home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 21

Конверс торопливо вышел из магазина готового платья на многолюдную Борнхаймерштрассе и придирчиво оглядел свое отражение в витрине. Он любовался своей покупкой теперь уже не как покупатель – в магазинных зеркалах, – а как самый обычный пешеход. Увиденное полностью удовлетворило его. Теперь он не будет привлекать внимания. Фотография в газете – единственная за последние пятнадцать лет оказавшаяся в газетных архивах – была сделана год назад во время интервьюирования нескольких адвокатов агентством “Рейтер”. На этой фотографии он был в обычном темном костюме-тройке, белой сорочке и полосатом галстуке – стандартный облик преуспевающего адвоката, эксперта по международному частному праву. Именно таким представляли его себе все те, кто читал о нем в газетах, и, поскольку образ этот изменить было нельзя, изменяться пришлось ему.

Естественно, он не мог расхаживать в том, в чем был в банке. Перепуганный Лахман, несомненно, уже представил в полицию его подробнейшее описание, но даже если страх заставил его молчать, то тогдашний туалет Конверса почти целиком совпадал с изображением в газете – темный костюм, белая рубашка, пестрый галстук. Сознательно или нет, думал Джоэл, выбирая одежду, он стремился тогда к определенной респектабельности. Возможно, так поступают все те, кто вынужден спасаться бегством, пытаясь хоть как-то восстановить отнятое у них достоинство.

Облик, к которому он сейчас стремился, принадлежал одному из университетских преподавателей истории, различные части одежды которого мало соответствовали друг другу. Пиджаки его всегда были мягкими твидовыми с нашитыми на локтях кожаными заплатами, серые брюки – из грубой или легкой, но непременно фланели, а расстегивающиеся до самого низа сорочки – голубого, так называемого “оксфордского цвета”. Над очками в толстой роговой оправе возвышалась мягкая ирландская шляпа с обвислыми полями. Окажись этот человек на центральной улице Бостона, на нью-йоркской Пятой авеню или на Родео-Драйв в Беверли-Хиллз, которой он никогда не видел, его всюду неизменно причислили бы к представителям академических кругов Новой Англии.

Конверс сумел воссоздать облик этого человека, решив только заменить очки в роговой оправе слегка затемненными, да и то на время. По пути сюда он приметил магазин мелких розничных товаров – боннский эквивалент американской “Тысячи мелочей”, там должен быть прилавок с самыми разными очками – с линзами и без.

По причинам, которые он сам не сразу осознал, эти очки стали ему жизненно необходимы. Только потом он сообразил, в чем дело. Он занимался тем единственным, что он мог сейчас сделать, – изменить свою внешность. А вот что делать дальше – он не знал и не был уверен, удастся ли ему вообще что-либо предпринять.

В магазине мелких товаров он взглянул на свое отражение и остался доволен. Оправа из пластмассы, имитирующая роговую, была довольно толстой, а стекла – нормальные, однако теперь он выглядел близоруким ученым и нисколько не походил на человека с газетной фотографии, а самое главное – сосредоточенность на своей внешности несколько прояснила его ум. Он снова обрел способность думать, теперь бы ему где-нибудь посидеть, перекусить и прикинуть, как быть дальше.

Витражи в окнах битком набитого кафе превращали солнечный свет в потоки голубого и красного света, пронизанные струями табачного дыма. Метрдотель провел его к столику, перед которым стояла небольшая, обтянутая кожей банкетка, и сказал, что он может воспользоваться меню на английском языке. Здесь, в Европе, виски признается только шотландское, и он заказал двойную порцию, а затем, достав из кармана только что приобретенные блокнот и карандаш, принялся за дело. Ему принесли выпивку, но он продолжал писать:

“Коннел Фитцпатрик -?

Портфель -?

93 000 долларов – получено.

Посольство – исключается.

Ларри Тальбот и др. – не звонить.

Биль – нет.

Анштетт – нет.

Человек из Сан-Франциско – нет.

Люди в Вашингтоне – кто они?

Калеб Даулинг – нет.

Хикмен, ВМФ, Сан-Диего? – возможно.

Маттильон -?”

