home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава XIV

Мы ехали уже три дня, питаясь лишь ежевикой, грибами и раками, которых Эвностий ловил в речках, разбухших от таявшего в горах снега.

Как-то, разыграв перед одной доверчивой крестьянкой повредившуюся умом вдову, я получила козьего молока и яиц. Пока я проделывала это, Эвностий прятался в своем укрытии из сена. Каждую ночь, когда мы останавливались на ночлег, и все мое тело мучительно болело от дневной тряски, я ела желуди, хранившиеся в мешочке, и почти не вспоминала о своем дереве. Эвностий с легкостью, свойственной лишь молодости, разгибался и, свободно растянувшись, спокойно спал под повозкой. Рога и копыта мы прикрывали сеном или заворачивали куском старого полотна, оторванного от платья, которое я позаимствовала у Хлои. В последнюю ночь перед Кноссом Эвностий выкупался в пруду и смыл с себя дорожную пыль. Пока он плавал, я стояла на берегу в зарослях папируса[34], и следила, не идет ли кто. Затем мы поменялись местами, и я окунулась в ласковую, освежающую воду, стараясь при этом не мочить волосы, чтобы они не стали опять зелеными.

Я не смею считать счастливым то время, когда лишившаяся детей Кора ждала нас в Стране Зверей, и ее напряженное бледное лицо непрестанно стояло перед нашими глазами. Но ожидание, риск, надежда – а к концу пути мы почти уверовали в успех – все это еще больше сдружило нас, как солдат, вместе подвергавшихся опасности, и породило нежность, возможную лишь между юношей и взрослой женщиной, которая могла бы быть ему матерью (а если бы они не разминулись во времени, то и возлюбленной).

Наутро четвертого дня перед нами открылся фантастический вид Кносса.

– Эвностий, – позвала я. – Мы почти приехали. Но нас не должны видеть вместе. Когда мы доберемся до рыночной площади, я уйду, а ты вылезай не сразу, дай мне хотя бы несколько минут. Ты сам сообразишь, что надо делать.

Из сена высунулась голова:

– Смотри, будто радуга опустилась на землю! – Я быстро запрятала его обратно и получше прикрыла рога:

– Пока еще нет, дурачок.

Но он был прав. Казалось, радужный город вот-вот поднимется в небо. Я закрыла на секунду глаза и вновь открыла их. Это был волшебный город, но в такую минуту нельзя было поддаваться колдовству. Чтобы сбросить с себя чары, я стала припоминать слова моего критского любовника о том, что августейшим египтянам не нравится Кносс. Улицы, вместо того чтобы расходиться прямыми линиями, извиваются. Кровельные балки торчат, будто строители, вдруг, побросав все как есть, отправились к своим возлюбленным. Плоские крыши топорщатся неуместными фронтонами. Этажи беспорядочно громоздятся один на другой, и кажется, что их пристраивали уже после того, как все работы были закончены. Маленькие голубые домишки стоят бок о бок с багряными виллами, многочисленные окна которых затянуты ярко-оранжевым пергаментом. Такое буйство красок – признак безвкусицы, считают египтяне. Где благородство серых и коричневых тонов, приятного песочного цвета пирамид? И потом, каждый строит то, что ему вздумается, – это неразумно. Где величественные храмы с пилонами[35] у входа и обелиски, вздымающиеся к небу, как древки копий?

На это критяне лишь посмеиваются, вовсе не собираясь оправдываться за свою спустившуюся на землю радугу:

– Вам кажется, что мы слишком вольно обращаемся с цветом, – взгляните на весенний луг. Неужели цветы оскорбляют ваш взгляд тем, что в каждом из них можно насчитать десятки разных тонов? Вы говорите, наши дома стоят неровно. Посмотрите на лес. Разве деревья растут рядами? Разве их ветви образуют над стволом идеальную сферу? Кроме того, не мы, а Зевс строил наш город. Когда он был еще совсем маленьким, Великая Мать сказала: «Сынок, ты не должен сидеть без дела. Спускайся с горы вниз, в долину, и построй такой город, чтобы мое сердце возликовало». Ребенок послушался и отправился в долину, взяв с собой камни с горы, глину с берега ручья, еловые бревна из леса и еще радугу с неба. В его маленькой головке не было никакого плана, но он хорошо знал, что будет строить, и всего за одно утро вырос город. И тогда Великая Мать сказала: «Но улицы в нем вовсе не прямые, они, извиваясь, бегут куда-то». На что малыш ответил: «Как ручейки», – и мать улыбнулась его словам.

