home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 36

Генерал Жак Луи Бертольдье оторвался от стонущей в изнеможении черноволосой женщины, перекатился через нее и схватил телефонную трубку.

– Да! – сердито крикнул он в трубку. И вскоре его разгоряченное лицо приобрело землистый оттенок, а жаждущая плоть обмякла. – Где это случилось? – произнес он испуганным шепотом, в котором не было и намека на присущую ему самоуверенность. – На бульваре Распай? А обвинения?… Наркотики? Но это невозможно!

Не выпуская трубки, генерал спустил ноги с постели и внимательно слушал, уставясь невидящим взглядом в стену перед собой. Обнаженная женщина приподнялась на колени, прижалась к нему грудью, нежно покусывая ему мочку уха. Бертольдье злобно отвел руку назад и всадил телефонную трубку в лицо женщины, та отлетела на другую сторону постели, прижимая руку к рассеченной нижней губе.

– Повторите, пожалуйста, – проговорил Бертольдье в трубку. – Значит, это совершенно точно? Нельзя допустить, чтобы этого человека подвергали новым допросам, вы понимаете? Этого требуют интересы стратегии, а в бою всегда бывают потери. Вы согласны? Боюсь, опять возникает больничный вариант. Вы – человек энергичный, исполнительный, вот и проследите за этим. Тогда потеря легионера принесла нам огромный выигрыш. Что? А в чем проблема? Арест произвел Прюдомм. – Бертольдье помолчал, в трубке слышалось его тяжелое дыхание. Потом, приняв командирское решение, он заговорил: – Этот гнусный бюрократ из Сюрте не отступится… Пусть он станет вторым вашим объектом, обычная ваша операция должна быть завершена до исхода нынешнего дня. Доложите мне о выполнении обоих заданий и считайте себя адъютантом Жака Луи Бертольдье.

Генерал опустил трубку на рычаг и обернулся к брюнетке, которая сидела на постели, стирая простыней кровь с разбитой губы, глядя на него взглядом полным ненависти и страха.

– Простите, дорогая, – сказал Бертольдье самым светским тоном. – Но вам придется тотчас же покинуть этот дом. Возникла масса срочных дел, и мне предстоит сделать много телефонных звонков.

– Я больше не вернусь сюда! – с вызовом заявила женщина.

– Вернетесь, – проговорил человек – живая легенда Франции, поднимаясь с постели и гордо выпрямляясь во всей своей наготе. – Если вас позовут.

Эрих Ляйфхельм быстрыми шагами вошел в кабинет и сразу же направился к огромному письменному столу, взял трубку из рук слуги в белом фраке и отпустил его кивком. Как только за тем захлопнулась дверь, он сразу же заговорил:

– Что там еще?

– Обнаружен автомобиль фрау Гейнер, генерал.

– Где?

– У небольшого городка в Эльзасе, примерно в пятнадцати – восемнадцати километрах от Кёля.

– Страсбур! Он пробрался во Францию! Значит, он и был тем пастором!

– Простите, не понял, герр…

– Мы и подумать не могли!… Но это не важно! Кто у вас в этом секторе?

– Всего один человек. Из местной полиции.

– Пусть наймет помощников. Отправьте их в Страсбур. Ищите пастора!

– Убирайся! – взревел Хаим Абрахамс, когда его жена появилась на кухне. – Теперь тебе нечего здесь делать!

– В Ветхом Завете говорится другое, мой муж, если ты еще мой муж, – сказала сухонькая женщина в черном, ее седые мягкие волосы обрамляли тонкое лицо, темные глаза сверкали. – Неужели ты станешь оспаривать Библию, которую так любишь цитировать, когда тебе это выгодно? В ней не только про громы и молнии. Хочешь, я тебе ее почитаю?

– Ничего мне не нужно читать! Ничего не нужно говорить, это дело мужчин!

– Мужчин, которые убивают? Мужчин, которые используют древние письмена, чтобы оправдать пролитие детской крови? Крови моего родного сына? Что сказали бы другие матери Масада, если бы только им разрешили говорить… Ну что ж, теперь я буду говорить, генерал. Больше ты никого не убьешь. Больше ты не будешь пользоваться этим домом, чтобы собирать здесь свои армии смерти, чтобы составлять здесь свои смертоносные планы во славу твоей священной тактики, Хаим, во имя твоего святого отмщения.

Абрахамс медленно поднялся со стула.

– Да о чем ты тут болтаешь?

– Ты думаешь, я не слышала тебя? Эти телефонные звонки среди ночи, голоса, звучащие подобно твоему голосу, которые так легко рассуждают об убийствах…

– Ты подслушивала?!

– Несколько раз. Ты задыхаешься от злобы и не слышишь ничего, кроме собственного голоса, кроме своих приказов убивать. Чтобы теперь ни происходило, будет происходить без тебя, мой муж, пока еще мой муж. Для тебя с убийствами покончено. Убийства потеряли свой смысл много лет назад, но ты никак не можешь остановиться. Ты подыскиваешь все новые и новые основания для этих убийств, но даже в самой твоей жизни уже не осталось смысла.