Рене! Как это он раньше не вспомнил о нем? Конверс отлично понимал, почему француз сделал заявление, о котором упоминалось в газете, хотя там и не называлось его имени. Рене пытается выгородить его. Если ничего или почти ничего нельзя сказать в его защиту, логичнее всего сослаться на его временную невменяемость. Джоэл обвел фамилию Маттильона и слева от нее поставил цифру 1, тоже обведя ее кружком. Выйдя отсюда, он найдет на улице переговорный пункт и позвонит Рене. Конверс отхлебнул виски, почувствовал, как теплая волна прокатилась по всему телу, и вернулся к списку начав с самого верха.

“Коннел?… Логичнее всего предположить, что он убит, но это неточно. Если же он жив, то его где-то прячут, пытаясь выудить из него информацию. Как главный юрист крупной военно-морской базы, он, конечно, представляет большой интерес для “Аквитании”. Однако привлечь к нему внимание властей означало бы обречь его на смерть. Если же он еще жив, его необходимо найти, но только не официальным путем, это должно быть сделано тайно.

Неожиданно Джоэл увидел мужчину в американской военной форме, он разговаривал у стойки бара с двумя штатскими. Человека этого он не знал. Однако его форма напомнила Джоэлу о военном атташе из посольства, настолько наблюдательном, что он смог разглядеть у моста человека, которого там не было. Он лгал по приказу “Аквитании” и тем раскрыл себя. Если этот лжец и не знает, где находится Фитцпатрик, его можно заставить узнать это. Пожалуй, мысль стоящая. Конверс соединил жирной линией Коннела Фитцпатрика с адмиралом Хикменом из Сан-Диего. Порядкового номера он проставлять не стал – слишком много неясного.

“Портфель?” Конверс все еще был убежден, что люди Ляйфхельма его не нашли, иначе бы они известили его – хотя бы для того, чтобы показать своему пленнику, как ловко они работают. Да, да, так или иначе они дали бы ему знать – даже чтобы убедить его, что он потерпел полный провал. По-видимому, Коннел спрятал атташе-кейс. Но где? В гостинице под названием “Ректорат”? Стоит попробовать поискать там. Джоэл обвел чертой слово “портфель” и поставил возле него цифру 2.

– Speisekarte, mein Herr? [90] – сказал кельнер, незаметно появившись у столика.

– По-английски, пожалуйста.

– Как угодно, сэр. – Официант развернул веером все меню, выбрал то, что требовалось, и подал Джоэлу. – Рекомендую сегодня винершницель. По-английски он называется так же.

– Вот и отлично. Тогда не нужно меню, принесите его.

– Danke [91] . – И официант удалился, прежде чем Джоэл успел заказать еще порцию виски. “А может, так оно и лучше”, – подумал он.

“93 000 долларов – получено”. Тут думать не о чем – неудобный пояс на талии говорит сам за себя. Деньги при нем, и их нужно использовать.

“Посольство – исключается”, “Ларри Тальбот – не звонить”, “Биль – нет”, “Анштетт – нет”, “Человек из Сан-Франциско – нет”. Обедая, он тщательно продумывал каждый пункт, размышляя о том, как же все это могло произойти.

“Подготовьте два или три дела, которые были бы связаны с Делавейном хотя бы косвенно, и этого достаточно”, – вспомнилось ему.

В свете открытий, сделанных им сначала на Миконосе, а потом в Париже, Копенгагене и Бонне, та легкость, с какой говорил об этом поручении Пресс, выглядела почти преступной. Холлидей наверняка был бы поражен глубиной и широтой влияния сторонников Делавейна и тем, насколько глубоко им удалось внедриться в высшие эшелоны армии, полиции и Интерпола и, как стало ясно в свете последних событий, в среду тех, кто осуществляет контроль над потоком информации, поставляемой так называемыми “авторитетными источниками”. Отвратительно!

Конверс резко оборвал свое не в меру разыгравшееся воображение: он вдруг осознал, что думает о Холлидее как о человеке, который, увидев ночью в джунглях пару блестящих глаз, не представляет ни размеров хищника, ни его свирепости. Чепуха! Холлидей отлично знал содержание материалов, которые Биль передал ему на Миконосе, знал и о связях между Парижем, Бонном, Тель-Авивом и Йоханнесбургом, и о ключевых фигурах в государственном департаменте и Пентагоне – он знал все! И разработал план в тесном контакте с этими загадочными людьми в Вашингтоне! Холлидей лгал ему в Женеве. Калифорниец, с которым он подружился в школе и которого знал как Эвери Фоулера, оказался ловким манипулятором и под именем Э. Престона Холлидея лгал ему.

