home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 23

Конверс скатился с насыпи в заросли бурьяна. Высокая крапива и плети каких-то ползучих растений поглотили его, исцарапав лицо и руки. Все тело было избито, рана на левой руке открылась и кровоточила – невозможно прикоснуться, – но усилием воли он заставил себя не думать о боли. Нужно убираться отсюда: через несколько минут вся округа будет кишеть полицейскими, охотящимися на убийцу офицера воздушных сил ФРГ. Не требуется особой фантазии, чтобы представить, что последует дальше. Пассажиров спросят, включая и толстого коммерсанта, а потом у кого-нибудь объявится газета с его фотографией, и все тут же станет на свои места. Обезумевший убийца, которого только что видели на глухой улочке Брюсселя, направлялся не в Париж, Лондон или Москву – он сидел в боннском поезде, следующем через Кельн, Эссен и Дюссельдорф, а потом совершил новое убийство, на этот раз в городке под названием Везель.

Неожиданно Конверс услышал резкий свисток поезда. Он взглянул туда, где за небольшим холмом проходила железнодорожная линия. В нескольких тысячах футов от него набирал скорость поезд южного направления. Его кепка! Она валялась на полпути в подножию холма. Джоэл выбрался из цепких зарослей, с трудом поднялся на ноги и побежал, стараясь игнорировать ту часть сознания, которая твердила ему, что он и идти-то не в состоянии. Подхватив кепку, он побежал направо. Поезд прошел, Джоэл вскарабкался на холм, пересек железнодорожное полотно и направился к старому, по-видимому, заброшенному зданию. В окнах его почти не осталось стекол. Здесь можно передохнуть несколько минут, но никак не дольше – ясно, что беглеца станут искать именно здесь. Минут через десять – пятнадцать дом будет окружен, а все входы и выходы из него окажутся под прицелом.

Джоэл лихорадочно пытался припомнить прошлое. Как поступал он в подобных случаях? Как удавалось ему обманывать бдительность патрулей в джунглях, там, к северу от Фу-Лос?… Наблюдательный пункт! Выбери место, откуда ты сможешь скрытно наблюдать за противником! Но в джунглях были высокие деревья, а сам он был моложе и сильнее, он мог вскарабкаться на дерево и, стоя на толстой ветке, укрыться в зеленой листве. Здесь, на задворках вагонного парка, ничего подобного не было, впрочем… Справа от дома находилась свалка – огромные кучи мусора в виде пирамид. Можно воспользоваться ими.

Чувствуя боль в руках и ногах, задыхаясь, с воспалившейся раной, Конверс подбежал к ближайшей из этих пирамид; обежал ее и начал взбираться по скрытому от станции склону. Ноги вязли в свеженабросанной земле, обрывках картона и тряпок. Смрадное зловоние, как ни странно, отвлекало от боли. Он полз вверх, зарываясь ногами в осыпающийся мусор. Если нужно, он зароется в этой вонючей массе с головой. Борьба за выживание – игра без правил, и если гниющие отбросы защитят его от пуль, да здравствуют отбросы!

Конверс добрался до вершины и залег там в грязи, распростершись среди каких-то торчащих обломков. Пот заливал его лицо, раздражая царапины и ссадины, руки и ноги отяжелели от боли, дыхание стало прерывистым, мышцы сводила судорожная дрожь. Он поглядел сначала вниз на вагонное депо, а потом вдаль – в направлении станции.

Его поезд все еще стоял, по платформе метались ошеломленные пассажиры. Несколько человек в форме громко кричали, пытались навести порядок и найти пассажиров, ехавших вместе с убийцей, или тех, кто хоть что-нибудь видел. На парковочной площадке, примыкающей к зданию станции, виднелся полицейский автомобиль с бело-голубыми полосами, на крыше которого горел проблесковый красный фонарь – сигнал тревоги и срочности. Раздались прерывистые сигналы сирены, и через несколько секунд на парковочную площадку въехала длинная белая машина “Скорой помощи”, развернулась, подала назад и остановилась у платформы. Задние двери ее распахнулись, и оттуда выскочили два санитара с носилками; полицейский офицер на платформе что-то крикнул им и сделал знак рукой. Они взобрались на платформу по металлическим ступенькам и затрусили вслед за ним.

