home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5

Шаваш подгадал вернуться из военного лагеря в Харайн на рассвете, чтоб город мог насладиться зрелищем наказанного порока.

В повозку с арестованными летел тухлый овощ, толпа истекала криком, и охранники, выскочив вперед и тряся погремушками, орали уже, распялив глотки: «Расступись!»

Шаваш настороженно вертел головой.

Он внезапно вспомнил Иров день, и, сообразив, что его агенты не единственные тайно вооруженные члены этой гигантской тысяченожки, с беспокойством прислушивался к народному гласу. Славили мудрого чиновника из столицы, и щедрого господина Айцара, и справедливом аравана провинции. А меж тем Шаваш точно знал, что араван весь вчерашний день, как ни в чем не бывало, занимался в своей управе мелкими жалобами и политической астрологией, и людей его рядом с Шавашем не было, а был рядом господин Митак.

Нан искоса взглянул на управляющего Айцара. Ума господину Митаку боги, может, отвесили с избытком, но нервы никуда не годились. Инженер ехал весь желтый, не замечая народного гласа и страдая о чем-то своем: нетрудно было и догадаться, о чем.

Митак подпрыгивал в седле, вспоминал подробности ночных арестов с омерзением и думал о том, что едущий рядом человек имеет все основания так же хладнокровно распорядиться и его жизнью.

Инженер Айцара по-прежнему в свободное время занимался подлинной наукой, изучая универсальные соответствия природы и распутывая тонкие нити, которыми связан мир, являющийся знаком, со своим означаемым, не являющимся миром… Но мантика и алхимия требовали не только острого разума, но и чистой души, а душа поганилась все больше и больше…

И сейчас, в парной утренней сырости, посреди толпы, сбегавшейся, как стадо гусей к кормушке, Митак думал об исконном совершенстве мироздания и исконном несовершенстве машин. Он согрешил с природой, и, изнасилованная, она стала рождать механических уродов. Вот уж сколько лет, вместо того, чтоб искать ключи от мироздания, он с увлечением мастерит неуклюжие отмычки.

А теперь Айцар, с его страшным умением превращать игрушки в деньги, хочет, чтоб Митак никогда не смог ему изменить, и привязывает к себе делами, которые не имеют отношения уже и к машинам…

Митак думал о проворстве столичного чиновника с ужасом и надеждой: если все намеченное сорвется, ему сохранят жизнь как хорошему астрологу, ему позволят заниматься в тюрьме истинной наукой…

В управе Шаваша ждало запечатанное письмо Нана и две официальных бумаги. Одна гласила, что, ввиду ареста наместника Харайна, полномочный инспектор из столицы ставит господина Айцара во главе правительственных войск.

Другая бумага извещала о том, что на время своего отсутствия инспектор Нан облекает Шаваша всеми своими полномочиями. Узнав от охранников, сопровождавших Нана до переправы, куда направился инспектор, Шаваш сорвался.

– А если бы он вам приказал его утопить, вы бы тоже повиновались? – орал он с беззастенчивостью начальника, распекающего подчиненных.

Письмо Нана Шаваш распечатал так, как распечатывают посмертное распоряжение.

Господин Митак, наконец очнувшись, покосился на письмо с нескрываемым интересом. Шаваш любезно протянул ему бумагу, свидетельствуя всем своим видом, что для приближенных господина Айцара тайн нет.

Письмо удивило Шаваша, но завещания полагается исполнять.

Шаваш арестовал письмоводителя Имию. Имия поначалу отпирался, но, подвешенный к потолочной балке, сознался и в своем сотрудничестве с араваном Нараем, и в действиях, предпринятых по его наущению.

Судейский секретарь Бахадн, пряча свое восхищение и недоумение по поводу ареста наушника, которого не открыли люди Айцара, сказал Шавашу с мягким упреком:

– Я с самом начала указал следствию, что судья города Харайна ревностно блюл интересы наместника и лишь по приказу последнего послушался аравана Нарая; вы же незаслуженно решили, что я исхожу из интересов наместника, а не из интересов истины.

Шаваш улыбнулся про себя. Слова Бахадна и тогда, и сейчас, не выражали ничьих интересов, кроме интересов Айцара, и, стало быть, оставались ложью даже при случайном совпадении с истиной.

– Увы! – сказал Шаваш общепринятую в таких случаях фразу, – я потерял свои глаза, и вам лишь обязан их возвращением.

Засим он отправился в араванову управу.

Присутственные часы еще не начались, и Шаваш прошел через сад в личный, весьма скромно устроенный дом аравана Нарая.

Хозяин встретил его радушно: он знал уже об аресте наместника, но не знал ни об аресте своего шпиона Имии, ни о том, что Айцар уже назначен главой правительственных войск. Нарай как раз собирался завтракать, и, не слушая никаких возражений, приказал накрывать на стол в гостевом покое.

Араван любезно, несмотря на молодость Шаваша и младший его чин, усадил гостя в кресло и услал слугу. Он видимо не сопоставил изящного и самоуверенного чиновника двадцати трех лет с желтоглазым худым пацаненкам, с которым он когда-то столкнулся в последние дни своей карьеры, – несомненно, Нарай полагал, что пацаненок тот давно попался за воровство кур, или замерз по пьянке, или был прирезан недовольным клиентом.

Кресло было уютным, но простым, беленые стены комнаты не оскверняла кисть новомодного художника, тяжелые занавеси на окнах чуть поблескивали золотыми нитями. Пузатый чайник был расписан, как любили расписывать чайники при Аттахидах, красными продолговатыми ягодами чайной лианы. За крышку его, вздыбив хвост, уцепился маленький рыжий чайный кот.

Шаваш, прищурясь, смотрел, как Нарай подошел к полке в западном углу, поклонился духам-хранителям, подсыпал в лампадку аромата «мира и спокойствия» и задернул занавеску. Жест аравана был виноват и суетлив: Шаваш понял, что тот не хочет расстраивать богов грязным, по его мнению, разговором, и это убедило Шаваша в разумности данных Наном инструкций.

Усевшись напротив гостя и рассеянно помешивая ложечкой чай, господин араван выразил свое восхищение той неколебимостью, с которой начальник Шаваша арестовал наместника Вашхога.

– Заговор с горцами, подумать только, какое сокрушительное обвинение. Оно ведь бросает тень и на господина Айцара, не так ли? Совершенно невозможно, чтоб в таком деле племянник действовал без ведома дяди.

Шаваш кивнул и пояснил:

– Вашхога еще не допрашивали. Собственно, по-настоящему его будут допрашивать в столице.

Араван задумался.

– Опасное дело – везти такого заговорщика в столицу.

Шаваш промолчал.

– Вы ведь арестовали лишь шестерых из восьми его приспешников, сколько я слышал? – спросил араван, задумчиво отхлебывая чай.

– Двое покончили с собой, – ответил Шаваш.

– Только двое, только! В век испорченных нравов даже для самоубийства не хватает мужества, а сколько раз потом им придется пожалеть об этом!

– Я вас так понял, – спросил Шаваш беззаботно и не понижая голоса, – что вам жалко Вашхога за его непредусмотрительную трусость, и вы желаете ему избавления от лишних страданий?

Араван оглянулся на занавешенную полку и кивнул.

Оба помолчали.

– Да, господин судья недаром говорил мне на Иров день о компрометирующих наместника бумагах, Нас, вероятно, подслушали – а ведь это, стало быть, были бумаги о заговоре?

– Нет, – ответил Шаваш. – Это были жалобы на разорение наместником деревенских убежищ, мы нашли их у судьи в потайном шкафу.

– Само провидение помогает нам, – удовлетворенно заметил Нарай. – Преступник убил человека, но самым важным – бумагами – не смог завладеть. Со стороны моего бедного друга было очень предусмотрительно держать их не в управе, а в потайном месте.

Шаваш откинулся в кресле и покачал головой.

– Судья не прятал бумаг в потайном шкафу, господин Нарай. Это сделал после его смерти по вашему приказу письмоводитель Имия, – он уже во всем признался. И вы прекрасно знакомы с их содержанием, потому что сначала они находились у вас. Вы думали, что вдова примет Имию за привидение, а мы – за посланного наместником взломщика. И посчитаем бумаги причиной убийства судьи. Убийства, совершенного вами.

Господин Нарай едва не опрокинул чашку.

– Вы с ума сошли? Зачем мне убивать человека, исполнившего мое приказание?

– Судья Шевашен исполнял приказание не ваше, а господина наместника. И вы поняли это, когда он потребовал с вас двести тысяч за присутствие ваших людей на допросах. Вернее, вы поняли, что если вы не заплатите этих денег, он вас предаст. И вы сказали – «хорошо». Но у вас не было таких денег, господин араван, хотя, право, любой из ваших подчиненных успел наворовать втрое больше!

– Этого никто не мог слышать! – пробормотал араван растерянно и приложил руки ко лбу охранительным жестом.

– Это слышал сам Ир! – отвечал Шаваш. – Слышал и велел духу убитого явиться желтым монахам и все рассказать. И сам Ир велел отцу Лииду нарушить обычай и свидетельствовать против вас перед властью, чтобы все еще раз узнали: нельзя безнаказанно осквернить Иров день.

Шаваш имел свои собственные соображения насчет происшедшего в монастыре. Наверняка разговор о допросах и деньгах был подслушан каким-нибудь желтым монахом. Но желтые монахи гордились тем, что к мирской власти непричастны. Они рассказали Нану о разговоре – но никогда не стали бы свидетельствовать о нем перед судом. Вчера, вероятно, отправившись в монастырь, Нан предложил на выбор: либо отец Лиид предстанет перед судом в качестве обвиняемого в измене, либо отец Лиид предстанет перед судом в качестве обвинителя аравана Нарая.

Тем не менее Нану не хотелось доводить дело до суда, и весь его план держался на зыбкой надежде на суеверность аравана.

А что, если старик сейчас вспомнит, кто мог его подслушать! А что, если он ухмыльнется и скажет, что я вру и что Ира в монастыре и след простыл? А что, если он просто перестанет быть суеверным, коль скоро это уж очень невыгодно?

Но араван закрыл глаза, побелел и не шевелился.

– Сегодня вы задернули занавеску, – сказал Шаваш, – чтобы духи-хранители не слышали, как вы предлагаете мне убить беззащитного в тюрьме человека. Четыре дня назад вы убили человека, и когда вы испугались, что вас увидят с орудием убийства, вы выбросили его в колодец, который, по слухам, сообщается с преисподней! Вы слишком суеверны для хорошего убийцы, господин араван!

Шаваш поднялся из кресла. Он подошел к завешенному окну и раздвинул тяжелые многослойные занавеси. В приемном покое сразу стало светлее, свежий ветер подхватил и понес прочь из комнаты навязчивый аромат «мира и спокойствия». В саду, у беседки, обсыпанной огромными цветами клематиса и пестрым росовяником, сидели и играли в кости трое человек в желтых коротких куртках стражников. Один из них поднял голову, и Шаваш помахал ему рукой. Стражники снялись с места и неторопливо побрели по дорожке к дому.

Шавашу было жалко старика. В конечном итоге судья был сволочью, много большей, нежели араван.

Но Нан, встав на сторону Айцара, вместе с тем сильно опорочил его изменой племянника. Весть о преступлении аравана была идеальным противовесом для этой измены; и наоборот – было бы опасно, хотя и несложно, приписать Вашхогу еще и убийство. Истина случайно совпала с интересами Нана и Айцара – что ж, тем лучше для истины.

Шаваш оборотился. Араван сидел, вытянув шею и глядя в раскрытое окно на людей в желтых куртках. Рука его растерянно поглаживала полуостывшую чайную чашку.

Шаваш внимательно посмотрел на чашку. Араван смутился, почему-то вынул ложечку из чашки и положил рядом.

– Я не виню инспектора, – надтреснутым голосом сказал араван Нарай, – великий Ир против меня. Но ведь господин Нан арестовал господина наместника!

Он вдруг что-то сообразил и изумленно уставился на Шаваша.

– Вы хотите сказать, что сговор наместника с горцами – это на самом деле?

«Он только сейчас понял, – подумал Шаваш. – Он только сейчас понял, что, чтобы утопить наместника, ему вовсе не надо было прибегать к теоретическим рассуждениям о порче нравов. Ему не надо было подтасовывать фактов, ему надо было всего лишь – знать их». Господин араван слишком много рассуждал о принципах идеального мироустройства. И не заметил маленькой подробности реальной политической ситуации в провинции Харайн: вражды между дядей и племянником, вражды, о которой только что разносчики на улицах не кричали.

