home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 2

Конверс прошел вдоль длинной мраморной стойки отеля “Ричмонд” и свернул налево к закручивающейся спиралью лестнице. По давно заведенному порядку его номер располагался на втором этаже. Гостиничные лифты с их великолепием, возможно, и являли собой произведение искусства, но отнюдь не были быстрым средством передвижения. Кроме того, он любил проходить вдоль тянувшихся у стен витрин с баснословно дорогими ювелирными изделиями: тут были сверкающие бриллианты, кроваво-красные рубины, тончайшие ожерелья из золотых нитей.

Но в данный момент Джоэл просто не замечал их. Он вообще ничего не видел и ничего не чувствовал; каждая частица его ума и тела пребывала в состоянии оцепенения, как бы очутившись в безвоздушном пространстве. Человек, которого он мальчишкой знал под одним именем, много лет спустя умер у него на руках под другим именем, и слова, которые он прошептал в момент этой грубой, насильственной смерти, были одновременно и непонятными и парализующими: “Они сказали, что ради Аквитании”… “Аквитания”… Что означают эти слова и почему он должен докапываться до их потаенного смысла? Впрочем, он прекрасно понимал, что уже втянут во все это. В его сознании начинали вырисовываться контуры причинных связей всех этих грязных манипуляций. Связующим звеном было одно имя, один человек – Джордж Маркус Делавейн, военный глава Сайгона.

– Мсье! – негромко окликнули его снизу. Он обернулся и увидел, как одетый во фрак администратор бросился к нему через холл и начал торопливо подниматься по лестнице. Его звали Анри, они были знакомы уже лет пять. Дружба, завязавшаяся между ними, давно вышла за пределы отношений служащего отеля с постояльцем – нередко они вместе отправлялись в Дивон, чтобы попытать счастья за карточным столом по ту сторону границы, во Франции.

– Привет, Анри.

– Боже мой, с вами ничего не случилось, Джоэл? Ваша контора в Нью-Йорке звонит не переставая. Я уже слышал обо всем по радио. Об этом говорит вся Женева! Наркотики! Наркотики, преступления, пистолеты… Убийства среди бела дня! Это докатилось уже и до нас!

– Это объясняют именно так?

– Говорят, у него под рубашкой были маленькие пакетики с кокаином. Подумать только – респектабельный юрист и связался…

– Это вранье, – прервал его Конверс.

– Так утверждают, а что еще я могу вам сказать? Называлось и ваше имя; сообщают, что он умер, как только вы подошли к нему… Нет, вас, естественно, в это не впутывают, вас просто называют в числе других. Но, услышав ваше имя, я чуть с ума не сошел! Где же вы были столько времени?

– В полицейском управлении, отвечал на массу вопросов, не имеющих ответа.

Ответы– то были, подумалось ему, но только он не станет произносить их вслух и уж никак не полицейским властям Женевы. Эвери Фоулер, он же Престон Холлидей, заслуживает большего. Такова сила доверия, оказанного в момент смерти…

– Господи, да вы совершенно промокли! – воскликнул Анри, сочувственно глядя на него. – Вы что, так и шли под дождем? Не было такси?

– Не знаю. Мне хотелось пройтись пешком.

– Да, да, понимаю, такой шок. Я пришлю вам бренди, есть отличный арманьяк. А потом – пообедайте. Я зарезервирую вам столик.

– Спасибо. Дайте мне минут тридцать, чтобы привести себя в порядок, а потом закажите разговор с Нью-Йорком, хорошо? Я никогда не могу правильно набрать номер.

– Джоэл?

– Да?

– Я могу вам помочь? Вы ничего не хотели бы мне сказать? Мы слишком часто сидели вместе, выигрывая и проигрывая, за бутылкой “Гранкрюклассе”, чтобы теперь я оставил вас в одиночестве. Учтите, я знаю Женеву как свои пять пальцев.

Конверс посмотрел в его широко расставленные карие глаза, морщинистое сосредоточенное лицо, полное сочувствия.

– Почему вы так сказали?

– Потому что вы слишком поспешно опровергли сообщение о кокаине. Почему же еще? Я наблюдал за вами. И понял, что за вашими словами кроется нечто большее.

Головная боль стала почти непереносимой. Пытаясь прогнать ее, Джоэл помигал и даже на какое-то время крепко зажмурился. Потом глубоко вздохнул и сказал:

– Прошу вас, Анри, не морочьте себе голову. И закажите мне через полчаса межконтинентальную линию, хорошо?

– Слушаюсь, мсье. – Француз церемонно раскланялся. – Управляющий отелем “Ричмонд” целиком и полностью в распоряжении его гостей, но, естественно, особые гости требуют и особого обслуживания. Если я вам понадоблюсь, мой друг, я на месте.

– Знаю. И если выпадет несчастливая карта, тут же дам вам знать.

– Какую бы карту вы ни вытянули здесь, в Швейцарии, обращайтесь ко мне. Тут встречаются разные игроки.

– Обязательно запомню это. Значит, разговор через тридцать минут?

– Думаю, что да, мсье.

Сначала Конверс постоял под горячим душем, таким горячим что он едва мог вытерпеть, легкие забило паром, дыхание перехватило. Затем он заставил себя вытерпеть ледяной душ, от которого у него начала дрожать голова. Он подумал, что резкие перепады температуры хоть немного прояснят его мысли или хотя бы разгонят охватившее его оцепенение. Ему нужно думать, решать, внимательно слушать.

Джоэл вышел из-под душа. Белый купальный халат хорошо впитывал влагу. Пройдя босиком по комнате, он сунул ноги в стоявшие у кровати шлепанцы, вытащил из верхнего ящика бюро сигареты и зажигалку и направился в гостиную. Заботливый Анри сдержал обещание: на кофейном столике стояла бутылка дорогого арманьяка с двумя стаканами – второй стакан был поставлен для соблюдения приличий. Усевшись в мягкие диванные подушки, он плеснул спиртного в стакан и закурил. Проливной августовский дождь продолжал громко и настойчиво стучать в оконные стекла. Было начало седьмого – значит, в Нью-Йорке сейчас едва перевалило за полдень. Джоэл сомневался, удастся ли Анри заполучить для него свободную трансатлантическую линию. Юрист, сидящий в Конверсе, хотел услышать из Нью-Йорка слова, подтверждающие или опровергающие предсмертное признание убитого. Прошло двадцать пять минут с того момента, как Анри остановил его на лестнице, через пять минут он сам позвонит на коммутатор.

Телефон зазвонил, и этот по-европейски резкий звонок заставил его вздрогнуть. Он снял трубку со стоявшего на соседнем столике телефона, отметив участившееся дыхание и дрожь в руке.

– Да? Алло?

– Соединяю с Нью-Йорком, мсье, – послышался голос гостиничной телефонистки. – Я вызвала вашу контору. Могу я аннулировать ваш предыдущий заказ на шестнадцать часов?

– Да, пожалуйста, и благодарю вас.

– Мистер Конверс? – Резкий высокий голос в трубке принадлежал секретарше Лоуренса Тальбота.

– Привет, Джейн.

– Слава Богу! Мы с десяти часов пытаемся дозвониться до вас! С вами все в порядке? Мы узнали обо всем около десяти. Какой ужас!

– Со мной все в порядке. Но спасибо за беспокойство, Джейн.

– Мистер Тальбот просто вне себя. Он отказывается верить всему этому.

– Да и вы не верьте тому, что говорят о Холлидее. Это вранье. А теперь соедините меня, пожалуйста, с Ларри.

– Если бы он узнал, что я проболтала с вами столько времени, он бы уволил меня.

– Исключено. Кто тогда станет разбирать его каракули? Секретарша на минутку затихла, а затем проговорила уже более спокойным тоном:

– О Боже, Джоэл, пережить такое и еще шутить.

– Так проще, Джейн. Ну, соедините меня с Буббой?

– Вы просто невозможны!

Лоуренс Тальбот, старший партнер фирмы “Тальбот, Брукс и Саймон”, был весьма компетентным юристом, правда, высокой репутацией в юриспруденции он был обязан в одинаковой мере как своей игре в футбольной команде Йельского университета, а потом – и в сборной страны, так и успехам в зале суда. Кроме того, он был предельно честным человеком и являлся скорее координирующей, чем движущей силой в этой довольно консервативной, но преуспевающей фирме. Наконец в телефонной трубке загремел голос Лоуренса Тальбота:

– Это черт знает что! Я потрясен! Что я могу сказать? Чем я могу помочь?

– Прежде всего, забудьте всю эту ерунду о Холлидее. К наркотикам он имеет не больше отношения, чем Нат Саймон.

– Значит, вы еще не слышали? Тут они уже сами отыграли. Сейчас это подается как насильственное ограбление: он оказал сопротивление, в него стреляли, а потом подсунули пакеты с кокаином. Как только телефонные провода не перегорели, когда Джек Холлидей звонил из Сан-Франциско и клялся вышибить душу из швейцарского правительства… Он ведь играл за Стэнфорд, вы помните?

– Вы великолепны, Бубба.

– А я уж и не надеялся услышать от вас такие слова. Наконец-то вы отдали мне должное, молодой человек.

– Не такой уж и молодой человек, Ларри… Но я хотел бы кое-что у вас выяснить.

– Весь к вашим услугам.

– Анштетт. Лукас Анштетт.

– Мы разговаривали с ним вместе с Натаном. Он говорил очень убедительно. Мы согласились.

