home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 39

– Наглая ложь! – выкрикнул генерал Жак Луи Бертольдье, сидя в бархатном кресле обширного кабинета альпийского шато. – Не верю ни единому вашему слову!

– Это ваше любимое выражение, не так ли? – сказал Конверс, оторвавшись от альпийского пейзажа, который он рассматривал, стоя у готического окна по другую сторону кабинета. Он был в темном костюме с белой сорочкой и строгом галстуке – все куплено в Шамони. – Вы дважды употребили его во время нашей беседы в Париже. По-видимому, вы произносите его всякий раз, когда слышите то, что вам не нравится, или не нравится тот, кто это говорит. Я правильно вас понимаю?

– Отнюдь! Я говорю так только заведомым лжецам. – Легендарный генерал Франции попытался встать. – И сейчас не вижу причин…

– Не двигаться! – Голос Джоэла прозвучал резко, как приказ. – Иначе в Париж отправят ваш труп, – добавил он уже тише и затем продолжил спокойно, без всякой враждебности, как бы разъясняя нечто само собой разумеющееся: – Я уже сказал: все, чего я хочу, – поговорить с вами. Разговор не займет много времени, а потом вы вольны отправляться куда угодно. Полагаю, это намного великодушнее вашего обращения со мной.

– Ваша жизнь ничего не стоит. Прошу прощения за прямоту, но это правда.

– В таком случае почему вы сразу не убили меня? Зачем вам понадобилось плести столь сложную интригу, превращать меня в убийцу, за которым охотится вся Европа?

– То была идея еврея.

– Еврея? Хаима Абрахамса?

– Впрочем, теперь это не имеет значения, – заметил Бертольдье. – Наш человек в Моссад – между прочим, отличнейший аналитик – посоветовал нам выяснить, кто вас к нам заслал: если же вы и сами этого не знаете, вас следует вывести на “запретную территорию”, по-моему, так он выразился. И это не было “наглой ложью”. У вас не нашлось сторонников. Вы стали неприкасаемым. И остаетесь им до сих пор.

– А почему больше не имеет значения тот факт, что, как вы сказали, мне теперь все известно?

– Потому что вы проиграли, мсье Конверс.

– Вы так полагаете?

– Я совершенно уверен. И если вы собираетесь нашпиговать меня наркотиками – как это мы сделали с вами, – избавьте себя и меня от этой процедуры. Я не располагаю информацией. Как и все остальные. Я всего лишь машина, которая приводится в движение и отдает команды.

– Другим машинам?

– Конечно нет – людям, которые будут делать то, чему они обучены, и которые верят в справедливость того, что им предстоит сделать. Но я не имею ни малейшего представления о том, кто эти люди.

– Речь в данном случае идет об убийствах, не так ли? И эти люди – убийцы.

– Все войны в конечном счете сводятся к убийствам, молодой человек. И не заблуждайтесь на этот счет – идет настоящая война. Мир уже сыт всем по горло. Увидите, мы не встретим сопротивления. Мы не только нужны, нас просто не хватает.

– “Аккумуляция”, “резкое ускорение”… – так вы говорили, не правда ли?

– Еврей всегда был слишком болтлив.

– Он говорит, что вы самая тщеславная задница на целом свете. Они с ван Хедмером собираются запереть вас в стеклянном аквариуме с мальчиками и девочками и понаблюдать, как скоро вы доведете себя до инфаркта.

– Он никогда не отличался хорошим вкусом… Впрочем, я вам не верю.

– Вот мы и вернулись к началу нашего разговора. – Джоэл отошел от окна и уселся в кресло наискось от Бертольдье. – Значит, вы мне не верите? Интересно, почему?

– Просто потому, что это – немыслимо. Конверс жестом указал на телефон.

– Вы знаете номера их домашних телефонов, – сказал он. – Позвоните в Бонн Ляйфхельму или Абрахамсу в Тель-Авив. Если угодно, можете позвонить и ван Хедмеру, хотя, насколько мне известно, он сейчас в Штатах, по-видимому в Калифорнии.

– В Калифорнии?

– Спросите любого из них, приходил ли он ко мне в тот каменный домишко в усадьбе Ляйфхельма. Спросите, о чем мы разговаривали. Телефон перед вами, действуйте.

Бертольдье бросил быстрый взгляд на телефон, и Джоэл почувствовал, что у него перехватило дыхание. Но Бертольдье снова повернулся к Конверсу – сомнения взяли вверх над соблазном.

– Чего вы добиваетесь? Что означают все эти фокусы?

– Фокусы? Вот телефонный аппарат. Я ведь не могу перебрать схему аппарата, или изменить механизм набора, или, находясь за тысячи миль, нанять кого-то, чтобы имитировать их голоса.

Француз снова поглядел на телефон.

– А что я могу им сказать? – тихо спросил он, не столько Джоэла, сколько себя самого.

– Попробуйте сказать им правду. Вы ведь большой любитель правды, когда речь идет о глобальных проблемах, и, утверждая ее, не стесняетесь прибегать к мелким натяжкам или опускать кое-что. Вот и ваши партнеры, следуя той же системе, умолчали о том, что виделись со мною. Хотя, возможно, умолчания эти были не столь уж несущественны.

– А откуда мне знать, действительно ли они приходили к вам?

– Вы не слушали меня. Я ведь советовал вам: скажите им правду. Похитил я только вас, больше никого. Я сделал это потому, что пока еще не все понимаю и, честно говоря, стараюсь спасти собственную жизнь. Вам, генерал, не завладеть всем тем огромным миром, который окружает нас. Так что и для меня найдется уголок, где я смогу спокойно коротать свою жизнь, если только мне не нужно будет бояться, что в один прекрасный день откроется дверь и кто-то всадит мне пулю в голову.

– Значит, вы не тот человек, за которого я – нет, все мы – принимали вас.

– Мы все меняемся вместе с обстоятельствами. Мне пришлось здорово попотеть. Миссия крестоносца – не по мне, я решил выйти из этого дела. И хотите знать, почему?

– Разумеется, – ответил Бертольдье, глядя на Джоэла с любопытством и некоторой растерянностью.