Жена сабры высвободила правую руку из складок своего черного одеяния. В ней был служебный пистолет Абрахамса. Генерал недоверчиво хлопнул по кобуре, затем, чуть отклонившись вправо, неожиданно бросился вперед. Навалившись на женщину, с которой он прожил тридцать восемь лет, сабра ухватил ее за кисть руки, пытаясь вывернуть пистолет. Но она не сдавалась, она сопротивлялась изо всех сил! Прижав жену к стене, он пытался ее обезоружить.

Грохот выстрела заполнил всю кухню, и женщина, родившая ему четырех детей, последним из которых был сын, упала к его ногам. Хаим Абрахамс в ужасе смотрел на лежащую. Ее темно-карие глаза были широко открыты, черное одеяние быстро пропитывалось кровью, текущей из огромной рваной раны на груди.

Зазвонил телефон. Абрахамс бросился к стене, на которой он висел, и схватил трубку.

– Не отнять прав у сыновей Авраамовых! – завопил он в трубку. – Мы вернем земли, завещанные нам Богом! Иудея, Самария – они наши!

– Хватит! – рявкнул в ответ другой голос. – Прекрати это, еврей!

– Называющий меня евреем признает мою правоту! – снова возопил Хаим Абрахамс. Не пытаясь сдержать катящиеся по лицу слезы, он смотрел на мертвую женщину с широко открытыми темно-карими глазами. – Я принес жертву, подобно Аврааму. Никто теперь не смеет требовать большего!

– Я требую большего! – послышался крик ночного хищника. – Я всегда требую большего!

– Маркус! – прошептал сабра, прикрывая глаза и прислонясь к стене, ища в ней опоры и отворачиваясь от лежащего на полу трупа. – Это ты… мой вождь, моя совесть? Ты ли это?

– Да, это я, Хаим, друг мой. Нам нужно действовать без промедления. Войска уже выведены на позиции?

– Да, на Шархёрне. Двенадцать команд, натренированных и подготовленных. Смерть никого не остановит.

– Именно это мне и нужно, знать, – сказал Делавейн.

– Они ждут вашего сигнала, генерал. – Абрахамс резко вздохнул и, потеряв над собой власть, заплакал.

– Что с тобой, Хаим? Возьми себя в руки!

– Она мертва! Моя жена лежит мертвой у моих ног.

– Господи, что случилось?

– Она услышала, она подслушивала… потом… попыталась убить меня. Мы боролись, и вот она мертва.

– Ужасная, ужасная потеря, мой дорогой друг. Позволь мне выразить глубочайшее сочувствие твоему горю.

– Спасибо, Марк.

– Ты ведь знаешь, как тебе действовать, не так ли, Хаим?

– Да, Марк, я знаю.

Раздался стук в дверь. Стоун поднялся с кресла и неловко взял лежащий на столе пистолет. Правда, за долгие годы общения с человеческими отбросами ему только раз пришлось воспользоваться оружием. Он подстрелил в Стамбуле информатора из КГБ, который явился пьяным и набросился на него с ножом. Но и этого единственного случая оказалось достаточно – Стоун не любил оружия.

– Кто там? – спросил он.

– Аврелий, – отозвался голос за дверью. Стоун отворил дверь.

– Меткалф?

– Да. А вы – Стоун?

– Входите. Думаю, нам следовало бы изменить пароль.

– Полагаю, можно было бы воспользоваться и словом “Аквитания”, – сказал офицер военно-воздушной разведки, входя в комнату.

– Лучше не надо.

– Честно говоря, мне оно тоже не нравится. У вас найдется чашка кофе?

– Добуду.

– В таком наряде я выглядел бы уместнее где-нибудь на Гавайях, – отозвался разведчик ВВС, стройный мускулистый человек среднего возраста, одетый в легкие летние брюки и спортивную ветровку. Его сухощавому лицу хорошо соответствовали редеющие каштановые волосы, подстриженные довольно коротко, и темные круги вокруг ясных, властных глаз. – Вчера в девять часов утра я из Лас-Вегаса добрался на машине до Хэлдорана, а оттуда начал кружить по всей стране, чтобы сбить с толку компьютеры. Прыгая из одного аэропорта в другой, я сменил столько фамилий, что и сам в них запутался.

– Да, нагнали на вас страху, – заметил человек в штатском.

– А если вам совсем не страшно, значит, я разговариваю не с тем человеком.

– Мне не просто страшно, полковник, я в ужасе. – Стоун подошел к телефону, заказал кофе и, не вешая трубку, повернулся к Меткалфу: – Выпьете чего-нибудь?

– С удовольствием. Канадского виски со льдом, если не возражаете.