Еще одна полицейская машина въехала на стоянку и, скрипнув резиной, остановилась рядом со “скорой помощью”. Из нее вышли два полицейских офицера и тоже поднялись по ступенькам, к ним подошел первый полицейский в сопровождении женщины и мужчины в штатском. Все пятеро о чем-то поговорили, и двое патрульных вернулись в свою машину, которая с ревом двинулась вдоль полотна – в сторону Конверса. Машина снова остановилась, они выскочили из нее, на этот раз с пистолетами в руках, и бросились через пути к зарослям травы. Сейчас они займутся пустующим зданием, подумал Джоэл, по плечи зарываясь в мусор, и, возможно, вызовут подмогу. Потом, рано или поздно, примутся обследовать свалку.

Конверс поглядел назад, там проходила грунтовая дорога с глубокой колеёй, оставленной тяжелыми грузовиками. Она вела к высокому забору из проволочной сетки, ворота были забраны толстой цепью. Человека, бегущего по этой дороге да еще перелезающего через забор, заметят тут же, поэтому лучше пока оставаться на месте.

Еще один звук прервал лихорадочный ход мыслей – тот же, что он слышал совсем недавно. Звук доносился справа, с парковочной площадки: третья полицейская машина с воющим клаксоном. Она не остановилась у станции, а свернула налево и присоединилась к патрульной машине в южном углу парковочной стоянки. Значит, полицейские, обыскивающие бывший вагонный парк, вызвали подкрепление. Джоэла охватило глухое отчаяние. Он попытался разглядеть своих палачей… Нет – палача. Во вновь прибывшей патрульной машине сидел один водитель… Но так ли это? Кажется, повернувшись назад, он что-то кому-то говорит? Нет, по-видимому, просто отстегивает ремень безопасности.

Седоволосый человек в форме выбрался из машины, огляделся по сторонам и решительным шагом направился к железнодорожному полотну, пересек его и остановился на вершине холма, выкрикивая оттуда какие-то команды двум полицейским, рыскавшим по рыжей, выжженной солнцем траве. Конверс не понял, что именно он кричал им, но сцена тут же изменилась.

Полицейские, упрятав пистолеты, подбежали к седоволосому, и между ними состоялся оживленный разговор. Пожилой офицер, судя по тону, отдавал им какие-то приказания, указывая на свалку. Джоэл еще раз взглянул на его машину и обнаружил на ее передней дверце какую-то эмблему, которой не было на прочих машинах. По-видимому, какой-то важный чин, имеющий право распоряжаться.

Молодые полицейские бросились к своему автомобилю, начальник последовал за ними, однако шел он не торопясь. Патрульные буквально взлетели на свои места, мотор взревел, и машина рванула с места, развернувшись вправо, в сторону станции. Седоволосый вернулся к своему автомобилю, но не сел в него. Вместо этого он что-то сказал – по крайней мере, губы у него шевелились, – и через пять секунд задние двери отворились и появились двое. Одного из них Конверс отлично знал. Его пистолет покоился сейчас у него в кармане. Это был шофер Ляйфхельма с белой повязкой на лбу и пластырем на переносице. Достав пистолет, он лающим голосом скомандовал что-то второму. В голосе его слышалось бешенство, которое охватывает солдата в минуты боя.

Питер Стоун покинул номер в вашингтонской гостинице. Флотскому лейтенанту и армейскому капитану он пообещал связаться с ними утром. Настоящие дети, думалось ему. Идеалистически настроенные дилетанты. Хуже и не придумаешь: их правдивость равна их непрактичности. Испытывая детское отвращение к двуличию и обману, они никак не могут понять, что прищучить маниакальных подонков можно лишь проявляя такую же, как у них, а возможно, и большую хитрость и изворотливость.

Стоун сел в такси – свой автомобиль он оставил в подвале отеля – и дал водителю адрес жилого дома на Небраска-авеню. Это была очень милая квартирка, да только не его – ее снимал один из албанских дипломатов, прикомандированных к ООН, который редко бывал здесь, в Вашингтоне. Бывший сотрудник ЦРУ в свое время завербовал албанца, причем, чтобы надавить на чуткую совесть ученого, он использовал не столько политические аргументы, сколько фотографии этого дипломата с очень странными женщинами – все проститутки лет шестидесяти – семидесяти, которых он сначала подвергал половому насилию, а потом и физическим унижениям. Тут он, ученый-дипломат, всегда был победителем. Психиатр в Лэнгли говорил что-то о восполнении желаний – сексуально подавленном инстинкте матереубийства. Но плевал он на эту галиматью – у него в руках были фотографии этого сукиного сына, садиста. А сейчас Стоуна занимали эти дети, а не половые выкрутасы придурка, разрешившего ему пользоваться роскошной квартирой, плата за которую превышала его доход от консультаций.