Где же они, эти подпольные деятели из Вашингтона, которые не побоялись поставить на сомнительную карту полмиллиона долларов, но оказались слишком робкими, чтобы играть в отбытую? Посланец их убит, их марионетку объявили на весь свет психопатом и убийцей. Чего они теперь дожидаются и кто они?

Эти вопросы приводили Конверса в бешенство, и потому он упорно старался отвлечься от них. Так можно зайти в тупик. Ему необходимо выяснить причины случившегося и прежде всего найти защиту, а для этого нужна ясная голова. И хватит действовать вслепую. Пора найти переговорный пункт и связаться с Рене. Рене поверит ему и окажет нужную помощь. Невыносимо думать, что старый друг откажет ему в этом.

Человек в штатском молча подошел к окну гостиничного номера, отлично понимая, что от него ждут не здравого решения проблемы, а чуда, чудес же в тех делах, которым он посвятил всю жизнь, не бывает. Питер Стоун был по всем меркам ископаемым, изгоем, который уже все повидал, а из-за того, что ему пришлось наблюдать в последние годы, он просто развалился на куски. Алкоголь пришел на смену былой дерзости, превратив его в какого-то профессионала-мутанта: одна его часть все еще гордилась былыми подвигами другую же выворачивало наизнанку при мысли о бессмысленных потерях, загубленных жизнях, ложно понимаемых задачах, когда моральные принципы запросто выбрасывались в мусорный ящик всеобщей безответственности.

И все же когда-то он был асом своей профессии – такое не забывается. Потом все пошло прахом, и он честно признал очевидный факт – он просто убивает себя коньяком и жалостью к своей особе. В таком случае лучше выйти из игры. Но к тому времени он уже успел нажить себе врагов среди своих прежних боссов в верхушке ЦРУ – он не выступал публично, но в частных беседах не упускал случая объяснить им, кто они такие и чего стоят на самом деле. К счастью, протрезвев, он обнаружил, что у его бывших хозяев, в свою очередь, имеются враги в Вашингтоне, которые не имеют ни малейшего отношения к внешним врагам или соперничающим разведывательным службам, – обыкновенные мужчины и женщины, состоящие на государственной службе, которые хотели знать, что же это, черт побери, творится с их страной и что это Лэнгли вытворяет за их спиной. Он выжил – он и сейчас занят тем, чтобы жить дальше. Вот о чем он размышлял, пока два других человека в комнате считали – ему это было совершенно ясно, – будто он размышляет над стоящей перед ним проблемой.

А никакой проблемы не было. Дело закрыто, его можно обвести черной траурной рамкой. Но они как молоды – Господи, до чего же они, черт бы их побрал, молоды! – и им ужасно трудно примириться с этим фактом. Ему припомнилось, очень смутно, то время, когда подобные выводы приводили в ужас и его. Было это почти сорок лет назад – сейчас ему около шестидесяти, – и он слишком часто выслушивал подобные заключения, чтобы предаваться горестным сожалениям. Сожаления – или горечь – присутствовали и сейчас, но бесчисленное повторение притупило остроту чувств. Трезвая оценка – вот что самое главное. Стоун повернулся к ним.

– Мы не можем сделать ровным счетом ни-че-го, – начал он тихо, но решительно. Армейский капитан и морской лейтенант явно огорчились. Питер Стоун продолжал: – Я провел двадцать три года в этих лабиринтах и утверждаю: мы абсолютно ничего не можем сделать. Его следует отпустить в свободное плавание, предоставить самому себе.

– Потому что мы не можем позволить себе этого? – ядовито спросил морской офицер. – Именно это вы говорили, когда в Женеве был убит Холлидей. “Мы не можем себе позволить!”

– А мы и не можем. Нас перехитрили.

– Но ведь там – человек, – продолжал настаивать лейтенант. – Мы послали его…

– А они его раскусили, – не дал ему закончить человек в штатском. Голос его звучал спокойно, в глазах затаилась печаль. – Лучше списать его как мертвого. И изобрести что-нибудь новенькое.