– Возможно, потому, что я внимательно выслушал всех вас тогда в Бонне. А может быть, потому, что меня просто бросили на произвол судьбы. А что, если нашему миру и в самом деле нужны сейчас такие наглые мерзавцы, как вы?

– Вот именно! И иного пути нет!

– Значит, это – год генералов, не так ли?

– Нет, не просто генералов! Мы – символ консолидации, дисциплины и законопорядка. Естественно, то, что появится в результате наших усилий – международный рынок, единая внешняя политика и, что там говорить, общий законопорядок, – все будет нести на себе отпечаток нашей ведущей роли, и тогда появится то, чего недостает современному миру. Стабильность, мсье Конверс! Не будет безумцев типа выжившего из ума Хомейни, взбесившегося Каддафи или разнузданных палестинцев. Эти люди и эти нации будут сокрушены превосходящим могуществом правительств-единомышленников, их настигнет возмездие, быстрое и повсеместное. Я – военный стратег высокой репутации и заверяю вас, русские не посмеют и пикнуть, зная, что теперь нас не расколоть, мы – неразделимы.

– “Аквитания”, – тихо подсказал ему Джоэл.

– Символическое название, да, именно “Аквитания”, – согласился Бертольдье.

– Вы говорите не менее убедительно, чем в Бонне, – заметил Конверс. – И очень может быть, что это и могло бы сработать, но только не с теми людьми, что у вас.

– Простите?

– Вас и не нужно разделять, ибо вы уже разделены.

– Не понимаю вас.

– Позвоните, генерал, и убедитесь сами. Начните с Ляйфхельма. Скажите ему, будто только что позвонил Абрахамс из Тель-Авива и вы глубоко возмущены. Скажите, что Абрахамс собирается встретиться с вами – у него якобы есть новая информация обо мне, что он также признался, будто вместе с ван Хедмером виделся со мной в Бонне. Можете добавить, будто я сказал Абрахамсу, что он и его африканский друг – не первые, кто побывал у меня, первым был сам Ляйфхельм.

– А зачем бы мне говорить ему все это?

– Потому что вы – вне себя от возмущения. Никто не сказал вам об этих сепаратных переговорах со мной, и вы считаете подобное поведение нелояльным, а именно таковым, черт побери, оно и является. Несколько минут назад вы сказали, что моя жизнь ничего не стоит. Так вот, позвоните, генерал. Вы будете в шоке.

– Объяснитесь, пожалуйста!

– Зачем? Воспользуйтесь телефоном. Послушайте, что он скажет, как будет реагировать на ваши слова, как они все будут реагировать. И тогда вы все поймете. А поняв, решите, прав я или нет.

Бертольдье оперся руками о подлокотник кресла и начал было подниматься, не сводя глаз с телефонного аппарата. Конверс сидел совершенно неподвижно, пристально следя за французом и чувствуя лихорадочные удары собственного сердца. И тут генерал внезапно снова упал на подушки кресла, плотно прислонился к спинке и вцепился руками в подлокотники.

– Ладно! – закричал он. – Так что же там говорилось? О чем шла речь?

– Я полагаю, что вам лучше сначала поговорить по телефону.

– Бессмысленно! – коротко бросил Бертольдье. – Как вы сказали, вы не можете изменить механизм набора, а если бы и могли – что тогда? Подставные лица? Глупости! Мне достаточно задать им пару вопросов, чтобы понять, с кем я говорю.

– Тем больше у вас оснований позвонить им, – спокойно возразил Джоэл. – Вы убедитесь, что каждое мое слово – правда.

– И тем самым дам им преимущество, которого не было у меня.

У Конверса отлегло от сердца.

– Вам решать, генерал. Я же хочу только выбраться из всего этого.

– В таком случае скажите мне, что они вам говорили.

– Каждый из них спрашивал у меня одно и то же. Можно было подумать, что они не полагаются на действие наркотиков либо на тех, кто вводил их мне, или не доверяют друг другу. Они спрашивали, кого я представляю. – Джоэл помолчал: он понимал, что подцепил на крючок важного свидетеля, но, если рыба начнет биться, следует отпустить леску. – Полагаю, под наркозом я говорил о Биле на острове Миконос? – сказал он как бы в раздумье.

– Говорили, – подтвердил генерал. – Мы вышли на него несколько месяцев назад, но наш связной не вернулся. Вы объяснили, что произошло.

– Вы полагали, что Биль мог бы присоединиться к вам, не так ли?

– Мы считали, что он отказался от блестящей военной карьеры из отвращения к военной службе. Очевидно, это было отвращение особого рода – та самая слабость, которую мы презираем. Но сейчас я хочу услышать другое. Вы говорили о некоторых аспектах ценности жизни. Это то, что меня интересует. Говорите.

– Вы ждете прямого ответа, без всяких экивоков?

– Я требую правды, мсье.

– Ляйфхельм говорил, что вас выведут из игры в ближайшие месяцы, если не раньше. Слишком уж вы раскомандовались. Ваши приказы уже всем осточертели, а кроме того, вы требуете слишком многого для Франции.

– Ляйфхельм? Этот лицемер, запродавший собственную душу, отрекшийся от всего, за что боролся?! Тот, кто предал своих вождей на Нюрнбергском процессе, снабдив суд всеми возможными доказательствами, лишь бы втереться в доверие к союзникам! Он опозорил благороднейшую в мире профессию. Позвольте сказать вам, мсье, это он будет выведен из игры, он, а не я!

– Абрахамс утверждал, что ваши сексуальные отклонения представляют угрозу для общего дела, – продолжал Конверс, делая вид, что не заметил реакции Бертольдье. – Кажется, он назвал это “сексуальной угрозой”, да, именно так. Он упомянул о материалах – один из них есть и у него – относительно ваших связей с лицами обоего пола, эти материалы, сказал он, положены под сукно только потому, что вы чертовски хороши в своем деле. Но может ли бисексуал, который преследует женщин и совращает молодых мужчин и мальчиков, который скомпрометировал слово “допрос”, а также весь офицерский корпус, может ли такой человек считаться истинным представителем Франции в “Аквитании”? Он сказал также, что вы добиваетесь слишком большой власти и не прочь сформировать собственное правительство. Но, добавил он, к тому времени, когда станет вопрос о разделении власти, вас уже не будет.