– Да, – сказал Шаваш, – это реальный заговор. Он мог бы быть предотвращен с вашей помощью. Но он предотвращен с помощью господина Айцара, который, – Шаваш не удержал улыбки, – пожертвовал племянником для блага родины.

Араван растерянно молчал. За все время беседы он так и не притронулся к завтраку, только выхлебал полчашки чаю. Теперь он заторопился, суетливо придвинул вазочку с инчевым медом, набрал полную вязкую ложку и принялся счищать ее в чай. Потом рассеянно поглядел на чашку и долил в нее сливок. Нерешительно взялся за край, поставил чашку на место и поискал глазами по столу. «Чего он ждет», – подумал Шаваш. Нарай потянулся за вазочкой с вареньем. За стеной послышались внятные, неторопливые шаги стражи. Нарай выпустил вазочку и поднял на Шаваша глаза. Шаваш смотрел прямо и не улыбаясь на чашку в его руках. Нарай поднял чашку обеими руками и начал пить большими жадными глотками. На четвертом глотке старик поперхнулся и выронил чашку. Белое сладкое пойло разлилось по столу, промочилось в стыки яшмовых инкрустаций, закапало на пол. Араван дернулся, как большая, пойманная на крючок рыбина, завалился в кресло и затих там, запрокинув голову.

Что-что, а непредусмотрительным трусом араван Нарай быть не захотел.

Шаваш, отводя взгляд от запрокинутого лица, понюхал свою собственную недопитую чашку: чай тоже, едва различимо, пах горьким миндалем. Шаваш брезгливо, чтоб никто не выпил по ошибке, выплеснул чашку на пол. Его сочувствие аравану несколько уменьшилось.


Нан очнулся, притороченный к столбу посреди поляны. Голова раскалывалась, в горле саднило, Руки, скрученные за спиной, распухли и омертвели. Нан открыл глаза, с ресниц тут же закапали капли пота, и пьяное солнце завертелось над дальним лесом.

Лагерь жил своей обычной жизнью. Порыв жаркого ветра принес откуда-то запах паленого мяса; пробежала, виновато поджав хвост, крупная рыжая собака; сверкнул на солнце расшитым чепраком и скрылся под пригорком одинокий всадник. Рядом двое горцев в толстых железных ошейниках, не торопясь, заваливали яму. Человек, надзиравший за ними, устроился в тени дерева и неспешно уминал вислоухую лепешку.

Явился рогатый шаман в балахоне до пят и стал читать над ямой отходную. Язык был почти тот же, на котором говорили ассу-ветхи в соседнем Унгуне. Нан понимал его с трудом, но песня шамана не уступала подробностью и многословием канцелярскому отчету.

Нан понял так, что в яме хоронили его колдовскую силу. Внутреннюю – в виде черного петуха, и внешнюю – в виде одежды. Насчет одежды шаман был, без сомнения, прав. Еще счастье, что горцы не стали рыться в опасных складках, а просто бросили в яму и гемму с передатчиком, и все остальное…

Нан скосил глаза. Вместо чиновничьего кафтана на нем было что-то светло-зеленое. Ну да. Если одежда человека – одна из его душ, то человек в одежде чиновника ведет себя так, как угодно императору, а человек в одежде ветха ведет себя так, как нужно шаману.

Грубая зеленая ткань напоминала балахон, в котором ассу-ветхи из Унгуна сжигают последний сноп. Нан не видел причин, по которым его судьба должна отличаться от судьбы снопа. Ветхи, дети природы, ощущали полное с ней единство, верили в тождество душ людей и зверей и не видели разницы между человеческой и животной жертвой.

Ночные туманы сгинули без следа. На небе не было ни облачка. Тень от столба чуть удлинилась и переползла вправо. Нан облизнул соленые губы и стал думать о том, чего ждет Маанари. Лагерь не шевелился, – а ведь лазутчики наверняка донесли об аресте наместника. Чем меньше князь будет медлить – тем легче будет его победа, Неужто и в самом деле князь ждет сына Ира? Неужто он вздумал присвоить не только чужое добро, но и чужого бога?

Потом Нан стал думать о том, что горцы вполне успешно оборвали с него все, что служило вместилищем злой силы. Даже если князь захочет его видеть, что Нан ему скажет? Как там в «Книге творения ойкумены?» «Варвары вторглись в пределы ойкумены, но государь послал чиновника с благим государевым словом, и от речей этого чиновника варвары усовестились и попросили подданства?» Увы! Трудно варварам усовеститься, если при благом слове нет этак тысяч тридцати конных и пеших!

Потом Нан стал думать о том, что предки нынешнего императора тоже родом с гор…

Потом ему стало все равно.

Ближе к вечеру какие-то метавшиеся перед глазами тени разложили вокруг костер. Новая волна нестерпимом жара обдала тело, дым заполз в слезящиеся глаза, и хриплые колокольчики шаманского балахона зазвенели где-то рядом.

Ему запрокинули голову, и веревки перетянули горло.

– Пей.

Нан булькнул и подавился. Веревки мешали глотнуть, пока Нан не понял, что он сам и есть веревка, себя связывающая. Тогда веревка ожила и поползла вверх по столбу. Столб тоже ожил и стал личевым деревом. Дерево было мировым. Нан узнал его, так как оно было в точности таким, как Золотое Древо у государева трона, – только росло немного вкось, отклоняясь под действием кориолисовой силы. Верхушка дерева торчала выше стратосферы, в кадке Иршахчановой управы.

Сам же Иршахчан выглядел наперекор своим изображениям: лицо у него было человеческим, а тело и когти – ихневмоновыми. С ним был Ир и все остальное, а Нан стоял перед ним без рук и без ног, как государственный преступник времен пятой династии.

Нан склонился перед пристальным взглядом государя и глянул вниз. Земля далеко под ногами была плоская и ровная: только дураки, не видавшие взгляда Иршахчана, могли утверждать иное.

– Пункт первый, – сказал Иршахчан по-старовейски, – колдовство, то есть присвоение чудес в частную собственность.

– Уже конфисковано, – отозвался откуда-то судья Бужва.

– Что еще? – спросил государь-мангуста.

Бужва зашуршал свитками:

– Пункт второй: взяточник. Пункт третий: лазутчик.

– И еще самонадеянный дурак, – прибавил государь.

Нан молчал, почтительно согнувшись, но тут не выдержал:

– Это почему же дурак, о государь?

– Потому что считаешь, что история зависит от случая и от тебя самого.

– И неужели ты думаешь, что можно истребить в людях стремление к справедливости? – прибавил, каменно улыбаясь, судья Бужва.

Иршахчан поднялся с трона и разинул рот.

Короткая четырехпалая лапа с когтями нависла над головой Нана… «Подавишься», – подумал Нан, свернулся кольцом и превратился в блестящий винтик. Иршахчан обернулся сорокой, нацелился щербатым клювом. Нан стал соколом; Иршахчан – огромной пестрой дрофой. Тогда Нан оборотился мышью и забился под древесную кору: в ноздри ударило вековой сыростью и жучком-короедом. Иршахчан стал кошкой и запустил под кору лапу. Та с треском разодралась, сук мирового дерева хрустнул и не выдержал. Небо падало на землю по баллистической кривой, и Нан был тому причиной.

Чиновник в ужасе открыл глаза и что-то залепетал.

Зрители весело и хрипло смеялись: они не заметили свершившейся катастрофы… Нана взяли за шкирку, встряхнули, как мешок с мукой, поставили на ноги и повели сквозь расступающуюся публику. Слева шел рогатый шаман Тоошок. Справа шел белокурый племянник Маанари, побратим Кирена. Рука его тихо поглаживала рукоятку варнарайнского кинжала. Нан не знал, как относились друг к другу названные братья, но это было совершенно неважно. По обычаю варваров, за побратима полагается мстить, и Большой Барсук будет мстить, если хочет оставаться во главе своего отряда.

Руки были по-прежнему скручены за спиной: эти узлы, стало быть, символического значения не носили и развязывать их ни кто не собирался. Тропка была ровной, но ноги почему-то норовили подогнуться.

– Ага, – сказал слева шаман на ломаном вейском, – на восьмом суку был. Дрался.

– Хотел бы я знать, кто победил, – с хрипом сказал Нан.

– А какая разница? – удивился Тоошок. – На этом небе одна твоя душа дерется с другой твоей душой.

Нана втолкнули в огромный шатер, украшенный с безвкусной жадностью грабителя. В шатре шел не то пир, не то совещание. Лавки были не застелены, чтобы видеть, что под лавками нет засады. На грубых деревянных столах громоздилось все, что бегает, прыгает, плавает и летает. Во главе стола сидел большой деревянный идол, а перед идолом стояло здоровенное блюдо с четырьмя серебряными ушками, до краев наполненное едой земли и реки. Горцы, дети природы, еще не дошли до такого свинства, чтобы садиться за пир без бога.

Человек, восседавший справа от идола, грузно поднялся на встречу вошедшим.

– А вот и господин инспектор из столицы! – проговорил он на вполне сносном вейском. – Сам император, о братья, обратил на нас свое лучезарное внимание в лице своего посланца.

Нан так и не понял – намеренно или нет исковеркал человек придворные обороты, но вожди одобрительно гоготнули.

– С чем пожаловал, господин инспектор?

– Я пришел поговорить с князем Маанари, – сказал Нан.

– Что ж! Я тебя слушаю! – и мужчина гордо подбоченился.

Нан внимательно оглядел его. На фотографиях, виденных им, было три человека. Двое стояли сзади: шаман и племянник Маанари. Подбоченившийся человек нисколько не походил на третью фотографию. Нан отвел от него глаза и медленно зашагал вдоль скамей, вглядываясь в лица пирующих. Руки, связанные за спиной, совсем онемели. Нан остановился перед здоровым, как бык, белокурым бородачом лет сорока.

– Разве князь Маанари уже настолько подражает императору Веи, что не может говорить без посредников? – спросил Нан, кланяясь ему.

По столу прокатился сдержанный ропот.

Князь угрожающе выставил вперед нижнюю челюсть и закричал шаману по-ветхски:

– Ты говорил, что он нынче не сможет колдовать!

Тоошок возразил: он обещал прогнать лишь черные чары, нельзя лишить ведуна всех чар и оставить ему разум. Князь неопределенно хмыкнул и оглядел Нана еще раз с головы до ног. Нан оглядел его в ответ.

– Ну что ж, – произнес князь, – наши обычаи велят накормить гостя: присаживайся.

Нан продолжал стоять.

– Спасибо, князь, – сказал он, – но наши обычаи не велят есть со связанными руками.

Пирующие сразу же загоготали, а вслед за ними рассмеялся и князь. Нан отметил про себя, что в империи другой порядок: первым смеется начальник, а уж затем – подчиненный.

– Ну что, развяжем ему руки? – обратился князь к дружинникам.

Те нестройно согласились, высказываясь в целом в том смысле, что вейские чиновники и так слабосильней крысы.

С Нана сняли веревки и посадили на лавку. Князь сам вручил Нану полный кубок вина. Кто-то положил перед ним здоровенный кусок мяса на лепешку, заменявшую отсутствующие тарелки.

– Зачем ты пожаловал сюда? Чтобы сглазить нас? – обратился князь к Нану. – Но это, – князь довольно улыбнулся, – тебе не удалось.

Нана, привыкшего к тихим голосам и уединенным беседам, стеснял зычный голос князя. Маанари, казалось, не испытывал ни малейшей нужды в разговоре с глазу на глаз.

Тут Нан стал говорить благое государево слово о могуществе империи, и слушали его вовсе не так хорошо, как об этом сказано в «книге Творения». Прямо скажем, слушали с откровенной насмешкой. А слова о военных поселениях, привилегиях и почете, которые можно получить, не рискуя в войне, развеселили князя.

– Чем же мы рискуем, вступая в бой, – удивился Маанари, – разве ваши войска умеют драться?

– Один ветх стоит сотни вейских воинов, – кивнул Нан, – но нас не в сто, а в тысячи раз больше.

– А я слыхал, – прищурился Маанари, – что предки нынешнего императора тоже родом с гор. То, что сделал один горец, могу сделать и я.

– А если не сможешь? – спросил Нан.

Князь довольно засмеялся.

– Ты поступил, как храбрец, явившись сюда, но все равно ты рассуждаешь, как чиновник. Это вейцы дерутся, чтоб что-нибудь получить, а ветхи дерутся потому, что любят драться! Если мы победим, мы завоюем ойкумену, а если падем – то окажемся сразу в раю!