– В самом деле?

– В подробности мы с ним не вдавались. Но мы считаем вас лучшим в своей области, так что удовлетворить его просьбу было нетрудно. В фирме “Т.Б.С.” трудятся лучшие силы, и, если судья масштабов Анштетта подтверждает это, нам остается только поздравить себя с успехом, не так ли?

– Вас убедило его положение в суде?

– Бог с вами! Он даже предупредил нас: если мы согласимся он будет еще строже относиться к разбору наших апелляций. Такой уж у него милый характер – заранее говорит тебе: если ты ему уступишь, тебе же будет хуже.

– И вы ему поверили?

– Ну, Натан по своему обыкновению завел волынку о том, что есть, конечно, такие люди, с которыми проще всего согласиться, ибо они не мытьем, так катаньем, но своего добьются. Натан вообще склонен все усложнять, однако согласитесь, Джоэл, чаще всего он оказывается прав.

– Если у вас есть время три часа слушать пятиминутные доводы, – сказал Конверс.

– Он всегда все тщательно взвешивает, молодой человек.

– Не такой уж молодой… Все относительно.

– Да, чуть было не забыл: звонила ваша жена… Простите, бывшая жена.

– Да?

– Ваше имя упомянули то ли в передаче по радио, то ли по телевизору, вот она и захотела узнать, что произошло.

– И что вы ей сказали?

– Что мы пытаемся связаться с вами. Но нам было известно тогда не больше, чем ей. Она очень расстроилась.

– Прошу вас, позвоните ей и скажите – со мной все в порядке. У вас есть ее номер телефона?

– Есть, у Джейн.

– Значит, я могу считать себя в отпуске?

– С полным сохранением содержания, – подтвердил Тальбот из Нью-Йорка.

– Это лишнее, Ларри. Тут мне дают целую кучу денег, так что можете сэкономить на учрежденческих расходах. Буду недели через три-четыре.

– Я не собираюсь экономить на вас, – сказал старший партнер фирмы. – Раз уж у меня трудится лучший специалист в своей области, то я намерен удержать его. Деньги мы будем переводить на ваш счет в банке. – Тальбот немного помолчал, а потом спросил тихим, взволнованным голосом: – Джоэл, я должен спросить вас: то, что произошло несколько часов назад, как-то связано с делом Анштетта?

Конверс до боли сжал телефонную трубку.

– Абсолютно не связано, – ответил он.

Миконос – выжженный солнцем, как бы выбеленный островок в группе Цикладских островов – издавна считался скромным соседом Делоса. Со времен Барбароссы подгоняемые попутным ветром корабли завоевателей нередко подходили к его берегам: турки, русские, киприоты и, наконец, греки то захватывали, то оставляли этот клочок земли. Внезапно он оказывался в центре событий, а потом вновь предавался забвению. И так вплоть до появления здесь стройных силуэтов роскошных яхт и самолетов – символов совсем иного времени. Приземистые мощные автомобили – “порше”, “мазерати”, “ягуары” – мчатся теперь по его узким дорогам мимо вертикальных мельниц и белых церквей; новый тип поселенцев пополнил его немногословных обитателей, по традиции добывавших себе средства к существованию торговлей и морем. И древний Миконос – в далеком прошлом главная гавань кичливых финикийцев – превратился ныне в туристскую приманку Эгейского моря.

Первым же рейсом Конверс вылетел в Афины, а оттуда уже более легким самолетом добрался до острова. Хотя он потерял час при смене часовых поясов, было около четырех часов, когда такси медленно проползло по улочкам раскаленной, ослепительно белой гавани и остановилось перед белым входом в банк. Фасад его выходил на набережную, яркие рубашки и невероятной расцветки платья, вид лодок, скользящих по легким волнам в сторону главного пирса, – все говорило о том, что огромный туристический корабль управляется знающими людьми.

Миконос был ослепительно прекрасной ловушкой для туристов, которые оставляли свои деньги на этом белом острове: с первых рассветных лучей до пылающих закатов таверны и магазины кишели людьми. Прилетели черные дрозды, и шляпы греческих рыбаков исчезли с полок магазинов, переместившись на головы пригородных жителей от Гроссе-Понте до Шорт-Хиллз. А когда наступала ночь, начинались другие игры, их затевали прекрасные, не имеющие возраста, свободные дети голубого океана. Взрывы смеха, сопровождаемые звоном драхм, когда их пересчитывают и тратят, особенно тратят, приводят в изумление тех, кто занимает огромные каюты на самых высоких палубах роскошных кораблей. Там, где Женева отталкивает, Миконос притягивает…

Джоэл позвонил в банк прямо из аэропорта, не имея ни малейшего представления о часах его работы, зная только имя банкира, с которым ему предстояло иметь дело. Костас Ласка-рис весьма сдержанно приветствовал его по телефону, предупредив, что для совершения операции потребуется не только паспорт, который будет проверен на спектрографе, но и оригинал письма Э. Престона Холлидея с его собственноручной подписью, которая также будет должным образом сопоставлена с тем ее образцом, который оставил в банке покойный мистер Э. Престон Холлидей.

– Мы слышали, что он был убит в Женеве. Это очень неприятно.

– Я непременно передам его жене и детям, как вас тронула эта трагедия.

Конверс расплатился с такси и поднялся по небольшой белой лестнице ко входу, неся чемодан и атташе-кейс, радуясь хотя бы тому, что охранник распахнул перед ним двери. Он был в форме, приводившей на память давно забытые изображения безумного султана, поровшего кнутом женщин, которые не могли возбудить его.

Костас Ласкарис оказался совсем не таким, каким представлял его себе Джоэл после довольно короткого бессвязного телефонного разговора. Это был лысеющий человек лет шестидесяти, с приятным лицом и теплыми черными глазами. По-английски он говорил довольно бегло, но чувствовалось, что изъясняться на нем ему трудновато. Первые же слова, которые он произнес, поднимаясь со своего места и приглашая Конверса сесть, также опровергали первоначальное впечатление.

– Прошу извинить меня за то, что мои слова относительно мистера Холлидея могли показаться вам бестактными и грубыми. Все случившееся действительно очень неприятно, но я просто не знаю, как это выразить по-английски. А кроме того, сэр, трудно скорбеть о человеке, которого ты никогда не знал.

– Я погорячился. Забудьте об этом, пожалуйста.

– Вы очень любезны, но, боюсь, я не имею права забывать о распоряжениях… сделанных мистером Холлидеем и его компаньоном, пребывающем здесь, на Миконосе. Пожалуйста, мне нужен ваш паспорт и письмо.

– А кто он? – спросил Джоэл, доставая из кармана паспорт, в который было вложено и письмо. – Я имею в виду его компаньона.

– Вы юрист, сэр, и конечно же понимаете, что сообщить данную информацию я смогу вам, только когда будут устранены все… барьеры. Я думаю, что это правильно.

– Совершенно справедливо. Я спросил на всякий случай. – Джоэл протянул банкиру паспорт с письмом.

Ласкарис снял телефонную трубку, нажал кнопку и произнес несколько слов по-гречески, по-видимому вызывая кого-то. Несколько секунд спустя отворилась дверь, и загорелая, ослепительной красоты брюнетка грациозной походкой подошла к столу. Она выжидающе уставилась на Конверса, который тут же понял, что банкир внимательно следит за ним. Сделай Конверс какой-нибудь знак, брось на Ласкариса еще один взгляд – и знакомство состоялось, заключено молчаливое соглашение, и кусок, возможно, существенной информации окажется в банкирском архиве. Этого знака Джоэл не подал – не нужно ему такое начало. Если человек одним кивком может стать богаче на полмиллиона долларов, ему не следует искать еще и дополнительных поблажек. Это свидетельствует не о надежности его положения, а о чем-то другом.

Следующие десять минут ушли на ни к чему не обязывающую болтовню о самолетных рейсах, таможнях и общем упадке транспорта. За это время паспорт и письмо прошли, по-видимому, соответствующую проверку и вернулись в кабинет управляющего. На этот раз доставила их не ослепительная брюнетка, а юный белокурый Адонис, танцующей походкой подошедший к столу. И опять Ласкарис посмотрел на него: он был готов предложить все, что пожелает его богатый клиент.

Конверс с улыбкой поглядел в теплые глаза Ласкариса и, не выдержав, расхохотался. Грек ответил ему улыбкой, пожал плечами и отпустил мальчишку.

– Я всего лишь управляющий местным отделением банка, сэр, – сказал он, когда дверь закрылась, – и никак не определяю общей политики банка. Мы ведь, в конце концов, на Миконосе.

– Через который проходит много денег, – подхватил Джоэл. – А на кого, по-вашему, я должен был клюнуть?

– Ни на кого, – ответил Ласкарис, покачав головой. – Вы поступили правильно. Иначе вы сделали бы глупость, а я совсем не считаю вас глупцом. Я выполняю обязанности управляющего банком здесь, на набережной, и неплохо разбираюсь в людях.

– Поэтому вы и были выбраны посредником в данном деле?

– Нет, не потому. Я друг живущего здесь, на острове, компаньона мистера Холлидея. Кстати, фамилия его Биль, доктор Эдвард Биль… Как видите, у вас все оказалось в полном порядке.

– Доктор? – переспросил Конверс, принимая паспорт и письмо. – Он что, врач?