– Зоэ, я думал, мы уже приехали, сейчас я чихну.

– Мы действительно приехали, – сказала я, подгоняя вола, который наконец-то научился понимать мои команды. – Я просто немного передохнула. Ну, а теперь за дело.

Из всех великих городов только Кносс не был укреплен. Крепостные стены ему заменяли корабли, носы которых украшали фигуры быков. Но, хотя в городе не было ни форта, ни ворот, ни даже стражи, за исключением гарнизона дворцовой охраны, ни одна крестьянская повозка или военная колесница не смела туда въезжать. Крестьяне торговали виноградом, оливковым маслом, дынями – всем, что созревало в данное время года, на большой открытой площадке, окруженной виноградниками и оливковыми рощами. Или же отправлялись пешком в город, чтобы купить товары, продающиеся на лотках, стоящих под холщовыми навесами, трепещущими на ветру, как бабочки, или в торговых рядах, где торговки, демонстрирующие свои обнаженные груди, были такими же развеселыми и вызывающими, как те гончарные изделия и небольшие глиняные фигурки, что они продавали. Пока крестьяне отсутствовали, никто не трогал их повозок, потому что в Кноссе, в отличие от деревень, воровства не было. Но город этот вовсе не отличался добродетелью – он потреблял немыслимое количество пива и вина и славился своими многообразными и обильными сексуальными развлечениями, но суть грехов (с точки зрения египтян), или наслаждений (с точки зрения кноссцев), заключалась в том, чтобы принимать во всем участие самому, а не отнимать что-либо от Других. Крестьяне, приехав в Кносс, забывали о своей осмотрительности и расслаблялись, окутанные братской и разной другой любовью. Конечно, они торговались, спорили о ценах, повышая голос, и даже не на шутку сердились, но чтобы украсть в Кноссе? Такого не случалось. В городе не было ни сторожевых псов, ни каких-либо других собак, там жили только египетские кошки. Они дремали на крышах или разгуливали по чисто выметенным улицам и вовсе не вспоминали о своей родине. Ведь кошки, как и критяне, больше всего ценят свободу и ненавидят всяческие правила.

Знатные дамы и господа путешествовали по извилистым улочкам на носилках, которые несли слуги или рабы, а все остальные жители ходили пешком, ведь Кносс, в отличие от громадного Вавилона, был довольно маленьким городом с маленькими зданиями, построенными специально для маленьких людей, и громоздкие повозки или грохочущие колесницы были здесь столь же неуместны, как слон в винограднике.

Я поставила повозку у края поля, в тени оливкового дерева, чтобы бедный Эвностий не изжарился под своей соломой.

– Эвностий, я ухожу, – шепнула я, стоя рядом с волом, будто разговаривая со своим любимым животным. Поблизости никого не было, и некому было подслушать, что именно я говорю. – Я буду наблюдать за тобой издали. Как только ты войдешь во дворец, я сразу пойду в условное место. Если ты не вернешься до того времени, как зажгутся огни, значит, ты в темнице, и я приложу все силы, чтобы освободить тебя. А если вернешься…

– Только с детьми. Или дети придут без меня. Если случится именно так, забирай их и вези в нашу страну, не пытаясь освободить меня. Обещаешь, Зоэ?

Ему я пообещала, но про себя сказала: «Великая Мать, тебе я этого не обещаю».

Я не торопясь отошла от повозки и смешалась с толпой крестьян, кивая им и улыбаясь, но, стараясь помалкивать, чтобы не выдать себя звериным акцентом. Вокруг меня все болтали без умолку – покупатели с продавцами, продавцы с покупателями. Но вдруг разговоры стали затихать, и вскоре толпа смолкла. Будто ветер с шумом пронесся по ячменному полю и улетел. Это Эвностий вылез из повозки. Я видела, как он отряхнул с себя солому и направился через поле к мощеной дороге, ведущей во дворец.