– Почему? – спросил армейский капитан. – Почему его нужно списывать?

– Как мы теперь видим, слишком многое находится под их полным контролем. Они держат его где-нибудь под замком или, по крайней мере, знают, где он находится. В подходящий момент его убьют, тут же, как из шляпы фокусника, появится труп убийцы-маньяка, и все вздохнут с облегчением. Таков обычный сценарий.

– Самая циничная трактовка убийства, какую мне приходилось когда-либо слышать!

– Послушайте, лейтенант, – сказал Стоун, отходя от окна, – вы просили меня присоединиться к вам, говорили, что я обязан сделать это, что вам нужно иметь в этой комнате хоть одного опытного человека. А опыт прежде всего говорит: бывают моменты, когда нужно признать и принять свое поражение. Это не значит, что все кончено, просто в этом раунде нам задали порядочную трепку. И если хотите знать мое мнение, нас все еще здорово лупят.

– А может быть… – неуверенно начал армейский капитан, – может быть, нам все-таки обратиться в ЦРУ, рассказать им о том, что мы знаем, – что нам кажется, мы знаем, – и что мы уже сделали? Это может спасти жизнь Конверсу.

– Нет уж, извините, – возразил ему бывший сотрудник ЦРУ. – Им нужна его голова, и они ее получат. Они бы не подняли этой шумихи, если он не был облеплен со всех сторон ярлыками со словом “мертв”. Именно так это и происходит в подобных случаях.

– Что это за мир, в котором вы живете? – риторически спросил моряк, качая головой.

– Я больше не живу в нем, лейтенант, и вы это прекрасно знаете. Думаю, именно поэтому вы и обратились ко мне. Я в свое время сделал то, что вы двое – или сколько вас там еще? – делаете сейчас. Я раскачал лодку, но только после того, как два месяца накачивался коньяком, и десять лет перед этим накачивался коньяком, и десять лет перед этим накапливал отвращение. Вы решили идти в ЦРУ? Валяйте, но без меня. Никто стоимостью хотя бы в четвертак не захочет иметь со мною дела.

– Ни в военную, ни в морскую разведку мы обращаться не можем, – продолжал армейский офицер. – С этим мы все согласны. Там – люди Делавейна, они нас просто перестреляют.

– Не смею возражать, капитан. Надеюсь, настоящим пулям вы поверите.

– Я уже верю, – сказал моряк, кивая Стоуну. – Из Сан-Диего сообщили, что Ремингтон, военный юрист, который последним разговаривал с Фитцпатриком, погиб в автомобильной катастрофе в Ла-Джолле. Перед тем как уехать с базы, он расспрашивал другого юриста о дороге к ресторанчику в горах. Туда он не доехал. Не думаю, что это был несчастный случай.

– Я тоже так не думаю, – согласился штатский. – Но это выводит нас на новую версию.

– О чем это вы? – спросил армейский капитан.

– О Фитцпатрике. База в Сан-Диего не смогла разыскать его, не так ли?

– Он в отпуске, – вставил морской офицер. – У него осталось еще дней двадцать. Ему не обязательно докладывать о своем местопребывании.

– И тем не менее его пытались найти, но не сумели.

– Я все же не понимаю… – заметил капитан.

– Мы пойдем по следу Фитцпатрика, – сказал Стоун. – Но только из Сан-Диего, а не из Вашингтона. Подыщем причину, такую, чтобы его действительно захотели отозвать из отпуска. Что-нибудь сверхчрезвычайное, секретное, что является проблемой самой базы, и больше ничьей.

– Не хотелось бы повторяться, – сказал капитан, – но я так и не понимаю, куда вы клоните. Для начала – к кому нам следует обратиться?

– К одному из ваших коллег, капитан. Это – важная птица. Военный атташе в Мельмере.

– Где?

– В американском посольстве в Бонне. Он – один из людей “Аквитании”. Он солгал, когда им это потребовалось, – сказал Стоун. – Фамилия его Уошбурн. Майор Энтони Уошбурн четвертый.