– Нет, он не медик. Он – профессор истории из Соединенных Штатов, в отставке, – пояснил Ласкарис. – У него хорошая пенсия, и несколько месяцев назад он перебрался сюда с Родоса. Интереснейший человек и с весьма глубокими познаниями. Я веду его денежные дела – в этой области его познания не глубоки, но и тут он зачастую высказывает весьма интересные соображения. – Банкир улыбнулся и снова пожал плечами.

– Надеюсь, – проговорил Джоэл, – нам предстоит переговорить с ним о многом.

– Это уж не мое дело, сэр. А теперь, может, займемся вашими деньгами? Как и где вы хотели бы получить их?

– Большую часть я возьму наличными. В Женеве я приобрел для их хранения особый сенсорный пояс – действие батареек рассчитано на целый год. Если его попытаются с меня снять сирена завоет так, что у грабителя полопаются барабанные перепонки. Деньги предпочел бы получить в долларах, за исключением, разумеется, нескольких тысяч.

– Пояса эти весьма эффективны, сэр, если только вас не оглушат и если рядом окажутся люди, которые услышат этот сигнал. Не надежнее ли взять обычные тревел-чеки?

– Наверняка надежнее, но я полагаю, что мне не стоит лишний раз ставить свою подпись.

– Как вам будет угодно. Какие купюры вам дать? – спросил Ласкарис, пододвигая к себе блокнот и карандаш. – И куда прикажете перевести остаток?

– А можно разместить деньги так, – осторожно спросил Конверс, – чтобы я мог получать их, не называя своего имени?

– Конечно можно, сэр. Честно говоря, это достаточно широко практикуется у нас, на Миконосе, как, впрочем, на Крите, на Родосе, в Афинах, Стамбуле, да и в большинстве стран Европы. Мы будем пересылать условия выдачи вклада вместе с написанными вами собственноручно словами – чья-нибудь фамилия, набор цифр… Я знал человека, который пользовался словами колыбельной песенки. В этом случае вам, естественно, придется пользоваться услугами вполне определенных банков.

– Естественно. Назовите мне несколько таких банков.

– Где?

– В Лондоне, Париже, Бонне, возможно, в Тель-Авиве, – сказал Джоэл, припоминая сказанное Холлидеем.

– С Бонном трудновато, они жуткие формалисты. Стоит опустить одну запятую, и они тут же бросаются к своим так называемым властям… Тель-Авив значительно проще, денежные операции у них проворачивают быстро и просто, как заседания в кнессете. Лондон и Париж работают неплохо, но стараются при этом содрать с вас семь шкур. Они уверены, что вы не станете подымать шум из-за налоговых отчислений, и пользуются этим. Истинные грабители!

– Вы прекрасно разбираетесь в этих делах, не так ли?

– У меня имеется опыт, сэр. Итак, каковы будут ваши распоряжения?

– Сто тысяч я возьму прямо сейчас – купюрами не крупнее пятисот долларов. Остальную сумму вы разошлете по разным счетам и объясните мне порядок их получения.

– Это несложно, сэр. Итак, начнем писать имена или номера… а может, слова колыбельной?

– Лучше цифры, – ответил Конверс. – Я – юрист. А имена и колыбельные песенки – предметы, о которых мне в данный момент меньше всего хотелось бы думать.

– Как вам угодно, – ответил грек, придвигая блокнот. – А вот – номер телефона доктора Биля. Как только мы завершим наши дела, можете ему позвонить… А можете и не звонить. Это не мое дело.

Доктор Эдвард Биль, житель острова Миконос, разговаривал по телефону размеренным, хорошо поставленным голосом профессионального преподавателя. Ни спешки, ни эмоций. Все обдумано и продумано.

– Там есть бухточка, а вернее – просто груда камней, куда по ночам никто не заходит. Это примерно в семи километрах от набережной. Вы доберетесь туда пешком. Идите по западной дороге вдоль берега, пока не увидите огни буйков. Спуститесь к самой воде. Там я вас и найду.

Свет луны, время от времени пробивающийся сквозь ночные облака, быстро гонимые ветром, освещал полоску воды у погруженного во мрак берега. Далеко в море подпрыгивали вверх-вниз красные огоньки буйков. Джоэл с трудом перебрался через завалы камней и остановился у самого среза воды. Он прикурил, полагая, что пламя зажигалки и огонек сигареты позволят обнаружить его присутствие. Так оно и произошло – не прошло и нескольких секунд, как из темноты раздался голос, однако произнесенные им слова никак не вязались с образом старого профессора, отдыхающего здесь от трудов праведных.

– Стойте на месте и не двигайтесь, – услышал он властный голос. – Возьмите сигарету в рот и затянитесь, потом поднимите руки и держите их прямо перед собой… Так. А теперь затянитесь поглубже. Я хочу видеть дым.

– Да я же задохнусь! – выкрикнул Джоэл, закашлявшись. Раздуваемый океанским бризом дым попал ему в глаза. Затем он почувствовал, как чья-то рука быстро прошлась по его одежде, под мышками и вдоль ног. – Что вы вытворяете? – не выдержал он, невольно выплевывая сигарету.

– Оружия нет, – удовлетворенно произнес голос.

– Разумеется, нет!

– А у меня есть. Можете опустить руки и повернуться.

Конверс резко обернулся, кашляя и протирая слезящиеся глаза:

– Вы сумасшедший сукин сын!

– Курение – отвратительная привычка. На вашем месте я бы непременно бросил. Не говорю уж о вреде, причиняемом вашему организму, вы только что имели возможность убедиться как еще ее можно обратить против вас.

Джоэл, мигая, уставился перед собой. Владелец властного голоса оказался сухощавым седовласым стариком среднего роста в белой холщевой куртке и таких же брюках. Лицо его, насколько мог рассмотреть Джоэл в переменчивом свете луны, было глубоко изрезано морщинами, на губах едва заметная улыбка. Однако пистолет, который он твердо держал в руке, был направлен в голову Джоэла.

– Вы – Биль? – спросил Джоэл. – Доктор Эдвард Биль?

– Совершенно верно. Ну как, успокоились немного?

– Учитывая столь сердечную встречу, думаю, что да.

– Вот и хорошо. Тогда я его спрячу. – Ученый присел на песок рядом с полотняной сумкой, спрятал в нее оружие и поднялся. – Извините, но я должен был удостовериться.

– В чем? В том, что я не вооружен до зубов?

– Холлидей мертв. Вместо вас могли подослать кого-то, кто легко справился бы со стариком на Миконосе. В таком случае этот человек наверняка имел бы с собой пистолет.

– Почему?

– Потому что он мог и не знать, что я старик. Он мог с успехом считать, что я вооружен до зубов.

– А знаете, вполне возможно, я подчеркиваю – возможно, что у меня и в самом деле мог оказаться пистолет. Неужто вы тогда разнесли бы мне череп?

– Почтенный юрист впервые отправляется на остров и проносит пистолет через контроль в Женеве? А как бы вы его добыли здесь? Кого вы знаете на Миконосе?

– Ну уж при желании можно было бы расстараться, – возразил Конверс, понимая несостоятельность собственного утверждения.

– Я организовал за вами слежку с момента посадки самолета. Вы направились прямо в банк, затем в гостиницу Коунени, где выпили за столиком в саду, и тут же вернулись в свой номер. Кроме таксиста, моего друга Костаса, консьержа в гостинице и официанта в саду, вы не разговаривали буквально ни с кем. Значит, вы – настоящий Джоэл Конверс, и мне ничто не угрожает.

– Вы больше похожи на наемного убийцу из Детройта, чем на академика, живущего в башне из слоновой кости.

– Я не всегда вращался в академических кругах, но вы правы: я весьма осторожен. И все мы должны соблюдать осторожность. С людьми типа Джорджа Маркуса Делавейна это единственная разумная стратегия.

– Разумная стратегия?

– Называйте это подходом, если вас так больше устраивает. – Биль сунул руку за отворот куртки и достал сложенный лист бумаги. – Вот имена, – сказал он, подавая его Джоэлу. – В операции Делавейна имеется пять ключевых фигур. По одному от Франции, Западной Германии, Израиля, Южной Африки и Англии. Мы установили личности четырех из них, но так и не смогли узнать, кто англичанин.

– А как попали к вам эти имена?

– Сначала из записей, обнаруженных Холлидеем в бумагах Делавейна, когда генерал был его клиентом.

– Значит, это и была та случайность, о которой он упоминал? Помнится, он сказал, что такого случая больше не представится.

– Не знаю, что именно он вам сказал, но бумаги, несомненно, попали к нему случайно. Злая шутка, которую память сыграла с Делавейном, бич многих стареющих людей, поверьте моему опыту. Генерал попросту забыл о назначенной встрече с Холлидеем, а когда Престон прибыл, секретарь ничтоже сумняшеся впустил его в кабинет, чтобы он смог подготовить там необходимые для генерала бумаги. Сам же генерал должен был прибыть через полчаса или чуть позже. Престон увидел папку на генеральском столе, он знал эту папку, знал, что в ней материалы, которые могут быть ему интересны. Не долго думая, он засел за работу. Обнаружив имена, он припомнил то, что знал о связях Делавейна в Европе и Африке, и все стало более или менее ясно. Картина получалась весьма примечательная. Для любого, кто хоть немного разбирается в политике, с этими четырьмя именами связаны страшные воспоминания.

– Делавейн знал, что он раскопал эти имена?