«В городе он будет в безопасности, – подумала я, – даже суеверные крестьяне с ним ничего дурного не сделают, хотя наверняка попытаются напугать или станут потешаться». Но я ошиблась. Они смотрели не со страхом, а с благоговением на этого высокого, в семь футов, рогатого и хвостатого демона, который… откуда же он взялся? Из повозки? Скорее всего, возник прямо из воздуха. Они не швыряли в него камни, не смеялись, они расступились и дали ему дорогу, будто не он, а они пришли к нему в город и находятся там его молчаливого согласия. Они видели не демона, а бога; может, на них подействовала его смелость или в нем действительно было что-то божественное. Вот он уже дошел до дороги, догнал крестьян, идущих на аудиенцию к царю. Навстречу ему попалась группа благородных горожан, направляющихся на рыночную площадь. Внутри крытых носилок послышалась напевная речь, носильщики остановились, занавески раздвинулись, и оттуда выглянули дамы в платьях с открытыми лифами. Дети выбегали на крыши домов, размахивали руками, показывали на Эвностия пальцами, но не смеялись. Один маленький мальчик спросил высоким нежным голоском:

– Мама, это минотавр?

– Да, сынок. Наверное, это последний минотавр.

– Он пришел сюда, чтобы сделать нам что-нибудь плохое?

– Я думаю, он пришел, чтобы принести нам удачу. Посмотри, он так похож на бога, которому мы поклоняемся. У него точно такие же рога![36]

Эвностий шел, выпрямившись во весь рост, глядя прямо перед собой. Сегодня он ни разу не споткнулся. Его рыжая шелковистая грива переливалась на солнце, рога казались мощным, но не грозным оружием. Он подошел к портику дворца и поднялся по ступеням, а благородная цель придавала смелости. Стражники вышли ему навстречу, но не схватили, а пригласили войти, и, сопровождаемый ими, Эвностий скрылся между красными, сужающимися книзу колоннами и оказался во дворце царя Миноса, его брата Эака и их наследников Теи и Икара.

Эвностий испугался. Ему казалось, что он тонет в чаше с медом. Слишком красивый дворец. Слишком ласковая встреча. Одни улыбки – и никакой опасности, как у королевы пчел. Он мог сразиться с чудовищами и, конечно, с солдатами. Молодость и отсутствие красноречия не помешали бы ему поспорить с грозным и хитрым соперником. Но неумолимая доброжелательность, тирания вежливости – это было выше его сил. Он совершенно растерялся.

Сначала радужный город с игрушечными людьми, а теперь здесь, прямо перед ним – маленький царь в головном уборе, украшенном тремя перьями, восседающий на своем троне из гипса, по обе стороны которого стоят каменные грифоны, величественные, но такие же нестрашные, как те – зеленые, красные и голубые, которые смотрят с настенных росписей, уютно устроившись в зарослях тростника рядом с водоплавающими птицами.

Но где же пики, преграждающие путь? Этих мальчиков с тонкими талиями, почти его ровесников, совсем непохожих на стражников, Эвностий мог бы раскидать в разные стороны одним движением руки!

Но они не стерегли его, а сопровождали, будто он был послом.

Царь устраивал прием и давал аудиенцию. Крестьяне стояли рядом с придворными, запах земли смешивался с ароматом нарда и сандарака[37]. Перед царем все равны – и тот, кто пришел искать зашиты или просить о милости, и тот, кто принес дары. Эвностий в замешательстве остановился у входа. Он едва передвигал ноги, казалось, его копыта были отлиты из бронзы. Голова кружилась от многообразия цветов и костюмов. Мужчины выглядели великолепно в своих изысканных набедренных повязках, правда, фасоны их не сильно отличались друг от друга, за исключением двух: одна доходила почти до колен, другая едва прикрывала часть тела, давшую ей свое название.

Здесь можно было увидеть все – и шерстяную одежду крестьян, и льняные наряды придворных. Но женщины… Каких только юбок не было – похожие и на колокол, и на перевернутый цветок шафрана, и на многоярусную корону, и, представьте себе, там даже была женщина в… как же это называется? Даже мужчины этого не носят, только в некоторых восточных странах. Шароварах.