– А если ты попадешь в плен или потерпишь поражение, что останется от твоей власти, князь?

– От кого мне терпеть поражение? – рассмеялся Маанари. – От господина Айцара, который продавал мне свое железо, и покупал у меня чужое зерно? Мне стыдно сражаться с войсками, во главе которых стоит базарный торговец!

А если мне будет не хватать своих воинов, – продолжал князь, забавляясь, – то я позову на помощь ваших подданных! Ты не скажешь, чиновник, почему ваши крестьяне встречают нас с радостью и тут же бегут топить чиновников? Почему ваши богачи норовят торговать с врагом? Почему даже наместники провинций готовы изменить своему императору? И почему даже пеший воин в моем войске скорее даст себя из рубить и сварить, нежели продаст меня?

Потому что все вы рабы, сверху донизу, а раб живет тем, что изменяет хозяину. Ведь хозяин отбирает у раба все, кроме того, что раб украдет у хозяина.

А мои люди свободны! Я не коплю богатства – я раздаю на пирах все, что имею! Я не обираю своих дружинников, а делю с ними добычу. Мала добыча – я делю ее поровну, велика – тоже делю ее поровну, сообразно роду и храбрости. А когда я стану императором, то каждый вождь получит провинцию, а каждый дружинник – округ.

Речь князя была скорей горяча, нежели логична; и обращался он не к Нану, а к восторженно подвывавшим сотрапезникам.

– Но разве, – спросил Нан внятно и негромко, – но разве твои вожди, став наместниками Веи, не станут в свою очередь рабами?

Вокруг стола залопотали. Замечание Нана попало в цель. Видно было, что пирующие принялись было думать, но мозги их переваривали мысли хуже, нежели желудки – мясо.

Но князь привык говорить с народом: и уж, верно, он-то задумывался о том, что будет после победы.

– Никогда ветх не будет рабом, – загремел князь, грозно выпрямившись и кладя руку на рукоять меча. – А что ты понимаешь в нас, канцелярская кисточка, видно из того, что с просьбой о мире ты обратился ко мне, а не к моему народу, словно я какой-то самовластный чиновник! Но я приказываю своим людям лишь в бою! Право объявить и прекратить войну – это право моего свободного народа и моей свободной дружины! Предложи-ка мир им, ты, колокольчик из управы! Пусть они сами выбирают между миром и победой, между рабством и господством!

Столы обрадовались.

– Мы сами решим, кого слушаться, – закричал кто-то справа от Нана, – наших богов или вейского чиновника!

Все зашумели. Демократический призыв князя пришелся явно к месту. Было ясно: между рабством и господством ветхи единодушно выбирают последнее. Цепкая рука легла Нану на плечо, и племянник Маанари внятно произнес на ломаном вейском:

– Мир предлагает только тот, кто сам не годится в драку.

Тут инспектор молча повернулся и ударил Большого Барсука ребром ладони, так что во рту у Барсука хрустнуло, словно он откусил хорошо прожаренный кукурузный початок. Большой Барсук пролетел под лавкой, и под столом, и под другой лавкой, открытой так, чтобы все видели, что под ней нет засады, и вскочил на ноги по ту сторону стола. «С этого и надо было начинать» – сказал самому себе Нан. У каждой культуры – свои привычки, плохие или хорошие. Здесь тот, кто не владел основным языком кулаков, не имел шансов и с другими, второстепенными в культурной иерархии средствами убеждения.

В глазах Большого Барсука плясало счастье. Он был выше Нана на полголовы и шире раза в два, как и детина, которого Нан застал в доме Кархтара. В отличие от разбойника, горец не питал к столичному инспектору никакого почтения. Большой Барсук залез себе в пасть и достал оттуда зуб с налипшим хрящиком и стал смотреть.

– Нечего смотреть, – сказал чиновник, – этим зубом ты уже ничего не съешь.

Барсук достал из-за пояса секиру. Широкое лицо Барсука пошло пятнами, в бороде застряли крошки с княжьего стола, но чересчур пьян он никак не был. Его никто не останавливал: стало быть, либо Маанари было все равно, когда именно убить вейского чиновника, либо князь и вовсе заранее поручил Барсуку приятное дело.

Барсук взмахнул мечом, но Нан вовремя увернулся и ухватил Барсука за запястье. Секунду они стояли, сцепившись, дыша друг другу в лицо, потом Барсук изловчился и перекинул Нана через себя.

Нан полетел на землю и тут же кувыркнулся через голову. Вовремя – там, где лежал Нан, в пол вонзился кончик барсукова меча. Еще кувырок – и снова Барсук опоздал. На этот раз Барсук вонзил меч в пол с такой силой, что некоторое время не мог вытащить. Нан тем временем вскочил на ноги и попятился к столу, лихорадочно шаря позади себя. Нан помнил, что на столе из дичи в изобилии торчали ножи, и хотя нож – не лучшая штука против меча, это все же лучше, чем ничего.

Наконец Нан схватил нож, и в ту же секунду Барсук снова налетел на него, визжа, как разъяренная кошка.

Нан отпрыгнул за деревянного идола, сидевшего во главе стола. Барсук на мгновенье замешкался, не желая рубить собственного предка. Это промедление оказалось для него роковым: Нан вынырнул из-под идола. Одной рукой он перехватил меч у гарды, а другой молча вонзил нож Барсуку в горло. И был этот удар нанесен с такой силой, что нож прошел горло насквозь и застрял между шейной костью и позвонком, а горло у Барсука было жирное и крепкое, что у твоего вола. Барсук полетел на пол и тут же умер.

Нан выпрямился и оглядел пирующих. Двое дружинников бросились к мертвому Барсуку, а остальные вскочили на столы и затанцевали в восторге от удачного боя.

– На тебе одежда вейца, но душа горца, – громко произнес князь Маанари. – Разве бы ты пришел сюда, если бы был слаб, как цыпленок, – в умном и тяжелом взгляде Маанари было восхищение, но не удовольствие.

– Возьмем его в дружину, князь, – предложил кто-то на весь шатер.

– Слушай, – прошелестел Нану на ухо чей-то голос, – теперь и отряд Барсука твой, и сука его, и конь, и две женщины, – ту, которая рыжая, ты отдай князю, потому что это из-за нее у них был спор.

– Он колдун! – закричал кто-то из людей, обступивших Большого Барсука, но заявление успеха не имело: вся дружина очень хорошо знала, что кулаками не колдуют.

– Его колдовство сильнее Тоошокова, – опять закричал приятель Барсука.

Шаман авторитетно вмешался: нет в мире дружины сильнее ветхов, потому что нет в мире ведуна сильнее его.

– Ир, – сказал Нан громко, – сильнее Тоошока, и он это знает. Он ходил беседовать с ним, но сбежал.

Люди слушали его внимательно, как слушают тех, кто умеет драться.

– Великий Ир, – сказал Нан, – пришел в этом году в Харайн, чтобы спасти его. Он вынул жилы из вашего тела и мозг из ваших костей и даже сейчас, вместо того, чтоб напасть на нас, вы ждете, пока сын Ира именем Ира поднимет против вас весь Харайн.

Слова Нана произвели некоторое впечатление. Чему он, впрочем, был обязан не содержанием речи, а своей победой над Барсуком.

– Сыны Ира, – сказал шаман Тоошок ехидным голосом, – неплохие шаманы. Они ходят до восьмого неба, потому что сам Ир живет на восьмом небе. А я, старый Тоошок, умею ходить на трехсотое, – и Тоошок с неожиданной ловкостью подпрыгнул, взмахнув плеткой.

Нан презрительно засопел.

– А, – сказал он, – восьмое небо сильнее трехсотого. Сыны Ира не лгут и не видят лживых снов, и когда они говорят, что вы лечат человека, они его обязательно вылечивают.

– И ты, вейский чиновник, думаешь, что в этом – сила Ира? – насмешливо спросил Тоошок. – Сын Ира может вылечить больного, но не может покалечить здорового! Куда годится шаман, который не умеет даже порчи наслать!

– И однако, – возразил Нан, – ты приходил поклониться Иру.

Краем глаза Нан заметил, как вошел в шатер молодой воин, пробрался к князю и стал что-то толковать ему на ухо. Маанари довольно улыбался, оглаживал рукой бороду, масляно глядел на Нана.

– Я пришел убедиться, что это не бог, а меньшая половина бога, – возразил шаман. – Я пришел убедиться, что те, кто поклоняется такому богу, как Ир, непременно проиграют войну.

В эту секунду Нан почувствовал, как острое лезвие кинжала осторожно потерлось о его лопатку, словно костяной крючок о рыбью губу, и тут же его ухватили за руки, на этот раз цепко и толково.

Князь Маанари глядел на вейского чиновника лениво и плотоядно, как кот на мышь.

– Ты явился в наш лагерь, – сказал он, – чтоб сглазить меня и посеять смуту в моей дружине. У тебя длинный язык, веец, но я позволил тебе говорить, чтобы все видели: у меня нет тайн от моего народа. Но сейчас у нас есть серьезные дела, которые мы обсудим и без твоей подсказки. – И, подводя итог демократической дискуссии, князь распорядился: – «Уведите его».

Нан, не сопротивляясь, вышел из шатра. Сразу же за порогом ему вновь тщательно закрутили за спиной руки и только потом убрали от спины кинжал. Князь развлекался речами вейского чиновника, дожидаясь важных вестей, – и Нан с тоской предчувствовал, каких именно…

Нана провели через весь лагерь и впихнули в маленькую па латку в северном углу. В палатке было душно и темно. Тут Нана связали целиком, так, что он не мог пошевелиться, и кинули на щедро отмеренную кучу соломы. Двое ветхов расположились у входа. «Ну и предосторожности», – подумал Нан. Сопровождающий насмешливо справился, нет ли у вейского чиновника каких-либо особых желаний?

– Выспаться в последний раз, – буркнул Нан. Ветх засмеялся, кивнул одобрительно и вышел.

Нан пролежал на соломе остаток дня, напрасно пытаясь устроиться поудобнее.

Не прошло и пяти минут, как столичный чиновник понял, что тюфячок ему придется разделить с изрядной компанией вошек, – и некого было распечь за антисанитарное состояние казенной гостиницы. Вожди обсудили дела, и в лагере началось народное собрание. Все-таки дружины что-то не поделили: то ли лишний горшок каши, то ли будущую завоеванную империю. Нан надеялся, что и его собственные слова могли выйти Маанари боком – вот втемяшатся они в голову какому-нибудь военачальнику, брякнет он их вслух… Все-таки народные собрания должны быть не менее непредсказуемы, чем закрытые переговоры…

Два сторожа воротились с собрания и стали рассуждать о богатствах столицы империи. Представления об этих богатствах у них были самые приблизительные. Один из дружинников сказал, что посереди Небесного Града есть золотой шатер о тысяче колышков. В шатре может пировать целое войско, а посереди шатра стоит дерево с золотыми яблоками, и этих яблок столько, что если каждый дружинник Маанари возьмет по яблоку, то еще десять яблок останется самому Маанари.

– Эки бабьи сказки, – равнодушно сказал второй дружинник, – таких деревьев не бывает. А вот я рассчитываю, что у такого князя, как император, кобылиц должно быть не меньше двух тысяч, и молоко из-под них всегда свежее, и свиные стада вряд ли плохи.

К вечеру, широко шагая, в палатку вошли двое, шуганув стражников. Князь Маанари непринужденно, как на постель больного друга, сел на солому у изголовья Нана. Нан перекатился на спину и стал вглядываться в темное отверстие входа, где стоял второй человек, одетый по-вейски, в джутовых башмаках с об мотками, серых штанах и лиловой подпоясанной куртке.

– Я пришел сказать тебе спасибо, инспектор, – заговорил Маанари. – Ты убрал у меня с пути лишнего и трусливого союзника и подарил мне союзника храброго и нужного.

Нан выматерился про себя. То, чего он боялся, произошло.

– Вы мне любезно сообщили, господин инспектор, – раздался с порога насмешливый голос, – что горцы в этом году разоряют деревни дотла. А как же вы забыли сказать, что разоренное-то они сбывали господину Айцару, который теперь, вашими стараниями, набольший в провинции.

Мятежник Кархтар, нагнувшись, вошел и сел рядом с Маанари. Глаза его чуть поблескивали в сумерках.

– Набольший? – спросил Нан. – Значит, араван Нарай арестован?

– Араван Нарай мертв.

Нан закрыл глаза.

– И вы решили отомстить за его смерть?