– Я полагаю, что полной уверенности у него нет. Сделав выписки, Холлидей ушел, не дожидаясь генерала. Но ведь случившееся в Женеве кое о чем говорит, не так ли?

– Делавейн знает, – мрачно констатировал Конверс.

– Или просто не хочет допускать никакого риска, особенно если распорядок действий утвержден, а в том, что такой график имеется, мы уверены. Отсчет времени уже начался.

– Отсчет перед чем?

– Судя по контурам готовящейся операции – а нам удалось кое-что расставить по местам в этой головоломке, – должна на наступить длительная полоса широкомасштабных беспорядков, которые парализуют определенные правительства.

– Это не так-то просто. Как они собираются это осуществить?

– Пока можно только гадать. – Ученый поморщился. – По-видимому, будут широко проведены акты насилия, их исполнителями станут те самые террористы, которых снабжает сейчас оружием Делавейн со своими людьми. Воцарится полный хаос, под этим предлогом они выступят в едином союзе с военными и возьмут власть в свои руки.

– Такое уже бывало, – заметил Джоэл. – Вооружить и вскормить предполагаемого противника, затем выслать вперед провокаторов…

– …С огромными деньгами и материальными ресурсами, – продолжил Биль.

– А когда они выступят, навалиться на них и стереть в порошок. Обыватели рассыплются в благодарностях, назовут героев спасителями и начнут маршировать под их барабаны. Но как они намереваются это осуществить?

– Это-то и есть основной вопрос. Каковы их цели? Где они выступят? Кто они? Мы не имеем об этом ни малейшего представления. Будь у нас какие-нибудь данные, мы смогли бы противостоять им, но этих данных у нас нет, и мы не можем терять время, гоняясь за призраками. Придется действовать на основе того, что удалось собрать.

– Опять время, – прервал его Джоэл. – Почему вы так уверены, что начался предстартовый отсчет?

– Повсюду усилились беспорядки, всевозможные волнения, кое-где они приняли массовый характер. Партии оружия из Соединенных Штатов переправляются в порты Англии, Ирландии и ФРГ и попадают в руки террористических групп вроде “Бадер-Майнхоф”, “Красных бригад” и других. Под Парижем и Мадридом маршируют Красные легионы. Слухи об этом доходят из Мюнхена, Средиземноморья, арабских государств. Поговаривают о каких-то окончательных приготовлениях, но никто не знает, о чем, собственно, идет речь, хотя все уверены, что начнется это очень скоро.

– И когда именно?

– По нашим сведениям, в пределах трех – пяти недель.

– Господи! – Джоэл почувствовал не только злость, но и страх. – Эвери Холлидей перед смертью прошептал мне нечто странное. Он повторил слова своих убийц: “Аквитания…”, “Они сказали, что ради Аквитании…”. Таковы были его последние слова. Что они могут означать, как по-вашему?

Старый ученый медленно отвернулся и задумчиво посмотрел в сторону водной глади, глаза его поблескивали в переменчивом свете луны.

– Это безумие, – прошептал он.

– Мне это ни о чем не говорит.

– Естественно, – извиняющимся тоном произнес Биль, снова поворачиваясь к Конверсу. – Это говорит о размахе. Просто невероятно…

– Я вас не понимаю.

– Аквитания… Да, именно Аквитанией называл ее Юлий Цезарь… Так именовались южные области Франции, которые в первые столетия после Рождества Христова простирались от Атлантического побережья до Средиземного моря. На севере они доходили до устья Сены и тянулись западнее Парижа…

– Я кое-что слышал об этом, – прервал его Джоэл, не желая выслушивать академическую лекцию.

– Весьма похвально, ибо большинство людей знают только о более поздних временах, скажем, начиная примерно с восьмого века, когда Карл Великий завоевал эту область и создал там королевство Аквитания, унаследованное затем его сыном Людовиком и его сыновьями – Пепином Первым и Вторым. Именно этот период и события последующих трех столетий представляют для нас интерес.

– Какой?

– Так создавалась легенда об Аквитании, мистер Конверс. Подобно многим амбициозным генералам, Делавейн, подражая Цезарю, Наполеону, фон Клаузевицу и даже генералу Паттону, считает себя знатоком истории. Заслуженно или нет, но я считался одним из знатоков ее, он же – всего лишь жалкий школяр. Школярство склонно к поспешным, бездоказательным выводам. И в данном случае мы видим результаты.

– О чем это вы?

– Легенда об Аквитании весьма противоречива, и всякие “А что, если бы…”, которые раздаются все чаще и чаще, в конце концов приводят к полному искажению известных нам исторических фактов. Видите ли, Аквитания в ходе ее истории то неоправданно расширялась, то вдруг съеживалась до крохотных размеров, и переходы эти бывали весьма резкими. Короче говоря, наделенный воображением школяр мог бы прийти к выводу, что, не будь политических, матримониальных или военных просчетов Карла Великого, его сына, двух Пепинов, а затем – Людовика Седьмого Французского и Генриха Второго Английского, которые оба были женаты на любвеобильной Элеоноре, Аквитания подчинила бы себе большую часть Европы, а то и полностью поглотила бы ее… – Биль помолчал. – Теперь-то вы начинаете понимать? – спросил он. – Понимаю, – прошептал Джоэл. – Господи, теперь мне понятно.

– И это еще не конец, – продолжал ученый. – Поскольку Аквитания некоторое время считалась законным владением Англии, то можно предположить, что со временем она владела бы и всеми ее колониями, включая и те тринадцать, что лежали по другую сторону Атлантического океана, – позднее Соединенные Штаты Америки… Само собой разумеется, что ничего подобного произойти не могло, ибо это противоречило бы основным законам развития западной цивилизации, действующим со времен основания Рима и вплоть до падения Римской империи. Нельзя разрушить государство, затем насильственно объединить и править вопреки воле его народов, вопреки их культурным традициям – по крайней мере, продолжительное время.

– Но кое-кто пытается сделать именно это, – сказал Конверс. – Джордж Маркус Делавейн.

– Да. Мысленно он сконструировал ту Аквитанию, которой никогда не было и быть не может. И это очень опасно.

– Почему? Вы ведь сами сказали, что это невозможно.

– Невозможно, если следовать тем, прежним законам развития общества. Но следует учитывать, что в истории еще не было периода, подобного нашему. Не было столь мощного оружия и такого всеобщего разброда. Делавейн и его приспешники делают ставку именно на два этих фактора. – Старик указал на лист бумаги, который Конверс все еще держал в руках. – Есть у вас спички? Посветите себе и взгляните на эти имена.

Конверс развернул бумагу и достал из кармана зажигалку. Огонек осветил бумагу, и он принялся изучать ее содержимое.

– Господи, – проговорил он, напряженно вглядываясь в текст, – да они тут все под стать Делавейну. Истинное сборище милитаристов, если только я правильно думаю. – Джоэл погасил зажигалку.

– Так оно и есть, – подтвердил Биль. – И список возглавляет генерал Жак Луи Бертольдье из Парижа, человек весьма примечательный, незаурядный. Активный участник Сопротивления во время войны, получивший чин майора менее чем в двадцать лет, но позднее – непоколебимый член салановской ОАС. Это он стоял за покушением на жизнь де Голля в августе 1962 года, намереваясь лично стать во главе республики. И это ему почти удалось. Он верил и продолжает верить по сей день, что алжирские генералы способны восстановить величие Франции. Уцелел же он не только потому, что представляет собой ходячую легенду, но и потому, что имеет много единомышленников среди элиты командного состава, поставляемой Сен-Сиром. Короче говоря, это – фашист и фанатик, скрывающийся под личиной респектабельности.

– Таков же, по-моему, и этот Абрахамс, – заметил Конверс. – “Сильный человек” Израиля, который расхаживает в военной маскировочной куртке и грубых башмаках, не так ли? Горлопан, выступающий в кнессете и митингующий на стадионах, который призывает залить кровью Иудею и Самарию, если сынам Авраама откажут в их притязаниях. Даже израильское правительство не может заставить его заткнуться.

– Многие откровенно боятся его – он весьма энергичен и для многих уже стал символом, чем-то вроде грома небесного. По сравнению с Хаимом Абрахамсом и его последователями даже правительство Бегина выглядит чем-то вроде кучки жалких и запуганных пацифистов. Он – сабра [4] , и евреи европейского происхождения терпят его потому, что он проявил незаурядные командные способности в ходе двух войн и пользовался уважением – если не симпатиями – всех военных министров со времен Голды Мейр. Они знают, что он может понадобиться им и любой момент.

– А кто такой ван Хедмер? – спросил Джоэл, снова воспользовавшись зажигалкой. – Он из ЮАР? Здесь о нем сказано: “Палач в мундире” или что-то в этом роде.

– Ян ван Хедмер, он же – палач Соуэто [5] , как называет его темнокожее население. Он с пугающей легкостью отправляет на казнь “нарушителей” при полном попустительстве правительства. Выходец из старинной семьи африканеров, в которой со времен англо-бурской войны все были генералами, он не видит причин, по которым Претории следовало бы, наконец, вступить в двадцатый век. Кстати, он ближайший друг Абрахамса и часто навещает его в Тель-Авиве. Он весьма эрудирован и очень обаятелен, даже выступает на международных конференциях, да и внешность его никак не соответствует его внутреннему облику и репутации.

– И наконец, Ляйфхельм, – завершил знакомство со списком Конверс, еще раз щелкнув зажигалкой. – Противоречивая фигура. Дисциплинированный солдат, который, даже выполняя сомнительные приказы, не терял своего достоинства. Его фигура мне неясна.