Переговорный пункт размешался в одном из холлов административного здания. Это была большая прямоугольная комната с кабинками, встроенными в три стены, – по пять кабинок в каждую – и высокой стойкой в центре, за которой сидели четыре женщины-телефонистки, говорящие каждая не менее чем на двух языках. Справа и слева от входа лежали на полках справочники основных городов Европы и их пригородов, рядом – ручки и листки бумаги для записи. Процедура совершенно обычная: передаешь листок с выписанным номером телефонистке, оговариваешь оплату – наличными, кредитными карточками или за счет абонента – и тебе указывают кабину. Очереди нет – полдюжины кабин пусты.

Джоэл выписал из парижского справочника номер телефона юридической конторы Маттильона и отнес его телефонистке, предупредив, что будет расплачиваться наличными. Его направили в кабину номер семь и попросили подождать звонка. Он с облегчением вошел внутрь: любое закрытое пространство, будь это туалет или стеклянная будка, были для него приятнее открытого обзора. Он чувствовал учащенное биение сердца, оно чуть было не разорвалось, когда раздался звонок.

– Saint Pierre, Nelli et Mattillon [92] , – проговорил женский голос в Париже.

– Мсье Маттильона, пожалуйста, s’il vous platt.

– Votre… [93] – Женщина, по-видимому, поняла, какие адские муки доставляет американцу французская речь, и заговорила по-английски: – Как доложить, кто его просит?

– Его друг из Нью-Йорка. Он поймет. Я – его клиент.

Рене действительно понял. После нескольких щелчков послышался его напряженный голос.

– Джоэл? – прошептал он. – Я ничему не поверил.

– И правильно, – сказал Конверс. – Все это – неправда: и о Женеве, и о Бонне, неправда даже то, что ты им сказал. Ко всем этим убийствам я не имею никакого отношения, а что касается Парижа – все произошло чисто случайно. У меня были все основания полагать – и думаю, так оно и было, – что этот человек доставал пистолет.

– Но, дружище, почему ты в таком случае не остался на месте?

– Потому что они хотели остановить меня. По крайней мере, я так считал и не мог этого допустить. Не перебивай меня… В “Георге V” я ушел от ответа на твой вопрос, но думаю, что ты это понял, хотя великодушно не стал уличать меня во лжи и оказал мне помощь. И тебе не о чем сожалеть заверяю тебя честным словом, честным словом вполне нормального человека. Бертольдье в тот же вечер пришел ко мне в номер, мы поговорили, и он ударился в панику. Шесть дней назад я виделся с ним в Бонне, только на этот раз все было по-иному. Ему было приказано прибыть туда вместе с другими весьма могущественными людьми – двумя генералами и одним бывшим фельдмаршалом. Рене, это – заговор, международный заговор, и они способны осуществить его. Ими завербованы главные военные чины по всей Европе, Средиземноморскому побережью, в Канаде и США. Нет никакой возможности определить, кто с ними, кто – нет, а сейчас совсем не то время, когда можно позволить себе ошибку. В их распоряжении миллионные средства, склады боеприпасов и военного снаряжения, готовые к отправке, когда пробьет их час.

– Их час? – перебил его Маттильон. – О чем ты говоришь?

– Погоди, – не дал себя перебить Джоэл. – Они поставляют оружие и взрывчатку всевозможным маньякам: террористам, провокаторам, просто сумасшедшим, их цель – дестабилизация путем насилия. Она поможет им взять власть в свои руки. В настоящий момент они разносят на куски Северную Ирландию.

– Значит, все это безумие в Ольстере?… – прервал его француз. – Все эти ужасы…

– Все это спровоцировано ими! Но это – только пробный шар. Они заслали пока только одну партию оружия из Штатов – чтобы доказать себе, что они способны сделать это! Но Ирландия для них – всего лишь испытательный полигон, что-то вроде тренировки. Настоящий большой взрыв должен произойти в ближайшие дни, максимум – через несколько недель. Мне необходимо пробиться к тем, кто способен остановить их. Но мертвым мне этого не сделать! – Конверс на мгновение приостановился, чтобы перевести дух, не позволяя, однако, Маттильону перебить себя. – Именно по следу этих людей я и шел, Рене. Я искал законные пути их разоблачения. Мне хотелось возбудить против них два-три дела и поставить их перед судом до того, как они выступят. Но потом я понял – они уже здесь и я опоздал.

– Но почему именно ты?

