в музее искусств “Метрополитен”.

Утонченные, изысканно одетые мужчины и женщины улыбались ему, и он улыбался в ответ, хотя знаком был с немногими. Однако при столь торжественных обстоятельствах улыбки не считались неуместными. Как говорила его мать, улыбка требует гораздо меньше усилий, чем нахмуренные брови.

Правда, в устах его матери слова эти, произносимые на присущем только ей особенно лирическом итальянском, звучали гораздо приятнее. Но смысл оставался тот же.

Гвоздем программы вечера считалась ретроспектива некоторых ранних работ Джьянни плюс первый публичный показ его последней картины “Одинокий”. Ведущий художественный критик уже оценил полотно как выдающийся урбанистический пейзаж, в котором воплотилось столь присущее Джьянни великолепное и могучее поэтическое воображение.

На самого Джьянни вся эта шумиха не производила особого впечатления. Он слишком хорошо помнил, как десять лет назад тот же великий знаток называл его наивным рисовальщиком картинок для коробок конфет, лишенным истинно интеллектуальных идеалов в искусстве и подлинно творческой силы.

Пожалуй, чересчур преувеличенно даже для суждения эксперта.


Официант принес Джьянни новую порцию спиртного, и он продолжил свое медленное движение сквозь толпу. Хранитель музея уже познакомил его со всеми, кто что-то значил для финансового и общественного положения “Метрополитен”, художник обменялся с каждым рукопожатиями и любезностями. Теперь было достаточно просто улыбнуться, проходя мимо, и не слушать, как его имя произносят неправильно – с твердым “дж”.

Чуть позже десяти он увидел, как в ротонду вошел Дон Карло Донатти.

Дон держался с обычным для него большим достоинством – выхоленный, безупречно одетый мужчина среднего роста и сложения с выступающей нижней челюстью и прямой осанкой, свидетельствующей о врожденной силе.

Позади Донатти художник заметил троих сопровождающих – незнакомых ему гладко прилизанных молодых людей, одетых, как и дон, в моднейшие смокинги. Они не проследовали за Донатти в центр ротонды, но остались у входа и незаметно для окружающих наблюдали за тем, как босс продвигается по мраморному полу.

Джьянни поспешил дону навстречу. Он, разумеется, послал ему приглашение, но просто в знак уважения и добрых чувств. Зная его высокое положение и постоянную занятость делами, Джьянни никак не ожидал, что тот явится на прием. Знал он и то, как редко Донатти принимает участие в подобных пышных церемониях, и теперь, увидев его, был искренне тронут.

– Дон Донатти, – сказал он, – вы оказали мне честь.

Они обнялись, и Джьянни ощутил твердые мускулы под плотной тканью вечернего пиджака дона. Он знал Донатти с самого своего раннего детства и при встречах неизменно испытывал удивление от того, каким молодым и сильным оставался дон, как ярко блестели у него глаза. Донатти поцеловал его в обе щеки.

– Это ты оказываешь мне честь, Джьянни. Думаешь, я пропустил бы такой случай? – Он засмеялся. – Лежи я в гробу, и то заставил бы принести меня сюда.

– Не стоит так говорить даже в шутку, крестный отец.

Джьянни проводил Донатти к маленькому угловому столику и подумал при этом, насколько легко ему вернуться к прошлому. Почти стилизованный ритуал традиционного почтения, подчеркнутое употребление обращения “крестный отец”, предписанного обычаем, внезапный прилив тепла, от которого он почувствовал себя далеко не таким одиноким, каким был всего несколько минут назад. Отец воспитывал Джьянни в еврейском духе, но жизнь его определили чисто сицилийские принципы и наставления его матери. Так же, как и жизнь отца. В конце концов, из-за этих принципов и погибли его родители.

За столом Дон Донатти достал свои очки и тщательно протер их носовым платком. Надел очки и внимательно оглядел элегантное окружение. Потом наклонился вперед и стал рассматривать собрание ярко освещенных живописных полотен.

Джьянни Гарецки следовал взглядом за ним.

Все это разрозненные частицы меня самого.