– Полностью согласен, – сказал Биль, кивая. – В определенном смысле история у него очень необычная и очень страшная. Правда о нем скрывается весьма тщательно, в расчете на последующие его услуги. Эрих Ляйфхельм был самым юным из генералов, возведенных Гитлером в фельдмаршалы. Он предугадал падение третьего рейха и предусмотрительно совершил поворот на сто восемьдесят градусов. Из безжалостного убийцы и фанатичного арийца он превратился в скромного профессионального военного, который пришел в ужас от нацистских преступлений, когда ему “открыли глаза”. Так он получил отпущение всех грехов – Нюрнбергский процесс никак его не коснулся. В годы “холодной войны” западные союзники широко пользовались его услугами, допуская его ко всем секретным документам, а позднее, в пятидесятых годах, когда дивизии возрожденного вермахта пополнили силы НАТО, он оказался на высоких командных должностях.

– Не о нем ли упоминалось в газетах несколько лет назад? У него тогда было вроде бы несколько серьезных столкновений с Гельмутом Шмидтом, это верно?

– Верно, – подтвердил отставной профессор. – Но газетные статьи отражали лишь половину правды. Приводились слова Ляйфхельма о том, что немецкий народ не должен перекладывать груз своей вины на плечи молодого поколения. Этому, по его словам, следует положить конец. Грядущие поколения должны гордиться своим народом. Были еще и угрозы в сторону Советов, но ничего более существенного.

– А в чем состоит вторая половина правды? – спросил Конверс.

– Он требовал снятия любых ограничений в области перевооружения вермахта и выступал за расширение разведывательной службы, построенной по образцу Абвера, а также за возрождение исправительных работ за участие в политических демонстрациях. Он требовал также изъятия из школьных учебников тех мест, где говорится о бесславном прошлом. “Гордость нации должна быть восстановлена”, – твердил он, постоянно выступая с позиций оголтелого антикоммуниста.

– Но это – программа третьего рейха в момент прихода Гитлера к власти.

– Совершенно справедливо. Шмидт раскусил его и понял: если генерал добьется своего, воцарится полный хаос. Бонн не йог допустить этого, и Шмидт вынудил Ляйфхельма подать в отставку, устранив его таким образом от решения правительственных дел.

– И все же он продолжает выступать.

– Только не публично. Однако он очень богат и сохранил прежние связи и друзей.

– И среди них – Делавейн и его люди.

– Он теперь считается у них главной фигурой. Припомнив что-то, Джоэл еще раз щелкнул зажигалкой, пытаясь рассмотреть нижнюю половину листа. Там было два столбца имен; в колонке слева – под названием “Государственный департамент”, справа – “Пентагон”. Всего человек двадцать пять.

– А кто эти американцы? – спросил он, погасив огонь. – Их имена мне ничего не говорят.

– Кое-кто из них должен быть вам известен, но это не важно, – уклончиво ответил Биль. – Главное, что все они – сторонники и последователи Делавейна, выполняющие его приказы. Эти люди либо сами принимают решения, без которых Делавейн и его последователи ничего не могли бы сделать, либо не мешают ему.

– Разъясните, пожалуйста.

– В левой половине списка – ключевые фигуры в управлении по контролю за вооружениями в госдепартаменте. Они определяют, что именно можно отправлять на экспорт и кого по соображениям “национальных интересов” следует снабдить оружием или ознакомить с секретной технологией. Справа перечислены лица из высшего эшелона Пентагона, по требованию которых многие миллионы расходуются на вооружения. Это всё люди, принимающие решения… Большинство этих решений вызывает всевозможные вопросы, одни – очень немногие – задают их открыто, другие в узком кругу своих дипломатических и военных коллег. Вот и все, что нам удалось узнать.

– А что именно вызывает эти сомнения? – не унимался Кон вере.

– Ходят слухи – заметьте, я говорю “слухи” – о безлицензионном вывозе крупных партий оружия. Случается также, что избытки воинского снаряжения – результат завышенных заказов – теряются в ходе перевозок и перенарядок, оседают на временных складах в каких-то забытых Богом местах. Излишки очень легко обнаружить, и это может поставить кое-кого в неловкое положение, особенно в наши дни при всех этих раздутых военных бюджетах и сногсшибательных ценах на оружие. Рецепт прост – избавляйся от них любой ценой и не вдавайся в подробности. А тут, к счастью, в нужный момент появляется кто-то из этой “Аквитании” и предлагает купить эти излишки, да еще и бумаги у него в полном порядке. Так содержимое целых складов и арсеналов попадает туда, куда оно никак не должно попадать.

– Например, к ливийской границе? – Вне всякого сомнения. Но есть и немало других адресов.

– Холлидей говорил об этом, и вы только что подтвердили, что при этом нарушаются законы, а оружие, снаряжение и технологическая информация оказываются в руках тех, кто не должен их иметь. По чьей-либо подсказке все это будет пущено в ход и приведет к беспорядкам, вспышкам насилия, терроризму…

– На что соответствующим образом откликнутся военные, – подхватил старик. – Это – составная часть замысла Делавейна: эскалация военной мощи, власть в руках военных и абсолютно беспомощное гражданское население, покорно подчиняющееся их приказам.

– Но вы говорили, что кое-кто все-таки задает неудобные вопросы.

– А в ответ слышит затасканные фразы вроде “национальной безопасности” или “вражеской дезинформации”… Достаточно, чтобы остановить или сбить с толку вопрошающих.

– Но ведь это – сокрытие улик. Нельзя ли их на этом поймать?

– А кто их будет ловить? И что можно доказать?

– Но черт побери, обвинения содержатся в самих вопросах! – ответил Конверс. – Все эти противозаконные экспортные лицензии, исчезающие грузы с оружием, тайные сделки, которые невозможно проследить…

– И вы предлагаете распутать все это людям, которые не имеют допуска к секретным документам и не способны разобраться в сложнейшей процедуре выдачи лицензий на экспорт?

– Здесь какая-то путаница, – продолжал настаивать на своем Джоэл. – Вы ведь сами сказали, что вопросы эти задаются членами дипломатического корпуса или военными, то есть теми, у кого есть и допуск, и необходимая квалификация.

– И которые неожиданно, словно по мановению волшебной палочки, вдруг перестают задавать вопросы. Потому что одних убеждают, что эти вопросы не входят в их компетенцию, другие боятся оказаться замешанными в скандалы, третьи отступают под давлением прямых угроз. И каждый раз за этим стоят те, кто берет на себя труд убеждать любыми способами, и таких становится все больше и больше во всех отраслях.

– Боже мой, но ведь это – самая настоящая сеть, – тихо проговорил Конверс.

Ученый пристально посмотрел на Джоэла, и тот в отраженном от воды лунном свете хорошо разглядел его бледное, испещренное морщинами лицо.

– Вы правы, мистер Конверс, это – сеть. Именно это слово шепнул мне человек, считавший, что я – один из них… “Наша сеть, – сказал он, – позаботится о вас”. Он имел в виду Делавейна и его людей.

– А с чего это они решили, что вы из их числа?

Старик ответил не сразу, он бросил взгляд в сторону мерцающих вод Эгейского моря и снова посмотрел на Конверса.

– Потому что тот человек думал, что это было бы логично. Тридцать лет назад я сменил военную форму на твидовый пиджак и небрежную шевелюру университетского профессора Мало кто из моих старых коллег мог понять этот шаг. Я, видите ли, принадлежал к элите, возможно, нечто вроде американской версии Эриха Ляйфхельма: бригадный генерал в тридцать восемь лет, комитет начальников штабов – следующее наиболее вероятное назначение. Но если на Ляйфхельма оказали воздействие падение Берлина и разгром командного бункера Гитлера то на меня, совершенно по-иному, повлияли эвакуация Кореи и разгром Панманджонга. Я увидел лишь ненужные потери человеческих жизней, а отнюдь не то достойное дело, которому готов был некогда служить, и полную бессмысленность там, где прежде виделось мне господство здравого смысла. Я увидел смерть, мистер Конверс, не героическую смерть в сражении с дикими ордами и даже не смерть, вроде смерти испанского тореадора, на арене под выкрики “Оле!”, а просто смерть. Отвратительную, бессмысленную. И мне открылось, что я больше не могу быть сторонником стратегии, приводящей к такому концу… Если бы я был верующим человеком, то, скорее всего, принял бы духовный сан.

– Но эти ваши соратники, которые не понимали вас… – сказал Джоэл, загипнотизированный столь близкими ему словами Биля. – Они, по-видимому, считали, что вы руководствовались какими-то иными причинами?

– Естественно. К моим оценкам благожелательно прислушивался в свое время сам МакАртур, который был для них идеалом. Я даже имел весьма лестное прозвище – Рыжая Лиса Инчона, тогда у меня еще были рыжие волосы. Решения, которые я принимал, отличались смелостью и оригинальностью, и выполнялись они молниеносно. Но однажды я получил приказ взять три высотки, лежавшие в стороне от полосы наступления и не игравшие никакой, ни тактической, ни стратегической, роли. По рации я сообщил, что эта никому не нужная недвижимость никак не оправдает наших, пусть самых незначительных, потерь, и попросил подтвердить приказ примерно в следующих, пристойных боевому офицеру выражениях: “Вы что там, с ума посходили, на кой шут мне?…” Ответ был получен минут через пятнадцать. “Потому что их нужно взять, генерал”. И все. “Мне нужно, чтобы вы их взяли”. Какому-то честолюбцу в Сеуле это понадобилось для галочки, для поднятия собственного престижа… Высотки эти я взял, угробив более трехсот солдат, и за отличную службу был награжден еще одним крестом “За выдающиеся заслуги”. – И тогда вы решили уйти?