Царь улыбнулся и жестом показал Эвностию, чтобы тот приблизился к трону. Собравшись с силами, Эвностий прошел сквозь толпу просителей, миновал праздных зевак, рассевшихся на расположенных вдоль стен каменных скамьях, и, подойдя к трону, встал, как я и учила его, на колени, ожидая, когда на него обратят внимание.

– Поднимись и говори.

– Я пришел из Страны Зверей, – начал он.

– Я знаю, сын мой.

У Миноса было молодое лицо, но волосы белые, как морская пена. Что за птица, может быть, феникс, дала ему перья для головного убора? Какие ныряльщики собрали среди кораллов и морских анемонов[38] раковины багрянки, чтобы окрасить пурпуром его набедренную повязку? Браслеты из лазурита, коралловое ожерелье, похожее на стайку морских коньков, – женские украшения, но женственности в этом мужчине не было вовсе.

Минос подошел к Эвностию. «Он величественнее Эака, значительнее многих окружающих его людей, – подумал Эвностий. – Сильнее и добрее. Он бы, излечив свои раны, не остался в Стране Зверей, чтобы похитить сердце юной дриады, а если и остался, то никогда не покинул бы свою любимую».

– Ты Эвностий, последний минотавр. Брат рассказывал мне о тебе. Ты был его другом. Я уже послал за ним.

Эак вошел в зал и, увидев там Эвностия, вовсе не удивился, а сразу направился к нему. Будто они, как в старые добрые времена, встретились, чтобы вместе поохотиться. В лесу он казался прекрасным чужеземцем. Его красота не потерялась и здесь, только среди этих стен, расписанных веселыми танцующими дельфинами, и в окружении таких же веселых людей он был своим, он был дома. Эак не носил никаких украшений, кроме серебряного обруча на голове. Он не нуждался в них. Цвет его кожи был благороднее цвета бронзы, а волосы сами ложились изысканным узором, будто сотканным искусной мастерицей.

Эвностий вдруг остро ощутил свою нелепость. Какой-то он растрепанный. Какая на нем некрасивая – из серой домотканой шерстяной ткани – набедренная повязка. Клочки сена пристали к рукам и ногам. А копыта, эти ужасные копыта, которые не спрячешь ни в одни сандалии мира! Но никто не смеялся над ним, а Эак, как показалось Эвностию, смотрел на него с непонятным изумлением и даже восторгом.

Эак протянул руку. Это был уже знакомый Эвностию дружеский жест, на который он теперь не ответил. Красивые и губящие. Кора и Эак. Стоит им улыбнуться, и враги их бросают свои кинжалы или теряют головы. И никто, кроме таких же, как они, не способен причинить им боль. А я, простой, грубый и некрасивый, посмел ступить в это святилище красоты.

Эак быстро опустил руку и слишком поспешно сказал:

– Я любил твою подругу, Эвностий. Я и сейчас по-своему люблю ее. Но своих детей я люблю еще больше. Разве можно лишить их этого? – Он обвел рукой зал, но его жест охватывал все пространство – дворец, и город, и весь остров. Великая морская Минойская Империя, сравнимая лишь с перевернутым отражением кита, держащего на своей спине океан (и никто даже не догадывается, как близко уже подошли к этому киту убийцы-акулы).

– Пусть у них будет и то и другое, – воскликнул Эвностий. – И лес, и город. – Его слова были как запах серы, внезапно появившийся в медвяном воздухе: – Кора в отчаянии. Она умрет без детей!

– У нее есть друзья, Эвностий. Ты, Зоэ и многие другие. Хорошие друзья. Я с радостью забрал бы ее в Кносс. Но она погибнет в городе, вдали от своего дерева. И ты знаешь это не хуже, чем я. Если бы не дети, я никогда не оставил бы ее. Но они – наследники. Неужели ты действительно думаешь, что я могу отпустить их обратно в лес, где живут волки, козлоногие воришки и королевы-убийцы?

– Ты увидел лес таким? И больше ты ничего не заметил? – Это было одновременно и обвинением, и плачем.