– Смерть чиновника – не повод для мести, – сказал Кархтар, поднимаясь с соломы вслед за князем.

– Постойте, князь, – позвал Нан вслед. Маанари с готовностью остановился.

– Вы сегодня потеряли день, сидя в лагере. Вы ждали, пока к вам присоединятся разбойничьи шайки?

– Я ждал, пока ко мне присоединятся единственные люди в империи, которые умеют воевать, – отчеканил князь на своем великолепном вейском и вышел.

Вот теперь стало слышно, как в лагере начинается предпоходное шевеление.

Нан лежал и думал о том, что ветхи не трогали Ира, потому что Ир нужен лишь тем, у кого нет меча или кто не верит в абсолютную силу оружия. Но араван мертв и, следовательно, сыном Ира быть не мог, наместник покидал ночью свой покой, чтоб переспать со шлюшкой, Айцар – чтобы побеседовать с Роджерсом.

Значит, Ир – либо в руках землянина, либо исчез сам. В последнем случае не произойдет ничего, в первом – произойдет что-то очень неожиданное для всех сторон.

Конечно, всегда есть шанс, что Келли просто застрелит шустрого Лунного Брата, но больше шансов на то, что оправдается поверье: сына Ира нельзя не только убить – нельзя захотеть убить…

Но каковы бы ни были у будущего избранника планы переустройства мира – он, скорее всего, рассчитывал их проповедовать крестьянам и чиновникам, а не князю Маанари. Интересно: повлияет ли на его социальные расчеты такая посторонняя мелочь, как вражеское завоевание? Или сын Ира, наоборот, решит, что Маанари – как раз то, что нужно для про ведения его замыслов в жизнь? Или обратится сам в новую веру?

Маанари имел шанс добраться до вейского трона призвав себе на помощь всех недовольных Веи и объявив себя новым воплощением Иршахчана.

Маанари не имел шансов удержаться у власти, уничтожая социальный костяк Веи. Другое дело – уничтожить то, что казалось на этом костяке наростом, деформацией, гнилью. А гнилью было все: и казнокрадство чиновника, и продажность судьи, и оборотистость предпринимателя, и разрушение общины, и зло употребление вельмож, и скачущие цены на городских рынках, и нарушение государственных монополий…

Нан лишь избавил Маанари от неперспективного союзника. Завтра весь Нижний Город будет на стороне князя. Ну что ж: в истории Веи бунтовщики присоединялись то к вражеским, то к правительственным войскам: смотря по тому, кто казался сильнее.


Уже совсем стемнело. В палатку внесли светильник, сразу же запахло прогорклым паленым жиром, и вслед за ним, пригнувшись, вновь вошел князь Маанари.

Князь сел, подвинув светильник так, чтоб его лицо оставалось в тени за столбом, а Наново было освещено, и осторожно попытался просунуть палец под стягивавшую Нана веревку. У него ничего не вышло, он удовлетворенно хмыкнул и сказал:

– Ты уж извини, что тебя так крепко связали. Мы тебя не хотели так крепко связывать, но ты так хорошо дерешься. Где это ты так научился драться? Если б ваши войска дрались, как ты, я бы сидел в западных горах; а если б мои войска дрались, как ты, я бы не нуждался даже в этом Кархтаре…

Нан молчал.

– Да, – вспомнил князь, – а ведь у Кархтара условие есть: отдать тебя – ему; у вольного люда на тебя зуб. Вот я и хочу с тобой посоветоваться: отдавать или не отдавать?

Нан зашевелился. Да, ничего не скажешь: князь был демократичней вейских чиновников и любил советоваться с людьми, у которых связаны руки.

– У пленников совета не спрашивают, – ответил Нан.

– Умница, – засмеялся князь, прищурившись на огонек. – И смельчак: как ты в городе всех арестовал, и аравана, и наместника! Мне такие нужны. Ты ведь давеча правильно догадался. Можно завоевать империю с дружиной, но управлять ей с дружиной нельзя. А иначе зачем мне нужен был ваш наместник?

– С наместником Вашхогом тоже много не науправляешь, – саркастически заметил Нан.

– А с господином Айцаром? – возразил князь. – Как это так, чтоб во главе войска некого было поставить, кроме базарного торговца! Вот послушай. Шлет ко мне наместник письмо: я – с тобой, араван провинции – дурак, но есть один умный человек, мой дядя, который опасней ночной рыси. Я спрашиваю: что же делать? Он советует: предложи ему зерно по низкой цене, и он от жадности не посмеет думать ничего плохого. А зерно ты у него все равно отнимешь после победы.

– А разве Айцар плохо защищал свои рудники?

– Защищаются торговцы, может, и хорошо, а воюют плохо. Им ведь жалко, когда добро безвозмездно пропадает. Вот Айцар даже воду на поля не пустил, чтоб задержать моих всадников. Я так полагаю – ему урожая жалко. А вот ты бы – пустил?

– Непременно, – сказал Нан, вздохнув.

– У вас в стране много умного, а много дурацкого, – после некоторого молчания заговорил князь. – Чтоб войсками и страной правили торговцы! При мне этого не будет. Или вот – чтоб человек не мог передать свою власть сыну! Тоже чушь. Знаешь, отчего я был уверен в вашем наместнике? Он хотел быть не наместником, а князем Харайна, чтоб завещать свой Харайн своему сыну! А у тебя наследники есть? – спросил князь.

– Я холостяк, – ответил Нан.

Князь довольно рассмеялся.

– Это хорошо! Хочешь – сватом буду? Кровные узы – самые крепкие. Женись – чистокровным ветхом станешь.

Нан с сожалением подумал, сколь велика разница между ним и настоящим вейским чиновником. Араван Нарай, верно, плюнул бы сейчас этому варвару в рожу с негодованием, а Нан никакого особого негодования не испытывал.

Но для инспектора Нана стать варварским военачальником было бы невозможно, а для Дэвида Стрейтона – бесполезно. Князь Маанари был давеча прав; накопительством он не занимался, и все награбленное делил между дружиной, находя в воинах и охрану своему добру, и орудие его преумножения. Он и сам не подозревал, насколько принципы его существования были близки первоначальным принципам империи: он все раздаривал, она все распределяла. Князь отыскал подходящих союзников, которые тоже все хотели разделить поровну. Правда, завоеватели делили все поровну сообразно роду и храбрости, а освободители делили все поровну сообразно степени посвящения…

Нет, Дэвид Стрейтон мог сговориться с продажным чиновником, но не с революционером и не с завоевателем.

Все это, впрочем, были чисто теоретические рассуждения: бунтовщики никогда не согласятся иметь его под боком, а они – для Маанари более ценные союзники.

– А зачем ты, князь, все-таки ходил в монастырь? – спросил Нан, не отвечая на вопрос Маанари.

– Хотел поглядеть на вашего хваленого бога, – пожал плечами князь.

– Ты или Тоошок?

– Да больше Тоошок. Он ведь только теперь стал храбрый. А так – очень он вашего Ира боялся. Амулет перед ним с шеи снял – так и забыл. По коридору шел, в темноте чуть на кошку не на ступил – задрожал, как яйцо без скорлупы. Посмотрел на Ира и при ободрился. Разве это бог: ни рук, ни головы, меньше малой луны, и никто при нем не молится, стоит он один-одинешенек.

– Так-таки никого и не было?

– Да нет, приходил один монах, обошел кругом Ира, скорчил рожу и ушел. Тоошок, как этого монаха увидел, так до конца расхрабрился. Что это, говорит потом, за бог, которого собственные жрецы не уважают.

– И монах так и ушел?

– Так и ушел.

– И вы после него уходили?

– После. Однако, – засмеялся князь, – ты хитер. Ну какое тебе дело до Ира? Все равно о чем спрашивать, лишь бы мне не ответить. Так что же ты все-таки выбираешь?

– Я вейский чиновник, – ответил Нан, – и служу императору. Я арестовал предателя Вашхога не затем, чтоб занять его место.

– Ну что ж, – сказал князь, поднимаясь и отряхивая солому, – и без тебя найдутся помощники.

Минут через двадцать двое человек в короткой вейской одежде выволокли Нана из палатки, привязали к длинному шесту и потащили. Шест они несли с привычной ловкостью разбойного люда.

Нан вертел головой; они миновали свежеотесанный подъемный мостик над сухим рвом и перешли в разбойничий лагерь. Нан с удивлением отметил надежность рогатого частокола, из которого вбок высовывались заточенные колья, быстро обустроенные завалы, очевидную продуманность планировки. Повсюду горели костры, ржали лошади, шкворчало на огне жаркое: какие-то люди сосредоточенно и профессионально копали ямы и рвы. Нан поразился про себя обширности разбойничьего лагеря; явно не меньше нескольких тысяч человек.

Власти, стало быть, преуменьшали численность разбойников, А шайки, стало быть, договорились о соединении усилий под начальством военспеца Ханалая и комиссара Кархтара.

У огромного парчового вяза Нана положили на землю, аккуратно, жалея хорошую веревку, распутали узлы и ввели в маленькую кумирню, приросшую к стволу дерева. На пороге Нан споткнулся, и его тут же подхватили за руки. Напрасно: у него не было ни сил, ни желанья бежать.

Внутри кумирни, щедро освещенной вперемешку жирниками и дорогими светильниками, было человек тринадцать. Нана подвели к человеку, сидящему во главе стола, Тот хмуро и настороженно глядел на столичного инспектора. Нан безучастно смотрел на лицо и на лоб, закрытый черной шелковой повязкой так, чтоб спрятать клеймо убийцы. Нан знал биографию Ханалая и знал, что тот делал с правительственными чиновниками.

Откуда-то сбоку выступил Кархтар и по очереди стал называть присутствующих: предводитель вольного стана, сам Ханалай; пятеро тысячников; военный советник; ответственный за безопасность лагеря; ответственный за учет ценностей и продовольствия; ответственный за состояние оружия; ответственный за доставку секретных донесений и связь; ответственный за вознаграждения и наказания.

Двенадцать членов совета дружины были изукрашены и одеты, как двенадцать верховных советников государя. Кархтар кутался в грубый холщовый плащ. Так кукольник выходит на сцену в невзыскательном балахоне, показывая, что он – не действующее лицо, а всего лишь голос с неба.

– Все присутствующие здесь, – сказал Кархтар, – были обижены и разорены несправедливыми чиновниками, корыстными богачами, продажными судьями. Судьба вынудила их бежать в леса и заняться вольным промыслом, мстя за себя и восстанавливая попранную справедливость. Здравый смысл вынудил нас объединиться в защите справедливости. В нашем новом стане мы распределяли должности среди людей справедливых, не творящих бесчестий, не обижающих невиновных, отбирающих лишь нечестно нажитое.

Мы всегда оставались верными подданными императора и ждали, пока он направит в Харайн честного чиновника, который отличит виновного от невинного. Господин Нан соблюдал интересы народа и не обижал в тюрьме наших товарищей. Он покарал развратных чиновников и вернул их имущество народу, он не захотел приписать нам убийство городского судьи, потому что судил по совести, а не по взятке. Он ходил молиться в желтый монастырь и не побоялся отправиться к горцам. А поймав меня, он меня отпустил, потому что заботился о народе, а не о карьере, и хотел, чтобы императору служили честные люди, а не негодяи.

Кархтар остановился, оглядывая присутствующих. Командиры слушали эту речь не в первый раз: Кархтар знал, что не всем она по душе, но протестовать не смеет ни один. Кархтар говорил не для них, а для инспектора. Инспектор стоял, ухваченный за локти двумя дюжими парнями, и каждое слово Кархтара превращало этих двоих из стражи в почетный эскорт. Инспектор растерянно улыбался. Кархтар внезапно понял, что все его рассуждения последних двух дней – такой же самообман, как рассуждения последних десяти лет, и что сейчас он предает дело своей жизни лишь ради того, чтоб увидеть растерянную улыбку на лице этого человека.

– А чем вознаградит нас император… за честную службу? – с едва заметной иронией обратился к Нану Ханалай. Пальцы его нервно покручивали конец повязки, закрывшей клейменый лоб.

– Всем вам будет даровано прощение, – ответил Нан, – и исправлены допущенные несправедливости. Поэтому те, кто хочет, вернется к прежней жизни. Но многие из вас привыкли к вольным порядкам. Ваши люди – большею частью простые крестьяне, которые умеют воевать и умеют обрабатывать землю. У меня есть полномочия на организацию новых военных поселений у Западных Гор; жители военных поселений сами себе чиновники, и те из вас, кто привык к независимости, может стать из главы отряда главой военной деревни.