И тем не менее в них заключено нечто поразительное. Это сделал я? Особая ловкость рук. Ты останавливаешься перед совершенно чистым куском холста, наносишь на него краски – и пошло-поехало! Новый мир. И весь он твой. Ты видишь то, что хочешь видеть. Происходит то, что ты хочешь, чтобы происходило. Это пугает… Бывало, что кисть начинала дрожать в руке, затуманивало глаза, желудок сжимало спазмой. Кем он мнил себя? Богом? Если не Богом, то по крайней мере волшебником.

Донатти кивнул, как бы подводя итог тому, что он увидел:

– Как это плохо, Джьянни.

Джьянни уставился на него.

– Как плохо, что они не могут быть с тобой нынче вечером, – негромко и мягко продолжал Донатти.

Художник молчал. “Они” – это его мать, его отец и его жена. Родители убиты много лет назад, ему тогда еще не было семнадцати. Его жена Тереза умерла от рака совсем недавно. В этот вечер он особенно остро ощущал, как ему ее не хватает.

Дон понимает это лучше, чем кто бы то ни было. Какое значение имеют все почести, если нет тех, кого ты любил и с кем мог разделить их?

Официант принес шампанское и наполнил бокалы. Дон и Джьянни сидели молча, пока он не ушел. Донатти спокойно смотрел на художника.

– Это бывает, Джьянни. Время от времени мы теряем тех, кто был для нас опорой. Тогда нам нужен друг. И вот я здесь.

Дон потянулся за бокалом с шампанским и поднес его к губам. Глаза у него глядели серьезно и даже строго.

– Друг не только на один вечер.

Джьянни молчал.

…Теряем тех, кто был для нас опорой.

Трудно сказать точнее.

Как долго Тереза была опорой для него? Семнадцать лет? Восемнадцать? Почти половину его жизни. Она подбадривала его, когда он падал духом, внушала ему, что он лучше, чем есть на самом деле, приходила в дикий восторг от его малейших успехов.

Его единственная любовь.

Обретет ли он когда-нибудь другую? Джьянни сомневался в этом. Он понимал, что со временем все проходит, даже горе. Но он не имел ни малейшего представления, что придет на смену горю. Здесь, сейчас, в этот особенный вечер, облик Терезы, который он носил в себе как талисман, казался удивительно ясным. Он видел ее блестящие волосы, разметавшиеся на подушке в свете наступающего утра; ее рот, такой чувствительный ко всему, что предлагала ей жизнь; изящный кончик носа, который будто бы улавливал малейшее движение воздуха; большие сияющие глаза – цвету их он никогда не уставал удивляться.

Потом его мысли обратились к худшему, к тому, что он почти не мог вынести и тем не менее хранил в себе как некий трагический дар, который боялся утратить. Он помнил ее, какой она стала перед смертью, – с поредевшими и тусклыми волосами, исхудавшую, его любовь, глядящую на него с той же самой подушки и напрягающую все силы, чтобы улыбнуться ему. Помоги ей Боже, она всегда находила эти силы.

У его жены была способность говорить такие слова, которые он не мог ни с чем сравнить, слова невероятно экстравагантные; в его устах они показались бы просто глупыми, но у нее они звучали будто так и надо, только так. Она утверждала, например, что он и она были предназначены друг другу с начала времен… что его прикосновения лишают ее возможности дышать… что чем глубже он входит в нее, тем он ближе к Богу, она в этом уверена…

И все это произносила глубоко верующая девушка, которая пришла в его объятия невинной.

Естественно, что Бог возревновал и взял ее к себе. А идиоты врачи, не разобравшись, называли это раком.


Около часа ночи Джьянни расплатился с таксистом у подъезда перестроенного из склада дома, в котором он жил.

Тяжелый густой туман опустился на улицы нижнего Манхэттена, и улицы были пустынны, словно угрюмая ночь грозила бедой обитателям Co-Xo[1], благоразумно укрывшимся от нее в своих квартирах. Едва такси отъехало, из-за угла вывернул темный седан и остановился у бровки тротуара.

Джьянни увидел, как из машины вышли двое. Мужчины, одетые в смокинги, – помнилось, он видел их в музее.

Один из мужчин, повыше ростом, держал в руке атташе-кейс. Он и заговорил, когда они подошли ближе:

– Федеральное бюро расследований, мистер Гарецки. Я специальный агент Джексон, а это специальный агент Линдстром.

