home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 38

Темное небо над деревьями Центрального парка начало розоветь. Натан Саймон, сидя в своем кабинете в мягком кожаном кресле, стоявшем напротив огромного окна, следил за рождением нового дня. Это кресло он называл своим мозговым центром, однако в последнее время он чаще дремал в нем, чем думал. Но этой ночью ему было не до сна. Его мозг был в огне. Он прикидывал и так и эдак самые различные варианты, анализируя таящиеся в каждом из них опасности. Одна неточность – и прозвучит сигнал тревоги, что заставит генералов действовать, и тогда лавина событий быстро выйдет из-под контроля, а вернее, контроль этот повсеместно окажется в руках генералов.

Естественно, они могут начать боевые действия и сами, без такого вмешательства, но Натан так не думал – эти генералы не торопыги и не дураки. Любой хаос должен иметь свое зримое начало, некое завихрение, которое призвано дать толчок волне насилия. Помимо всего прочего, чтобы начались беспорядки, игроки, вернее, исполнители должны оказаться в нужных местах, причем незаметно. Разумеется, это всего лишь абстрактные рассуждения, но именно так и возникают идеи, а концепция установления контроля военных над правительствами известна со времен фараонов. Эта идея принесла свои плоды на Пелопоннесе и в Спарте, позднее была использована Израилем и еще позднее – императором Священной Римской империи и получила полное, законченное воплощение в двадцатом столетии – Советы и фашистская Германия. Смута, предшествующая насилию, и последующее насилие, не важно, в каком виде, – революционный взрыв сотен тысяч угнетенных русских или удушающая веревка Версальского договора.

Вот в этом-то и заключается слабость генеральской стратегии. Тревога и недовольство должны достичь своего апогея, чтобы взорваться потом насилием. Людей – толпы обыкновенных людей – необходимо довести до определенного состояния, а для этого нужно, чтобы такие толпы где-то собрались. Но где они могут собраться и когда? И что он может противопоставить этому, не привлекая к себе внимания ищеек Делавейна? Он – работодатель и друг Джоэла Конверса, “психопата, одержимого манией убийства”. Значит, можно смело предположить, что он находится под наблюдением и любые его действия тщательно анализируются, и, если он попадет под подозрение, его уничтожат. В данном случае дело не в его жизни. В известном смысле он оказался в той же ловушке, в которую попали такие же, как он, перепуганные и растерянные люди на берегу Анцио, когда они вдруг поняли, что надежда на спасение там, во вражеских окопах, но добраться до них можно лишь преодолев лавину смертоносного огня. Поняли они и то, что, оставаясь на месте, будут полностью истреблены огнем минометных батарей.

Вопреки сказанному им Питеру Стоуну, Натан с самого начала знал, с кем ему нужно встретиться, не с одним человеком, а с тремя, иначе говоря, президентом, спикером палаты и генеральным прокурором – главой исполнительной власти, лидером власти законодательной и лицом, осуществляющим надзор за соблюдением законов. Он предпочел бы разговаривать не с каждым в отдельности, а одновременно со всеми, но, как бы там ни было, разговаривать с ними необходимо. Однако здесь-то и таится опасность. Договориться о встрече с такими людьми просто сняв трубку – невозможно. Существуют процедуры, формальности, инстанции, ему придется обосновывать целесообразность встречи – ответственные люди не могут зря тратить время. Итак, западня. Стоит ему назвать себя, как об этом тут же узнают многие. Делавейну станет известно об этом через несколько часов, если не через несколько минут.

Хотя Джоэл и уверял Стоуна, что он сможет пробиться к влиятельным государственным деятелям, дело это нелегкое, еще труднее добиться от судьи решения о неразглашении материалов в интересах следствия, не объясняя органам безопасности, почему это жизненно необходимо. Полная нелепость! Подобные меры принимаются обычно в отношении свидетелей, которым предстоит выступать в уголовном процессе, им даже помогают изменить фамилию и место жительства. Но все это никак не касается Белого дома, конгресса или министерства юстиции. В качестве аргумента Джоэл сослался на существующую юридическую процедуру, доведя свои доказательства до абсурда. Правда, этим он добился невозможного – Стоун и его друзья согласились представить юридически оформленные свидетельские показания.