Дети, самые настоящие дети! Господи! Они так во всем правы, они так ясно видят свои цели, но при этом никак не хотят понять: если уж ты нарываешься на таких делавейнов, а ими кишит наш мир, то это – война, и притом самая жестокая, ибо делавейны – настоящие мастера таких войн. Осознание собственной правоты должно сочетаться с готовностью, если потребуется, вываляться в грязи и никому не давать пощады. На дворе конец XX века, и генералы пускаются во все тяжкие: тяга к реваншу, жажда власти и горечь упущенных возможностей дошли у них до предела.

Много лет Стоун наблюдал все это, случалось, он сам готов был им аплодировать, поднять руки и запродать то, что еще осталось от его души. Потом он наблюдал, как стратегические планы отменялись – при этом гибли люди – из-за каких-то дурацких бюрократических ограничений, основанных на законах и конституционных актах, которые составлялись единственно с учетом слова “Москва”. Бешеные маркусы этой планеты, вернее, части планеты поначалу внушали большое доверие. Они требовали: “Разбомбите атомные заводы в Ташкенте и Целинограде! Разнесите их в клочья! Не дайте им начать первыми! Мы осознали свою ответственность, а они – нет!” Еще несколько лет назад были в “конторе” такие, кто насмерть стоял на этом.

А что было бы дальше? Стал бы лучше наш мир? Кто знает…

Когда Питер просыпался по утрам, та часть его души, которую он еще не успел запродать, говорила ему, что этого нельзя делать. Нужно искать новый путь, который не вел бы к неизбежной конфронтации и всеобщей гибели. Вот и сейчас он цепляется за эту альтернативу, отвергая делавейнов и их бомбы. Так куда же мы все-таки идем?

О себе– то он знал, куда именно он идет, и идет уже многие годы. Именно поэтому он и присоединился к этим мальчишкам. Их убежденность в своей правоте вполне оправданна, а их ненависть -правомочна. Он слишком часто видел все это – и всегда на крайних флангах политического спектра. Делавейны этого мира всех превратят в роботов. И тогда во многих смыслах предпочтительнее смерть.

Стоун отпер дверь квартиры, вошел и закрыл ее за собой. Потом снял пиджак и приготовил себе порцию виски – единственную, которую он позволит себе за сегодняшний вечер. Затем он подошел к кожаному креслу у телефона, уселся в него, отпил несколько глотков и поставил стакан на столик у торшера. Сняв трубку, Стоун стал набирать номер: сначала семь цифр, потом три, после этого – еще одну. Послышался очень далекий гудок, и он снова начал набор. Все в порядке. Его соединяли через дипломатический секретный кабель КГБ на маленьком островке в проливе Кабот к юго-западу от Ньюфаундленда. На площади Дзержинского это вызовет замешательство. За право пользования этой линией Питеру пришлось шесть раз пойти на уступки. В трубке раздалось пять гудков, после этого послышался мужской голос из Берна:

– Алло?

– Говорит ваш старинный друг из Бахрейна, он же – торговец из Лиссабона и покупатель из Дарданелл. Может, вам спеть дикси?

– А что, можно было… – отозвался человек в Берне, растягивая слова, как это делают в южноамериканской глубинке. Всякие претензии на французский прононс моментально исчезли из его голоса. – Значит, предаемся воспоминаниям, а?

– Так точно, сэр.

– Я слышал, ты теперь числишься в плохих парнях.

– Меня не любят, мне не доверяют, но со мной еще считаются, – отозвался Стоун. – Так будет точнее. Контора обо мне не заботится, но в этом городе у нее хватает недоброжелателей, и мне довольно регулярно подбрасывают консультации. Я не такой ловкий, как ты. Никаких вкладов в Швейцарии от безымянного дядюшки.

– Я слышал, у тебя небольшие проблемы с жидкостью.

– Были, и немалые, но это в прошлом.

– Никогда не спорьте с людьми, которые употребляют больше, чем вы, если не можете пройти тест на трезвость. Людей нужно запугивать, а не смешить.

– Это я уже успел узнать. Но я слышал, ты и сам даешь консультации.

– В весьма ограниченных пределах, и только если клиенты имеют богатого безымянного дядюшку. Таково соглашение, и я его придерживаюсь. Либо я делаю так, либо начинается такой трах-тарарах, что разверзается земля.

– И небеса падают на землю, – закончил Стоун.

– Ладно, Жемчужина, ничья. Временное перемирие.