– Завидую вам! – Стоун распорядился насчет выпивки, и они оба сели. Некоторое время в номере слышался только шум улицы. Двое мужчин молча изучали друг друга, даже не пытаясь скрыть этого.

– Вы знаете, кто я и чем занимаюсь, – сказал, наконец, полковник. – А кто вы и чем занимаетесь?

– ЦРУ. Двадцать девять лет службы. Заведовал отделениями в Лондоне, Афинах, Стамбуле и других местах восточнее и севернее. Верный служака, координатор секретных операции, пока меня не выперли. Есть еще вопросы?

– Нет.

– Что бы вы там ни сделали со своим автоответчиком, вы все сделали правильно. Сюда звонила жена Конверса. Меткалф чуть не вскочил со стула.

– Ну и?…

– Поначалу все шло вкривь и вкось – я оказался не на высоте, но в конце концов он вышел на связь или, лучше сказать, он сам заговорил. Он был рядом с нею все время.

– Значит, вы все-таки оказались на высоте.

– Он хотел только одного – знать правду. А сказать ее было совсем не трудно.

– Где он? Вернее, где они?

– Где-то в Альпах. Вот все, что он сказал.

– Черт побери!

– Но это – пока что, – добавил Стоун. – Прежде всего он хочет кое-что от меня получить. Показания под присягой. Можете называть их письменными показаниями, заверенными по всей форме.

– Что?

– Нет, вы не ослышались. Показания от меня и тех людей, с которыми я работаю, – точнее, на которых я работаю, – с изложением всего, что мы знаем и что мы делали.

– Он набрасывает вам на шею удавку, и, признаться, я не осуждаю его за это.

– Это часть его планов, и я тоже не осуждаю его, но он говорит, что это – дело второстепенное. Ему нужна “Аквитания”. Он хочет поставить к стенке Делавейна и всю его свору прежде, чем они развяжут эту серию убийств.

– Об этом думал и Сэм Эббот. Убийства, массовые террористические акты здесь и по всей Европе – верный путь ко всеобщему хаосу в мировом масштабе.

– Это ему рассказала жена Конверса.

– Нет, он сам пришел к такому выводу, проанализировав то, что Конверс ей сказал. Конверс не понимал скрытый смысл услышанного им в Бонне.

– Теперь он уже понял, – сказал Стоун. – Я ведь сказал вам, что я в ужасе? Может быть, поискать слова посильнее?

– Каковы бы ни были слова, мы оба отлично понимаем, насколько просто это осуществить – проще и не придумаешь. Ведь речь идет не о безобидных психах и даже не о ваших сорвавшихся с цепи террористах – наш опыт насчитывает тридцать лет, и девяносто процентов его покоится в наших компьютерах. Когда поступают тревожные сигналы, мы знаем, откуда они поступают, и в большинстве случаев можем что-то предпринять. Но тут мы имеем дел с равными нам профессионалами в высоких чинах, у каждого из них за спиной – богатейший опыт. Эти люди расхаживают по коридорам Пентагона, служат на военных и военно-морских базах, включая и военно-воздушную базу в Неваде. Но кто они? Господи! Вы открываете рот – и не знаете, с кем говорите, пришьет ли он вас на месте или так запрограммирует ваш самолет, чтобы он рассыпался в воздухе. А как остановить того, кого не видишь?

– Возможно, Конверс уже знает, как это сделать.

– С помощью этих показаний?

– Очень может быть. Кстати, он хочет получить такой документ и от вас. Описание вашей встречи с Эбботом, полная запись беседы с ним, а также ваша оценка его умственных способностей. Это означает, что вам придется здесь ночевать. Полчаса назад я снял здесь еще три номера – сказал, что имена сообщу позднее.

– А не могли бы вы ответить еще на один вопрос? На кой черт вообще эти заявления? Мы имеем дело с целой армией, насколько она велика и как широко представлена во всех странах, мы не знаем, но это – армия! Минимум пара батальонов здесь и в Европе. Во главе их стоят кадровые офицеры, привыкшие слепо выполнять приказы и искренне верящие в своих генералов. Показания, заявления… Полная чепуха, клянусь Богом! Детская хлопушка, не более. Да и есть ли у нас для этого время?

– Вы не сказали ничего такого, что не приходило бы в голову и мне, полковник. Но опять-таки, я – не юрист, вы тоже. А Конверс юрист, и у меня был с ним длинный разговор на эту тему. Он идет единственно известным ему путем. И это – путь закона. Как ни странно, но именно поэтому мы его и выбрали.

– Мне нужен ответ, Стоун, а не рассуждения, – холодно прервал его Меткалф.

– Поддержка, – ответил Стоун. – Конверс нуждается в постоянной поддержке, и он хочет, чтобы всех нас воспринимали всерьез. Не как психопатов, или людей с нарушенной психикой, или умственно неполноценных – если я не ошибаюсь, он употребил именно эти слова.