Ханалай одобрительно кивнул. Его обширный лагерь кормился не столько от грабежа, сколько от госхранилищ соседних деревень. Он должен был защищаться от горских набегов и давно уже защищал от этих набегов за долю в урожае соседние села. Инспектор ничего не перекраивал: он предлагал лишь узаконить сложившиеся отношения ко взаимной выгоде правительства и разбойников.

– Волею случая, – заговорил Кархтар, – нам представилась возможность доказать на деле нашу верность императору. Чью же сторону мы примем: жестокого князя или честного чиновника? Будем мы драться против всей вейской империи или против горсти варваров-горцев?

Присутствующие единогласно предпочли справедливого чиновника – коварному варвару.

Напряжение за столом разрядилось. Советники заулыбались, принялись потчевать друг друга и Нана.

В углу искусно заиграли на цитре: мотив был тот же, на который поется «Спор ихневмона и кота». Матерый мужик в кафтане рытого бархату, глядя на Ханалая, грохнул по столу кулаком и сказал:

– Я говорил тебе, Ханалай, когда ты ел суслика в утренний пост, что такой грех не доведет до добра! Помяни мое слово, – кабы не этот грех, стал бы ты государем!

Нан усмехнулся про себя. Щедро заимствуя из идеалов империи, эти люди сами себя объявили справедливыми чиновниками – и слишком большая реалистичность идеала погубила их до, а не после бунта. Чем-чем, а идейными борцами разбойники не были. Они одинаково искренне винили чиновников и в своих несчастиях, и в своих преступлениях, но их агрессивность уходила корнями в их конформизм; почувствовав себя исключенными из социальной структуры, они принялись спешно ее воссоздавать внутри своего лагеря, у них не хватало воображения представить себе, что варвар может покорить империю и что они сами могут ее разрушить. У них была сила, но не было идеи. Идея была у Кархтара, и поэтому эти взрослые дети слушали с открытым ртом все сказанное им. А Кархтар счел, что столичный инспектор поступил по совести, отпустив его самого и приказав убить, чтоб не трепался, воровского ворожея Тайгета…

Ханалай приглушенным голосом уже отдавал распоряжения командирам отрядов. Нан выразил желание принять участие в боевых действиях, но Ханалай только покачал головой: вот убьют вас, и что нам останется от заслуженного помилования?

Маленький отряд во главе с Наном и Кархтаром быстро доскакал до реки, где в густых камышах их ждали лодки. Проезжая по лагерю, Нан вдруг понял, что именно показалось ему непонятным два часа назад: разбойники копали волчьи ямы и ставили главные заграждения не со стороны реки, за которой виднелись костры правительственных войск, а со стороны горцев.

Лодка бесшумно заскользила по воде: весла на всякий случай были обернуты ветошью. Кархтар уселся на корме, рассеянно перебирая в воде пальцами и слушая, как непотревоженно кричат лягушки.

– Неужели все так легко согласились? – тихо спросил Нан, садясь рядом.

– Я могу заставить их согласиться на все, что считаю нужным, – ответил Кархтар.

«Ого»! – подумал Нан про себя.

– А почему вы посчитали нужным поверить мне?

– Стоит ли менять существующее, – тихо ответил Кархтар, – чтоб создать на его месте то же самое? Мне не нравятся чиновники, которые делаются грабителями, – неужели мне из-за этого должны нравиться грабители, которые норовят стать чиновниками, едва их соберется достаточное число? Я научил их называть себя борцами за справедливость – а они от этого только перестали совеститься своих преступлений…

– Вы пришли к аравану накануне арестов. О чем вы говорили?

– Я пришел сказать ему, что больше так в провинции продолжаться не может. Что поступок наместника, самолично разоряющего деревни – это лучший повод для восстания. Я сказал, – мои люди поднимут в городе восстание, согласны ли вы их поддержать?

– И он не согласился?

– Я не знаю. Он взглянул на меня таким рачьим глазом, и говорит: «Я согласен». Хорошо. Мы все обсудили и стали ужинать. На столе стоял такой зеленый соус. Он полил мне этим соусом пирог, а себе не полил. Я говорю «Что это вы, господин араван, не хотите соуса?» А он «Я хочу, моя язва не хочет». Тут я вспомнил этот его рачий взгляд и говорю: «Ну и я без вас этого соуса не стану есть». И сиганул в окошко.

Кархтар помолчал.

– А через час он отдал приказ об аресте, и меня искали убийцы, и сам он, наверное, стал ходить с самострелом. И я до сих пор не знаю, он ли хотел меня отравить, или я струсил. Но я все-таки думаю, что в этом соусе был яд. Араван Нарай привык писать проекты, а дела испугался: чин в нашем мире портит лучших людей.

– И однако, попав ко мне в руки, вы не захотели говорить обо всем этом.

– Араван Нарай ненавидел несправедливость искренне и глубоко. И его действия в столице были правильны и бескорыстны, хотя им воспользовались, как орудием.

Кархтар поплотнее закутался в плащ. Нан вспомнил, что, по сведениям управы, этот человек болен эрвеньской лихорадкой.

– А отец Сетакет? – тихонько спросил Нан. – Он ведь часто бывал у аравана Нарая. Как вы относитесь к нему?

Даже в лунном свете было видно, как перекосилось лицо Кархтара.

– Отец Сетакет, – зашипел он. – Это еще хуже «длинных хлебов»! Уберите Айцара и оставьте народу его машины! Научитесь добывать золотой век из айцаровых маслобоек! Да разве из машин текло молоко и масло при государе Иршахчане! Такую глупость только монах может выдумать.

Лодка зашуршала в прибрежных камышах, гребцы сменили весла на шесты, и уже было видно, что на берегу ее ждут люди: Шаваш и десяток охранников. Кормчий, ловко пихнувшись шестом, развернул лодку кормой к берегу и уцепился за какую-то корягу. Нана подхватили под руки и вытащили из лодки. Кархтар тоже встал, но только для того, чтоб поклониться Шавашу и попрощаться с инспектором.

– Знаете, – неожиданно сказал он, не глядя на Нана. – Да же если вы не сдержите своего слова – это не имеет значения. Для меня вообще ничего теперь не имеет значения.


– Умеет ли все это драться? – спросил Нан, когда лошади выбрались на широкую дорогу к новопостроенному лагерю.

Шаваш пожал плечами.

– Господин Айцар сделал все от него зависящее, но от нет не все зависит.

Шаваш не льстил Айцару: тот, без сомнения, был самой лучшей кандидатурой на роль верховного командующего. Не потому, что он умел воевать, – Айцар никогда в глаза войска не видел, а потому, что новую армию провинции могли предоставить только деловые люди.

Хромоножка Кирен выстроил неплохой лагерь и набрал толковых людей, – но тех-то, кто был особенно толков, и пришлось повесить, и один из этих толковых успел пожечь и покуражиться.

Поэтому новое войско провинции Айцара ничем не напоминало прежнее, набранное в военных поселениях, где уже два века не держали в руках меч. Денежные люди, из числа тех, кто подписывали с ним известного рода договор, прислали Айцару более семи тысяч работников из числа тех, кто заложился за богача, а во главе войска стали их частные стражи, и главный из них – господина Канасия, ведавший обороной рудников Айцара. Это было войско рабов, должников, и профессиональных охранников богачей, и, надо сказать, этих профессиональных охранников не всегда можно было отличить от профессиональных бандитов.

Айцар бессильно злился, вспоминая, как продавал горцам железо из этих самых рудников: теперь этим-то железом горцы и были вооружены. Но то, что в обмен на железо Маанари предложил награбленные им запасы, вышло даже кстати: Айцар постарался оповестить всех о том, что горцы в этот раз грабят вчистую, и тут же заявил, что, не дожидаясь правительственной помощи, раздаст разоренным деревням зерно из собственных за пасов.

Шаваш, который большею частью был возле Айцара, выполняя его поручения, рассказал обо всем Нану.

– Почему Айцар не затопил поля? – спросил Нан.

– Потому что решил поверить этому Кархтару, – усмехнулся Шаваш. – А кони разбойников тоже предпочитают твердую землю. Похоже, – продолжал Шаваш, – вы зря тревожились на счет Харайнских мятежников. Неполученное на экзаменах они предпочитают обрести не после, а до бунта. Меньше, да надежней.

– Араван Нарай не сказал вам, Шаваш, что неделю назад к нему приходил Кархтар и предложил ему руководить готовящимся восстанием?

Шаваш привстал от удивления в стременах.

– Нет. И что же происходило потом?

Нан пересказал историю с зеленым соусом, и Шаваш заерзал в седле и зацокал языком.

– После этого, – сказал Нан, – старику, конечно, не оставалось ничего иного, как арестовать бунтовщиков для предотвращения восстания и убить Кархтара, чтобы тот не болтал о сделанном предложении. Скорей всего, он и самострел-то с собою стал носить, опасаясь подосланных Кархтаром убийц.

Но я думаю, он и без этой истории с соусом не согласился бы с Кархтаром. Араван придерживался традиции во всем – как в идеях, так и в методах их воплощения. Арест бунтовщиков казался ему надежней бунта. Араван Нарай смог бы доказать, что восстание было предотвращено лишь благодаря его бдительности, а затевалось – из-за бесчинств наместника. Со списками подлежащих аресту он явился к городскому судье. Он рассчитывал, что судья Шевашен, на дочь которого наместник позарился весьма некстати, перейдет на его сторону.

Либо араван недооценил преданности судьи Шевашена наместнику, либо сам судья не решил, на каком стуле сидеть выгод ней. Во всяком случае, он понял, что из показаний бунтовщиков, при желании, можно состряпать дело и против аравана.

И вот в Малый Иров день судья просит у аравана двести тысяч. А у аравана таких денег нет, и вообще араван только теперь понимает, с каким дерьмом он связался!

Убийство судьи было весьма разумным в такой ситуации: араван понял, что тот предал его, – а ведь в этом деле аравана с бунтовщиками связывали не улики, а позиция судьи. Араван, разумеется, полагал, что никто не решится утверждать, будто стреляли не из толпы. Но по чьему указу? И араван велел своему шпиону, письмоводителю Имии, имеющему доступ в дом судьи, спрятать там компрометирующие наместника бумаги. Имия, в роли привидения, которое постаралось, чтоб его заметила вдова – не доставал бумаги из шкафа – он клал их туда… Араван уверял меня в том, что бумаги существуют, и послужили очевидной причиной смерти судьи, еще в нашу первую встречу.

Для правдоподобия он особенно не настаивал на том, что наместник, совершив ради бумаг убийство, не сумел потом их раздобыть. Но уж верно, если бы мы не были столь усердны и не нашли документов о разорении убежищ в тот же вечер – араван и его шпион Имия озаботились бы этим.

– Письмоводитель Имия, – сказал Шаваш, – потрудился на славу. Во-первых, он раздобыл для страждущей вдовы гадалку. Гадалка внушила ей, что на меня надо во всем положиться, ибо судьба моя – жениться на ее дочке. Красивая дочка, – прибавил Шаваш, вздохнув. – Это ж надо – занимать такой пост и оставить девочку без приданого!

А во-вторых, – это Имия устроил тройное свидание в саду. Я поругался с человеком наместника, что само по себе было для аравана выгодно, и окончательно завоевал доверие вдовы.

– Да, – сказал Нан. – Араван Нарай убил городского судью, а Ир тут был ни при чем. Вероятно, он исчез сам. Ни горцы, ни один из наших троих подозреваемых к тому непричастен, а больше – некому…

Ответ Шаваша едва не заставил Нана вывалиться из седла.

– Господин инспектор, – нерешительно спросил секретарь, – а вы уверены, что желтые монахи так безгрешны, как им полагается?


Той же ночью хорошо организованное и разделенное на три отряда пятитысячное разбойничье войско напало на горцев. Один из отрядов прорвался за первую линию рогаток и помчался по лагерю, поджигая все на своем пути и топча конями растерявшихся людей. Главной целью Ханалая было убить князя. Он, зная горцев, полагал, что без предводителя их войско рассыплется на части; но князя убить не удалось; горцы собрались за второй линией заграждений, оскалившейся кольями, и начали, при щедром лунном свете, осыпать противника стрелами; по данному знаку разбойники бросились врассыпную к реке. Горцы скакали за ними. Но вейцы знали эти места лучше: они исчезали невидимыми путями, а горцы один за другим падали в волчьи ямы, вырытые на приметных тропах; длинные шесты с крюками на конце – разбойничье, непривычное ветхам оружие, высовывались из травы, цепляя лошадей, и неожиданно протянутые веревки сбрасывали всадников на землю. Горцы прижимали противника к реке, но потери их были во много раз серьезней. Наконец по берегу прокатился условный свист, и разбойники запрыгали в лодки, укрытые в камышах, переправляясь на сторону, где расположился правительственный лагерь. Горцы не следовали за ними. Меньшая часть людей Ханалая ушла и затаилась в лесу на западе и юге: потери их были также незначительны.