– Меня не будет? – воскликнул француз, и глаза его засветились еще ярче, чем несколько недель назад в Париже, он дрожал от ярости. – Этот хам, этот вонючий неграмотный еврей посмел вынести мне смертный приговор?

– Ван Хедмер проявил большую сдержанность. Он просто назвал вас наиболее уязвимым звеном в системе…

– Плевать на ван Хедмера! – взревел Бертольдье. – Живое ископаемое! Он всего-навсего сырьевой источник. Он ничто, пустышка.

– Я и не отводил ему важной роли, – вполне искренно сказал Джоэл.

– Но этот задавака, этот похабник израильтянин – неужели он воображает, что может противостоять мне? Позвольте вам заметить, мсье, мне и раньше угрожали, и угрозы эти исходили от великого человека. Но дальше слов дело не пошло, ибо, как вы изволили выразиться, я был “чертовски хорош в своем деле”. Таков я и сейчас! У меня есть и другой послужной список, в котором изложены все мои замечательные деяния, и он-то перекрывает любой набор грязных сплетен. Мои военные заслуги несравнимы с заслугами всех членов “Аквитании”, включая и безногого эгоманьяка в Сан-Франциско. Он считает, будто это его идея! Наглая ложь! Я все разработал! Я! Он только дал название, выуженное из исторических учебников.

– Но он дал исходный толчок, заслав вам уйму всякого товара, – возразил Конверс.

– Просто он оказался на нужном месте, мсье! И не забывайте о солидных прибылях! – Генерал умолк, не договорив, а потом доверительно наклонился вперед: – Буду с вами откровенен, мсье. В любой элитной группе руководителей выдвинуться можно только за счет ума и характера. Так вот – по сравнению со мной все остальные – все! – самые обыкновенные посредственности. Делавейн – выживший из ума калека. Ляйфхельм – ярый нацист, а Абрахамс – напыщенный тупица, он один способен вызвать во всем мире волну антисемитизма, это образец самой скверной разновидности вождизма. Когда после всеобщей паники и хаоса заработают трибуналы, они обратятся ко мне, и я стану признанным лидером “Аквитании”.

Джоэл поднялся со своего кресла и снова подошел к готическому окну, глядя на горные пастбища и с удовольствием ощущая на своем лице легкое дуновение бриза.

– Допрос окончен, генерал, – сказал он. И как бы повинуясь неслышному сигналу, в дверях появился бывший сержант из Алжира и выпроводил растерянного генерала из кабинета.

Хаим Абрахамс вскочил с бархатного кресла: как всегда, его могучую грудь облегала черная куртка сафари.

– И он сказал это обо мне? И о себе самом?

– Я предлагал вам позвонить ему, прежде чем углубляться в детали, – прервал его Конверс, сидевший напротив израильтянина; на небольшом столе, приставленном к его креслу, лежал пистолет. – Вам незачем полагаться на мое слово. Я наслышан о вашей интуиции. Позвоните Бертольдье. Можете не говорить ему, где вы находитесь, – кстати, если вы попытаетесь это сделать, я всажу вам пулю в лоб. Просто скажите, что один из подкупленных вами охранников Ляйфхельма – у вас якобы врожденное недоверие к немцам, и вам хотелось знать, что там происходит, – сообщил вам, будто он, Бертольдье, дважды приходил ко мне. А поскольку меня не могут отыскать, вас интересует цель этих визитов. Это сработает. Услышанного будет вполне достаточно, чтобы судить, прав я или нет.

Абрахамс в упор посмотрел на Джоэла.

– Но для чего вы говорите мне правду, если это и в самом деле правда? И стоило ли похищать меня ради того, чтобы сказать все это?

– Мне казалось, я вам все уже объяснил. Деньги у меня на исходе, и хотя я не в восторге от селедки или блинчиков, но предпочел бы жить в Израиле под надежной защитой, чем скитаться по всей Европе и в конце концов получить пулю в лоб. Вы способны обеспечить мне защиту, но, естественно, в обмен на нечто весомое. Именно это я вам сейчас и предлагаю. Бертольдье намерен установить свою власть над тем, что он именует “Аквитанией”. Вас он считает символом разрушения, “похабным евреем”, которого придется убрать. Примерно так же он отзывался о Ляйфхельме – они, дескать, не потерпят в своих рядах ярого нациста. Ван Хедмера, например, он называл “ископаемым”, да, именно “ископаемым”.

– Слышу его, как живого, – тихо сказал Абрахамс и, заложив руки за спину, подошел к окну. – Уверен, что этот военный бульвардье со стальным куканом называл меня еще и “вонючим евреем”. Я не раз слышал это словцо от нашего героя Франции. Правда, он всякий раз оговаривался, что ко мне это не относится.

– Да, он говорил и такое.

– И все-таки зачем вы рассказываете мне все это? Клянусь Богом, ему нельзя отказать в некоторой логике. Ляйфхельма и впрямь придется убрать, как только власть окажется в наших руках. Отдать Германию откровенному фашисту? Абсурд! Даже Делавейн понимает, что его следует пристрелить. Все мы знаем и то, что ван Хедмер безнадежно устарел. Но Южная Африка – это золото, он будет поставлять его. Но для чего Бертольдье приходил к вам?

– Спросите его об этом сами. Телефон перед вами. Израильтянин стоял неподвижно, узенькие щелки глаз, потонувших в жирных щеках, не отрывались от лица Конверса.

– Так я и сделаю, – сказал он негромко, но решительно. – Уж слишком вы хитрый, мистер юрист. Внутренний огонь пылает у вас в мозгу, а не в душе. Вы слишком рассудочны. Говорите, что вами манипулировали? Нет, это вы манипулятор. – Абрахамс решительно направился к телефону. После секундной паузы он снял трубку и набрал серию цифр, давно отложившихся в его памяти.