– А я сойду за дядюшку? Даю слово, я работаю с хорошими людьми. Они молоды и на что-то вышли, у них нет ни одной дурной мысли в голове, что в наши времена не считается хорошей рекомендацией. Но ничего более существенного сказать не могу. И это – во спасение, твое, мое и их. Достаточно?

– Ты же знаешь – более чем достаточно; конечно, если ради этой консультации мне не придется подниматься в космос. Ты ведь трижды спасал задницу Джонни Реба, правда, не в той последовательности. Из Дарданелл и Лиссабона ты вытащил меня до того, как там началась пальба. А в Бахрейне ты переписал доклад, в котором шла речь о небольших исчезнувших суммах. Это спасло меня примерно от пятилетнего заключения в Левенуэртской военной тюрьме.

– Ты был слишком ценным, чтобы терять тебя из-за такой малости. Кроме того, ты ничем не отличался от других. Просто ты попался, или почти попался, а они нет.

– Как бы там ни было – за Джонни Ребом должок. Так что у тебя?

Стоун потянулся к стакану и отпил глоток. Потом он заговорил, старательно подбирая слова:

– Один из капитанов пропал без вести. Это – проблема военно-морского флота и его базы в Сан-Диего, и люди, с которыми я связан, хотят, чтобы таковой она и оставалась. Никакого подключения Вашингтона на этой стадии.

– И дальше то, о чем ты не можешь мне сказать, – закончил южанин. – А Сан-Диего – это база на той большой воде, за которой опускается солнце, так?

– Ну, это к делу не относится. Он там главный юрист, точнее – был им до настоящего времени. Если же он – не прошедшее время, если он жив, он ближе к тебе, чем ко мне. Сам я не могу сесть на самолет – мой паспорт взорвет компьютеры, а так дела не делаются.

– Особенно такие, о которых ты не можешь мне сказать.

– В точку.

– Ну а что ты можешь мне сказать?

– Ты в курсе дел нашего посольства в Бонне?

– Знаю, что у них неприятности. Так же, как у служб безопасности в Брюсселе. Этот псих прорубил в их рядах настоящую просеку. А зачем тебе Бонн?

– Это все связано. В последний раз нашего капитана видели именно там.

– Он имеет какое-нибудь отношение к этому Конверсу?

– Так ты, пожалуй, заполнишь столько клеток в этом кроссворде, что мы все взлетим на воздух, – сказал Стоун после некоторой паузы. – Но костяк сценария выглядит примерно следующим образом. Наш капитан – человек очень расстроенный. Его зять и, между прочим, ближайший друг был убит в Женеве…

– Прямо через дорогу отсюда, – прервал его бывший соотечественник. – Американский юрист, которому Конверс помог отойти в мир иной, так, по крайней мере, я читал.

– Такого же мнения придерживался и наш капитан. Откуда он это взял, никто не знает, но, по-видимому, он разузнал, что Конверс собирается в Бонн, взял отпуск и пустился за ним в погоню.

– Благородно, но глупо, – заметил южанин. – Суд Линча в составе одного человека.

– Не совсем так. Решив простейшее уравнение, мы можем предположить, что он отправился в посольство, во всяком случае, он встретился с кем-то из посольства, чтобы объяснить цель своего приезда, а возможно, и предупредить их об опасности. Никто точно не знает, но все последующее говорит за это. Конверс нанес удар, и наш капитан исчез. Так вот, нам хотелось бы выяснить, жив он или нет.

Теперь замолчал южанин, в трубке слышалось его тяжелое дыхание.

– Братец Кролик, – заговорил он наконец, – тебе все же придется нарастить хоть немного мяса на этот скелет.

– Именно это я и собираюсь сделать, генерал Ли [119] .

– Премного обязан, янки.

– Давай немного пофантазируем. Если бы ты был капитаном третьего ранга военно-морского флота США и решил обратиться в посольство, к кому бы ты направился?

– К военному атташе, к кому же еще?

– О нем-то и идет речь, дядюшка Римус [120] . Помимо всего прочего, атташе этот – изрядный лжец, но я отвлекаюсь. Мы считаем, что капитан переговорил с ним, но атташе отмахнулся от него и, может быть, даже не допустил его к послу Перегрину. А когда гроза разразилась, то, чтобы спасти свою задницу и свою карьеру… ты же понимаешь, ради этого люди идут на странные вещи.

– То, на что ты намекаешь, – дело чертовски странное.

– И все же я не отказываюсь от своих выводов, – сказал Стоун.

– Ладно, его фамилия?