– Бог с вами, нет. Я был сбит с толку, в голове у меня царила настоящая путаница, но все это еще не нашло внешнего выхода, и я собственными глазами наблюдал за событиями в Панманджонге. Вернувшись домой, я ожидал Бог знает чего, учитывая заслуги и награды… Однако вскоре мне отказали даже в небольшом назначении под весьма благовидным предлогом, что я не знал языка страны пребывания, а другой знал. И тут все вдруг стало на свои места, в моей голове как будто что-то взорвалось – я воспользовался этим предлогом и вышел в отставку. Тихо, спокойно, без всякого скандала.

Теперь наступил черед Джоэла помолчать и по-новому посмотреть на стоящего перед ним в лунном свете человека.

– Я никогда о вас не слышал, – сказал наконец он. – Почему я никогда о вас не слышал?

– Но ведь вы не знаете и имен в нижней половине списка не так ли? “А кто эти американцы? – сказали вы. – Их имена мне ничего не говорят”.

– Но они же не были героями, молодыми, увешанными орденами генералами, – возразил Конверс.

– Некоторые были, – быстро перебил его Биль. – За подвиги в нескольких войнах. И они знавали моменты взлета, а потом оказались забыты, и никто, кроме них самих, не помнил об этом. Но они-то постоянно вспоминают свое славное прошлое.

– Звучит несколько апологетично.

– Конечно! Вы думаете, я не сочувствую им? Сочувствую. Даже таким, как Хаим Абрахамс или Бертольдье, даже Ляйфхельму! Мы призываем этих людей, когда наши крепости пали, и тут же требуем от них невозможного…

– Но ведь вы сумели пойти иным путем. Хотя в прошлом…

– Именно поэтому я и понимаю их. Но как только наши крепости вновь отстроены, мы тут же предаем этих людей забвению. Хуже того, мы заставляем их бессильно взирать на то, как бездарные гражданские деятели превращают все в бессмыслицу, а своей болтовней закладывают новые мины, которые снова разнесут эти укрепления. Но как только это произойдет, мы снова призовем на помощь этих наших командиров.

– Боже правый, на чьей же вы стороне?

Биль плотно зажмурился, и Конверс тут же припомнил, что и он сам точно так же плотно закрывает глаза, когда хочет избавиться от наплыва непрошеных воспоминаний.

– На вашей, идиот, – тихо сказал ученый. – Я знаю, что они способны натворить, если мы попросим их сделать что-нибудь. Я же говорил вам, история не знает периода, подобного нашему. Пусть себе продолжают свою болтовню безмозглые штатские, пусть пытаются найти выход из надвигающихся бедствий – все лучше, чем если один из нас… Простите, один из них…

Порыв ветра налетел со стороны моря, завихрив песок у их ног.

– А этот человек, – проговорил Конверс, – тот, что сказал вам, что их сеть позаботится о вас. Почему он сказал это?

– Они считали, что могут рассчитывать на меня. Я знал его по Корее. Он прибыл на мой остров – не знаю, с какой целью: может быть, в отпуск, может быть, чтобы встретиться со мной, – и нашел меня на набережной. Я сидел в лодке, собираясь выйти из залива Плати, когда он внезапно появился передо мной – высокий, прямой, с военной выправкой. “Нам нужно поговорить”, – сказал он с той категоричностью, с какой отдаются приказы. Я пригласил его в лодку, и мы неторопливо отчалили. В нескольких милях от Плати он изложил суть своего предложения, вернее – предложения Делавейна.

– А что потом?

На какую– то секунду ученый приостановился, а затем ответил очень просто:

– Я убил его. Ножом для потрошения рыбы, а тело сбросил акулам у банки Стефанос.

Пораженный, Джоэл не мог оторвать взгляда от старика. Мерцающий свет луны подчеркивал мрачный смысл признания.

– Просто убили? – в ошеломлении спросил он.

– Именно этому меня учили, мистер Конверс. Не забывайте, я был Рыжей Лисой Инчона. И всегда отличался решительностью действий.

– Но вы совершили убийство?

– Это было необходимо сделать – мы ведь не просто болтали о жизни. Он был вербовщиком, а ответ мой он понял по выражению глаз, по охватившей меня ярости. После сказанного он тоже не мог оставить меня в живых. Один из нас должен был умереть, и я оказался быстрее его.

– Уж больно спокойно вы рассуждаете.

– Вы юрист, мистер Конверс, и каждый день стоите перед необходимостью выбора. А какой иной выбор вы видите?

Джоэл покачал головой, не находя слов. – А как Холлидей нашел вас?

– Правильнее сказать, мы нашли друг друга. Мы никогда не встречались, никогда не разговаривали, но у нас есть общий друг.

– В Сан-Франциско?

– Он часто там бывает.

– А кто он?

– Извините, но мы не можем касаться этого вопроса.

– Почему не можем? Зачем вся эта секретность?

– Он предпочитает именно такой образ действий. И в данных обстоятельствах, поверьте мне, требование его весьма логично.

– Логично? Да скажите на милость, где вообще логика во

всем этом! Холлидей обращается к человеку, который, оказывается, знаком с вами – бывшим генералом, осевшим где-то в тысячах миль от него, на каком-то греческом острове, к которому к тому же обращаются вербовщики Делавейна! Очень может быть, что все это – совпадения. Но – логика?!

– Не заостряйтесь на этом. Воспринимайте вещи как они есть.

– А вы бы их так воспринимали?

– В данных условиях – да. Видите ли, здесь просто нет иного выхода.

– Почему нет? Я просто уйду и стану на пятьсот тысяч долларов богаче, а тот, кто захочет вернуть их обратно, какой-нибудь таинственный незнакомец, сможет получить их только раскрыв себя.

– Можете поступить и так, но вы не сделаете этого. Выбор пал на вас после тщательного взвешивания всех за и против.

– Потому что у меня имеются личные причины? Так вам объяснил Холлидей?

– Честно говоря, да.

– Вы все посходили с ума!

– Один из нас уже убит! И вы – последний человек, с кем он разговаривал.

Джоэл опять почувствовал прилив злости – он снова увидел глаза умирающего.

– “Аквитания”, – тихо сказал он. – Делавейн… Ладно, с чего я должен начать?

– А с чего, по-вашему, следует начинать? Вы юрист, и все Должно делаться в точном соответствии с нормами права.

– В том-то и дело. Я – юрист, но не полицейский и не частный детектив.

– Ни одна полиция в любой из четырех стран, где живут эти люди, не может сделать того, что можете сделать вы, даже если она и захочет заняться данным делом, в чем я, честно говоря, сомневаюсь. Скорее, они поспешили бы предупредить Делавейна.

– Хорошо, постараюсь сделать то, что смогу, – сказал Конверс, складывая список и пряча его во внутренний карман пиджака. – Начну с самого верха. С Парижа, с этого вашего генерала Бертольдье.

– Жак Луи Бертольдье, – уточнил старик, доставая из своей полотняной сумки толстый конверт из плотной бумаги. – Это последнее, чем мы можем снабдить вас. Здесь все, что нам удалось узнать об этой четверке, может быть, кое-что из этого вам поможет. Их адреса, марки автомобилей, деловые партнеры, кафе и рестораны, в которых они бывают, сексуальные склонности, слабые места – все, что можно использовать в качестве рычага. Воспользуйтесь этим, используйте все, что в ваших силах. И представьте нам взамен краткие сведения о том, чем эти люди скомпрометировали себя, где нарушили законы, – в первую очередь, доказательства того, что это вовсе не те солидные, уважаемые граждане, за которых они выдают себя. Поколебайте их уверенность в себе, мистер Конверс. Это позволит выставить их в смешном свете. Простои Холлидей был, несомненно, прав, говоря об этом. Их следует лишить ореола мучеников.

Джоэл хотел было сказать что-то, но остановился, пристально глядя на Биля.

– Я никогда не говорил вам, что Холлидей стремился их высмеять.

– Неужели? – Застигнутый врасплох ученый недоуменно помигал, на мгновение утратив свою самоуверенность. – Мы, естественно, беседовали на эту тему…

– Но вы же никогда не встречались и не разговаривали! – перебил его Конверс.

– …с нашим общим другом, обсуждая стратегию борьбы с ними, – невозмутимо закончил старик, глаза которого приняли прежнее выражение. – Осмеяние их – вот наш ключ к успеху.

– Мне показалось, что вы растерялись.

– Вы сбили меня с толку своим бессмысленным замечанием. Реакция у меня уже не та, что прежде.

– Однако у банки Стефанос вы среагировали достаточно быстро, – не сдавался Джоэл.

– Там была иная ситуация, мистер Конверс. Лишь один из нас мог вернуться на берег. А этот заливчик мы благополучно покинем оба.