– Все это началось в Женеве – с Холлидея, того человека, которого там застрелили. Он был убит их наемниками, но до этого успел обратить меня в свою веру. Ты спрашивал о Женеве, но в ответ я солгал тебе, теперь ты знаешь правду…

И ты или поможешь мне, или хотя бы попытаешься помочь, либо не станешь этого делать. Не ради меня – сам по себе я ничего не значу, – а ради того, во что я оказался втянутым. А я был именно втянут – теперь я это прекрасно понимаю. Но я видел их, разговаривал с ними, и все они так логичны, так убедительны, черт бы их побрал, что вполне могут повернуть Европу к фашизму; они создадут военную федерацию, прародительницей которой станет моя страна, потому что все это началось именно в ней – в Сан-Франциско, человеком по фамилии Делавейн.

– Неужели Бешеный Маркус из Сайгона?

– Да, да, он жив и здоров, пребывает в Пало-Альто и нажимает на кнопки во всех частях земного шара. Он все еще магнит, и они липнут к нему, как мухи к свинье.

– Джоэл, а ты… ты-то сам… в порядке?

– Как видишь, Рене. Я снял паршивые часы с человека, который охранял меня, – явный параноик, но он тем не менее относился ко мне вполне прилично, – на часах есть секундная стрелка. У тебя имеется тридцать секунд на то, чтобы продумать все, что я тебе сказал, а потом – я просто повешу трубку. Итак, мой старый друг, двадцать девять секунд.

Прошло десять секунд, и Маттильон заговорил:

– Безумный человек не в состоянии дать столь обстоятельное объяснение и столь точное. Не употребляет он и таких слов, как “Прародительница”, – их нет в его словарном запасе… Может быть, я безумен, но то, о чем ты говоришь, ей-богу, очень подходит к нашим временам, и что еще я могу добавить? Кругом сплошное безумие!

– Мне необходимо вернуться живым в Штаты, в Вашингтон. Я знаю там людей. Если мне удастся пробиться к ним и показать им себя таким, каким я являюсь на самом деле, они выслушают меня. Ты можешь помочь?

– У меня есть связи на Ke-д’Орсе. Можно обратиться туда.

– Нет, – упрямо возразил Конверс. – Там знают, что мы друзья. Одно слово не тому человеку – и тебя убьют. И что еще важнее, прости за резкость, ты поднимешь тревогу. А этого мы себе позволить не можем.

– Хорошо, – сказал Маттильон. – В Амстердаме есть человек – не спрашивай, откуда я его знаю, – который занимался такими вещами. Думаю, у тебя нет паспорта.

– Есть, но не мой. Паспорт немецкий. Я взял его у стражника, который намеревался пустить мне пулю в лоб.

– Ну, тогда я уверен, что он не сможет подать официальное заявление властям об утрате паспорта.

– Нет, не сможет.

– Но в душе-то ты и в самом деле вернулся в прошлое, не так ли, друг мой?

– Давай не будем об этом, ладно?

– Bien [94] . Ты – это ты. Береги паспорт, он тебе еще понадобится.

– Амстердам? Как я попаду туда?

– Ты в Бонне?

– Да.

– Оттуда идет поезд на Эммерих, что на голландской границе. В Эммерихе пересядь на местный транспорт – грузовик, автобус, на что угодно. Таможня там очень либеральная, особенно в часы пик, когда рабочие ездят взад-вперед, и никто не приглядывается к фотографиям. Быстро покажи паспорт, прикрыв немного фотографию. Хорошо, что паспорт немецкий. У тебя не должно возникнуть никаких затруднений.

– А если все-таки возникнут?

– Тогда, честно говоря, я бессилен. Придется все же обратиться на Ke-д’Орсе.

– Хорошо. Предположим, я перешел границу, что потом?

– Потом ты добираешься до Арнема и оттуда поездом направляешься в Амстердам.

– А потом?

– К тому человеку. Минуточку. Его фамилия записана у меня на карточке, она где-то в самой глубине стола. У тебя есть на чем писать?

– Диктуй, – сказал Конверс, беря блокнот и шариковую ручку с полочки под телефоном.

– Вот она. Записывай. Торбеке. Корт Торбеке. Живет в многоквартирном доме на углу Утрехтсраат и Керкстраат, это в юго-западном районе города. Номер телефона: 020-4130. Когда ты позвонишь ему, чтобы договориться о встрече, скажешь, что являешься членом семьи Татьяны. Записал? Татьяны.