– Уошбурн. Он…

– Норман Уошбурн? Майор Норман Энтони Уошбурн третий, а может, пятый или шестой?

– Он самый.

– Тогда ни от чего не отказывайся. Ты слишком рано ушел с поля. После этого Уошбурн побывал в Бейруте, Афинах, а потом еще и в Мадриде. И повсюду он задавал жару всем придуркам из ЦРУ! Да он свою родную мамашу с Парк-авеню поставит к стенке, только бы выдвинуться. Он рассчитывает к сорока пяти возглавить комитет начальников штабов и ради этого пойдет на все.

– К сорока пяти?

– Я не общался с ним года два, сейчас ему не больше тридцати шести – тридцати семи. Последнее, что я о нем слышал, – его собирались произвести сразу в полковники, минуя промежуточный чин, а вскоре после этого – в бригадные генералы. Он у них любимчик, янки!

– Он – лжец, – сказал Стоун в слабо освещенной комнате на Небраска-авеню.

– Это уж как пить дать. Братец Кролик, – согласился с ним человек в Берне. – Но я никогда не считал его способным на что-нибудь серьезное. Я хочу сказать, обычно он лез из кожи только за хорошую плату.

– И все же я не отказываюсь от своих выводов, – повторил Стоун, отхлебнув виски.

– Значит, ты все знаешь.

– Правильно.

– И об этом ты тоже не можешь говорить?

– И это правильно.

– Но ты уверен?

– Ошибки быть не может. Ему известно, где наш капитан, если тот еще жив.

– Господи Боже мой! До чего же настырны эти северяне!

– Ну что, проверишь? Срочность – вчерашний день.

– С удовольствием, янки. И как ты предпочитаешь?

– В полумраке. Только те слова, которые произносятся под иглой. Наутро он должен проснуться, думая, что съел кусок несвежего мяса.

– Женщины?

– Не знаю. В этом тебе легче разобраться, чем мне. А станет ли он рисковать репутацией?

– Не сомневайся. У меня в Бонне есть парочка-тройка таких фройляйн – любой иезуит продаст Папу Римского. Теперь, пожалуйста, имя этого капитана?

– Фитцпатрик, капитан третьего ранга Коннел Фитцпатрик… И, дядюшка Римус, что бы ты ни услышал от него, пока он будет под иглой, передаешь только мне. Никому больше. Никому.

– И это последнее, чего ты не можешь мне сказать, я угадал?

– Точно.

– Я уже надел шоры. Одна цель и один адресат. Никаких отклонений в сторону, никакого любопытства – просто магнитофон в моей голове или в руках.

И снова Стоун замолчал, прошептав как бы про себя: “Запись на пленку…” – а потом произнес вслух:

– Неплохая идея. Но, естественно, – микроустройство.

– Само собой… Эти штучки таких размеров, что их можно прятать в самых неприличных местах. Как с тобой связаться? Мой конь уже бьет копытом.

– Отлично. Код зоны – восемь-ноль-четыре. – Бывший агент ЦРУ дал бывшему соотечественнику в Берне номер телефона в Шарлотте, штат Северная Каролина. – К телефону подойдет женщина. Скажи ей, что ты – из семьи Татьяны, и оставь свой номер телефона.

Попрощавшись, Питер повесил трубку, поднялся с кресла и со стаканом в руке подошел к окну. Стояла душная безветренная вашингтонская ночь, воздух за окном был неподвижен, предвещая летнюю грозу. Если пройдет дождь, он промоет улицы и унесет с собой хотя бы часть грязи.

Хорошо бы, размышлял бывший секретный агент, какой-нибудь благословенный ливень омыл его руки и ту часть души, которую он еще не выставил на аукцион и не утопил в бутылке. Возможно, то, что он сделал, вобьет еще один гвоздь в гроб Конверса, укрепив в известной мере видимость правдоподобия тех обвинений, которые уже навешаны на него. Стоун понимал: вместо того чтобы, исходя из собственного опыта, усомниться в верности той информации, которая подается сейчас, он пошел у нее на поводу. И хуже того – он приписал это вымышленное правдоподобие пропавшему человеку, морскому офицеру, который, по всей вероятности, уже мертв. Есть два оправдательных момента этой его лжи самому себе – один можно назвать таковым с очень большой натяжкой; другой, однако, может оказаться довольно эффективным. Первый исходит из того, что Фитцпатрик, возможно, жив – предпосылка очень сомнительная. Но если он мертв, что ж – пропавший капитан дает повод востребовать прежний должок и заняться военным атташе по имени Уошбурн, самим по себе, даже без учета его связи с Джорджем Маркусом Делавейном. Если Джонни Реб будет схвачен – при проведении всяких сомнительных операций такую возможность исключать нельзя, – о международном заговоре генералов не просочится ни единого слова. Неизвестно, знает ли майор Норман Уошбурн четвертый о судьбе Коннела Фитцпатрика, но, что бы он ни сказал под иглой, особенно о капитане, все это будет очень ценно.