Оба вынули бумажники и показали Джьянни свои удостоверения. Художник взглянул на удостоверения при свете уличного фонаря.

– Что же я сделал? Наклеил на письмо не ту марку?

Агенты вежливо улыбнулись, но у Джьянни возникло ощущение, что улыбкам их научили в академии ФБР.

– Дельце небольшое, мистер Гарецки, – сообщил Джексон. – Можем ли мы подняться к вам и побеседовать несколько минут?

Джьянни постоял молча. Если дельце небольшое, то чего ради они явились в час ночи с субботы на воскресенье?

Он повернулся и провел их через парадную дверь к старому железному лифту.

Кабина поднималась, глухо лязгая, и Джьянни казалось, что у него из легких вышел весь воздух. Он словно бы заснул в лесной чаще, а пробудившись, обнаружил, что деревья вокруг горят. Он пытался найти причины визита агентов и не мог найти ни одной, которая бы ему пришлась по вкусу. Все это чепуха, твердил он себе, но ни секунды этому не верил. В самой потаенной глубине души он чувствовал, что ждал такую минуту не меньше двадцати лет.

Они трое стояли молча, не глядя друг на друга. Лифт, лязгнув в последний раз, остановился на десятом этаже, и они вышли.

Перед ними оказалась всего одна металлическая противопожарная дверь; Гарецки отпер ее, первым переступил порог и включил свет.

Мансарда занимала весь верхний этаж, когда-то принадлежавший фабриканту мужского платья. Три застекленных окна были проделаны в крыше; дальняя, северная, стена тоже представляла собой почти сплошное окно. Здесь и располагалась студия художника, а его жилые комнаты, специально выгороженные, находились ближе к входной двери. В студии-мастерской никаких перегородок не было.

Агенты остановились в центре жилого помещения, дожидаясь как воспитанные люди, когда хозяин предложит им сесть.

Джьянни кивнул в сторону дивана, а для себя придвинул стул с прямой спинкой. Агенты уселись рядышком. По сравнению с их весьма крупными фигурами вполне солидный диван вдруг показался маленьким.

– Мы хотели бы всего-навсего получить ответы на несколько вопросов, – заговорил тот, кто называл себя Джексоном, лысеющий, гладколицый мужчина со светлыми, почти бесцветными глазами; он держал атташе-кейс у себя на коленях и, по-видимому, был старшим по чину. – После этого мы удалимся и дадим вам возможность лечь спать.

– Что это за вопросы?

– Они касаются вашего старого друга. – Джексон достал из кейса какие-то бумажки, полистал их. – Я имею в виду Витторио Батталью.

Джьянни сидел с непроницаемым лицом.

– Мы хотели бы знать, когда вы его видели в последний раз и где он находится.

– Зачем он вам?

Тут впервые заговорил специальный агент Линдстром:

– Боюсь, мы не располагаем такой информацией, сэр. Мы лишь получили приказ найти мистера Батталью.

– Но почему вы обратились ко мне?

Свет падал сверху на голову Линдстрома, и его прыщавое лицо оставалось в полутени.

– Потому что начиная с детских лет вы были ближе к нему, чем кто-либо другой.

– Но так было больше двадцати лет назад. С тех пор я ни разу не видел Витторио и не слышал о нем ни слова.

– Трудно этому поверить, – заметил Джексон.

– Это тем не менее правда.

Джьянни заметил, как агенты обменялись быстрыми многозначительными взглядами.

Линдстром поднялся и прошел к застекленной стене в дальнем конце студии. Там он остановился и уставился на ряд темных зданий по другую сторону улицы.

Специальный агент Джексон сидел молча и делал вид, что читает бумажки, которые все еще держал в руке. Но Джьянни понимал, что все там написанное Джексон знает наизусть.

– Обратимся к основным фактам, мистер Гарецки, – заговорил он. – В тот самый год, когда вам и Витторио Батталье было по семнадцать лет, ваших родителей застрелил некий Ральф Курчио. Впоследствии вы убили его в отместку за смерть отца и матери. Через два дня вы покинули страну и по фальшивым документам уехали в Италию. Вы стреляли из пистолета системы “смит-и-вессон” тридцать восьмого калибра, и у нас имеются в качестве доказательств это оружие и снятые с него отпечатки ваших пальцев.