А впрочем, думал Саймон, какое-то рациональное зерно в его заверениях есть. И дело не в том, что Джоэл пытался ввести кого-то в заблуждение. По-видимому, он хотел подсказать Натану образ действий. “Любой суд, любой судья…” – так говорил Конверс Стоуну. В этом-то и заключается смысл, все остальное – чепуха. Верховный суд и решение этого суда! Не просьба какого-то там Натана Саймона – он должен оставаться в тени, – а обращение к президенту со стороны старого и заслуженного члена Верховного суда! Никто не посмеет поставить под сомнение правомерность просьбы такого человека об аудиенции у президента для решения проблемы, интересующей их обоих. Президенты более зависимы от Верховного суда, чем от конгресса. Конгресс является местом политических баталий, Верховный суд – ареной моральных битв, в стороне от которых не может стоять даже президент, особенно президент. И он, Натан Саймон, знает одного верховного судью, которому сейчас около семидесяти. Он может позвонить и договориться о встрече. Верховный суд, как всегда в октябре, распущен на каникулы. Значит, старик сейчас у себя в Новой Англии, номер телефона есть у него в офисе.

Натан шагнул и поднял руку, защищая глаза от солнца. На какое-то мгновение ранний солнечный луч прорвался сквозь переплетение стекла и стали на другой стороне парка и заглянул в окно. И неожиданно в этот короткий миг слепоты ему в голову пришел ответ на мучившие его вопросы – где и когда начавшиеся волнения станут прелюдией к взрыву насилия.

Во всей Западной Европе, в Великобритании, Канаде и в Соединенных Штатах намечалась серия массовых демонстраций и митингов против ядерного оружия. Миллионы обеспокоенных судьбами человечества людей возьмутся за руки и блокируют уличное движение в крупнейших городах, поднимут голос в защиту мира. Митинги будут проводиться в парках и на площадях, перед правительственными зданиями. Политические и государственные деятели, как всегда чутко улавливающие подземные толчки, обязались выступить перед собравшимися везде – в Париже, Бонне, Риме и Мадриде, Брюсселе и Лондоне, в Торонто, Оттаве, Нью-Йорке и Вашингтоне. И опять, как всегда, подлинные борцы – искренние люди и те, кто пытается нажить политический капитал, а также откровенные лицемеры и святоши будут требовать контроля над вооружениями либо толковать об успехах этого контроля, достигнутых ими, несмотря на интриги своих соперников, но ни слова не скажут о собственных недостатках. На таких подиумах лицемерие и искренность выступают рука об руку, и ораторы не очень представляют себе, каковы же истинные убеждения других людей.

Огромные толпы, и среди них найдутся такие, кто искренне верит в грубую власть силы, и они, несомненно, будут услышаны. Никто не сомневается, что во время массовых демонстраций возможны и некоторые эксцессы… Но если таких эксцессов будет много, как далеко может зайти противостояние? Команды фанатиков-террористов, финансируемые анонимными источниками, будут направлены на эти митинги и демонстрации, чтобы навязать свою точку зрения, не имеющую ничего общего с задачами движения. Огромные толпы повсюду, людские массы, гальванизированные внезапными вспышками насилия, примкнут ко всеобщему безумию! Такова будет прелюдия событий. Везде. Повсеместно.

Демонстрации и митинги начнутся через три дня.

Питер Стоун шагал по широкой грязной тропе, направляясь к озеру, лежавшему за домом в форме буквы “А”, где-то в Нижнем Нью-Хэмпшире – он не знал точно, где именно, знал только, что в двадцати минутах езды от аэропорта. Близились сумерки, а значит, виден конец этого полного неожиданностей дня, а впрочем, это, пожалуй, еще не конец – сюрпризы пока не исчерпаны. Десять часов назад из своего номера в “Алгонкине” он позвонил в аэропорт, чтобы узнать, вовремя ли прилетает самолет из Женевы, и услышал, что, если не будет никаких задержек, самолет прилетит на полчаса раньше. Первая неожиданность, хотя и несущественная. Чего не скажешь о второй.

Он прибыл в аэропорт Кеннеди около двух часов и через несколько минут услышал объявление о том, что к телефону вызывают мистера Лэкленда – фамилия, которую он назвал Натану Саймону.

“Вылетайте самолетом “Пилигрим эрлайнз” в Манчестер, штат Нью-Хэмпшир, – сказал ему юрист. – На Имя мистера Лэкленда заказан билет на рейс, отправляющийся в три пятнадцать. Успеете?”

“Наверняка. Самолет из Женевы прилетает раньше времени. Я полагаю, вылет с Ла-Гуардиа?”