– Хорошо, возможно, я зря придираюсь. На моем месте вы вели бы себя не лучше. – Конверс достал пачку сигарет, нервно вытряхнул одну из них и поднес зажигалку. – Человек, которого я знал мальчишкой под одним именем, появляется через много лет под другим и рассказывает мне какую-то дикую, но довольно вероятную историю – поэтому я не мог от нее отмахнуться, – в которой ключевой фигурой является маньяк по фамилии Делавейн. Он утверждает, что я могу остановить его – их – и достаточно мне кивнуть, как я получу огромную сумму денег, выделенную каким-то человеком из Сан-Франциско через бывшего генерала на каком-то далеком острове в Эгейском море. И тут мой бывший приятель оказывается убитым среди бела дня в гостиничном лифте и умирает у меня на руках, успев прошептать одно слово: “Аквитания”. А потом на сцене появляется новый герой – бывший солдат, доктор или ученый, он рассказывает мне новую историю, завершающуюся убийством вербовщика ножом для потрошения рыбы, чье тело отправляется на корм акулам неподалеку от Стефаноса, или как он там называется.

– Агнос-Стефанос, – любезно пояснил старик. – Прекрасный пляж, более популярный, чем этот.

– Да, черт побери, я придираюсь, мистер Биль, или профессор, или генерал Биль! Переварить все это за каких-то два дня! Я не уверен в себе и – что тут скрывать! – чувствую себя растерянным, неподготовленным и… чертовски испуганным.

– Старайтесь не усложнять, – сказал Биль. – Так я обычно советовал студентам моего курса. Я рекомендовал им не пытаться решать все сразу, целиком, а распутывать нить постепенно, следя, как она сплетается с другими нитями, а если узор все-таки не вырисовывается, это не их, а моя вина. Действуйте постепенно, поэтапно, мистер Конверс.

– Да вы просто мистер Сухарь. Я бы наверняка сбежал с вашего курса.

– Наверное, я плохо объяснил свою методу, когда-то я делал это успешнее. Когда вы обучаете истории, нити ужасно важны.

– А когда вы занимаетесь правом, это все.

– Идите постепенно, нить за нитью. Конечно, я не юрист, но не следовало бы вам в данном случае действовать подобно адвокату, подзащитному которого грозят нарушение его законных прав, лишение средств к существованию и физическое уничтожение?

– Не вижу аналогии, – ответил Джоэл. – Пока что мой клиент не только не желает разговаривать или встречаться со мной, но даже не раскрывает своего имени.

– Я не этого клиента имел в виду.

– А кого же еще? Деньги-то его.

– Его справедливо было бы назвать связующим звеном с вашим настоящим клиентом.

– И кто же этот настоящий клиент?

– По-видимому, то, что осталось от цивилизованного мир, Джоэл снова попытался при неверном свете разглядеть выражение лица старого ученого.

– А не вы ли только что толковали о каких-то ниточках, этапах, предостерегая от увлечения целым? Вы и так перепугали меня до смерти.

Биль улыбнулся:

– Я мог бы обвинить вас в неуместной конкретике, но не буду.

– Несовременная фраза. Скажи вы ее вне этого контекста, я бы поспорил с вами, но сейчас это вполне подходящий довод.

– О Небеса! Вас так тщательно отбирали, а вы даже не позволяете старику поиграть научными банальностями. Конверс в ответ улыбнулся:

– Приятный вы парень, генерал или… доктор. Не хотелось бы мне встретиться с вами по разные стороны стола, когда вы беретесь за дело.

– По правде сказать, это могло бы оказаться неоправданным доверием, – без улыбки проговорил Биль. – Теперь вам остается только начать.

– Теперь я знаю, что мне искать. Нить, сначала одну. И тянуть за нее до тех пор, пока она не встретится с другими нитями и не переплетется с ними, и тогда станет виден рисунок. Я сосредоточу свое внимание на экспортных лицензиях, на тех, кто осуществляет контроль, затем сплету три-четыре имени друг с другом и прослежу их связи с Делавейном и Пало-Альто. И тут мы разоблачим их на вполне законных основаниях. Не будет ни мучеников, ни забвения высоких принципов, ни безупречных вояк, затравленных предателями; перед общественностью предстанут ожиревшие, наглые стяжатели, которые под личиной ура-патриотов заняты набиванием собственных, отнюдь не патриотических карманов. И пусть скажут, какими принципами они руководствовались! Пусть раскроют свои подлинные цели!… Да, мистер Биль, их следует выставить в смешном виде. И тут они ничего не смогут сказать в свою защиту.

Старик покачал головой, с изумлением подняв брови.

– Ученик становится профессором, – сказал он запинаясь. – Как вы надеетесь осуществить это?

– Нечто подобное я проделывал уже десятки раз, ведя дела различных компаний… Только на этот раз я пойду несколько дальше. Ведя сложные дела, я, как и любой юрист, пытаюсь определить, чего добивается парень, сидящий по другую сторону стола переговоров, и почему он этого добивается. Не чего хочет моя сторона, а чего хочет он. Что у него в голове? Понимаете, доктор, я стараюсь поставить себя на его место и рассуждать так, как рассуждает он, ни на минуту не позволяя ему забыть, что я действую именно таким образом. Это сильно нервирует оппонента, примерно так же, как если делать какие-нибудь пометки на полях, когда выступает ваш противник, не важно, говорит ли он что-нибудь существенное или нет. Но сейчас мне нужны не оппоненты, а союзники. В их собственных рядах. Начну я с Парижа, потом попытаю счастья в Бонне или Тель-Авиве, а возможно, и в Йоханнесбурге. Только когда я доберусь до этих людей, я не буду настраиваться на их образ мыслей – я стану одним из них.

– Очень смелая тактика. Позвольте высказать вам свое восхищение.

– Вы толковали о возможностях, но у меня есть только один выбор. И еще – в моем распоряжении масса денег. Я не собираюсь сорить ими, но буду расходовать не скупясь и с должным эффектом, во славу моего безымянного клиента, которого я тем не менее постоянно ощущаю. – Пораженный внезапной мыслью, Джоэл остановился. – А знаете, доктор Биль, я отступаю – не хочу больше знать, кто мой клиент, этот человек из Сан-Франциско. Я уже составил о нем свое представление, и знакомство с ним могло бы только исказить этот образ. Тем не менее передайте ему, что я полностью отчитаюсь во всех расходах, а остаток верну тем же путем, каким и получил эти деньги, – через вашего друга Ласкариса здесь, на Миконосе.

– Но вы ведь уже приняли эти деньги, – возразил Биль. – И я не вижу причин, по которым…

– Мне просто нужно было убедиться, что все это всерьез. Что он существует и знает, чего добивается. Мне понадобится много денег, поскольку я намереваюсь выдавать себя за того, кем я никак не являюсь, и деньги в этом случае – самое убедительное доказательство, что ты – это ты. Нет, доктор, мне не нужны деньги вашего друга, мне нужен Делавейн, этот сайгонский владыка… Но я воспользуюсь его деньгами и надену на себя подходящую личину – чтобы внедриться в их сеть.

– Если Париж является вашим первым пунктом назначения, а Бертольдье – первым человеком, с которым вы собираетесь контактировать, то есть одна операция с переброской оружия, которая, по нашему мнению, непосредственно связана с ним. Можно попытаться воспользоваться этим. Если мы правы, то это как бы уменьшенная модель того, что они намерены проделать повсюду.

– Об этом здесь есть? – спросил Конверс, похлопывая по конверту.

– Нет, история эта всплыла сегодня утром, ранним утром. Не думаю, что вы слушаете утренние радиопередачи.

– Я не знаю ни одного языка, кроме английского. Поэтому и не слушаю радио. Так что же произошло?

– Вся Северная Ирландия охвачена огнем, там идут сейчас самые ожесточенные столкновения, и потери такие, каких не было последние пятнадцать лет. В Белфасте и Болликлере, в Дроморе и Мурн-Маунтинз разъяренные боевики – с обеих сторон, учтите это – заполонили улицы и окрестные холмы, поливая огнем все живое. Там воцарился полнейший хаос. Ольстерское правительство в панике, парламент растерян и теряет время в бессмысленных спорах и взаимных обвинениях, каждый предлагает свое решение. А кончится как обычно – пошлют новые контингента солдат под командой беспощадных командиров.

– А какое отношение имеет к этому Бертольдье?

– Слушайте внимательно, – сказал ученый, подойдя почти вплотную к Конверсу. – Восемь дней назад партия оружия – триста ящиков с кассетными бомбами и две тысячи пакетов со взрывчаткой – была отправлена по воздуху из Белуа, штат Висконсин, в Тель-Авив через Монреаль, Париж и Марсель. По назначению этот груз не пришел, а по данным, полученным нами от израильской Моссад, даже в Марсель попади только документы на него. Сам же груз таинственным образом исчез – либо в Монреале, либо в Париже. Мы убеждены, что он был переадресован экстремистским группировкам в Северную Ирландию, при этом группировкам обеих сторон.

– А почему вы так думаете?

– Первые жертвы, а это около трехсот человек – мужчины, женщины и дети, – были убиты или тяжело ранены именно кассетными бомбами. Страшная смерть, но, возможно, еще страшнее ранения – осколками вырываются огромные куски мяса. А в результате – новое ожесточение. Ольстер окончательно вышел из-под контроля, правительство парализовано. И все это, мистер Конверс, за один день, за один-единственный, будь он проклят!

– Этим они доказывают себе, на что они способны, – тихо проговорил Джоэл, чувствуя охватывающий его ужас.

– Вот именно, – подтвердил Биль. – Это – проба сил, образец полномасштабного террора, который они намерены посеять повсеместно.