Джексон сделал паузу и одарил художника своей самой обаятельной улыбкой правительственного изготовления.

– Как видите, у нас все зафиксировано, мистер Гарецки. Для убийства не существует срока давности. Но если вы согласитесь сотрудничать с нами в этом маленьком дельце с Витторио Баттальей, то я уверен, мы сможем вам помочь в истории с Курчио. Он, кстати, был уголовником.

Джьянни Гарецки почувствовал нутром, что его начинает трясти. Только бы они этого не заметили. Больше всего ему хотелось, чтобы они не заметили его внутреннее состояние.

Линдстром вернулся от окон.

– Ну что скажете, мистер Гарецки? Договорились?

Художник не произнес ни слова.

– Ну не будьте же дураком, – посоветовал Джексон. – Вы преуспевающий и знаменитый художник. Перед вами долгая, прекрасная жизнь. Стоит ли все это терять из-за какого-то грошового панка?

– Если бы я даже хотел сообщить вам, где находится Батталья, я бы не смог. Я не знаю.

Специальный агент Джексон вздохнул:

– Мне думается, что мистер Гарецки не понимает, насколько это серьезно для нас. Тебе не кажется, Фрэнк, что пора объяснить ему все как следует?

– Да, – отозвался Линдстром из-за спины у Джьянни. – Я считаю, что пора это сделать.

Джьянни не уловил момент удара. Он был нанесен сзади через его правое плечо – и даже без особого усилия. Так, легкий тычок костяшками пальцев, но боль была острее, чем от хорошей оплеухи. Тычок унизил его. Показал ему, чего он стоит в глазах этих двоих.

Сидя напротив Джьянни на диване, специальный агент Джексон созерцал его без всякой злости и выглядел строго профессионально в своем безукоризненном вечернем костюме; происшедшее его ничуть не обеспокоило.

– Попробуем еще раз, – сказал он. – Когда вы в последний раз видели Витторио Батталью или говорили с ним?

– Двад… – Язык у Джьянни ворочался медленно и почти не повиновался ему, так что он вынужден был начать еще раз: – Двадцать лет назад.

На этот раз удар был нанесен через левое плечо Джьянни. Такой же быстрый и неуловимый, как и первый, но в него уже был вложен дополнительный вес, подсказавший художнику, что плоть его уязвима и что это лишь начало. Кровь ударила Джьянни в лицо. Сердце тяжело повернулось в груди. Они вовсе не агенты ФБР, подумал он, но тут же вспомнил о том, что ему довелось слышать и наблюдать много лет назад, и уверенность его поколебалась.

– Где Витторио Батталья? – Джексон говорил спокойно, терпеливо, как вполне владеющий собой человек, у которого сколько угодно времени для того, что необходимо сделать.

– Я не… – Джьянни мотнул головой, пытаясь уклониться от нового удара справа.

Но удара не последовало. Вместо этого Джексон достал из наплечной кобуры револьвер и навинтил на него четырехдюймовый глушитель. Он держал оружие так, что ствол его был направлен в пол. Джьянни воспринял глушитель как свидетельство крайне серьезных намерений своих посетителей. Но может, это всего лишь блеф, инсценировка?

– У нас есть дело, мистер Гарецки, – сказал Джексон. – И это дело мы намерены так или иначе завершить. Почему вы не хотите облегчить нашу задачу и ответить на один-единственный вопрос?

– Потому что я не знаю ответа.

Джексон поднял револьвер на уровень груди Джьянни.

– Ну что ж, вот вам несколько неприятных фактов, – продолжал он. – Удостоверения, которые мы вам предъявили, фальшивые. А это значит, что вам нечего рассчитывать на любезное обращение, которого вы могли бы ожидать от федеральных агентов. Или вы начнете говорить – или я начну стрелять.

У Джьянни пересохло во рту.

– Вы в самом деле убьете меня за это?

– Убить вас не значит получить нужные сведения. Но несколько точно рассчитанных выстрелов могут заставить вас быть поразговорчивей.