– Я говорю не о тебе, Эвностий. Тебя я полюбил с самого первого дня, когда ты хотел излечить мои раны, и никогда не переставал любить, даже когда запретил приходить в мой дом.

– Я действительно люблю Кору. Но я никогда не стал бы отнимать ее у тебя и не смог бы этого сделать.

– Я не боялся, что ты отнимешь у меня Кору.

– А кого же?

– Моих детей. Особенно сына. На самом деле, я уже потерял его, и мне надо приложить все силы, чтобы вернуть Икара обратно и научить управлять государством. Я боялся тебя, Эвностий, потому что чем ближе ты ему становился, тем труднее было увести его из леса. И поэтому он не должен уйти с тобой.

– Но тебе нечего меня бояться, – протестовал Эвностий. – Я всего лишь простой столяр, путающийся в своих собственных копытах.

– Ты прост, но благороден; свободен, но связан бронзовыми узами любви, ты притягиваешь к себе всех, кого встречаешь на своем пути. Есть два леса, Эвностий. Я слегка побаивался леса волков и воров. Но твой лес и ты сам поселили в моем сердце ужас. Я знал, как бороться с первым опасным лесом. Но я не знал, как спастись от колдовских чар второго, и решил бежать.

– Я не хотел, чтобы ты боялся. Наверное, Икар меня действительно любит, но я никогда не помышлял о том, чтобы отнять его у отца. Тебя они все любят гораздо больше. Во всяком случае, Кора.

– Даже Кора вернулась к тебе. Мысленно, в душе. Так что на самом деле я не бросил ее, а оставил с тобой.

Эак одурманивал его своими странными похвалами. Но разве можно верить человеку? Сладкоречивый Эак наверняка опять лгал!

Эвностий обратился к царю с последней, отчаянной просьбой.

– У ахейцев есть богиня, которую похитил владыка Подземного мира. Не добрый Праведный Судия, а жестокий тиран Гадес[39]. Ее мать – я не знаю, наша ли это Великая Мать или какая-то другая богиня – оплакивала свою дочь и бродила по всему свету, пытаясь найти ее. Зевс сжалился над матерью и позволил дочери по полгода проводить на земле. Даже в Стране Зверей известно, что ты мудрый царь. Ты справедлив и к крестьянам, и к придворным. А как же звери? В давние времена мы дружили с людьми. Не знаю, что разъединило нас. Объедини нас вновь! Стань для нас Зевсом, великий царь. Пусть дети будут рядом с Корой половину года. Великая Мать вознаградит тебя за это.

Минос ответил не сразу. Это был не Эак. Слова не слетали бездумно с его языка.

– Богиню, о которой ты говоришь, похитил чужой бог. А отца невозможно обвинять в том, что он украл своих собственных детей. Они мои наследники, Эвностий. Ты видишь, что я в славе восседаю на троне. Ты слышал о моем флоте, который держит в страхе ахейцев. Мы дружны с Египтом и не боимся Вавилона, чья мощь клонится к закату. Мои корабли не только доходят до Туманных островов, но и огибают огромный темный остров к югу от них. То, что ты видишь, знаешь, слышишь, – все это правда. Сейчас. Этот отрезок времени называется «сейчас». Я богат и могуществен, флот мой силен. Но могущество не долговечнее дождя. Неизбежно на смену ему придет засуха. Я должен подобрать заклинания, чтобы не дать дождю уйти, я должен бороться, чтобы удержать власть и передать ее в надежные руки. Мой брат не солгал тебе, хотя он поступил опрометчиво, женившись на твоей подруге. Кора должна пожертвовать собой, чтобы великая империя получила достойного правителя. Видишь ли, Икар и Тея должны учиться управлять государством, а не бегать дикими и свободными по лесу, как большинству из нас хотелось бы. Ты думаешь, мне нравится сидеть на троне и делать вид, что я бог, осуждать этого человека, награждать того и посылать в бой свои корабли? Нет, Эвностий, я с радостью пошел бы с тобой на охоту, выпил пива с Зоэ и отправился бы с Хироном в одно из его путешествий. Но я следую воле богини, давшей мне в награду и в наказание царскую власть.

– Но ведь наследников двое. Разреши мне вернуть матери одного из них. Хотя бы ненадолго.