– Рене, – сказал Джоэл, продолжая записывать, – вот уж никогда не подумал бы. Откуда ты знаешь таких типов?

– Я же попросил тебя ни о чем не спрашивать, но, с другой стороны, он может устроить тебе проверку, и тебе придется, хотя бы очень приблизительно, ответить на его вопросы – в этих случаях все всегда приблизительно. Татьяна – русское имя, так звали одну из царских дочерей, которую, как предполагают, казнили в Екатеринбурге в 1918 году. Я говорю “как предполагают”, потому что многие считают, что она спаслась вместе со своей сестрой Анастасией и тайком выбралась из России с няней, которая вывезла на себе целое состояние.

Няня обожала Татьяну и, оказавшись на свободе, отдала все этому ребенку и ничего ее сестре. Говорят, Татьяна живет анонимно, в большом богатстве – может быть, даже и в наши дни, – но никто не знает где.

– Мне следует быть в курсе всего этого? – спросил Конверс.

– Да, потому что в этом суть. Сегодня – это символ доверия, которое оказано немногим людям, людям, которые заслужили доверие самых подозрительных людей на земле, людей, которые не могут себе позволить ошибиться.

– Бог мой, кто же это?

– Русские, могущественные советские комиссары, которые предпочитают западные банки, они вывозят деньги из Москвы и вкладывают их здесь. Теперь ты понимаешь, почему круг таких людей столь узок. Отбирают очень немногих. Торбеке – один из них, он активно занимается паспортным бизнесом. Я свяжусь с ним, предупрежу, что ты позвонишь. Помни, никаких имен, просто Татьяна. Он же пристроит тебя на рейс КЛМ на Вашингтон. Тебе понадобятся деньги, нам нужно подумать, как…

– Деньги – единственное, в чем я не нуждаюсь, – прервал его Конверс. – Мне бы только паспорт и место в самолете, с которого бы меня не сняли.

– Отправляйся в Амстердам. Торбеке все устроит.

– Спасибо, Рене. Я знал, что могу рассчитывать на тебя, и ты оправдал мои надежды. Для меня это значит очень многое. Для меня это означает жизнь.

– Ты еще не в Вашингтоне, друг мой. Позвони мне, когда туда доберешься. Звони в любое время.

– Непременно. Еще раз спасибо.

Джоэл повесил трубку, положил блокнот вместе с шариковой ручкой в карман, вышел из кабины и отправился к стойке. Он попросил счет, и, пока владеющая английским телефонистка выписывала его, припомнил второй пункт своего списка: атташе-кейс с досье и списком заговорщиков в Пентагоне и госдепартаменте. Может быть, несмотря ни на что, Коннелу все-таки удалось где-то спрятать атташе-кейс? А вдруг кто-нибудь из персонала гостиницы обнаружит его? Конверс решил заговорить с телефонисткой, которая как раз протягивала ему счет.

– Есть такое место под названием “Ректорат” – гостиница в пригороде. Где, я точно не знаю, но мне хотелось бы позвонить туда и поговорить с управляющим. Меня заверили, что он понимает по-английски.

– Да, сэр. “Ректорат” – прекрасная гостиница, но едва ли там есть свободные номера.

– Мне не нужен номер. Один из моих друзей останавливался у них на прошлой неделе и думает, что забыл у себя в комнате весьма ценную вещь. Он позвонил мне и попросил поговорить с управляющим. Не могли бы вы помочь мне дозвониться туда и позвать управляющего? Мне очень жаль, но я говорю по-немецки так, что вместо него могу попросить к телефону шеф-повара.

– Конечно, сэр, – улыбаясь, ответила девушка. – Мне дозвониться будет гораздо легче. Вернитесь в свою кабину, и я соединю вас. А потом вы сразу расплатитесь за оба разговора.

Оказавшись внутри застекленной кабины, Джоэл закурил и принялся обдумывать предстоящий разговор. Однако не успел он сформулировать первые фразы, как раздался звонок.

– У телефона Vorsteher, управляющий “Ректоратом”, сэр, – сказала телефонистка. – И он действительно говорит по-английски.