Но вот кто удивляет его, так это сам Конверс. Если Конверс сбежал и не сидит под замком, он, вероятно, знает о той лжи, которую на него навешивают. Тогда почему он отмалчивается? Ведь доказать, что военный атташе лжет, – пара пустяков: я был там-то и там-то, а не там-то и там-то, как он говорит.

Стоун отхлебнул из стакана. К чему бесполезные размышления, если ответ ему известен? Конверс ничего не может сделать. Его или схватили, или заманили в ловушку, и вскоре генералы представят публике его жертвенный труп. И помочь ему ничем нельзя. Он мертвец, жертва, в полном смысле этого слова, – от него отступились даже свои.

Питер вернулся к креслу и опустился в него, сбросив туфли и расслабив галстук. Много лет назад он примирился с необходимостью вести счет потерям. Если часто жертвуешь пешками – теряешь агентов и осведомителей, – то начинаешь подходить к этому чисто статистически – что ж, потери неизбежны. Лучше так, иначе потеряешь еще больше. Но еще лучше, если, несмотря на потери, добиваешься значительных успехов. Именно к этому он и стремится сейчас, сводя воедино неизбежность потери Конверса, Джонни Реба в Берне и… лжеца по фамилии Уошбурн.

О Боже! Со своими схемами и диаграммами, со своими оценками человеческой жизни, он снова играет роль Господа Бога. Однако сейчас цель важна, как никогда. Делавейна с его легионами необходимо остановить, а Вашингтону с этим не справиться. Слишком много глаз и ушей, слишком много тех, кто верит в устаревший миф: эти люди честны и бескорыстны. Тут детишки правы. А потому – никаких пустых бутылок на полу, никаких расплывчатых воспоминаний о прошедшем вечере или случайно вырвавшихся словах. Несмотря на свой возраст, он готов…

До чего же странно, подумал бывший тайный агент, он столько лет не обращался к семье Татьяны.

С вершины мусорной пирамиды Джоэл наблюдал за тем, как шофер Ляйфхельма с напарником приближаются к брошенному дому. Оба были людьми опытными: они двигались короткими перебежками, укрываясь за камнями и пустыми бочками. Почти одновременно они оказались у разных концов здания, у дверей, которые стояли сорванные с петель, упираясь в грязь, и по знаку шофера исчезли внутри.

Конверс снова оглянулся на находящийся в двух сотнях ярдов от него забор. Успеет ли он спуститься с вонючей кучи, добежать до забора и перелезть через него, прежде чем эта парочка выйдет из здания? А почему бы и нет? Можно попытаться! Он с трудом приподнялся – руки сразу ушли в мусор – и, повернувшись на правый бок, стал сползать вниз.

Послышался отдаленный треск, а затем – крик, Джоэл сразу развернулся и пополз обратно. Шофер выбежал из своей двери и с пистолетом на изготовку бросился ко второй двери, в которую вошел его напарник. Он с опаской приблизился к ней, но, ничего не увидев, сердито крикнул что-то и шагнул внутрь. Через несколько секунд он появился, поддерживая сильно хромавшего напарника, – видимо, внутри обвалилась лестница или провалился пол.

Со станции донеслось два пронзительных гудка; метавшиеся по платформе пассажиры снова заняли свои места. Паника улеглась, и теперь машинист приложит поистине тевтонские усилия, чтобы поезд прибыл по расписанию. Последняя полицейская машина и “скорая помощь” уехали.

Шофер в ярости несколько раз ударил своего напарника в лицо, свалив его на землю. Тот поднялся, судя по жестикуляции, умоляя больше его не трогать, и, повинуясь приказу, расположился между зданием, свалкой и забором. Шофер вернулся в заброшенный дом.

Прошло полчаса, заходящее солнце освещало низко плывущие облака, отбрасывая длинные, почти горизонтальные тени на задворки паровозного депо. Наконец из-за угла дома появился шофер – очевидно, он вышел из двери, которая не просматривалась Конверсом. Некоторое время он стоял неподвижно, глядя вдоль железнодорожных путей и поросшей сорняками насыпи. Потом повернулся и уставился на горы мусора, что-то соображая.