“Да. В Манчестере вас встретит человек с рыжеи шевелюрой. Вашу внешность я ему описал. Увидимся примерно в половине шестого”.

Манчестер? Нью-Хэмпшир? Стоун был настолько уверен, что Саймон отправит его в Вашингтон, что даже не позаботился сунуть в карман зубную щетку. Итак, неожиданность номер два.

Неожиданностью номер три была сама личность курьера из Женевы, Сухопарая и мрачная англичанка с лицом цвета светлого гранита и с парой таких непроницаемых глаз, какие он видел когда-то на площади Дзержинского. Как и было условлено, она стояла у зала ожидания фирмы “Свиссэйр” с номером “Экономиста” в левой руке. Внимательно изучив оборотную сторону его давно просроченного удостоверения, она вручила ему атташе-кейс и с чисто британским высокомерием сделала следующее заявление: “Я не люблю Нью-Йорк, и никогда не любила. И летать не люблю, но все были так милы, и я считаю, начатое всегда следует завершить поскорее, правильно? Мне заказали билет на первый же обратный рейс в Женеву. Я скучаю по моим горам. Они нуждаются во мне, и поэтому я должна отдавать им себя целиком, правильно?”

Сообщив эту ценную информацию, она изобразила на своем лице подобие улыбки, неловко повернулась и зашагала обратно к эскалатору. И тут Стоун начал понимать, что дело не только в глазах этой женщины – она вообще выглядела странно. Она была пьяна, и, вероятно, здорово. По-видимому, пыталась заглушить страх перед полетом с помощью спиртного. Странное у Конверса представление о курьерах, подумал было Стоун, но тут же изменил свое мнение – кто, скажите на милость, вызвал бы меньше подозрений?

Четвертая неожиданность поджидала его в аэропорту Манчестера. Рыжеволосый могучего телосложения человек средних лет встретил его так, как встречали собрата по студенческому союзу какого-нибудь среднезападного университета конца тридцатых годов, – тогда подобные связи ценились превыше кровных уз. Он столь бурно выражал свою радость, что Стоун почувствовал беспокойство – не привлечет ли это нежелательного внимания. Однако, оказавшись на автомобильной стоянке, рыжеволосый грубо швырнул Стоуна к дверце машины, приставив к его затылку пистолет, а свободной рукой принялся обшаривать его одежду в поисках оружия.

“Черт побери, разве я стал бы соваться к детекторам металла с оружием в кармане!” – возмутился бывший сотрудник ЦРУ.

“Хочу убедиться, что ты не оборотень. Видал я таких задниц, как ты, хотя ты-то думаешь о себе по-другому. Я – федерал [220] ”.

“Оно и видно”, – ехидно заметил Стоун.

“Поведешь машину”.

“Это вопрос или приказ?”

“Приказ”, – бросил рыжеволосый.

Неожиданность номер пять обнаружилась уже в машине, когда Стоун, послушно следуя указаниям рыжеволосого, поворачивал то туда, то сюда. Через некоторое время тот как ни в чем не бывало упрятал пистолет в кобуру под пиджаком.

“Не обижайтесь на эту комедию, – сказал он миролюбивым тоном, хотя и не столь радостным, как в аэропорту. – Приходится соблюдать осторожность, вот и решил ошарашить вас, посмотреть, крепко ли вы стоите на ногах. Понимаете? И никакой я не федерал. Терпеть не могу этих надутых индюков. Всегда хотят, чтобы все считали, будто они самые лучшие, раз они из самого Вашингтона. Я – коп из Кливленда, меня зовут Гарри Фрезер. Ну, как теперь?”

“Немного получше, – отозвался Стоун. – А куда мы сейчас?”

“Простите, дружище, но он вам сам скажет, если сочтет нужным”.

Неожиданность номер шесть поджидала Стоуна, когда по холмистой дороге Нью-Хэмпшира они добрались до одинокого домика из стекла и дерева в форме буквы “А”, его два сужающихся кверху этажа, отражаясь в глади озера, смотрели своими окнами на все четыре стороны. Натан Саймон собственной персоной спустился к нему с крыльца.

“Привезли?” – спросил он.

“Вот они, – сказал Стоун, передавая атташе-кейс юристу в открытое окно машины. – А где мы? Вам удалось с кем-нибудь повидаться?”