– Замечательные слова, не правда ли? Но скажите, черт побери, что за ними стоит, а? Как добиться каких-либо весомых результатов?

– С помощью составленных по всей форме юридических документов. Ответственные люди излагают все, что они знают, и делают это в форме официальных показаний. Все остальное – дело суда, полковник, и судьи. На основании этих показаний суд выносит постановление о предоставлении нам убежища в целях соблюдения следственной тайны.

– Чего?

– Тайны следствия. В этом случае дело становится полностью закрытым – никакой прессы, никакой утечки информации, суд просто приказывает властям выполнять его приказ. А все секретные службы получают указание содействовать выполнению экстраординарного задания.

– Экстраординарного?… И кому они приказывают?

– Президенту Соединенных Штатов, вице-президенту, спикеру палаты, военному министру, государственному секретарю и так вплоть до самого низа. Таков закон, полковник. Все это в пределах компетенции суда – это тоже его слова, насколько мне помнится.

– Господи!

Раздался легкий стук в дверь, но на этот раз Стоун только прикрыл сложенным номером “Нью-Йорк таймс” лежавший на столе пистолет. Он встал и впустил официанта, который вкатил сервировочный столик на колесиках с кувшином кофе, двумя чашками, бутылкой канадского виски, стаканами и чашей со льдом. Стоун подписал счет, и официант удалился.

– Что сначала – кофе или виски? – спросил Стоун.

– Боже мой, конечно, виски. Пожалуйста.

– Завидую.

– А вы не присоединитесь ко мне?

– Увы, не могу. Разрешаю себе единственную рюмку вечером, вот тогда-то я и присоединюсь к вам. Вы из Лас-Вегаса, так что поймете меня. Я пытаюсь сделать противника, у которого немалый гандикап. Я собираюсь выиграть, полковник. Меня ведь вытурили, помните? – Стоун приготовил полковнику виски со льдом, подал ему стакан и уселся.

– Невозможно бороться с противником, если у него гандикап, разве вы этого не знаете?

– Несколько раз я все-таки выигрывал. Поэтому я здесь.

– Суд… – задумчиво произнес Меткалф, недоверчиво качая головой. – Суд! Соломинка утопающего. Он пытается с помощью закона обойти с фланга тех людей из государственного аппарата, к которым ему следовало бы обратиться, но которым он не может довериться. И как вы думаете, это может сработать?

– Тут трудно сказать что-то определенное, но это поможет выиграть время – возможно, всего несколько дней. Следственная тайна имеет определенный срок действия. Ведь закон требует и полной гласности. Но самое главное то, что, набрасывая тень секретности на определенные объекты, мы можем в известной степени спутать карты “Аквитании”, вынудив генералов произвести перегруппировку сил, кое-что обдумать заново. А это – необходимая нам отсрочка.

– Но это правило действует только здесь, в Штатах.

– Да. И именно поэтому Конверсу нужно время.

– А для чего?

– Он не стал объяснять, а я не счел себя вправе требовать объяснений.

– Понимаю, – сказал полковник, поднося ко рту стакан с виски. – Вы сказали, что сняли три номера. А для кого остальные?

– Вы с ними встретитесь, и не думаю, что они вам понравятся. Двое мальчишек, которые впутались в это дело вместе с другими, которых я не знаю, а они их не называют. После того как Холлидей вышел на них – или на одного из них, – они составили досье для Конверса. Они молоды, но они отличные ребята, полковник. Будь у меня сын, хочется думать, что он был бы среди них.

– У меня есть сын, и я надеюсь, что он станет таким же, – сказал Меткалф. – Иначе для чего все это? Так что же у нас на повестке дня?

Напряженно откинувшись в кресле, Стоун заговорил, медленно, четко произнося каждое слово, но и в монотонности его речи чувствовалось, что он повторяет инструкции, не им придуманные, и они ему не по душе.

– В три часа я должен позвонить адвокату Саймону. Натан Саймон – один из старших партнеров юридической фирмы Конверса здесь, в Нью-Йорке. По-видимому, к этому времени жена Конверса уже успеет предупредить его о моем звонке и попросит оказать мне содействие – видимо, они уверены, что именно так он и поступит. Короче говоря, Саймон приедет сюда, в отель, со стенографисткой и возьмет у нас свидетельские показания, проверив заодно наши звания, полномочия, удостоверения личности и прочее. Он останется здесь, пока не завершим работу.

– Вы были правы, – прервал его военный. – Мы – трупы.

– То же самое я сказал Конверсу, а он поинтересовался, очень ли мне это нравится – пребывать в таком состоянии. Ему-то пришлось испытать все на собственной шкуре.

– Вот он и хочет нас всех прищучить.

– Но не вас, – заметил Стоун. – Ему хотелось бы получить и ваши показания, в том числе и об Эбботе, но он не настаивает на этом. Он знает, что не может просить вас вступить в эту игру.