– Кроме того, что Бертольдье живет в Париже, что именно связывает его с отправкой этого груза? – спросил Конверс, переходя к делу.

– В воздушном пространстве Франции за страховку самолета и груза отвечала французская фирма, которую возглавляет Бертольдье. Расчет прост: кто станет подозревать фирму, которой придется возмещать потери? Учтите и то, что в силу своего положения фирма имела доступ к застрахованному грузу! Страховка составила более четырех миллионов франков – сумма не столь уж крупная, чтобы вызвать шумиху в прессе, но достаточно высокая, чтобы отвести подозрения. А в результате – гибель сотен ни в чем не повинных людей, кровопролитие, хаос.

– Как называется эта страховая компания?

– “Компани солидер”. Думаю, это название следует упомянуть в разговоре с ним… “Солидер”, а также города Белуа и Белфаст.

– Будем надеяться, что эти слова произведут впечатление на Бертольдье. Важно только произнести их в подходящий момент. Утром я вылетаю из Афин.

– Примите от старика самые горячие, самые настоятельные пожелания удачи. “Настоятельные” – самое точное слово. Три – пять недель, а после этого мир полетит вверх тормашками. Что бы ни случилось, где бы ни случилось, это будет Северная Ирландия, но в масштабах в десятки тысяч больших. Такова реальная перспектива, и она неумолимо на нас надвигается.

Валери Карпентье проснулась внезапно, широко раскрыла глаза, ее лицо окаменело, она напряженно вслушивалась в ночную тишину и доносящийся издалека плеск волн. Вот-вот, казалось ей, раздастся пронзительный звон автоматического сторожевого устройства, страхующего окна и двери дома.

Этого не случилось. Но ведь были же какие-то посторонние звуки, которые нарушили ее сон. Отбросив одеяло, Валери поднялась с постели и с опаской подошла к стеклянной балконной двери. За дверью лежала каменистая бухточка, пристань, а далее – широкий простор Атлантического океана.

Опять! На том же самом месте качались на волнах неяркие огни и освещали ту же лодку. Этот шлюп уже два дня крейсировал взад и вперед вдоль береговой линии, находясь постоянно на виду, будто вел исследования этого короткого отрезка массачусетского побережья. На рассвете позавчерашнего дня он бросил якорь в четверти мили от ее дома. И вот, вернувшись на третий день, он снова стал на якорь на том же месте.

Три ночи назад она уже звонила в полицию, а та связалась со службой береговой охраны. Шлюп этот, как выяснилось, был зарегистрирован в Мэриленде и принадлежал офицеру американской армии. Однако нет оснований рассматривать его действия как провокационные или подозрительные.

“А я считаю их провокационными и подозрительными, – твердо сказала Вэл. – Неизвестно чья лодка шныряет по крохотной бухточке два дня подряд, а затем бросает якорь буквально под окнами моего дома, до которого добраться вплавь – раз плюнуть”.

“Права собственности арендованного вами домостроения распространяются на две сотни футов воды, считая от берега. – Таков был ответ представителя местной власти. – Мы ничего не можем сделать, мэм”.

Однако на следующее утро при первых лучах света Валери решила – надо что-то делать. Не выходя на балкон, она направила бинокль на лодку и тут же отпрянула от балконной двери. Двое мужчин на палубе, тоже вооруженные биноклями, только более сильными, рассматривали ее дом, а точнее – расположенную на втором этаже спальню. Они смотрели прямо на нее.

Ее соседка по переулку установила недавно охранную систему сигнализации. Она тоже была в разводе и жила здесь с тремя детьми. Вчера Валери переговорила по телефону с хозяином компании “Всеобщая безопасность”, и к вечеру у нее тоже была установлена система сигнализации.

Раздался звон, мелодичный звон лодочного колокола, который докатился до нее по волнам. По-видимому, этот звук и разбудил ее. Догадка эта и успокоила ее, и вселила новую тревогу. Люди, замышляющие недоброе, не оповещают о своем присутствии. Но с другой стороны, эти люди как бы давали ей понять, что они снова здесь и следят за ней. Они ждут…

Чего они ждут? Да и что вообще происходит? Неделю назад на семь часов замолчал ее телефон, а когда она позвонила в телефонную компанию из соседнего дома, ей сказали, что никаких повреждений нет и ее линия работает.

“Может быть, на вас, но никак не на меня, которая оплачивает эту работу”, – ответила она.

Валери вернулась домой, линия продолжала молчать. Она позвонила снова, и снова с тем же результатом. А через два часа, сняв трубку, услышала знакомое гудение – телефон работал. Инцидент этот она отнесла на счет плохой работы пригородной телефонной связи. А вот чему приписать появление этого шлюпа, качающегося на волнах перед ее домом, она не знала.

Внезапно она разглядела человеческую фигуру, вылезающую из каюты. Человек этот постоял в тени, а потом чиркнул спичкой, прикуривая. Судя по огоньку сигареты, он стоял лицом к ее дому, как бы изучая его. И ожидая чего-то.

Превозмогая охватившую ее дрожь, Вэл подтащила тяжелое кресло к балконной двери, но так, чтобы ее нельзя было разглядеть через стекло. Стянула с постели легкое одеяло, закуталась в него и опустилась в кресло, не сводя глаз с воды, лодки и стоявшего на палубе мужчины. Если он или его лодка сделает малейшее движение по направлению к берегу, она, не раздумывая, нажмет те кнопки, которые ей велели нажать в случае крайней необходимости. Включится сигнальная система, и раздирающий барабанные перепонки звон – внутри дома и снаружи – зальет весь берег, заглушит шум бьющихся о пристань волн и будет слышен на сотни метров вокруг – тревожный, пугающий, зовущий на помощь.

А пока что она будет спокойна. Джоэл учил ее не поддаваться панике, даже когда на темных улицах Манхэттена крик оказался бы вполне уместным. Время от времени на них нападали наркоманы или просто подонки. В этих случаях Джоэл всегда сохранял ледяное спокойствие. Прикрывая ее, он протягивал нападающим дешевый запасной кошелек с несколькими небольшими купюрами, который он с этой целью специально носил с собой. Господи, уж это его спокойствие! Может, именно поэтому никто никогда и не нападал на них – как угадать, что кроется за этим холодным и тяжелым взглядом.

“Мне следовало бы закричать”, – сказала она после одного из таких инцидентов.

“Ни в коем случае, – возразил он. – Так ты могла бы перепугать его, и он бы запаниковал. Вот тогда-то эти подонки становятся по-настоящему опасны”.

А опасен ли этот человек и те люди на палубе? Может, на лодке обычные начинающие мореплаватели, они держатся суши, учатся прокладывать курс и стали на якорь вблизи берега ради собственной безопасности, да еще побаиваются, не вызовет ли это возражений владельцев? Армейский офицер наверняка не может позволить себе оплачивать профессионального инструктора. К тому же в нескольких милях отсюда яхтенная стоянка, свободных мест там нет, хотя можно запросто произвести мелкий ремонт.

Не исключено также, что этот человек, стоящий сейчас на палубе, просто сухопутный офицер и пытается набраться опыта, бросив якорь в знакомых местах подальше от глубоких вод. Конечно, это возможно, все возможно. Как и то, что летние ночи, подобные этой, обостряют чувство одиночества и навевают странные мысли. Может, не стоит ей подолгу разгуливать одной по берегу и слишком много думать?

Джоэл наверняка посмеялся бы над ней и сказал, что все это работа злых демонов, парящих над ее артистической головой в поисках системы и логики. И он, как всегда, был бы прав. Может быть, эти люди на якорной стоянке тревожатся еще больше нас. В известной степени они – пришельцы, нашедшие убежище на виду у враждебно настроенных туземцев. Это же подтверждает и служба береговой охраны. А то, что их расспрашивали по ее требованию, послужило им основанием для возвращения именно туда, где к ним если и относятся недоброжелательно, то уж не станут беспокоить повторными проверками. Она точно знает, что сделал бы Джоэл, будь он сейчас здесь. Он спустился бы к берегу, окликнул бы этих их новых соседей и пригласил выпить.

“Милый Джоэл! Глупый, невозмутимо спокойный Джоэл! Бывали ведь времена, когда с тобой было так хорошо и когда ты сам был таким хорошим. И всегда был интересным, даже тогда, когда не был хорошим. Бывают моменты, когда мне так тебя не хватает. И все же не настолько, чтобы попытаться вернуть старое, нет уж, спасибо!”

И все же почему это чувство – возможно, инстинкт – не покидает ее? Маленькое суденышко подобно магниту притягивало ее, не выпускало из своего поля, затягивало в опасную глубину.

Глупости! Дурацкое стремление к логике! Она ведет себя глупо – глупый Джоэл, невозмутимо спокойный Джоэл! – прекрати это! Ей-богу, хватит об этом. Возьми себя в руки!

И тут ей в голову пришло соображение, кинувшее ее в дрожь: начинающие мореплаватели не ходят ночью вдоль незнакомого берега.

Магнит удерживал ее на месте, пока веки ее не отяжелели и она не забылась тревожным сном.

Потом Валери снова проснулась, разбуженная ярким солнечным светом, окутавшим ее мягким теплом, струящимся через стеклянную дверь. Она взглянула в сторону моря. Лодка ушла. На какое-то мгновение она даже засомневалась, а была ли она тут вообще.

Да, лодка была. И теперь ушла.


Глава 1 | Заговор «Аквитания» | Глава 3