– Rechts uber Jhnen! – закричал он своему напарнику, указывая на вторую кучу мусора. – Hinter Jhnen! [121]

Джоэл заторопился вниз, ползя боком, как перепуганный песчаный краб. На полдороге к подножию пирамиды его левая рука попала в какую-то западню. Он дернулся, освободил руку и только тогда заметил, что это был длинный обрывок обыкновенного электрического шнура. Он машинально намотал его на руку и продолжал торопливо спускаться. Оказавшись примерно в шести футах от земли, Конверс, яростно работая руками и ногами, стал зарываться в массу вонючих отбросов. Он вколачивал ноги в мусор и мягкую грязь, набрасывал их себе на голову. Смрад сделался невыносимым, под одежду проникли какие-то насекомые и стали ползать по его телу. Теперь он начал осознавать то, что подсказывали ему остатки разума. Он снова был в джунглях и готовился броситься на дозорного из какого-нибудь незаметного местечка.

Шли минуты, тени становились длиннее, траектория солнечных лучей переместилась на вершину мусорной пирамиды. Конверс оставался неподвижным, напрягая каждый мускул, стискивая зубы, чтобы превозмочь невыносимое желание – выпростать руки, сорвать одежду и избавиться от доводящих до сумасшествия насекомых. Но он понимал, что двигаться нельзя. То, чего он ожидал, может случиться в любой момент, в любую секунду.

И вот она – прелюдия к предстоящему действию. Показался хромающий наемник; щурясь от лучей заходящего солнца, он начал вглядываться в мусорные залежи, в руке – готовый выстрелить пистолет. Он передвигался боком, осторожно, памятуя о невидимой опасности. Мужчина прошел прямо перед Джоэлом, вытянутый пистолет оказался примерно в трех футах от его лица. Один шаг в сторону – и он наткнулся бы на Джоэла.

Пора! Джоэл бросился вперед, ухватился за ствол пистолета, с силон рванул его на себя и вниз. Немец наклонился вперед, и Конверс ударил его коленом в переносицу, мгновенно оглушив, не дав ему возможности поднять крик. Оружие выпало у немца из руки и исчезло в вонючей массе. Он зашатался, пытаясь закричать, и Джоэл снова прыгнул, держа двумя руками обрывок шнура. Он набросил его на дозорного и крепко стиснул на горле. Дозорный должен умереть, иначе дозорный убьет его! Все совершенно просто. Это – солдат “Аквитании”, отброс, наемный убийца, повинующийся приказам. Но больше он никогда не будет убивать.

Человек сразу обмяк, и Конверс склонился над ним, собираясь покатить его к основанию пирамиды и зарыть, но остановился. Можно избавиться от трупа и другим способом – так он поступил сто лет назад с другим дозорным – в джунглях. Конверс оглянулся вокруг: справа, примерно в тридцати ярдах от него, высилась невысокая гора сваленных здесь старых шпал.

Конечно, это было рискованно. Если шофер Ляйфхельма уже закончил обследование первой горы мусора и направился ко второй, то вскоре ему откроется свободный обзор. Его послали к поезду на Эммерих по двум причинам: во-первых, он знает дичь в лицо, а во-вторых, эта дичь опозорила его, обесчестила, и только труп Джоэла сможет искупить нанесенное оскорбление. Человек этот мастерски владел оружием, чего никак нельзя сказать о его противнике. Но раздумывать некогда! После Женевы все было опасно, смерть поджидала его повсюду.

Конверс подхватил труп под мышки и, тяжело дыша, по-дурацки отсчитывая: “Раз, два, три”, потащил убитого через мертвую зону.

Он добрался до шпал и стал тянуть труп за ноги, при этом ботинки мертвого немца вычерчивали в грязи дугу. Прислонив труп к стене, Конверс, совершенно машинально, инстинктивно, сделал то, о чем мечтал уже более часа. Скрывшись за штабелем наваленных шпал, он сорвал с себя пиджак и рубашку и, словно пес, одолеваемый блохами, начал кататься по земле, стряхивая с себя насекомых, вытаскивая их из волос, снимая с лица. Ничего иного в этот момент он не мог делать. Затем Конверс нашел просвет между шпалами, заполз туда и стал выжидать, как развернутся события.