– Я вступил в нее, когда рухнул самолет Эббота. Есть тут и еще кое-что. Если мы не сможем остановить Делавейна и его генералов, что ждет таких, как мы? Конверс не говорил вам о своих ближайших планах?

– О том, что он называет отсчетом времени, – нет, но что касается завтрашнего дня, – да, об этом он сказал. Он высылает свои собственные официальные показания и надеется приобщить к ним письменное заявление сотрудника Сюрте о том, что большинство официальных донесений, поступающих из Парижа, ложь… Но мы еще живы, полковник. Конверс совершенно ясно сказал, что этот Натан Саймон – лучший адвокат, которого мы только можем пожелать, но… если он нам поверит…

– А чем нам может помочь адвокат?

– Этот же вопрос я задал и Конверсу, и в ответ услышал нечто странное: “Он может использовать закон, потому что закон – не человек, а закон”.

– Это – выше моего понимания, – раздраженно произнес Меткалф. – Не в философском смысле, а чисто в практическом. Как это можно использовать сейчас, в данной конкретной ситуации, черт побери?… Впрочем, какая разница, ничто не имеет значения, мы сами ничего не значим! Как только загремят их выстрелы – в Вашингтоне, Лондоне, Париже или Бонне, где угодно – и появятся первые трупы, власть перейдет к ним, и уж они не выпустят ее из рук. Я знаю это, потому что вижу, как много людей уже давно мечтают о том, чтобы хоть кто-нибудь взял на себя контроль за ситуацией. Прекратите разгул преступности, сделайте жизнь безопасной, ударьте по Советам… Клянусь Богом, бывали времена, когда даже я думал точно так же.

– Я тоже, – тихо сказал человек в штатском.

– Но мы ошиблись.

– Знаю. Поэтому-то я и оказался здесь. Меткалф сделал глоток и приложил холодный стакан к щеке.

– Я все время думаю о словах Сэма. “Где-то должен быть список, – сказал он. – Полный список личного состава “Аквитании”. Он исключил все легкодоступные места – сейф, бумагу, – скорее всего, он хранится в зашифрованном виде в электронной памяти какого-нибудь компьютера, и компьютер этот должен находиться в таком месте, о котором никто не подумает, вдалеке от официальных центров и всего, связанного с военными. “Список. Должен быть список!” – твердил Сэм. Для летчика у него было слишком богатое воображение. Думаю, именно поэтому он был так хорош со своими штучками на высоте сорок тысяч футов. Атакуй со стороны солнца, откуда никто тебя не ожидает, или со стороны темного горизонта, где тебя не может поймать радар. Он знал все это. Он был тактическим гением.

Пока Меткалф говорил, Стоун все ближе наклонялся к нему, пристально вглядываясь в его лицо и как бы впитывая в себя каждое его слово.

– Шархёрн, – проговорил он почти шепотом. – Это – Шархёрн!

Двухмоторный “Риемс-406” сделал круг над частным аэродромом в Сен-Жерве в пятнадцати милях к востоку от Шамони, где янтарного цвета фонари отбрасывали оранжевый свет на две посадочные полосы, ярко светившиеся на фоне низкого ночного неба. Пилот получил разрешение на посадку, и Прюдомм проверил ремни безопасности.

“Боже мой, какой безумный день!” – подумал он, глядя на свою правую руку в тусклом свете приборов на доске управления. Синяки были, конечно, менее заметны, чем кровь, которая покрывала всю его руку несколько часов назад. Жуть! Человек, назначенный ему в палачи, даже не пытался скрывать полученное им задание – невиданная наглость, взращенная Иностранным легионом! И смертный приговор был ему объявлен прямо в автомобиле в дальнем конце автомобильной стоянки в Булонском лесу! Человек этот позвонил ему прямо в служебный кабинет; по правде сказать, Прюдомм думал о том, что он может позвонить, и потому не очень удивился, более того – он успел к этому звонку подготовиться. Тот попросил своего недавнего начальника о свидании и назначил место встречи – автомобильная стоянка в Булонском лесу: у него, сказал он, есть потрясающие новости. Он будет в своем служебном “пежо”, и, поскольку ему нельзя отходить от радиотелефона в машине, не согласится ли Прюдомм пересесть к нему? Прюдомм, естественно, не возражал.

Однако никаких потрясающих новостей у того не оказалось. Только вопросы, задаваемые с большой наглостью.

“Что вы делали сегодня утром и почему?”

“Что вы имеете в виду: то, что я побрился? позавтракал? сходил в туалет? поцеловал жену? О чем вы?”

“Вы отлично знаете о чем! Агент на бульваре Распай. Вы врезались в его машину. Потом подбросили наркотики и арестовали его под этим предлогом!”

“Я не одобрял его действий. Точно так же, как не одобряю и этого разговора”.

Прюдомм неуклюже потянулся к дверной ручке левой рукой, в то время как его правая рука была занята совсем другим.