“Об этом месте никто не знает, но, если все в порядке, мы позвоним вам. Здесь есть домик для гостей у лодочного эллинга на озере. Почему бы вам не освежиться после дороги? Шофер вас проводит. Если вы понадобитесь, мы вам позвоним. Там неспаренный телефонный номер, так что разговаривайте свободно”.

И вот Питер Стоун шагает по широкой грязной тропе к эллингу, постоянно ощущая на себе чей-то пристальный взгляд.

Неожиданность номер семь: он понятия не имеет, где находится, а Саймон не собирался говорить ему этого, пока не выяснится, что “все в порядке”, – интересно, что он под этим подразумевает?

Домик, о котором говорил адвокат, оказался трехкомнатным коттеджем на берегу озера с пристроенным к нему эллингом для лодок, в котором находился небольшой и очень элегантный моторный катерок и странного вида катамаран, более похожий на плот с двумя брезентовыми сиденьями и оборудованием для рыбной ловли. Стоун бродил по дому, пытаясь по каким-нибудь приметам определить личность владельца, но – тщетно. Даже названия лодок свидетельствовали разве что о наличии чувства юмора у их владельца. Неуклюжий катамаран именовался “Ястребом”, а стремительный и изящный катер “Голубем”.

Бывший секретный агент уселся на веранде, глядя на гладкую поверхность озера и далекие волнистые холмы Нью-Хэмпшира. До чего же все спокойно и мирно! Доносившиеся откуда-то звуки гитары и валторн, казалось, только подчеркивали глубокую изолированность этого странного места от внешнего мира. Однако желудок у него сводило, а он хорошо помнил, что говаривал в таких случаях Джонни Реб. А говаривал он, что следует полагаться только на свое нутро. “Доверяй своему нутру, Братец Кролик, оно не врет”. Интересно, что делает сейчас Реб и что ему удалось узнать?

Вдруг послышался резкий, нервирующий звонок подвешенного на террасе сигнального устройства, сопровождаемый более спокойным звоном внутри коттеджа. Стоун вскочил, словно от удара электрического тока, распахнул дверь и бросился к телефону.

– Придите, пожалуйста, в дом, – сказал Натан Саймон. И добавил: – Если вы были на веранде, извините, что не предупредил вас об этом чертовом звонке.

– Принимаю ваши извинения.

– Он подвешен на тот случай, если гости, которые ждут звонка, отправятся на рыбалку.

– Неужели? А мне он показался музыкой. Сейчас буду. Еще не сойдя с грязной дорожки, Стоун разглядел юриста, стоявшего у стеклянной двери дома со стороны, обращенной к озеру. Готовый к любой неожиданности – восьмой по счету, – Стоун поднялся по крутым каменным ступеням.

Член Верховного суда Эндрю Уэллфлит с редкими, в беспорядке свисающими на лоб седыми волосами сидел за большим письменным столом в библиотеке. Перед ним лежала толстая пачка с показаниями Конверса, освещаемая светом торшера, стоявшего слева. Прошло некоторое время, пока он поднял голову и снял очки в стальной оправе. Глаза его были колючими и недовольными, полностью соответствуя прозвищу, которое он получил два десятилетия назад, когда только приступил к работе в Верховном суде, – Мрачный Энди. Однако, несмотря на его характер, никто не подвергал сомнению его обширнейшие познания, острый ум, безусловную честность и безграничную преданность закону. Приняв все это во внимание, Стоун решил, что восьмая неожиданность станет, пожалуй, самой приятной из всех прочих.

– Вы читали это? – спросил Уэллфлит, не протягивая руки и не предлагая стула.

– Да, сэр, – ответил Стоун. – В самолете. Это именно то, о чем он говорил мне по телефону, но изложено, конечно, с большими подробностями. Неожиданностью для меня оказались только показания этого француза – Прюдомма. В них объясняется методика их работы – вернее, то, как они могут работать.

– И что же, черт побери, вы собираетесь со всем этим делать? – Престарелый судья обвел рукой стол. – Хотите, чтобы я обратился в суд здесь и в Европе с просьбой отстранить от дел всех военных выше определенного ранга под весьма сомнительным предлогом, что все они замышляют недоброе?

– Я не юрист, сэр, о судах никогда не думал. Но я полагаю, что, как только мы получим показания Конверса и добавим к ним то, что нам удалось узнать, с этим можно будет обратиться к компетентным людям на высоком уровне, которые смогут хоть что-то предпринять. Очевидно, Конверс думал примерно так же, поскольку он обратился к мистеру Саймону, и, вы уже простите меня, ваша честь, в данный момент эти бумаги у вас в руках.