– Сейчас их двое, но будет ли их двое тогда, когда придет время принимать бразды правления? Великая Мать посылает смерть даже в веселый Кносс. Корабли, возвращаясь из дальних стран, завозят в город чуму, а с севера дует ледяной ветер. В детстве меня самого поразил демон чумы и навсегда лишил возможности иметь детей, а мог бы лишить и самой жизни. Нет, сын мой. Дети останутся в Кноссе.

Минос вынес справедливое решение, и это было самым мучительным. Эвностий понимал, что на месте царя поступил бы так же.

Но он еще поборется! Его союзниками были надежда, смелость и в общем не свойственная ему хитрость, которой могла бы позавидовать даже королева пчел.

– Можно мне попрощаться с детьми?

Как легко было лгать ради Коры! Он не чувствовал ни малейшего смущения. Никто даже не догадывался, как многому научился этот ранее бесхитростный простак у критян.

Эак помрачнел:

– Зачем это, Эвностий? Икар и так скучает и плачет каждый день. Не заставляй его вновь терять тебя.

– Но я же должен сказать матери, что дети здоровы. Она волнуется, как бы они не заболели вдали от своего дерева.

– Успокой ее. Сам Хирон говорил, что они не нуждаются в дереве, хотя он, конечно, не догадывался о моих планах.

– Я разрешаю тебе увидеться с ними, Эвностий.

Это был царский приказ.

Эак повернулся к нему с искаженным от гнева лицом:

– Но, брат…

Минос прервал его:

– Эвностий рисковал жизнью, чтобы вернуть детей матери. Я думаю, Великая Мать хочет, чтобы он повидался с ними. В нашем домашнем святилище мы поклоняемся ее сыну в образе быка. Эвностий ближе к божественному, чем ты и я.

– Можно, я буду ждать их в саду, где бассейн с серебряными рыбками?

Эак забыл о своем гневе:

– Ты помнишь, что я тебе рассказывал! Но это было три года назад!

– Ты в детстве играл там, твой рассказ был таким красивым, что мне захотелось посмотреть на этот сад. И еще: я хочу встретиться с детьми не в помещении, а на улице, будто мы опять в лесу.

Он ждал их у пруда. Серебряные рыбки прятались среди раковин и кораллов. Голубые лотосы поникли на ярком солнце, напоминая утомленных жарой девушек, вошедших в прохладную воду. Вокруг пруда росли пальмы, привезенные из Ливии, длинные тонкие листья олеандра[40] расходились в разные стороны от венчающих их белых и красных соцветий, виноград вился по прикрепленной к стене решетке, голубая обезьяна пробежала среди цветов, бросив презрительный взгляд на Эвностия. Для Коры это была мечта, для Эака – повседневная действительность.

Икара Эак нес, а Тею вел за руку. Охранников с ними не было – через такую высокую стену все равно никто не перелезет. Тея смело приблизилась к Эвностию. Похоже, за пределами леса она его совсем не боялась. Может, он лишь недолго казался ей рогатым демоном, а запомнился очень любящим и добрым. Она не обняла его, а просто улыбнулась, слегка коснувшись его руки.

Он погладил ее по голове и случайно отодвинул локон, скрывавший острое ушко. Тея старательно вернула локон на прежнее место и направилась к отцу.

Икар тем временем боролся со сном. Он часто моргал, глаза были красными, будто он долго плакал. Но вот мальчик узнал Эвностия и так закричал, что обезьяна поспешила спрятаться в кустах олеандра, а серебряные рыбки заметались по бассейну. Икар стал вырываться из отцовских рук, Эвностий поймал его и, упав на колени, обнял, смеясь, а сердце его при этом разрывалось от тоски и любви, будто это его собственный сын.

– Поговори с ним, Эвностий. Постарайся объяснить, почему он должен остаться здесь, со мной. Я знаю, он любит тебя больше, чем меня. Но он должен остаться.

– Он вряд ли поймет мои слова.

– Тебе не нужны слова. И никогда не были нужны.

Эак повернулся и вместе с Теей быстро скрылся во дворце.

Эвностий крикнул ему вслед:

– Подожди, пусть она тоже побудет.