“Стойте! – Подчиненный схватил своего начальника за плечо. – Вы помогали той женщине!”

“Все подробности в протоколе. Позвольте-ка мне выйти”.

“Я позволю тебе отправиться в ад! Я убью тебя, ничтожество! Жалкий бюрократишка!”

Недавний подчиненный выхватил из-под пиджака пистолет, однако он опоздал. Не вынимая из кармана зажатый в правой руке пистолет, Прюдомм выстрелил. К сожалению, пистолет этот был малого калибра, а бывший полковник из Иностранного легиона был очень крупным человеком, и он тут же, в автомобиле, бросился на Прюдомма. Однако ветеран Сопротивления, решивший на всякий случай вернуться к прошлым военным привычкам, был готов и к этому. Лацканы его пиджака укрывали тонкую стальную проволоку достаточной длины и с двумя петлями на концах. Он быстро вытянул ее, забросил за голову своего подчиненного, скрестил запястья и сильным рывком натянул проволоку – кровь из горла палача оросила руки приговоренного человека, приговоренного, но живого.

Джоэл и Валери молча слушали рассказ человека из Сюрте. Нарисованная им картина выглядела довольно грустно. Интерпол скомпрометирован, arrondissement [206] полиция стала жертвой манипуляций, сама Сюрте коррумпирована, правительственные сообщения все ложны.

– Я расскажу вам все, что знаю, потому что мне необходима ваша помощь, – сказал Конверс, поднимаясь с кресла и направляясь к столу, на котором лежали в зеленой папке машинописные листы сделанных по всей форме показаний. – Лучше, если вы прочитаете все это собственными глазами, но боюсь, вам придется читать здесь. Утром я сделаю несколько копий, но до этого я не хочу, чтобы этот документ покидал комнату. Кстати, Вэл заказала для вас отдельный номер, не спрашивайте меня, как ей это удалось, но думаю, что администратор закажет себе теперь новый гардероб, а может быть, и купит новый домик.

– Mersi [207] , мадам.

– Фамилия – Френч [208] , – добавил Джоэл.

– Простите?

– Я хочу сказать, что фамилия – Френч.

– Qui [209] .

– Учтите, я имею в виду…

– Pardon, mon vieux, – вмешалась Вэл. – Le nom sur le registre est “Monsieur French”, c’est un nom anglais, pas francais. French. Artur French [210] .

– Но мне ведь придется что-то подписывать, говорить… Тогда может раскрыться, что…

– Ничего не придется подписывать и ничего не придется говорить, – прервала его Вэл, беря ключ с прикроватной тумбочки и вручая его Прюдомму. – Комната оплачена за трое суток. После этого, а возможно и раньше, если вы согласитесь нам помогать, мы, все трое, будем уже далеко.

– Жуть. И я должен все это прочитать?

– Mon ami – mon ёроих – est un avoue brilliant [211] .

– Je comprends [212] .

– Тут примерно сорок страниц, – сказал Конверс, передавая бумаги Прюдомму. – Чтобы проглотить это, вам потребуется по меньшей мере час. А мы пока что спустимся вниз и перекусим.

– Bien [213] . Мне многое хочется узнать.

– А как насчет вас самого? – спросил Джоэл, стоя рядом с французом. – Труп в машине наверняка уже обнаружен.

– Скорее всего, так, – согласился Прюдомм. – Я специально оставил его на месте. Однако Сюрте не сможет связать это со мной.

– А отпечатки пальцев? Или ваше внезапное исчезновение из кабинета?

– Еще одна привычка времен войны, – сказал человек из Сюрте, доставая из кармана тонкие хирургические перчатки, обрезанные чуть ниже запястья. – На всякий случай я вымыл их еще в Булонском лесу. Немецкие оккупационные власти имели отпечатки наших пальцев во всех архивах. Так что лишних действий им не требовалось. А что же касается моего отсутствия, то оно объясняется очень просто. Я сказал одному из помощников, что несколько дней проведу в Кале, расследуя дело контрабандистов, и буду позванивать в Париж. Многолетняя служба дает мне некоторую свободу действий.

– Вы говорите о Сюрте, но есть еще и другие. Те, откуда являются легионеры.

– Я учитываю и это, мсье. Придется соблюдать осторожность, а к этому мне не привыкать.

– В таком случае наслаждайтесь чтением, – сказал Джоэл, кивком приглашая Вэл. – Если что-нибудь понадобится, позвоните в отдел обслуживания.

– Bon appetit [214] , – пожелал им Прюдомм.

Хаим Абрахамс поднял остывающую руку убитой с судорожно зажатым в побелевших пальцах пистолетом и нацелил оружие ей в грудь, прямо в кровоточащую рану. Большие карие глаза так и не закрылись! Они осуждающе – осуждающе! – смотрели на него.