– Этого мало, – сказал член Верховного суда. – И провались они пропадом, все эти суды, хотя не мне бы говорить это вам, мистер бывший сотрудник ЦРУ. Нужны имена, как можно больше имен, а не пять генералов, трое из которых уже в отставке, а так называемый зачинщик несколько месяцев назад в результате операции остался без обеих ног.

– Делавейн? – спросил Саймон, отходя от окна.

– Он самый, – подтвердил Уэллфлит. – Трогательно, не так ли? Вроде бы не подпадает под расхожий образ опасного заговорщика?

– Именно это и могло довести его до крайности, – заметил юрист.

– Не отрицаю, Нат. Просто смотрю на собранную вами коллекцию. Абрахамс? Да ведь любой израильтянин, честно зарабатывающий на свой кошерный хлеб, скажет вам, что этот воинствующий горлопан – великолепный солдат, но без царя в голове. К тому же единственная его цель – величие Израиля. Ван Хедмер? Осколок прошлого века, скорый на расправу, но за пределами Южной Африки его голос и не слышен.

– Ваша честь, – теперь Стоун говорил гораздо тверже, чем прежде, – вы хотите сказать, что мы ошибаемся? Если вы так считаете, у нас есть и другие имена – я не имею в виду пару каких-то атташе в боннском посольстве, – я говорю о людях, которые были убиты только потому, что пытались найти ответы на все эти вопросы.

– Вы меня не слушаете! – бросил ему Уэллфлит. – Я ведь только что сказал Нату, что ничего не отрицаю. Да и что бы, черт подери, я стал отрицать? Ничего себе – противозаконная отправка экспортных грузов на сумму сорок пять миллионов! Аппарат, который способен вертеть как угодно средствами массовой информации и здесь, и по всей Европе и может легко создать, как заметил Нат, “образ убийцы-маньяка”, и все для того, чтобы добраться до вас! О нет, мистер, я не говорю, что вы ошибаетесь. Более того, я призываю вас немедленно заняться делом, в котором, как меня заверяют, вы здорово поднаторели. Заняться немедленно, не теряя ни минуты. Схватите этого Уошбурна и кого там еще вам удастся отыскать в Бонне; отловите их посредников в госдепе и в Пентагоне, накачайте их своими наркотиками – или как там эта дрянь называется? – и вытяните имена! Но если вы когда-нибудь хоть словом проболтаетесь о том, что это я посоветовал вам нарушить священные права человека, я скажу, что вы настоящее дерьмо. Поговорите с Натом. Прямо сейчас. У вас, мистер, нет времени на миндальничание.

– Но у нас нет необходимых ресурсов, – сказал Стоун. – Как я уже говорил мистеру Саймону, у меня есть несколько старых друзей, к которым я могу обратиться за информацией, не за тем, о чем вы только что сказали, – вернее, ничего не сказали. У меня просто нет ни людей, ни подходящего оборудования. Я даже не работаю больше в правительственном учреждении.

– Тут я могу помочь. – Уэллфлит сделал какую-то пометку. – У вас будет все необходимое.

– И еще одна проблема, – продолжал Стоун. – Даже соблюдая все меры предосторожности, мы все равно встревожим их. Это люди убежденные, а не просто обезумевшие экстремисты. У них распределены роли, подготовлены запасные позиции на случай отступления, и они отлично знают, что делают. Их логика – это логика наращивания событий до тех пор, пока мы не примем то, что они предлагают, а иначе – насилие, террор, убийства.

– Хорошо, мистер. Но что вы собираетесь делать? Сидеть сложа руки?

– Ни в коем случае. Так это или не так, но я поверил Конверсу, когда он говорил о действенности этих официально заверенных показаний и о том, что мистер Саймон может пробиться к тем, до кого нам самим не добраться. И почему бы мне ему не верить? Я и сам думал о том же, но имел в виду Конверса, а не мистера Саймона. Потребовалось бы больше времени, более существенные меры предосторожности, но рано или поздно мы все же вышли бы на нужных людей и организовали контрнаступление.

– И кого же вы имели в виду? – резко спросил Уэллфлит.