– Wemer! Wo sind Sie? [122]

Из– за дальней стороны второго холма появился шофер Ляйфхельма. Он двигался осторожно, подняв пистолет, осматриваясь по сторонам, как и подобает солдату, не раз побывавшему в деле. Будь он хорошим стрелком, подумал Конверс, в мире стало бы чуть легче дышать. Но таковым он себя не считал. Во время обучения летному делу он прошел краткосрочный курс по стрельбе -даже тогда ему редко удавалось попасть в цель с расстояния двадцати пяти футов. Так что пусть этот второй солдат “Аквитании” подойдет поближе.

– Werner! Antworten Sie dach! [123]

Тишина.

Шофер был явно встревожен – теперь он двигался чуть присев, внимательно осматривая груду отбросов, отпихивая по дороге какой-то мусор и водя головой по сторонам. Джоэл знал, что ему делать: он уже проделывал это раньше. Нужно отвлечь внимание убийцы, подманить его поближе, а самому уйти в сторону.

Конверс издал сдавленный крик:

– О-о-ох! – А затем добавил на чистом английском: – О Боже! – И тут же отполз к самому краю наваленных шпал. Оставаясь в глубокой тени, он выглянул.

– Werner! Wo sind… [124] – Немец стоял напряженно выпрямившись, глядя в ту сторону, откуда до него донесся звук. Внезапно он бросился вперед, держа перед собой пистолет, как человек, наконец-то загнавший в угол желанную дичь. Он не сомневался, что вырвавшийся у ненавистного врага крик поможет ему настичь его.

Шофер бросился плашмя на шпалы и выстрелил в распростертую в тени фигуру, сопровождая свои выстрелы яростным криком мести.

Джоэл привстал на колени, направил на врага свой пистолет и только раз нажал на спусковой крючок. Немец развернулся, упал на шпалы, струйка крови потекла по его груди.

– Один – выигрывает, другой – проигрывает, – прошептал Конверс, припомнив слова человека из поезда на Эммерих.

С одеждой в руках он шел к болоту. Перебравшись через железнодорожное полотно, Конверс стал спускаться по выжженной траве к влажной сырости болота. Там была вода – единственное, о чем он еще способен был думать. Вода! Всегда благодатная вода. Она открывала путь к свободе или давала возможность обмыть измученное и грязное тело, этот урок он усвоил много лет назад. Потом Джоэл сидел нагишом на покатом берегу болота, сняв осточертевший пояс с деньгами и раздумывая, промокли или не промокли купюры, и не находя в себе сил проверить это.

Однако он тщательно обследовал содержимое каждого кармана снятой с его несостоявшихся палачей одежды. Он не знал, что ему пригодится, а что – нет. Деньги – разве что мелкие банкноты; водительские права с впаянными в пластик фотографиями – ни к чему. Угрожающего вида нож, длинное лезвие которого выскакивало при нажатии кнопки на рукоятке, он решил оставить себе. Как и дешевую газовую зажигалку, гребешок и две плоские фляжки со спиртным. Остальное – вещи чисто личные: ключи, четырехлистный значок клевера на счастье, фотографии в бумажниках – он даже не взглянул на них. Смерть есть смерть, она уравнивает всех – и друзей, и врагов. Его интересовали только носильные вещи – они давали возможность выбора. Так было в джунглях, целую жизнь назад. Он втиснулся тогда в порванную форму дозорного и дважды пересек узкую полосу речного берега, враг засек его, но не выстрелил, а махнул ему рукой.

Конверс отобрал то, что ему подошло, а остальное зашвырнул в болото. Как бы он сейчас ни выглядел, он нисколько не походил на того одетого в твид профессора, каким был в Бонне. Теперь его можно было бы принять за одного из тех, кто трудился на Рейне, – неотесанного матроса или боцмана с речной баржи. Он надел на себя куртку шофера, темную, из грубого материала – она доходила ему до бедер; под нее – голубую полотняную рубашку, тщательно замыв следы крови вокруг оставленных пулей дыр. Брюки он взял у шоферского подчиненного, они были коричневого цвета, без складок, чуть вытянутые на коленях и слегка обтрепанные на щиколотках, которые они, к счастью, закрывали. Ни у одного из его противников не было головного убора, а его собственная шляпа осталась где-то на свалке. Ничего, он подыщет себе другую – купит или, в крайнем случае, украдет. Это нужно сделать обязательно – без шляпы или кепки, которые закрывали бы хоть часть лица, он чувствовал себя раздетым и выставленным на всеобщее обозрение.

Солнце скрывалось за невидимым горизонтом. Конверс улегся на спину в зарослях травы и долго лежал так, уставившись в небо.


Глава 22 | Заговор «Аквитания» | Глава 24