– Чего ты от меня хочешь? – закричал он. – Мертвых я уже навидался. Я жил среди мертвых! Оставь меня в покое, женщина! Ты никогда не могла возвыситься до понимания моих целей!

Нет, она его понимала, понимала долгие годы. Она готовила мясо – цыпленка или тощего ягненка, пойманного в топях, – и кормила боевиков Иргуна и Хагана, никогда не оспаривая целесообразности смертельной борьбы. Борьба велась за надежду, за простую надежду, которая всегда предшествует воплощению мечты. Земля принадлежала им – по праву справедливости, исконному, библейскому праву, и просто логически! Они боролись, и они победили! Две тысячи лет они были изгоями – презираемыми, ненавидимыми, высмеиваемыми, сынов и дочерей колена Израилева сжигали в печах и травили газами, но они все-таки выжили. И теперь племена эти сильны! Теперь они победители, а не побежденные!

– За это мы боролись! За это мы молились! Чего же ты хочешь, почему в твоих глазах осуждение? – выкрикивал Хаим Абрахамс, прижимаясь лбом к лицу мертвой жены.

Hitaodut [215] является одним из тягчайших преступлений против установленных Талмудом законов. Лишение себя жизни противоречит воле Всемогущего Господа, сотворившего человека по своему подобию. Совершивший hitabdut не может быть похоронен на еврейском кладбище. Так будет теперь и с женой Хаима Абрахамса, самого правоверного еврея из всех евреев.

– Я должен сделать это! – выкрикнул он, возводя очи горе. – Ради общего блага, неужели ты не понимаешь?

Прюдомм налил себе чашку кофе и снова уселся в кресло. Валери села напротив него, а Конверс, поглядывая на человека из Сюрте, остался стоять у окна.

– Мне сейчас не приходят в голову никакие вопросы, – сказал француз, глядя встревоженным взглядом поверх чашки с кофе, которую он держал в руке. Морщины на его лице проступили еще сильнее. – Хотя очень может быть, что я все еще пребываю в состоянии столь глубокого шока, что вообще не могу нормально думать. Опровергать что-либо из этого бессмысленно – все это очень даже вероятно. Мир запуган, он просто вопиет о стабильности, люди ищут места, где можно было бы спрятаться от всего – от небес, от улиц, от себе подобных… Я верю, пришло время, когда мир согласится на любую откровенную, абсолютную силу, и плевать всем на то, во что это обойдется.

– Рабочее слово в данном случае “абсолютная”, – сказал Джоэл. – Абсолютная власть и абсолютный контроль. Конфедерация милитаристских правительств, поддерживающих друг друга и изменяющих законы во имя стабильности. А в результате несогласные будут объявлены людьми с нарушенной психикой и ликвидированы. А если несогласных станет слишком много, то снова начнется хаос, значит, “Аквитания” опять в выигрыше.

Все, что им требуется сейчас, – волна террора, цунами убийств и всеобщего хаоса. “Ключевые фигуры”, “аккумуляция”, “резкое ускорение” – вот слова, которые они употребляют. В полудюжине столиц будут уничтожены авторитетные и влиятельные политические деятели, их место займут генералы со своими командирами. Таков их сценарий, если судить по их собственным словам.

– В том-то и проблема, мсье. Все это – только слова, вы можете повторить их очень немногим людям, но и они, весьма вероятно, окажутся не теми, за кого вы их принимаете. И хуже того – вы можете сократить этот “отсчет времени”, как вы его называете, можете сами спустить курок, подать сигнал к началу резни.

– Отсчет времени и без нас подходит к концу, не заблуждайтесь на этот счет, – заметил Конверс. – И все-таки способ есть. Хотя, вы правы, слова “аккумуляция” и “резкое ускорение” можно понять и в ином смысле: аккумулирующие слова, ускоряющие слова. Но я все еще не могу выступить в открытую, пока не могу. Ни один суд, ни одно правительственное учреждение или позиция не могут помешать им убить меня, а когда я буду мертв, все мои предостережения назовут бредом сумасшедшего. Поймите, я совсем не спешу расстаться с жизнью, но сама по себе моя жизнь – дело второстепенное. Важно другое: умри я – и исчезнет возможность установить истину, потому что только я один разговаривал с четырьмя цезарями Делавейна, а может быть, и с пятью, считая англичанина.

– А все эти заявления, эти юридически оформленные показания, о которых вы говорите, они могут изменить положение?

– Если правильно повернуть дело, могут.

– Почему?