– Прежде всего, конечно, президента. Затем, поскольку замешаны другие страны, – государственного секретаря. Далее, в обстановке строжайшей секретности, – используя и те средства, о которых вы тут не говорили, – мы подобрали бы нужных людей, никак не связанных с “Аквитанией”, и создали из них рабочие группы, подчиненные штабам, здесь, у нас, и за границей. Кстати, у меня есть на примете человек, который мог бы оказать нам неоценимую помощь, – некий Белами из британской МИ-6. Когда-то я с ним сотрудничал, он мастер своего дела, и ему уже приходилось заниматься чем-то подобным. И как только наши группы оказались бы на местах, мы вытянули бы Уошбурна и еще кое-кого в Бонне. Прюдомм может разыскать в Сюрте имена тех, кто ведает перемещением военных грузов, и тех, кто фабриковал улики против Конверса. Как вы знаете из моих показаний, мы ведем сейчас наблюдение за островом Шархёрн. Судя по всему, это их нервный центр или центр связи. Имея подходящее оборудование, можно наладить перехват их сообщений. Главное – собрать как можно больше информации. А когда знаешь стратегические замыслы противника, легче подготовить контрнаступление, не вспугнув при этом своего врага. – Стоун приостановился и окинул взглядом своих собеседников. – Ваша честь, мистер Саймон, я возглавлял пять отделений ЦРУ в Великобритании и на континенте. И поверьте, этот план можно осуществить.

– Не сомневаюсь, – отозвался Натан Саймон. – Сколько это потребует времени?

– Если судья Уэллфлит обеспечит мне необходимую помощь, то, отобрав нужных людей – здесь и за границей, – мы с Дереком Белами можем приступить к активным действиям дней примерно через восемь – десять.

Саймон взглянул на члена Верховного суда и перевел взгляд на Стоуна.

– У нас нет восьми, а тем более десяти дней. В нашем распоряжении трое суток. – Он посмотрел на часы. – Вернее, еще меньше.

Питер Стоун уставился на высокого, осанистого адвоката с печальным и проникновенным взглядом и почувствовал, как от лица отливает кровь.

Крик ночного хищника, задушенный яростью, застрял у него в горле. Генерал Джордж Маркус Делавейн медленно опустил телефонную трубку. Его изувеченное тело было привязано ремнем к вертикальным стойкам инвалидного кресла, руки налились свинцом, дыхание участилось, вены на шее вздулись. Он сплел пальцы так сильно, что косточки на суставах побелели. Подняв крупную голову, Делавейн сузившимися от ярости глазами взглянул на стоявшего перед столом адъютанта, облаченного в полную парадную форму.

– Они исчезли, – тщательно контролируя себя, сказал он обычным высоким голосом. – Ляйфхельма взяли из ресторана в Бонне. Говорят, его увезли в неизвестном направлении на санитарной машине. Охрану Абрахамса усыпили сильной дозой наркотиков, потом подменили ее, подогнали к синагоге его собственную штабную машину и похитили на ней. Бертольдье исчез из квартиры на бульваре Монтень. Его шофер, не дождавшись генерала в назначенный час, осторожно поднялся в его квартиру и обнаружил там связанную голую женщину, у которой на груди губной помадой было написано: “Шлюха”. Она сказала, что двое неизвестных увели его под пистолетом. По ее словам, они говорили о каком-то самолете.

– А что с ван Хедмером? – спросил адъютант.

– Ничего. Наш обаятельный африканец обедает в военном клубе в Йоханнесбурге и заверяет меня, что примет чрезвычайные меры для охраны собственной персоны. Он – не на главной орбите и существенной роли не играет.

– Как вы оцениваете ситуацию, генерал? Что, по-вашему, произошло?

– Что произошло? Все дело в Конверсе – вот что произошло! Мы собственными руками создали себе опаснейшего противника, хотя, не стану отрицать, нас предупреждали. Это говорил Хаим и наш человек в Моссад. Вьетнам превратил Конверса в дьявола, сказал моссадовец, а мы создали из него чудовище. Его следовало ликвидировать в Париже, в крайнем случае – в Бонне.

– Тогда вы не могли отдать такой приказ, – сказал адъютант, протестующе качая головой. – Сначала нужно было выяснить, кто его послал, а если это не получится, изолировать его, превратить – как вы тогда сказали? – в парию, чтобы никто не решился выступить в его защиту. Это был великолепный тактический ход, генерал. Таким он и остается до сих пор. Никто не решился начать расследование; никто не усомнился в безумии Конверса. Вы выиграли время, теперь им не удастся что-либо предпринять – слишком поздно.