Джоэл не трогался с кресла, чувствуя, как удары сердца отдаются у него в висках, как спазм перехватил горло. Рука его машинально потянулась к лежавшему на столе пистолету. Пройдут секунды – и ему, возможно, придется воспользоваться им. И тогда эта стратегия – его единственная стратегия, никакой иной у него нет – разлетится вдребезги из-за этого телефонного звонка, который, как он считал, никогда не будет сделан. В чем же он ошибся? Куда завела его казавшаяся столь безупречной тактика? Или он забыл, с кем имеет дело?

– “Исайя”! – рявкнул Абрахамс в трубку, сердито уставившись на Конверса. – Соедините меня с Верден-сюр-Мез. Срочно! – Могучая грудь израильтянина вздымалась при каждом вздохе, только это и выдавало его волнение. – Да, да, пароль “Исайя”! И поторапливайтесь! – снова заговорил он, уже не сдерживая ярости. – Соедините меня с Верден-сюр-Мез! Сейчас же! – Глаза Абрахамса чуть расширились. На мгновение отведя взгляд от Конверса, он вскинул голову, потом снова посмотрел на Конверса с выражением циничной насмешки. – Повторите! – закричал в трубку и, выслушав ответ, отшвырнул ее. – Лжец! – выкрикнул израильтянин.

– Это вы обо мне? – спросил Джоэл, едва не касаясь пистолета.

– Говорят, что он исчез! Его не могут найти!

– Ну и?… – У Джоэла перехватило горло. Он проиграл.

– Врет, мерзавец! Этот стальной кукан просто трус! Трус, больше ничего. Он скрывается от меня! Боится встретиться лицом к лицу!

Джоэл сглотнул и незаметно отвел руку от пистолета.

– А вы проявите настойчивость, – посоветовал он, тщательно контролируя свой голос. – Позвоните Ляйфхельму или ван Хедмеру. Скажите, что вам срочно нужен Бертольдье.

– Бросьте! Позволить ему узнать, что я знаю? Но он должен был как-то объяснить вам свой визит. Зачем ему понадобилось разговаривать с вами?

– Я бы хотел подождать, пока вы с ним поговорите, – сказал Джоэл, закидывая ногу на ногу и беря пачку сигарет, лежавшую рядом с пистолетом. – Возможно, он сам все объяснит, а возможно, и нет. У него была мысль, что я послан к вам Делавейном, чтобы разведать, кто из вас может его предать.

– Предать его? Этого безногого? Как? Зачем? Но даже если этот галльский петух и считал так, то зачем ему было посвящать в это вас?

– Видите ли, я – адвокат, и я его спровоцировал. А как только он понял мое отношение к Делавейну – а каким оно может быть после всего того, что этот подонок сделал со мной? Его оборона пала, остальное было легче легкого. А когда он разговорился, я увидел возможность спасти собственную жизнь… – Джоэл чиркнул спичкой и прикурил, -…связавшись с вами, – закончил он.

– Значит, решили сделать ставку на совесть еврея? На то, что еврей вернет должок?

– В определенном смысле – да, но не только поэтому, генерал. Я знаю кое-что о Ляйфхельме, о том, как ему удавалось удерживаться на поверхности все эти годы. Он пристрелил бы меня, потом натравил бы своих людей на вас и, естественно, стал бы фигурой номер один.

– Это на него похоже, – согласился израильтянин.

– Что же касается ван Хедмера, то, по-моему, его власть не распространяется дальше Претории.

– Тоже верно, – опять согласился Абрахамс, шагнув к Конверсу. – Итак, дьявол, созданный в Юго-Восточной Азии, настроен на выживание?

– Позвольте мне более подробно осветить мое положение, – возразил Джоэл. – Я был послан людьми, которых я не знаю и которые бросили меня на произвол судьбы, пальцем не шевельнув в мою защиту, не предоставив никаких доказательств моей вины или невиновности. Насколько я знаю, они даже присоединились к охоте на меня, видимо, полагая, что это спасет им жизнь. В таких условиях я намерен сам позаботиться о себе, точнее, о том, чтобы выжить.

– А как насчет женщины? Вашей женщины?

– Она будет со мной. – Конверс положил сигарету и взялся за пистолет. – Так что вы мне ответите? Я могу убить вас тут же, на месте, могу предоставить это дело Бертольдье или Ляйфхельму, если тот сначала убьет француза… Или могу довериться вашей совести и тому, что вы захотите вернуть долг. Так как это будет?

– Оставьте свой пистолет, – сказал Хаим Абрахамс, – и положитесь на слово сабры.

– И что же вы намерены делать? – спросил Джоэл, кладя пистолет на стол.

– Что делать?! – взорвался израильтянин в приступе гнева. – То, что я всегда собирался делать! Вы думаете, я дал задурить себе голову всяким допотопным дерьмом, этой их “Аквитанией”? Думаете, я и правда буду считаться со званиями, чинами и всякими этими ярлыками? Пусть себе забавляются! Для меня главное – чтобы это все сработало, чтобы из хаоса возникла респектабельность, основанная на силе. Бертольдье прав. Я слишком одиозная фигура, к тому же еврей, чтобы открыто выступать на евро-американской сцене. Я буду невидим, но только не в Израиле, там я стану провозвестником нового порядка. Я сам, лично, помогу этому французскому жеребцу получить и нацепить на себя все ордена и медали. Бороться с ним я не буду – я буду его контролировать.

– А если он не согласится?

– Согласится. Потому что я могу вдребезги разнести его респектабельность.

Конверс подался вперед, стараясь не выдать своего удивления:

– Вы имеете в виду его сексуальные склонности? Все эти глубоко упрятанные скандальные разоблачения?

– О Господи, нет, вы невозможны! Принародно лягните своего противника пониже пояса и посмотрите, что произойдет. Половина людей начнет орать: какая низость! Это те, кто думает, что такое может случиться и с ними, зато вторая половина будет аплодировать вашей смелости – вы сделали то, что в глубине души им тоже хотелось бы сделать.

– А как же тогда, генерал? Как вы можете подорвать его респектабельность?

Абрахамс снова уселся в бархатное кресло, с трудом втиснув свое тучное тело между украшенными изящной резьбой подлокотниками из красного дерева.