Когда как следует рассвело, около тысячи разбойников сели в лодки и вновь стали переправляться на северный берег. Горцы осыпали их стрелами, но деревянные щиты, поднятые над лодками, были надежной защитой. Как только вейцы высадились, два конных отряда ветхов, за которыми бежали пешие дружинники, набросились на них, отрезая от лодок; вейцы бежали вдоль реки. Воины Маанари вскочили в лодки и поплыли к противоположному берегу, пока всадники преследовали разбойников.

Но на середине реки, по сигналу, раздавшемуся с берега, из воды стали выныривать люди и вытаскивать из кормы лодок деревянные затычки. Лодки наполнялись водой и тонули. В число многих боевых достоинств ветхов, как правило, не входило умение плавать. Все, вскочившие в лодки, были заколоты в воде или утонули. Между тем отступившие вчера к западу и югу разбойники и части правительственных войск, переправившиеся ночью без шума через реку, атаковали лагерь с тыла. На этот раз атака была удачной, лагерь захватили и сожгли. В сражении ветхи потеряли больше трети людей и половину военачальников; погиб и сам Маанари, и тогда разбитые и расстроенные войска горцев бросились отступать. Часть разбойников, захватив лагерь, принялась тащить из огня все, что еще можно было вытащить, грабя награбленное; но правительственные войска и большая часть отрядов Ханалая продолжали наступление. К вечеру войска ветхов не существовало; оставались лишь беспорядочно бегущие на запад, спасающие свою жизнь варвары, за которыми гналась тысяча всадников Ханалая, и две конных сотни господина Канасии.


Господин Айцар и столичный инспектор уединились в небольшой, тщательно занавешенной веранде на втором этаже роскошного дома Айцара. Снизу доносился звон посуды и сдержанный гул голосов – это главные чиновники города собрались в дом, празднуя вчерашнюю решающую победу над горцами. Вечерело. Столичный инспектор, слегка раздвинув занавески, глядел на разноцветную толпу за воротами; и Нан, осунувшийся и усталый, невольно расправлял плечи, как расправляет плечи мужчина, чувствующий, что на него глядит беззаветно влюбленная, пускай и очень некрасивая девица.

Господин Айцар ломал цветущие ветки коричника и вставлял их в бронзовые кувшины. Потом расставил кувшины и бамбуковые корзинки перед алтарем у западной стены, вынул из корзинок дары богам и стал зажигать свечи.

Господин Айцар мог бы быть доволен. Его враг, араван Нарай, стал пылью и прахом. Участие Айцара в разгроме горцев было столь значительно, что намного перевешивало предательство племянника; инспектор из столицы был на стороне Айцара, и секретарь его, Шаваш, стлался перед Айцаром, как трава под копытами всадника. Правда, этот секретарь не преминул заметить, что инспектор осведомлен о торговле Айцара с горцами, но замечание это сопровождалось не угрозой, а пустяковой просьбой посодействовать в обзаведении кой-каким скарбом.

Айцар видел, что инспектор доверял ему больше, чем то требовала принадлежность к одному и тому же политическому клану. Инспектор показал ему свой доклад, где осторожно, но твердо утверждалось, что Харайн обязан своим спасением состоятельным людям, которые боялись, что горцы разграбят их имущество. «У человека с постоянным имуществом постоянно и сердце, и он предан существующей власти» – было написано в докладе. А наместники что? Спят и видят, как стать князьями.

А после этого инспектор предложил Айцару устроить ему на откуп заброшенные чахарские рудники в другом конце ойкумены, – и душа Айцара смутилась и затосковала по дивной руде. Ведь если в Харайне будет переворот, не видать ему, Айцару, чахарских рудников, как змеиных ног…

Айцар так и не мог понять, что же могло быть написано в пропавшей бумаге отца Лиида. Вообще то, что его люди расправились, по их твердому уверению, со Снетом, так и не найдя бумаги, – немного беспокоило Айцара.

В записке отца Лиида вполне могла быть написана какая-нибудь глупость. Айцар ценил Лиида, даже не раз поступал по его совету, и все-таки не переставал удивляться его наивности и непрактичности.

Айцар вспомнил, как недели три назад, в этой самой комнате, он слушал разговор отца Лиида и уездного налогового распорядителя. Распорядитель, скрюченный старик с козлиной бородкой, рассеянно тыкал вилкой в тарелку и ожидал терпеливо, пока желтый монах выговорится и можно будет уединиться и потолковать о делах с хозяином. Отец Лиид горячо внушал старику совершенно наглядную, с его точки зрения, мысль о том, что с крестьянских наделов урожай выше, чем с государственных.

Налоговый инспектор, задумчиво оглаживая бороду, возражал:

– Каждый щур земли приносит сто линов риса.

Монах горячился и размахивал руками.

– Но ведь государственный щур в три с половиной раза больше крестьянском. И если, например, пересчитать всю землю в крестьянских щурах, то окажется, что у крестьян – вовсе не треть земли, а меньше десятой части; и что урожай с их личной земли в три с половиной раза больше, чем с государственной и священной.

Инспектор осуждающе качал головой:

– Разве оценивают объем в мерах длины? Разве мерят государственные земли крестьянской мерой?

Айцар молча забавлялся, глядя, как отец Лиид возмущен тупостью собеседника. Налоговый инспектор, худо-бедно, разбирался в земельных мерах получше отца Лиида: и не в теории, а на практике.

Он очень хорошо знал, что государственные земли можно мерить крестьянской мерой; более того – он с этого жил. В год общинного передела к нему являлись крестьяне с приличествующими случаю подношениями, и он мерил их крестьянские земли государственной мерой. Крестьяне получали в три раза больше земли, но в документах стояло лишь одно слово «щур» – безразлично, государственный ли, общинный ли. С каждого щура полагалось собирать сто лин риса, а крестьянин собирал более трехсот. Из них треть, скажем, шла в личный амбар, треть – чиновникам и треть – на рынок.

Вероятно, если бы отдать все земли крестьянам и взимать налогами треть урожая, государство имело бы больше, но инспектор имел бы меньше, и он это прекрасно понимал.

Отец Лиид видел нелепость землемерной системы, что было нехитро, но никак не мог сообразить, что на практике она никому и ничему не препятствует, а отмена ее разворошит поля Веи.

И сердце Айцара снова стукнуло: какие ж государственные планы могут быть у человека, которому любой налоговый инспектор может заморочить голову и, как говорят, козу за корову продать?

Тем не менее год назад господин Айцар стал внимательно прислушиваться к словам отца Лиида. Это произошло тогда, когда в столице был арестован господин Смих, а потом господин Нешен: слишком тоскливо и легко было угадать в этих арестах первые признаки приближающейся эпидемии государственного правосудия, аппетит нового поколения проголодавшихся судейских чиновников. Затем все стихло. Но в это время стал вести себя непредсказуемо скверно племянник. Айцар молча бесился, пытаясь его усовестить, а после жалобы императору сразу бросил. Как-то сразу Айцар понял, что разоренье в провинции – не оттого, что наместник слишком глуп, а оттого, что он слишком умен. Только ум этот был какой-то нецепкий и склизкий, ум новейшего, раскормленного поколения бездельников, ум тех, кто утверждает свое «я» за счет отрицания богов и потому не умеет воплощать это «я» в вещи.

Вашхог хохотал ему в лицо, закатывал истерики и даже в трезвом виде рассуждал, как сумасшедший. Три месяца назад Айцар узнал про бумаги с жалобами на разорение убежищ, и был в ужасе. Впервые в жизни он растерялся по-настоящему; впервые он столкнулся с чиновником, которого нельзя было ни подкупить, ни заманить в ловушку и скомпрометировать, потому что этим чиновником был его собственный племянник. Опала наместника немедленно поставила бы Айцара в тяжелое положение: новый наместник стал бы враждебен дяде предыдущего, а араван Нарай продолжал бы быть ему враждебным.

Вот тогда-то Айцар стал всерьез прислушиваться к словам отца Лиида. Монах, превращая знакомые слова в незнакомые понятия, толковал о том, что процветание предпринимателя должно зависеть не от благосклонности чиновника, а от соотношения спроса и предложения на свободном рынке; о том, что рынок использует всю, даже неосознанную информацию, доступную участникам сделки, в то время как даже благонамеренный чиновник, вычисляя справедливую цену, учитывает лишь то, что известно ему самому… Механизм рынка запускает игру, при которой общая сумма создаваемого продукта непрерывно возрастает, выделяя самую щедрую долю тем, кто предприимчивей и удачливей, а не тем, кто подлей и глупей…

Отец Лиид был фантазер, но фантазии его столь отличались от жутких грез о Золотом Веке, которыми бредила страна сверху до низу, что завораживали душу своей почти практичностью.

Правда, Айцару было непонятно: как же можно говорить, что собственность – это хорошо; и не видеть при этом, что привилегии – это тоже собственность? А если да, то как же можно их просто так взять и конфисковать?

И зачем, собственно, конфисковывать то, что можно просто купить? И если считать, что предприниматель умножает общий пирог, а чиновник – отнимает, то тогда получается, что чем меньше чиновник берет взяток, тем больше остается народу. Между тем Айцар очень хорошо знал, что происходит обратное, и у честного чиновника уезд может вымереть с голоду.

Но, конечно, дело было не в том, что отец Лиид вел свои речи, а в том, что уважаемые люди сходились его послушать. И вот приходит, допустим, господин Лич, который недавно зарезал у господина Вешаника работника на солеварне, потому что господин Лич дал судье сорок тысяч, чтобы эту солеварню переписали на него, а Вешаник работника не убрал. И приходит господин Вешаник, который недавно дал тому же судье двадцать тысяч, чтобы того разбойника, который приказал зарезать его работника, посадили в тюрьму. И они приходят и слышат о мира, в котором частные интересы должны вести не к выгоде чиновника, как это случилось в истории с солеварней, а к общему благу. Лич и Вешаник смотрят друг на друга жабьим глазом и слушают эту речь. И вот, прослушав эту речь, они больше не смотрят друг на друга сорочьим глазом, а подходят к Айцару и говорят, что, пожалуй, в происшествии с солеварней вышел смертный грех и что без чиновника дело обошлось бы им в три раза дешевле. И они согласны попробовать без чиновника.

Разум предупреждал Айцара, но словно черт дергал его в этот год за ниточку. Айцар устал ждать. Он устал жить в стране, где богатство было государственным преступлением. В стране, где всякое производство называлось кражей; в стране, где его существование зависело от людей в три раза испорченней и в двадцать раз глупее, нежели он сам. В стране, где рудники – его рудники – были не его рудниками…

В памяти Айцара всплыло лицо, которое иногда ему снилось: красивое, молодое лицо: припухшие, детские еще губы, пушок над ними, огромные голубые глаза. Лицо принадлежало молодому горному инспектору, направленному только что в Семельский уезд. Инспектор стоял, расправив плечи, под большой сосной у края обрыва; внизу, как кротовые холмики, лежали отвалы породы из Бархатного рудника; инспектор, брезгливо щурясь, глядел на почтительно склонившемся Айцара и ровным голосом объяснял ему, что на эти рудники тот не имеет никакого права, что он украл их у государства, и что все произведенное им – кража.

Государство начало разрабатывать Семельские рудники двести пятьдесят лет назад: двадцать тысяч крестьян соскребли с полей и швырнули под землю, как мертвецов. Негодная вентиляция; частые обвалы; масса бесполезных шахт; узкие штольни, которые теперь Айцар использовал, как вентиляционные отверстия; забои, где человек сидел, как гвоздь в дырке; вода по колено, бездарные водоотливные установки, впустую переводившие человеческий труд; ручной вынос руды – надо же было чиновникам отчитаться за использование женщин и детей!