Они несколько секунд молча смотрели друг на друга. Джьянни решил, что придется им что-то сообщить. Он знал, что такое допрос с пристрастием. В конце концов ты заговоришь. Даже если это будет ложь.

– Можно мне выпить воды? – попросил он, чтобы немного оттянуть время.

Джексон кивнул Линдстрому, тот сходил в кухню и вернулся с полным стаканом. Джьянни поднес стакан к губам неуверенной рукой; двое молча следили за тем, как он пьет.

– Когда вы в последний раз видели Батталью? – спросил Джексон.

Джьянни держал стакан обеими руками, чтобы не расплескать воду.

– Три недели назад.

– Где?

Художник сделал еще глоток и закашлялся – притворно, опять-таки для того, чтобы выиграть время.

– Где? – повторил Джексон. Почти незаметным движением ноги он выбил стакан из рук Джьянни. Разливая воду, стакан покатился по полу, но не разбился.

– В Чикаго.

– В каком месте.

– В Оук-парк.

– Адрес?

Джьянни втянул в себя воздух. Глянул Джексону в глаза и понял, что его ждет смерть. Кем бы ни были эти люди, уходя отсюда, они не оставят его в живых… И я никогда не узнаю почему.

– Не могу вспомнить точно… – Он сделал вид, что пытается припомнить.

– Адрес, – еще раз произнес Джексон, которому все это, как видно, начало надоедать.

Джьянни медленно покачал головой. Он делал это с таким видом, словно внезапно превратился в старика, у которого все ускользает из памяти.

– Мне нужен его адрес.

Джексон снова поднял ногу, но на этот раз пнул Джьянни в пах. Художник понял, что пора действовать. Ухватив Джексона за ногу, он сильно дернул, и тот свалился с дивана на пол, а Джьянни – на него; они катались по полу, в то время как Линдстром, выхватив оружие, искал возможность для прицельного выстрела.

Завладей пистолетом, иначе тебе конец, промелькнуло у Джьянни в голове.

На какое-то мгновение им вдруг овладело полное спокойствие. Он видел перед собой гладкое лицо Джексона, его светлые глаза, остекленело-холодные, и чувствовал какую-то бешеную радость, словно смерть сейчас была не самым худшим, что могло с ним случиться.

Внезапно что-то взорвалось у Джьянни в голове, перед глазами вспыхнул красноватый свет. Потом все помутилось и завертелось. Однако сознания он не потерял и не выпустил руку Джексона, сжимавшую пистолет.

Удар следовал за ударом, они сыпались на него так часто, что он потерял им счет. Его били по лицу и по шее, он захлебывался кровью, и его тут же рвало ею, он испачкал и себя, и Джексона. Он понял, что Линдстром пользуется свинцовой дубинкой, которая обтянута кожей, – и пользуется умело. Достаточно умело, чтобы нанести ушибы, но не пробить череп и не убить. Достаточно умело, чтобы от шока и боли человек лишился сознания и остался лежать, плавая в собственной крови, блевотине и моче.

В нем вдруг вспыхнул неистовый гнев, кровь ударила в голову, Джьянни впился зубами в руку Джексона и прокусил ее до кости, но не разжимал зубов до тех пор, пока липовый агент ФБР не заорал и не выпустил из пальцев пистолет.

Одним движением Джьянни схватил оружие, откатился прочь из-под ударов дубинки Линдстрома и нажал на спусковой крючок. Послышалось мягкое шипение глушителя, и пуля ударила Джексона в лицо.

Джьянни отскочил в сторону и огляделся.

Линдстром отбросил дубинку и старался вытащить свой револьвер из наплечной кобуры, но тот запутался в подкладке смокинга. На прыщавом лице ясно обозначился ужас. Джьянни увидел это и тоже ощутил дикий страх. Сглотнул, почувствовал вкус крови – и выстрелил дважды.

Линдстром упал на спину. Два ярко-алых цветка распустились на белой рубашке. Он умер прежде, чем ударился о пол.

Джьянни Гарецки упал тоже. Он вдохнул кислый запах пороха. Безумие гнева отпустило его. Остались только боль и тошнота.


Майкл Уивер Заложники обмана | Заложники обмана | Глава 2