– Раскрыв его подлинную роль в “Аквитании”, рассказав о том, какие роли играли мы все в этой авантюре, которая вынудила цивилизованный мир призвать нас к власти. Вполне возможно, что вся свободная Европа воззовет к Бертольдье, подобно тому, как Франция чуть было не сделала это после де Голля. Но нужно понимать такого человека, как Бертольдье. Он не просто стремится к власти, ему подавай еще и славу, со всеми ее ловушками, интригами, мистическими восторгами. Он скорее откажется от какой-то прерогативы власти, чем поступится хоть частицей славы. А я? Мне на славу плевать. Мне нужна власть, чтобы получить то, что я хочу, чем хотел бы управлять, – израильское царство, простирающее свою власть над всем Ближним Востоком.

– Но, разоблачая его, вы тем самым разоблачите и себя. Что вы тогда выиграете?

– Прежде всего, он начнет шевелить мозгами. И, подумав о своей славе, пойдет на любые уступки, будет делать то, что я говорю, и даст мне то, что я захочу.

– Думаю, он просто пристрелит вас.

– Исключено. Ему будет сказано, что в случае моей смерти появятся сотни документов, в которых зафиксировано каждое наше собрание, описано, как принималось каждое наше решение. Уверяю вас, все это у меня подробно запротоколировано.

– Вы готовились к этому с самого начала?

– Именно так.

– Вы играете круто.

– Я – сабра. Мы играем только на выигрыш, иначе нам не выжить.

– И среди этих документов у вас есть, конечно, полный список личного состава “Аквитании”?

– Нет. У меня никогда не было намерения подвергать такой опасности наше движение. Я верю в концепцию, или называйте это, как вам угодно. Должен быть создан объединенный межнациональный военно-промышленный комплекс. Без него разумный мир невозможен.

– Но где-то должен быть такой список.

– Он заложен в компьютер и закодирован.

– А вы могли бы до него добраться?

– Без посторонней помощи – нет.

– А Делавейн?

– У вас уже есть обо всем свое собственное представление, – сказал израильтянин, кивая. – Вот я и спрашиваю: а, Делавейн?

И снова Джоэл с трудом скрыл свое удивление. Компьютерные коды должны быть у Делавейна. По крайней мере – основные. Остальные программы могли вводиться его пособниками – четырьмя вождями по другую сторону Атлантики. Конверс пожал плечами.

– Да вы, собственно, почти ничего о нем не сказали. Вы говорили о Бертольдье, об уничтожении Ляйфхельма, о незначительности ван Хедмера, который нужен только для того, чтобы поставлять сырье…

– Я сказал – золото, – поправил его Абрахамс.

– Верно. О сырье говорил Бертольдье… Но какова позиция Джорджа Делавейна?

– Маркус – человек конченый, – невозмутимо объявил израильтянин. – Мы все тетешкаем его, поскольку он породил эту идею и тянет лямку в Соединенных Штатах. Благодаря ему нам открыт доступ к военным материалам и оборудованию по всей Европе, не говоря уже о контрабандных грузах, которые мы доставляем повстанцам всех мастей, чтобы занять их делом.

– Попрошу разъяснить, – прервал его Джоэл. – Под “делом” вы подразумеваете убийства?

– В конечном счете все сводится к убийствам. И что бы там ни болтали моралисты, цель все-таки оправдывает средства. Спросите человека, за которым гонятся убийцы, согласился бы он прыгнуть в выгребную яму, чтобы спастись от них?

– Уже спрашивал, – сказал Конверс. – Я и есть такой человек, забыли? Так что же насчет Делавейна?

– Он – сумасшедший, типичный маньяк. Вы слышали когда-нибудь его голос? Это голос человека, посаженного на кол. Несколько месяцев назад ему отрезали ноги, ампутировали их, и знаете почему? Из-за диабета. Великого генерала свалил сахар! Он пытается держать это в тайне. Никого не принимает и даже не появляется в своем офисе, увешанном фотографиями, флагами и тысячами полученных им орденов. Он работает дома, и слуги появляются, только когда он уже сидит в затемненной спальне. Как бы ему хотелось, чтобы это случилось в бою – разрыв снаряда или что-нибудь такое, так нет же – сахар, и все тут. Теперь он совсем спятил, орущий болван, больше ничего, но даже у болванов случаются проблески гениальности. Это и произошло с ним однажды.

– И что же насчет него?

– При нем постоянно находится наш человек – полковник, его личный адъютант. Когда все начнется и наши команды займут исходные позиции, полковник выполнит данный ему приказ. Маркуса придется застрелить во благо его же собственной идеи.

Теперь настал черед Джоэла подняться с кресла. Он снова подошел к готическому окну и подставил разгоряченное лицо прохладному ветерку.

– Допрос окончен, генерал, – сказал он.

– Что?! – взревел Абрахамс. – Вам нужна жизнь, а мне нужны гарантии.

– Допрос окончен, – повторил Конверс. Дверь отворилась, появился человек в форме капитана израильской армии с пистолетом, направленным на Хаима Абрахамса.

– Никакого разговора у нас не будет, герр Конверс, – сказал Эрих Ляйфхельм, остановившись у дверей кабинета, после того как доктор из Бонна вышел и прикрыл за собой дверь. – У вас в руках пленник. Казните его. Много лет я готовился к подобному исходу. Честно говоря, я слишком устал от ожидания.

– Вы собираетесь сказать, что хотите умереть? – спросил Джоэл, стоя у стола с лежащим на нем пистолетом.

– Умирать никому не хочется, по крайней мере, ни один солдат не захочет тихо умереть в какой-то странной комнате. Под бой барабанов и команду: “Огонь!” – другое дело, в такой смерти есть определенный смысл. Я видел слишком много смертей, чтобы сейчас впасть в истерику. Берите свой пистолет, и покончим с этим. На вашем месте я поступил бы именно так.

Конверс внимательно вглядывался в лицо немца, в его холодные глаза, с высокомерием взирающие на происходящее.

– Вы ведь и в самом деле так думаете, не правда ли?