Айцару было дешевле поставить подъемный винт для руды, нежели упрятать под землю лишнюю сотню людей; двести пятьдесят лет назад было наоборот. Мудрено ли, что люди Семелы сразу же присоединились к мятежнику Ацхаку, потом – к мятежнику Инану, а потом – к небесному основателю династии Аттахидов? Лучшие шахты были забиты чиновниками и их детишками, долго потом шепотом рассказывали легенды о водоотливных колесах, которые сами по ночам качали из шахт – кровь…

Не в последнюю очередь из-за памяти о мятежах Айцар устраивал рабочим сносные условия; он гордился, что его работники предпочитали заработок горняков даровой похлебке монастырей; гордился, что рядом нет разбойников, что чем больше норовили «длинные хлебы» говорить от имени горняков, тем меньше их горняки слушали.

Когда в империи воцарился мир, крестьяне постарались забыть о рудниках, а власти решили не вспоминать: двести лет стояло проклятое место пустым, и столько же бы еще простояло – без Айцара… Но безусый мальчишка говорил с Айцаром, как с государственным преступником, потому что Айцар и был таковым… Айцар перевидал много таких инспекторов и слышал много таких слов; все прочие хотели денег, этот – справедливости. Он обвинял Айцара в воровстве не затем, чтобы воровать самому, в его глазах блестела сумасшедшая решимость, за ним стоял закон нравственный и государственный, он был героем, сражающимся с тленом и гнилью; гнилью был он, Айцар.

Через два дня Айцар проехал со своей обычной свитой на лошади через Голубое ущелье; накануне неопытный мальчишка-инспектор сорвался с каменной осыпи, и, оставляя на острых камнях клочья одежды и брызги мозга, расшибся до смерти; протекавший по дну ущелья ручей лениво трепал ему волосы, смыв с них всю кровь, мертвые голубые глаза глянули в глаза Айцаровы…

Крики толпы за воротами стали еще громче и радостней, – это начали раздавать бесплатное угощение. Столичный инспектор, улыбаясь, стал задергивать занавеску.

Айцар выстроил свое благополучие по кирпичику, по камешку; кормил огромную орду чиновников, прожорливых и вредных, как саранча, посадил на верх провинции своего племянника; но все было напрасно при этой системе; твердь разверзалась под ногами волчьей ямой; и люди, за всю свою жизнь не заработавшие ни гроша, считали его вором за одно то, что он умел зарабатывать. И вот тут-то отец Лиид смутил и увлек душу словами о великом Ире.

И теперь Айцар не знал, что делать. Решимость его за ту неделю, когда он не мог встречаться с желтым монахом, странно ослабела. Вашхог и Нарай отныне не угрожали ему. Но зато – зато он был на вершине популярности; народ бы поддержал переворот – тот народ, который при других обстоятельствах в лучшем случае перевороту бы не противился: правительственные войска нечаянно оказались в руках Айцара, и Ханалай, бывший разбойник, скорее согласился бы оборонять его, нежели служить императору. Теперь – или никогда!

Но рудники, Великий Вей, Чахарские рудники! Это же миллионы! Упустить миллионы из-за восстания?

Айцар дорого бы дал, чтобы заранее узнать, как отнесется чиновник из столицы к его затее. Что-то подсказывало ему, что человек, отправившийся в одиночку к ветхам, достаточно безумен, чтоб согласиться стать одним из правителей Харайна.


– Я обещал Вашхогу отпустить его сына, если вернусь живым от горцев, – наконец заговорил инспектор, отходя от окна и усаживаясь в широкое кресло напротив хозяина. – Вы не возражаете?

Айцар глядел на бумаги, которые гость взял в руки. Очень многое зависит от того, подпишет их гость или нет. Если инспектор их не подпишет, это будет не очень-то вежливо с его стороны, потому что эта дарственная на поместье в Архадане. А если подпишет – можно будет попросить его задержаться, свозить в Архадан, познакомить с отцом Лиидом…

– Нисколько, – мгновенье поколебавшись, ответил Айцар. – А что вы собираетесь делать с самим наместником?

– Заберу его с собой в столицу.

Айцар задумчиво забарабанил пальцами по столу. "Как он боится, – подумал Нан. – И правильно боится, – с Вашхога станется клеветать на дядюшку просто так…

– Это же сумасшедший, – дернувшись, проговорил Айцар, – он даже под пыткой может понести околесицу.

Инспектор еще раз перечел дарственную. Ах, какое поместье! Каждый урожай – в три годовых жалованья!

– На вашем месте, – мягко сказал инспектор, – я бы просил у меня смерти другого человека – господина Снета.

Айцар очень внимательно посмотрел в глаза инспектору, потом перевел взгляд на его белые, холеные руки, исполосованные синяками от недавних веревок. Плохо гнущимися пальцами гость вытащил показания Снета и бумаги, хранившиеся у Роджерса, и протянул их хозяину. Айцар медленно листал протокол. Он испытывал то же чувство, что когда-то у Бархатного рудника рядом с горным инспектором. Только этот инспектор не упадет с кручи. Айцар сложил бумаги и протянул их обратно.

– Вы хороший следователь, Нан, – сказал он. – Изо всех встретившихся вам на пути вы помиловали только разбойников.

Но Нан бумаг не взял.

– Вы не поняли, – сказал он. – Это для вашего личного пользования. В единственном экземпляре.

Айцар смотрел рассеянно. Нан осторожно взял бумаги и опустил уголком в светильник, стоявший на столе. Листы затрепыхались и нехотя начали обугливаться.

«А другие документы? – подумал Айцар – Этот человек принес меньше половины!»

– Господин Снет даст новые показания, – продолжал Нан. – Я не могу впутывать в дело о государственной измене желтого монаха и не желаю впутывать в него людей, которые, по моему мнению, должны быть опорой государства. Но я хочу, чтоб вы знали: завтра, как и всегда, сын Ира будет благословлять нищих, а не богатых; существующее, а не грядущее; действительность, а не проекты.

Я хочу, чтобы вы поняли: кроме Ира, вам не на кого опереться, а великий Ир не вмешивается в историю.

Айцар закрыл и открыл глаза. Хорошо, господин Нан отыскал у желтого монаха бумаги, но что он знает о том, как завтра будет себя вести сын Ира?

– Великий Ир не вмешивается в историю Веи, – упорно повторил Нан, – потому что если он это делает, то он делает это на стороне… скажем, господина аравана.

– А вы – на стороне отца Лиида? – быстро спросил Айцар.

– Я на вашей стороне.

– Это одно и то же.

– Нет. Я удивлен, как вы нашли с ним общий язык. Разве можно ввести частную собственность с помощью бунта? Если пробить дыру в водяных часах, разве время пойдет быстрей? Это не ваше дело, господин Айцар, устраивать революции: пусть их делают те, у кого ничего нет, кроме идей.

– Чего же вы хотите, господин инспектор? – тихо спросил Айцар. – Всего лишь – не трогать существующие порядки? Но ведь они рассыпаются сами!

– Вот этого-то я и хочу, – ответил Нан, – пусть рассыпятся сами.

Нан встал, отдергивая плотные занавеси. Гомон толпы стал опять громче. В саду негромко хлопнула и распустилась зелеными цветами ракета – еще одна давно и хорошо знакомая игрушка Веи. Айцару всегда казалось, что и эту игрушку, наподобие часовой пружинке, можно употребить с пользой. Начинался праздничный фейерверк в честь победы над горцами, настоящей победы: и на этот раз вниз по реке поплывут настоящие горские головы.

– Как я устал, – пробормотал Айцар, закрывая лицо руками; – Великий Вей, как я устал бояться…

А господин Нан пододвинул к себе тушечницу на яшмовой ножке и стал подписывать дарственную на Архаданское поместье.


В Иров день все равны, и даже чиновник девятого ранга получил пару тычков, следуя за сыном Ира. Толпа ревела, солнце плясало в каждой дорожной песчинке, воздух пропах потом и благовониями. Ллевелин играл роль старательно и с успехом: профессиональный психолог, он знал, как себя вести. Успокоенный Нан вернулся в управу, а Шаваш весь день ходил с процессией. Секретный доклад императору, составленный им накануне под диктовку инспектора, гласил, что Ир пропал, сопровождая душу умершего. Шавашу казалось, что доклад нуждается в существенных исправлениях.

– Шестнадцать исцелений, по моим подсчетам, – насмешливо сообщил Шаваш вечером, усаживаясь на табурет возле Нана и вытягивая уставшие ноги. – Народ во что положено, в то и верит; есть должность сына Ира – значит, и чудеса при ней будут.

Нан молча шелестел бумагами.

– Я всегда, Нан, считал, что не уверую в чудо до тех пор, пока не увижу его собственными глазами, – неторопливо продолжал Шаваш. – Но я, наверное, неисправим: вижу чудо – и не верю в него!

– Немудрено, – рассеянно пожал плечами Нан, – если знаешь его подноготную.

Шаваш устроился поудобнее.

– Да я не о сегодняшних исцелениях говорю, – тихо и вкрадчиво сказал Шаваш. – Чудеса совершаются, по моим наблюдениям, бесцельно и громогласно. А сейчас я впервые встретил чудеса незаметные и целесообразные. В этом деле, Нан, есть много странных обстоятельств, которые для удобства можно отнести к двум категориям.

К первой категории относятся как раз все мелкие и деловые чудеса. Как это монахи нашли закопанный самострел? Чудом? Вот и они говорят, что чудом… Как это они подслушали беседу аравана и судьи? Чудом? Вот и араван посчитал, что чудом: он ведь не варвар и не кухарка, чтоб дать себя подслушивать ни попадя где. И как же это монахи перечислили всех, кому вздумалось в ту ночь бродить по монастырю? Хорошо, допустим, они наблюдали за гостевым домом и видели, кто из него вы ходил. Но почему это они были уверены, что больше никто гостевого дома не покидал?

Ну, хорошо, – продолжал Шаваш, – я готов поверить в ясновидение. Я, признаюсь, видал ясновидцев, которые называли имена убийц: но я не видал ясновидцев, которые называли факты. Вы согласны со мной, Нан?

– Нет. Вы напрасно считаете, Шаваш, что ясновидение подчиняется логическим законам.

– Но оно подчиняется логическому закону, – в данном случае! И этот логический закон гласит: дать следствию ровно столько фактов, чтоб заставить его держаться подальше от монастыря! Пусть инспектор Нан прыгает, как блоха на сковородке: благо поводов для этого более чем достаточно. И здесь мы приходим ко второй категории чудес. Не много ли всего свалилось на Харайн в этом году? В сущности, заговоры проваливались только потому, что были слишком многочисленны. Горцы, разбойники, предательство наместника, заговор Айцара… особенно заговор Айцара. С каких пор желтые монахи вмешиваются в дела государства? С каких пор самая смирная из социальных особей Харайна – теневой делец – пытается захватить власть?

– Я понимаю, к чему вы клоните, Шаваш, – сказал Нан, – но Ир не вмешивается в историю.

– И это мне говорит человек, который сам, своей рукой, уничтожил показания об участии желтом монаха в заговоре? А откуда мы знаем, сколько уже раз такие показания уничтожались? «И Ир был с ним», – разве это не каноническая фраза об основателе империи, Иршахчане? Почему мы считаем, что это только метафора? И почему эту метафору столь часто прилагают к другим основателям династий? Все знают, что Ир вносит смуту в умы мирских людей, оказавшихся с ним рядом. А почему, время от времени, скажем, раз в сотни лет, не может он вносить смуту в умы всех провинций? Или смуту в умы монахов? Отец Лиид рассуждает слишком странно для вейца, Нан, как будто кто-то извне внушил ему эти мысли. А этот… отец Сетакет…. он говорил со мной сегодня, запинаясь. Нан! Я вдруг понял, отчего! Он словно переводил, и не мог отыскать соответствующих понятий!

– Что вы все-таки хотите сказать, Шаваш?

– Я не сказать хочу, я хочу спросить! Ведь у вас, инспектор, глаза и спереди и сзади! Нан! Вы были в желтом монастыре, вы толковали с желтыми монахами. Что это за люди? Почему их так много в этом году в Харайне? Что, отец Лиид – это исключение или правило? Ведь вы тоже не верите в ясновидение, Нан. Что они сказали вам такого, что вы тут же поверили их словам о ночных прогулках гостей, и тут же – стали подозревать отца Лиида?

Я думаю, Нан, вы поверили, что этот желтый монастырь обладает силой, и это недобрая сила.

И сегодня, Нан, когда я ходил вслед за процессией, я понял, что имеют в виду, когда говорят, что в Иров день Золотой Век возвращается на землю. Обычный Иров день, – лишь подражание тому, что может и вправду совершиться именем Ира.