– Потому что реальный мир, тот сложный мир, в который нам нужно как можно быстрее проникнуть, он существует, и в нем есть люди, которым можно доверять и которые способны предпринять действенные меры. Именно это я и пытался сделать пару недель назад, но выбрал неправильный путь. Я хотел перепоручить все человеку, которого я знаю, Натану Саймону – лучшему из известных мне адвокатов. Тогда я даже не подозревал, что тем самым лишь связываю ему руки, а возможно, и обрекаю на смерть. – Джоэл отошел от окна и сразу стал похож на адвоката, выступающего в суде. – К кому бы он мог обратиться без меня, что бы он смог доказать, опираясь только на слова “психопатического убийцы”? Но стоило бы мне объявиться, чего бы он наверняка потребовал, мы оба были бы мертвы. Но тут Вэл рассказала мне, что с ней пытался связаться по телефону какой-то человек в Нью-Йорке, а потом кто-то преследовал ее в Лас-Вегасе, и тогда я пришел к правильному выводу: это были те, кто выслали меня вперед. Теперь они пытаются установить со мной связь. Потому что люди, которые стремятся нас убить, пользуются иными методами – они не раскрывают себя.

Потом Валери описала мне свою встречу с Сэмом Эбботом, сказала, что он упомянул имя некоего Меткалфа, которому он полностью доверяет. И наконец, в Париже обнаружились вы. И то, что вы говорили, что вы сделали, как вы предложили помощь, воспользовавшись тем же паролем, который назвал мне Рене Маттильон, – “семья Татьяны”, – все говорило о вашей надежности. Ведь Татьяна – это имя или код, как я понимаю, означающий доверие даже среди самых настоящих акул.

– Именно так, мсье.

– Но я понял это, только сопоставив одно с другим. Если бы я смог каким-то образом установить связь со всеми вами, тогда появился бы выход. Правда такова: некоторые из вас знают все, другие, подобно вам, – только фрагменты, тем не менее все понимают масштаб грозящей опасности, понимают, что могут сделать генералы и их “Аквитания”, вернее, что они уже делают. Понимаете даже вы, мсье Прюдомм. О чем вы говорили? Вы говорили, что Интерпол скомпрометирован, что полицией манипулируют, что Сюрте коррумпирована, что все официальные сообщения – ложь. Добавьте к этому Анштетта в Нью-Йорке, Перегрина, командующего силами НАТО, Маттильона, Биля, Сэма Эббота… Коннел Фитцпатрик пока под вопросом – и Бог знает сколько других. Все они мертвы. Генералы уже на марше, они уже убивают!… Если вы все согласитесь написать официальные заявления, а мне удастся передать их Натану Саймону, он будет вооружен.

Я наплел Стоуну в Нью-Йорке всякой юридической чепухи, но он сыграет свою роль и заставит остальных присоединиться ко мне – у него нет иного выхода. Главное теперь – передать материалы Саймону. Как только у него окажутся письменные показания, сделанные под присягой ответственными людьми, это уже будет самое настоящее дело. Поверьте мне, с этими материалами он будет обращаться как с планами нейтронной бомбы. Завтра же они будут у него в руках, и он обратится с ними к нужным людям, вплоть до Овального кабинета Белого дома, хотя, возможно, он сочтет это излишним. – Джоэл сделал паузу, пристально посмотрел на человека из Сюрте и кивком указал ему на свои собственные показания, лежащие на столике подле француза. – Я подготовил все для отправки их в Нью-Йорк самолетом завтра утром. Теперь очередь за вами.

– Разумеется, я все напишу, мсье. Но можно ли полагаться на вашего курьера?

– Мир может разлететься на части, а эта женщина будет сидеть в своем доме в горах и не заметит этого. Или просто не заинтересуется данным фактом. Как у вас с английским?

– Довольно сносно, я полагаю. Мы ведь разговариваем уже несколько часов.

– Я имею в виду ваш письменный английский. Было бы хорошо, если бы вы все написали этой ночью.

– По-английски я, возможно, пишу не лучше, чем вы по-французски.

– Пишите по-английски, – посоветовала Валери. – Я подправлю. А если вы в чем-то не уверены, ecrivez en francais [216] .

– Мерси. Итак, в моем распоряжении ночь?

– Стенографистка придет утром, – пояснил Конверс. – Она перепечатает текст. Завтра же, после полудня, она вылетает из Женевы в Нью-Йорк.

– И она согласилась?

– Она согласилась принять крупную сумму в фонд охраны природы, эта деятельность составляет смысл ее жизни.

– Очень удобная позиция.

– Но это еще не все, – сказал Конверс, присаживаясь на подлокотник кресла Валери и наклоняясь к французу. – Теперь вы знаете правду, и я могу сказать вам, что, кроме срочной отправки материалов Саймону, мне предстоит сделать еще кое-что. У меня сейчас на руках крупная сумма денег, банкир на острове Миконос подтвердит, что я могу получить еще больше, – вы уже читали об этом. Будь у меня время, я бы сам нашел нужных людей и все подготовил, но времени у нас нет. Поэтому требуется ваша помощь, все связи, которые у вас есть.

– Для чего, мсье?

– Для сбора последних доказательств. Мне нужны свидетельства противной стороны. Я хочу организовать похищение троих людей.


Глава 35 | Заговор «Аквитания» | Глава 37