– Может быть, мне самому отдать приказ? Несколько лет назад я видел, как на кастровской Кубе у забрызганной кровью стены стоял чернокожий и командовал собственным расстрелом. Я всегда восхищался этим солдатом. – И Ляйфхельм неожиданно заорал: – Achtung! S’oldaten! Das Gewehr prasen-tieren! Vorbereiten… [221]

– Ради Бога, почему бы нам просто не поговорить? – в свою очередь закричал Джоэл, стараясь перекрыть этот рев.

– Потому что мне нечего вам сказать. За меня говорят мои дела, моя жизнь! В чем дело, герр Конверс? Вам не хватает духа привести в исполнение приговор? Вы не способны выполнить собственный приказ? Совесть мелкого, жалкого человечишки не разрешает вам убивать? Да вы просто смешны!

– Позволю себе напомнить вам, генерал, что за последние недели мне пришлось убить нескольких человек. И меня это тронуло гораздо меньше, чем я ожидал.

– Даже самый жалкий трус, спасая собственную жизнь, может убить в состоянии паники. Тут не требуется личное мужество – простая борьба за выживание. Нет, герр Конверс, вы настолько мелки, настолько ничтожны, что о вас забыли даже ваши собственные приверженцы. Вы – лишний человек в этом мире. В вашей стране есть слово, которое придумано будто специально для вас, его часто употребляют наши сторонники. Вы – никудышник, а может, и еще хуже!

– Как вы сказали? Как вы назвали меня?

– Вы правильно расслышали. Никудышник! Трус! Ничтожество, которое понапрасну носит земля!

И Конверс опять оказался в давно прошедшей жизни, в командной рубке авианосца, перед ним маячило ненавистное лицо, и пронзительный голос выкрикивал: “Никудышник! Ничтожество! Трус! Трус! Трус!…” А потом – взрыв, он выброшен из самолета в темную сумятицу туч, где ветер и дождь хлещут его, прибивают к земле. К земле, к четырем годам безумия и смерти, к умирающим у него на руках плачущим мальчишкам. Безумие! Никудышник… Никудышник… Никудышник…

Конверс потянулся к пистолету на столе, поднял его, направил на Ляйфхельма, палец медленно, медленно жал на спусковой крючок…

Дрожь прошла по его телу. Что же он делает? Ему нужны эти три представителя “Аквитании”. Не один, не два, а именно три! Они – становой хребет того, что он задумал. Но есть и еще кое-что. Он должен убить, уничтожить этот смертельный вирус в человеческом обличье, уставившийся на него и желающий себе смерти. О Господи! Неужто “Аквитания” уже выиграла? Неужели он превратился в одного из них? Если так, то он проиграл.

– Ваша храбрость, Ляйфхельм, самая дешевая разновидность храбрости, – тихо сказал он, опуская пистолет. – Быстрая смерть от пули иной раз предпочтительнее всего.

– Я прожил жизнь в соответствии с собственным кодексом и умру, следуя ему.

– Легкая смерть, вы имеете в виду? И быстрая. Без Дахау, без Освенцима.

– Пистолет в ваших руках.

– Я полагал, вам есть чем дорожить.

– Мой преемник подобран очень тщательно. Он осуществит мой план, вплоть до мельчайших деталей.

“Это открытие, на этом можно построить определенную стратегию”, – подумал Джоэл и начал:

– Ваш преемник?

– Да.

– У вас нет преемника, фельдмаршал.

– Что?

– Так же как нет и никакого вашего плана. Без меня у вас не будет ничего этого. Именно поэтому я и привез вас сюда. Вас одного.

– Что вы хотите этим сказать?

– Сядьте, генерал. Хочу кое-что вам объяснить, и будет лучше, если вы выслушаете это сидя. Возможно, смерть, о которой вы тут так красочно рассуждали, была бы для вас предпочтительнее того, что вам уготовано.

– Лжец! – завопил Эрих Ляйфхельм четыре минуты спустя после начала разговора, хватаясь руками за подлокотники бархатного кресла. – Лжец, лжец, лжец! – выкрикивал он с налитыми кровью глазами.

– А я и не рассчитывал, что вы поверите мне на слово, – спокойно проговорил Джоэл, стоя посреди просторного, заставленного книжными полками кабинета. – Позвоните в Париж Бертольдье, скажите, что до вас дошли весьма неприятные слухи и вам нужно кое-что выяснить. Скажите ему без обиняков: вы узнали, что, пока вы были в Эссене, он и Абрахамс навестили меня в вашем имении под Бонном.

– И как я узнал об этом?

– А вы скажите им правду! Они подкупили охранника – не знаю, какого именно, я его не видел, – и тот впустил их ко мне.

– Они обратились к вам, потому что считали вас агентом Делавейна?

– Так они мне сказали.

– Но вам же вкатили наркотики! И они слышали, что вы тогда говорили!

– И все же у них остались подозрения. Вашего врача они не знают, а англичанину не доверяют. Говорить о том, что они не доверяли вам, по-видимому, излишне. Они подумали, что это чистая мистификация, и поэтому решили о себе позаботиться.

– Невероятно!

– А что здесь невероятного? – сказал Конверс, усаживаясь за стол по другую сторону от немца. – Как я получил всю информацию? Откуда, если не от Делавейна, я узнал, на кого мне следует выходить? Вот как они рассуждали.

– Они считали, что это сделал Делавейн? Но зачем бы он на это пошел? – удивился Ляйфхельм.

– Теперь-то я понимаю, в чем тут дело, – быстро прервал Джоэл, стараясь не упустить еще одну открывшуюся возможность. – Делавейн – человек конченый. Оба они признали это, когда поняли, что он – последний человек, на которого я стал бы работать. А может, они просто решили бросить мне несколько крох от щедрот своих, прежде чем отправить на тот свет.

– И это следовало бы сделать! – воскликнул некогда самый молодой фельдмаршал третьего рейха. – Естественно, вы и сами это понимаете. Кто вы такой? Кто послал вас? Вы и сами не знали этого. Вы называли какие-то случайные имена, говорили о списках, о больших деньгах, но не сказали ничего существенного. Так кто же все-таки попытался внедриться в наши ряды? Поскольку нам так и не удалось это выяснить, из вас следовало сделать fauliger Abfall.

– Не понял.

– Гниль, падаль, до которой никому не хочется дотрагиваться, чтобы не схватить заразы.