Боги вредны, кроме как в виде статуй! Ир – инородное тело в империи. Это безопасно, когда государство стабильно, это смертельно во времена смуты. Даже мелкий судейский чиновник господин Бахадн чует это и твердит, что нынче именем Ира народ не успокаивают, а смущают.

Я не верю в богов, Нан, – но желтый монастырь обладает неведомой силой. Эта сила слишком настоящая для силы сверхъестественной, слишком прагматичная для силы духовной. И я думаю, Нан, вы это тоже поняли, но не решаетесь почему-то об этом говорить.

Шаваш замолчал. Нан, облокотившись на стол, рассеянно листал лежащие перед ним бумаги.

– Вы мало спали последние дни, Шаваш, – наконец сказал он, – а сегодня много гуляли на солнцепеке. Я бы посоветовал вам выспаться – и перестать винить в том, что происходит в империи, неведомые внешние силы.

Шаваш молча и укоризненно глядел на Нана. Нан почувствовал, что краснеет.

– Вы, Шаваш, всегда говорили, что не верите в чудеса, потому что без них – все проще. Так вот – проще верить в чудеса, чем в опасность, исходящую от желтых монастырей.

– Ну что же, – сказал Шаваш, – я, пожалуй, отправлюсь отсыпаться. – Он поклонился и пошел к двери, но у порога внезапно обернулся.

– Знаете, Нан, – сказал он, – я, по-моему, не до конца был прав, решил, что вы стоите на стороне Айцара. Но если вы считаете, что желтый монастырь Харайна безобиден, – то я тоже буду так считать.


Когда завечерело и чинные утренние торжества превратились в беспорядочный праздничный гомон, Нан отправился в монастырь. Ворота его на этот раз стояли широко распахнутые, анфилады пустых залов вели к пустой главной целле.

У цветника, разбитого слева при главном входе, на коленях стоял Бьернссон и копался в ящиках с рассадой. В такую жару только вечерами и сажать. Кроме него, в монастыре оставались лишь Келли и Меллерт.

Они поздоровались.

– Ну что, добились своего? – спросил Бьернссон, склонив голову набок и высматривая, как ловчее пристроить цветущий бархатец. – Ира не нашли, зато извели злодеев, разоблачили заговорщиков, пощадили невинных, покарали виновных… Или не покарали? Вы мне не объясните, о справедливый чиновник, почему господин Айцар жив и здоров, а араван Нарай – на том свете? Ведь он все-таки не замышлял расчленения столь дорогого вам государства…

Нан засмеялся.

– Я же вейский чиновник, как вы изволили отметить. Должен же я соблюдать традицию и судить не по закону, а по справедливости.

– Ну и чего же вы добились? – покачал головой Бьернссон. – На сколько вы отсрочили гибель этой системы? Все равно через пять, десять, двадцать лет с гор спустится новый Маанари, новый наместник разорит провинцию своей бездарностью, а новый араван – своим бескорыстием, леса переполнятся разбойниками, города – бродячими проповедниками социального обновления… Да, как вам, кстати, удалось провернуть сделку с разбойниками?

– Это не я, это Кархтар, – ответил Нан.

Бьернссон выразительно удивился.

– С чего бы это?

Нан пожал плечами.

– Кающиеся идеологи иногда каются до того еще, как их партия придет к власти.

Бьернссон аккуратно вынул из рассадного ящика каменную розочку с кубиком почвы, обросшим белыми волосками корней.

– Ну на кой вам нужно спасать все это дерьмо, – вздохнул он.

– На удобрение. Поля, господин садовник, удобряют дерьмом, а не человечьими головами.

И Нан зашагал прочь от цветника.


Полковник Келли глядел на экран в пустом кабинете. Картинка на экране тряслась и передавала, как умела, народное веселье.

– Ну вот и все, – сказал Келли, – и никакого сына Ира.

– И никакого сына Ира, – согласился Нан, опускаясь на резной стул и в свою очередь вглядываясь в экран. – И очень небольшая разница, если не считать того, что техника работает отлично.

– Да, – с некоторой иронией в голосе согласился полков ник. – Аппаратура верно освещает ликование по поводу Ира… когда его нет.

Нан поудобнее устроился на стуле. В комнате пахло подопревшим пластиком, и рисунки облетели со стен, потому что рисунки – книги для неграмотных, а здесь все были грамотные, даже компьютер. Над экраном стоял маленький Имень, выточенный из редкого камня мориона, то ли осенив, то ли придавив собой ворох каких-то бумаг.

– Кстати, – сказал Нан, – Меллерт вам признался, что приходил посмотреть на Ира в ту ночь?

Келли удивленно поднял голову:

– А вы-то откуда знаете?

– Он глядел на Ира, а на него глядели горцы… И вы так и поверили, что он бога не трогал? На слово?

Келли пожал плечами:

– Очевидно, я все-таки правильно поверил.

– А я бы на вашем месте не поверил, что Меллерт Ира на трогал.

– Очевидно, я знаю Меллерта лучше вас.

Нан глядел мимо полковника на экран, над которым поблескивал смолисто-черный, с чуть заметной красной искрой Имень.

– Кстати, князь Маанари, упокой Вей все три души незадачливого завоевателя, рассказал мне еще кое о чем. О коте.

Келли непонимающе взглянул на Нана.

– О коте. Первослужитель привез с собой в монастырь кота, и в Иров день он куда-то пропал. Первослужитель решил, что кот убежал через раскрытые толпой ворота. Но вот беда – шаман Тоошок очень испугался, едва не наступив на кота через три часа после того, как ворота монастыря были за-крыты. Вот и спрашивается: куда и когда пропал кот?

Келли, очень внимательно и склонив голову немного набок, глядел на Нана.

– Ведь древнейшие сведения об Ире утверждают совершенно точно, что три тысячи лет назад сыном Ира был не человек, а животное? Мы все время исходили из того, что Ира похитили, чтоб завладеть им. Но ведь Ира можно было похитить и с тем, чтоб от него избавиться!

Келли пожал плечами.

– Ваш Маанари что-то в темноте не разглядел. Положим, от Ира можно было избавиться с помощью кошки. Но как избавиться от кошки? Никто всю неделю не покидал монастыря.

– Кроме человека, который на следующий же день полетел в северный Океан, чтоб послать сообщение на Землю. Кроме вас, полковник.

Келли потянулся к экрану и выключил его. Народное ликование потухло.

– Зачем вы отваживали меня от монастыря? – продолжал Нан. – Чтоб я не удивлялся, как вы спустя рукава ведете расследование? А почему вы, разинув рот, поверили Меллерту что он не крал бога? Потому что знали, что на самом деле стряслось с Иром.

Я не думаю, Келли, – продолжал Нан, – что вы не ведали о делах провинции. О заговоре Роджерса и Айцара, например. Вам были известны мои взгляды, и вы надеялись, что чистка авгиевых конюшен, выглядящая столь многообещающей, заставит меня просто позабыть о монастыре, а через неделю все просто решат, что Ир сам сгинул. Представьте себе – о том, что меня отваживают от монастыря, догадался даже мой секретарь.

Я могу вам сам рассказать, что произошло в ту ночь, Келли. Когда гости монастыря разошлись по кельям, вы спустились сюда, вниз, чтоб просмотреть записи и понять, кто же убил судью.

Не уверен, что запись прервалась за несколько минут до убийства. Десять шансов против одного – аппаратура отказала позже, и вы видели все: и как стрелял в судью Нарай, и ночные похождения ваших гостей. Потом запись отказала, и вы представили себе: а что, если бы она отказала на несколько часов раньше? Вы поняли, что вам представляется случай уникальный и неповторимый. Вы профессионал, Келли, и прекрасно понимаете, что труднее всего раскрыть то преступление, которое заранее никем не задумано. Все в монастыре будут искать связь между убийством судьи и пропажей Ира. А между тем вся связь – в случайной возможности. Вы стерли все записи, благо никто не смог бы определить, когда кончила работать аппаратура, взяли кота, отнесли его в часовню и заперли дверь. Потом вы поспешили в трапезную, даже не полюбопытствовав взглянуть, что и как случится! Не прошло и двух минут после вашего появления, как монастырь тряхнуло.

Вы думали, что из-за неполадок с аппаратурой вам придется вылететь из монастыря, чтобы поделиться вестями с Землей. Так и случилось. Представляю, как вас напугал и сон первослужителя, и мое назначение – самая неприятная кандидатура из возможных. Особен-но, когда оказалось, что во сне или похититель, или следователь, или оба – названы «чужаками».

– Но что вы сделали с котом, – спросил Нан, – не на острове, я полагаю, оставили?

Келли сидел и смотрел куда-то мимо Нана.

– Нет, – сказал он, – я по пути пролетал над Чахарскими горами. Там множество действующих вулканов. Я взял исследовательский зонд, посадил туда кота, задал координаты и отстрелил капсулу.

– И на что вы надеетесь? Что Ир больше никогда не объявится у вейцев?

– Я надеюсь, что Ир больше никогда не объявится у землян, – Келли заговорил очень тихо, и слегка запинаясь. – Вы живете среди вейцев, Нан, а я – среди землян. Вы думаете о Вее, а я – о Земле. У Земли хватает ума учредить санитарный контроль, чтоб не занести на землю вейскую филлоксеру. Потому что от этой безобидной на Вее болезни на Земле не останется ни одного виноградного куста. Возиться с тем, что опасно для винограда – это мы понимаем, убытки ведь можно статистически измерить. А возиться с тем, что опасно для человечества – это у нас называется новыми горизонтами в познании мира: все то, от чего нельзя подсчитать прямые финансовые убытки, у нас именуется прогрессом. Мне не нравится, во что Ир может превратить людей; и мне страшно думать, что будет, если кто-то разберется, как он действует на человека.

Я не верю, что Иршахчан основал свою империю без помощи Ира, иначе бы, простите, Нан, вы, кажется, другого мнения, такая нечеловеческая шутка ему бы просто не удалась. Но это было две тысячи лет назад, и сейчас у вейцев – иммунитет против Ира, им плевать на любую идеологию, если не слишком уж их искушать. А у землян этого иммунитета нет, история возвращения «Ориона» – тому свидетельство.

Келли помолчал.

– Когда Ир загадывает свои загадки – у них всегда существует решение, и это решение всегда единственно правильное. Ир – и сам загадка с единственно правильным ответом. Он – чей-то: божий, дьявольский, инопланетный. Так вот я, например, не хочу, чтоб эта загадка была отгадана. Потому что существует несколько аксиом нашей культуры, и одна из них гласит: «неизвестно, кто сотворил человека». Это позволяет каждому выбирать свой ответ. И кажется, называется свободой воли. Так вот – я не хочу, чтоб на загадку нашем существования был дан всем сообща единственно правильный ответ. Вы правы, Нан – мне был дан уникальный шанс, я не мог его упустить. У меня такая профессия – охранять.

Нан молча сидел на чужом в этой комнате резном стуле, опустив голову и глядя мимо Келли. Потом он встал, неспешно расправляя складки платья.

– До свиданья. У меня дела в управе.

Но у двери обернулся и добавил:

– А вам не приходило в голову, полковник, что ваш уникальный случай мог быть подстроен самим Иром? И что ваше решение – тоже из числа тех единственно правильных, которые диктует Ир?

Келли не ответил. Вместо этого он потянулся и щелкнул кнопкой под экраном. Нан вздрогнул: он понял, что Келли давеча не выключил аппаратуру, а просто переключил ее на запись.

Нан вышел, прикрыв за собой дверь комнаты и остановившись в коридоре. Некоторое время в кабинете все было тихо. Потом по слышался скрип стула и шаги Келли. Щелкнула раз и не щелкнула другой дверца сейфа. Опять шаги и скрип стула. Потом пауза, и звук, никогда не слышанный в стенах желтого монастыря: тихий шип лазера, ударившего с предельно короткого расстояния.

Нан повернулся и медленно пошел по коридору наверх. «Изо всех встретившихся на вашем пути вы помиловали только разбойников», – сказал Айцар. Но, в конце концов, это был лишь вопрос времени – ракеты не пропадают, как иголки.

На дворе уже совсем стемнело. На землю легли светлые полосы от лун.

Ворота монастыря были распахнуты: вечерний Харайн тихо светился вдали. Бьернссон, закончив свою работу, громоздил друг на друга пустые рассадные ящики.

– Ну что, потолковали с Келли по душам? – окликнул он Нана, когда тот проходил мимо. – Надобно сказать, что в этой истории вы действовали гораздо проворней, чем он.

– Может быть, на его месте я действовал бы так же, – пожав плечами, ответил Нан.


предыдущая глава | Дело о пропавшем боге |