Но за дверью было темно, и никто ему не ответил. Он знал, что потерял девочку навсегда, и утрата была горька, как аконит[41], но Тея никогда не любила лес. Наверное, это было справедливо, хоть и больно для Коры, что один ребенок останется с отцом и будет воспитываться как наследник престола.

Но надо было срочно спасать Икара. Времени на рассуждения не оставалось, следовало как-то отвлечь внимание стражников, если таковые скрывались за дверью.

– Где-то здесь есть черепаха, – сказал Эвностий, – давай поищем ее в винограднике.

Икар радостно закивал головой, он был заранее согласен на все, что предложит Эвностий, даже если бы тот вдруг решил бросить его в бассейн. Эвностий неторопливо подошел к дальней стене и, постукивая копытом, что-то переворачивая и раздвигая виноградные листья, стал искать. Да, оно было по-прежнему там – отверстие, через которое черепаха, принадлежавшая Эаку, уползла когда-то в соседний двор, выходящий на тихую улочку, и которое Эак не позволил заделывать ни булыжником, ни гипсом. Эвностий быстро раздвинул ветви, чтобы расширить пролом в стене. Очень маленькое отверстие, но все же Икар в него пролезет, несмотря на обилие волос.

– Зоэ, – шепнул он.

– Да, Эвностий. Я здесь, с другой стороны. Во дворе никого нет, и с улицы меня тоже не видно.

– Тея остается. Позови Икара.

– Икар, это твоя тетя Зоэ.

– Иди к ней, Икар.

Ребенок, казалось, спрашивал: «А ты пойдешь со мной?»

– Да, я тоже пойду с тобой.

Он поцеловал его в зеленую копну волос и протолкнул в отверстие. Он впервые обманул мальчика. Даже в счастливом Кноссе наверняка есть тюрьмы для тех, кто захочет украсть сына принца. Наверное, существует даже смертная казнь. Но все это не страшно, лишь бы Зоэ и Икар успели убежать из города.

Эак вернулся в тот момент, когда Эвностий уже поднялся на ноги и направлялся к бассейну.

– Но ведь ты только что привел его, – сказал он спокойно – Мы играем в прятки. Он спрятался где-то в олеандрах.

– Позови его. Тебе уже пора идти в лес. Кора должна как можно скорее узнать, как обстоят дела. Передай ей… передай ей, что для меня она по-прежнему останется прекрасной девой.

– Я передам ей.

– Но где же Икар?

Эак прошелся по саду, заглядывая во все кусты.

– Он ведь не мог никуда уйти. Из сада можно выйти только через эту дверь. Иначе ты меня не оставил бы с ним. Кроме… – Эак внимательно посмотрел на разорванную виноградную лозу. – Ты помнишь больше, чем я думал. Стража!

Сад мгновенно заполнился гибкими и ловкими молодыми критянами. Лица их были напряжены, руки они держали на кинжалах.

– Моего сына украли! Кто это сделал, Эвностий? Кто пришел с тобой и ждал по другую сторону стены?

– Я пришел один.

– Не верю тебе. Ты слишком любишь Икара, чтобы выпустить его без присмотра в город. Это не Кора. Она не выдержала бы такое путешествие. Это Зоэ. Я прав? Да, это она. У нее хватает и смелости, и силы. – И он быстро объяснил стражникам, как она выглядит: – Довольно крупная. Красивая, но несколько поблекшая. Вероятно, волосы выкрашены или скрыты под головным убором. Наверняка на ней крестьянское платье. Постарается спрятать Икара под своей одеждой. Поднимите весь гарнизон и не выпускайте из города ни одного человека.

Тысячи кносских женщин подходят под это описание, а гарнизон маленький, и вокруг города нет стен. Зоэ действительно смелая и сильная, дорог же, заполненных крестьянскими повозками, которые тащат ослики и волы, очень много и расходятся они во все стороны.

Но вдруг послышался такой знакомый и любимый звонкий голосок:

– Зевсов папа!

Икар через дыру в стене вернулся в сад и, смеясь, бежал к Эвностию, не подозревая, что в действительности он стремительно удаляется от него, неумолимо приближаясь к кносскому трону, охраняемому грифонами.


Глава ХIII | Вечный лес | Глава XV