– И вам это удалось.

– Да, это моя заслуга, – удовлетворенно произнес Ляйфхельм. – Этим занималась моя организация. Все тут было мое.

– Я доставил вас сюда не для того, чтобы обсуждать ваши достижения. Я хочу спасти свою жизнь. Вы можете это сделать – те, кто послали меня сюда, либо не могут, либо не хотят заниматься этим, но вам это под силу. Мне нужно только убедить вас, что это выгодно нам обоим.

– Каким образом? Внушая мне, будто Абрахамс с Бертольдье вступили в сговор за моей спиной?

– Мне незачем внушать вам что-либо, достаточно, если я повторю вам их собственные слова. Прошу учесть, они были уверены, что я покину ваши владения только в виде трупа, стану, так сказать, жертвой зверского убийства в окрестностях вашего поместья. Впрочем, нет! – Конверс вдруг резко вскочил с кресла. – Нет! – воскликнул он с чувством. – Позвоните своим французским и израильским союзникам, вашим товарищам по “Аквитании”. Если хотите, можете ничего им не говорить, просто вслушайтесь в их голоса – и все поймете. Хороший лжец тонко улавливает ложь, а вы – лжец превосходный.

– Вы меня оскорбляете.

– Как ни странно, я считаю это комплиментом. Именно поэтому я и решил вручить вам свою судьбу. Я считаю вас способным выиграть эту игру, а после всего, что выпало на мою долю, я хочу оказаться на стороне победителя.

– Почему вы говорите мне это?

– Да бросьте вы, давайте рассуждать здраво. Абрахамса терпеть не могут, он оскорбляет каждого – в Великобритании, Америке, в Европе, – кто хоть в чем-то не соглашается с экспансионистской политикой Израиля. Даже его милые соотечественники не в силах заставить его заткнуться. Правда, они подвергают цензуре его печатные выступления, но он продолжает орать где угодно. Его не потерпит ни одна межнациональная федерация.

Нацист быстро кивнул.

– Ни одна! – прокричал он. – Это самый мерзкий, самый отвратительный тип на всем Ближнем Востоке. И к тому же – еврей. Но как с ним можно сравнить Бертольдье?

Прежде чем ответить, Джоэл выдержал длинную паузу.

– И все-таки я их сравниваю, – сказал он наконец. – Вспомните его манеру вести себя. Это властный, высокомерный человек. Он мнит себя не только великим стратегом, но и олицетворением государственности, творцом истории, возвышающимся, подобно Богу, над всеми людьми. Смертным нет места на его Олимпе. И притом он – типичнейший француз. На данное столетие англичанам и американцам за глаза хватит и одного де Голля.

– Ваши соображения не лишены логики. Он и в самом деле ужасный эгоцентрик, которого могут терпеть только французы. В нем сконцентрированы все недостатки этой нации.

– Ван Хедмер вообще не в счет, только если потребуются полезные ископаемые Южной Африки.

– Согласен, – сказал немец.

– Иное дело – вы, – быстро продолжал Конверс, снова усаживаясь в кресло. – Вы сотрудничали с американцами и англичанами в Вене. Вы содействовали проведению оккупационной политики и добровольно подготовили материалы обвинению США и Англии на Нюрнбергском процессе. И наконец, вы представляли Бонн в НАТО. Кем бы вы ни были в прошлом, вы завоевали признание. – Джоэл снова сделал паузу, а когда заговорил, в голосе его звучали нотки почтительности. – Поэтому, генерал, вы должны победить, а значит, только вы и можете спасти мне жизнь. Остается лишь объяснить причины, по которым вам следовало бы это сделать.

– Что ж, попытайтесь.

– Но сначала – позвоните.

– Не будьте идиотом и не считайте меня таковым. Не будь вы уверены в том, что говорите, вы бы так не настаивали, а значит, вы говорите правду. Если уж они, эти Schweinhunde [222] , вздумали объединиться против меня, зачем оповещать их о том, что мне это известно! Итак, что они говорили?

– Вы будете убиты. Они не хотят услышать обвинения в том, что отдали в руки нациста контроль над Западной Германией. Даже в самой “Аквитании” начнутся крики о “грязной игре”, что неизбежно приведет к расколу. Ваше место займет более молодой человек, который думает так же, как они, но не связан с нацистами. Однако не тот, кого вы рекомендуете.

Ляйфхельм сидел в мягком бархатном кресле, его сухое, но все еще крепкое тело было неподвижно, на бледном, словно алебастровая маска, лице горели пронзительные светло-голубые глаза.

– Значит, новый Священный союз [223] , – холодно проговорил он, почти не разжимая губ. – Вульгарный еврей и разложившийся главарь французских альфонсов осмелились выступить против меня?

– Дело не в этом, а в том, что с ними согласен и Делавейн.

– Делавейн! Это маразматический обрубок! От того человека, которого мы знали два года назад, ничего не осталось! Он и не подозревает, что это мы отдаем ему приказы, конечно под видом рекомендаций и предложений. У него не больше мозгов, чем у Гитлера в последние дни войны, когда он окончательно рехнулся.

– Не знаю, – сказал Конверс. – Абрахамс и Бертольдье не входили в подробности, просто сказали, что он человек конченый. Их больше интересовали вы.

– Ах, вот как? В таком случае позвольте мне сказать кое-что о себе! Кто, по-вашему, сделал идею “Аквитании” приемлемой для всего Средиземноморья? Кто снабжал террористов оружием и тоннами взрывчатки – от “Бадер-Майнхоф” до “Красных бригад” и палестинцев, готовя их к их “решающему” выступлению? Кто? Это все сделал я, майн герр. Почему все наши конференции неизменно проходят в Бонне? Почему все директивы проводятся только через меня? Могу объяснить и это. У меня есть организация! У меня есть люди – преданные люди, готовые выполнить любой мой приказ. У меня есть деньги! Это я создал буквально на пустом месте великолепный центр связи с первоклассной техникой, ни один человек в Европе не осилил бы этого… Все это я отлично понимал с самого начала. У Бертольдье нет ничего, кроме ореола славы, в настоящем бою он бесполезен. Еврей и южноафриканец вообще на другом материке. И когда разразится хаос, я стану голосом “Аквитании” в Европе. И будет только так! Мои люди в момент пристрелят Бертольдье с Абрахамсом прямо в их клозетах.