Делавейн испытующим взглядом уставился на адъютанта, глаза его расширились.

– Я всегда считал вас лучшим из своих адъютантов, Пол. Вы и на этот раз с присущим вам тактом напомнили своему командиру, что, вопреки всему, его решения были вполне обоснованы.

– Я всегда выражал свое несогласие, если считал это необходимым, генерал, поскольку всему, чему я научился, я научился у вас, поэтому я в основном и напоминаю вам о вас. И сейчас, в этот момент, я прав: вы действовали верно.

– Да, я был прав, и я прав сейчас. Теперь ничто не имеет значения. Механизм приведен в действие, его не остановить. Конверс, этот наглый и предприимчивый враг, был лишен возможности действовать, ибо постоянно находился в бегах. И теперь он опоздал. Во всяком случае, ценность захваченных им людей чисто символическая, они – всего лишь магнит, чтобы привлечь других. В этом-то и таится прелесть настоящей стратегии, полковник. Раз механизм запущен, все движется, подобно океанской волне. Подземные силы не видны, но они заставляют ее вздыматься все выше и выше. За развитием событий неизбежно последует одно-единственное решение. И это оправдает все мои действия, полковник.

Объяснения Натана Саймона подходили к концу. Они заняли не более трех минут. Питер Стоун слушал его не шелохнувшись, не сводя глаз со старого судьи, лицо у него посерело, горечь во рту стала почти невыносимой.

– Вам теперь понятна общая модель? – завершил свои объяснения адвокат. – Марши протеста начнутся на Ближнем Востоке и, следуя часовым поясам, пройдут в Средиземноморье и Европе, пересекут Атлантику и с особой силой продолжатся в Канаде и Соединенных Штатах. Движение за мир начнется и в Иерусалиме, а затем – в Бейруте, Риме, Париже, Бонне, Лондоне, Торонто, Вашингтоне, Нью-Йорке, Чикаго и так далее. Гигантские митинги соберутся в крупнейших городах и столицах тех стран, в правительственный аппарат которых проникли поди Делавейна. Конфронтация – сначала в виде обычных беспорядков – перерастет в столкновения, в них примут участие террористические группы. Начиненные взрывчаткой автомобили, заряды, заложенные в водопроводные и канализационные люки, бомбы, швыряемые в толпу, – все это вызовет новую волну насилия и выведет на сцену основных игроков. Точнее говоря, поставит их на те позиции, с которых удобнее всего выполнять полученные ими задания.

– Их главная цель на этой стадии – убийства определенных общественных и политических деятелей, – тихо сказал Стоун.

– Воцарение хаоса, – согласился Саймон. – Люди авторитетные и наделенные властью будут убиты, тут же встанет вопрос о власти, и сразу начнется: протесты, претензии, сцепившиеся претенденты на власть – вот вам и всеобщий хаос.

– Шархёрн! – воскликнул бывший офицер разведки. – Нам нужно во что бы то ни стало проникнуть туда. Могу я воспользоваться вашим телефоном, ваша честь? – И, не дожидаясь ответа, Стоун подошел к столу Уэллфлита и достал из кармана клочок бумаги с записанным на нем номером телефона в Куксхавене, ФРГ. Под строгим взглядом члена Верховного суда он принялся набирать номер. Соединение через множество промежуточных станций тянулось мучительно долго, но наконец раздался ответный звонок.

– Реб? – Ответная тирада с другого конца света была столь выразительна и эмоциональна, что ее можно было расслышать в любом уголке библиотеки. – Прекрати, Джонни! Меня не было ни в отеле, ни рядом с ним уже много часов, и у меня нет сейчас времени на объяснения!… Да ты что?! – У бывшего сотрудника ЦРУ отвисла челюсть. Он прикрыл трубку ладонью и повернулся к Натану Саймону: – О Господи! Просто потрясающе! – прошептал он. – Фотографии… Снимки в инфракрасных лучах… Сделаны вчера ночью и проявлены сегодня утром. Изображение очень четкое. Девяносто семь человек с Шархёрна высаживаются на берег и направляются в аэропорт и к вокзалу. Он считает, что это – террористические группы.

– Доставьте эти фотографии в Брюссель, а оттуда в Вашингтон на самом быстром военном самолете, какой найдется у этих кретинов! – приказал престарелый член Верховного суда.


Глава 37 | Заговор «Аквитания» | Глава 39