– Центр связи – это Шархёрн, не так ли? – спросил Джоэл самым невинным тоном.

– Это они вам сказали?

– Они случайно упомянули это название. Значит, там и заложен в компьютер список личного состава “Аквитании”?

– И это – тоже?

– Не важно. Меня это больше не интересует. Вы не забыли – меня бросили на произвол судьбы. Значит, идея этого компьютера тоже ваша? Кому бы еще пришло это в голову?

– Да, это было моим достижением, – согласился Ляйфхельм, при этом его восковое лицо осветила улыбка. – Я предусмотрел даже смерть любого из нас. Шифр состоит из шестнадцати букв, у каждого из нас имеется комбинация из четырех букв, остальные двенадцать у этого безногого маньяка. Он уверен, что без него никто не может ввести код, но, говоря откровенно, любые два набора из четырех букв или цифр, введенные в определенной последовательности, сделают это дело.

– Просто гениально, – сказал Конверс. – Остальным это тоже известно?

– Только моему верному французскому другу, – холодно ответил немец. – Главе предателей – Бертольдье. Но естественно, я не раскрыл ему последовательность кодов, а введение неверной комбинации автоматически стирает всю запись.

– Благоразумие победителя, – одобрительно кивнул Джоэл, но тут же озабоченно нахмурился. – А если ваш центр возьмут штурмом?

– Все взлетит на воздух, как задумывалось когда-то с бункером Гитлера. Всюду заложены взрывные заряды.

– Понимаю.

– Но коль уж речь зашла о победителях, я считаю их еще и пророками, – продолжал Ляйфхельм, наклоняясь вперед, его глаза светились энтузиазмом. – Позвольте напомнить вам историю Шархёрна. В 1945 году из пепла поражения здесь должно было появиться наивысшее творение мысли истинных поборников идеи, отвергнутое трусами и предателями. Называлось оно “Sonnenkinder” – “Дети солнца”. Дети, отобранные в соответствии с данными биологической науки, должны были рассылаться оттуда по всему миру людям, готовым руководить ими с тем, чтобы возвести их потом на позиции силы и власти. Став взрослыми, Sonnenkinder должны были выполнять возложенную на них миссию: воссоздать четвертый рейх на всем земном шаре! Теперь вам понятна символика Шархёрна? Отсюда “Аквитания” распространит по всему миру новый порядок! И мы сделаем это!

– Хватит, – сказал Конверс, вставая, – допрос окончен.

– Was?

– Вы слышали меня, убирайтесь отсюда. Меня мутит от одного вашего вида.

Дверь отворилась, вошел молодой доктор из Бонна и пристально посмотрел на знаменитого некогда фельдмаршала.

– Разденьте его, – приказал Конверс, – накачайте чем угодно, загоните в ад или на седьмое небо, но вытяните из него всю подноготную.

Джоэл вошел в затемненную комнату, в стену которой были вмонтированы толстые линзы видеокамеры. Валери с Прюдоммом стояли рядом с оператором, в десяти футах от них на телевизионном экране виднелся только что покинутый Джоэлом кабинет с двумя мягкими креслами в центре.

– Как тут у вас? – спросил он.

– Все отлично, – сказала Валери. – Оператор не понял ни слова, но утверждает, что освещение было великолепным. Он берется сделать сколько угодно копий; на изготовление каждой требуется минут тридцать пять.

– Ограничимся десятью копиями и оригиналом, – сказал Конверс, поглядев на часы, а потом на Прюдомма (Вэл в это время переговаривалась по-французски с оператором). – Возьмите первую копию и с пятичасовым рейсом отправляйтесь в Вашингтон.

– С превеликим удовольствием, друг мой. Надеюсь, что одна из этих копий попадет и в Париж.

– Их вручат главам всех правительств вместе с копиями наших показаний. А сюда вы привезете копии собранных Саймоном показаний.

– Тогда я покину вас, чтобы сделать нужные распоряжения, – сказал француз. – Лучше, если моего имени не будет в списке пассажиров. – И он вышел из комнаты, сопровождаемый оператором, который направился к своему копировальному устройству в холле.

Валери подошла к Джоэлу и, потянувшись, взяла в обе руки его лицо и легонько поцеловала в губы.

– Ты здорово напугал меня. Был момент, когда я подумала, что у тебя все сорвется.

– Я тоже этого боялся.

– Но ты справился, и отлично. Вы прекрасно разыграли эти сцены, мистер. Я горжусь тобой, мой дорогой.

– Многие юристы пришли бы в ярость от подобных розыгрышей. Типичнейший пример вымогательства нужных показаний, как сказал бы один из моих самых блестящих профессоров.

– Брось свои юридические выкрутасы, Конверс. Давай пройдемся. Когда-то мы много ходили, и я не прочь восстановить эту традицию. Гулять в одиночку – не очень-то весело.

Джоэл обнял ее. Они нежно поцеловались, чувствуя, как возвращается к ним прежнее тепло. Он чуть откинул голову и, положив руки ей на плечи, с любовью посмотрел в ее широко открытые, мерцающие ласковым светом глаза.

– А почему бы вам не выйти за меня замуж, миссис Конверс? – сказал он.

– Бог ты мой, снова? А в самом деле – почему? Как ты сказал однажды, мне даже не придется менять метки на белье.

– У тебя никогда не было белья с монограммами.

– Ты заранее узнал это еще до того, как сделать мне предложение.

– Мне не хотелось бы, чтобы ты думала, будто я подглядываю.

– Хорошо, дорогой мой, я выйду за тебя замуж. Но до этого нам предстоит завершить немало дел. Даже до того, как мы просто пойдем погулять.

– Мне нужно связаться с Питером Стоуном через семью Татьяны в Северной Каролине. Этот тип вел себя ужасно по отношению ко мне, но, как ни странно, он мне нравится.

– А мне – нет, – твердо заявила Валери. – Я готова убить его.


Глава 38 | Заговор «Аквитания» | Глава 40