– Спасибо.

Телефонистка отключилась.

– Алло?

– Да? Что вам угодно, сэр?

– Надеюсь, вы сможете мне помочь. Я американец и друг коммандера Коннела Фитцпатрика, главного юриста военно-морской базы в Сан-Диего, штат Калифорния. Насколько мне известно, он останавливался у вас на прошлой неделе.

– Да, он действительно останавливался у нас, сэр. И мы весьма сожалели, что не смогли продлить его пребывание – на этот номер у нас был предварительный заказ.

– О? Значит, он выехал неожиданно?

– Я бы этого не сказал. Мы разговаривали утром, и, я полагаю, он понял, в каком положении мы оказались. Я сам вызывал для него такси.

– Он уехал один?

– Да, сэр.

– А не скажете ли вы, в какой отель он переехал, я мог бы и там навести справки.

– Навести справки, сэр?

– Коммандер оставил где-то один из своих портфелей, такой, знаете, плоский, с двумя кодовыми замками. Особых ценностей в портфеле не было, но он очень хотел бы отыскать его. Если я не ошибаюсь, это подарок его жены. Не попадался ли он вам?

– Нет, майн герр…

– Вы уверены? Коммандер имеет привычку прятать служебные бумаги под кроватью или на дне шкафа.

– Он не оставил здесь буквально ничего, сэр. Комната была тщательно проверена и убрана нашим персоналом.

– А может быть, кто-нибудь к нему заходил и по ошибке взял не тот портфель? – Конверс понимал, что пережимает, но решил не миндальничать.

– К нему никто не приходил… – Немец помолчал. – Одну минутку, я, кажется, вспомнил.

– Да?

– Вы имеете в виду плоский портфель, который обычно называют атташе-кейс?

– Да.

– Он должен быть у него. Из гостиницы он вышел с этим атташе-кейсом в руке.

– О… – Джоэл попытался быстро перестроиться. – Тогда не скажете ли вы, какой адрес он оставил, в какой отель он переехал?

– Простите, сэр, но таких указаний он не оставлял.

– Но кто-то же должен был заказать ему номер! Ведь в Бонне очень трудно с комнатами!

– Видите ли, майн герр, я лично предложил ему помочь в этом, но он отказался от моей помощи, и, должен признаться, сделал это довольно невежливо.

– Простите. – Джоэл был недоволен тем, что сорвался. – Но эти служебные бумаги очень важны. Значит, вы совершенно не представляете, куда он переехал?

– Нет, почему же, сэр, если кто-то любит, когда над ним подшучивают… Я пытался его спросить. Он сказал, что отправляется в Bahnhof, на железнодорожный вокзал. Если кто-нибудь спросит о нем, сказал он, мы должны сказать, что он спит в автоматической камере хранения. Боюсь, это тоже звучит не очень вежливо.

Железнодорожный вокзал? Камеры-автоматы! Это сигнал! Фитцпатрик давал ему понять, где следует искать! Конверс без раздумий повесил трубку, вышел из кабины и подошел к стойке телефонисток. Оплатив оба разговора, он поблагодарил девушку, подумал было оставить ей на чай, но сообразил, что это может привлечь к нему внимание.

– Вы были очень любезны. Если можно, окажите мне еще одну услугу.

– Пожалуйста.

– Где находится железнодорожный вокзал?

– О, вы непременно должны его посмотреть. Выйдите из здания, поверните налево, пройдите четыре улицы, потом снова поверните налево и пройдите еще две улицы. Этот вокзал – предмет гордости Бонна.

– Вы очень добры.

Джоэл торопливо пошел по мостовой, постоянно напоминая себе, что спешить нельзя. Сейчас все зависит от самоконтроля. Все. Каждое его движение должно быть естественным, даже небрежным, таким, чтобы никому не захотелось взглянуть на него вторично. И надо же, еще одно совпадение, примета своего рода – он начинал думать, что они и в самом деле существуют. Маттильон советовал ему сесть на поезд; Фитцпатрик велел ему идти на железнодорожный вокзал.

Значит, автоматическая камера!

Конверс прошел в широко распахнутые двери вокзала и свернул направо, к длинному ряду автоматических камер, где оставлял атташе-кейс перед тем, как отправиться к Альтер-Цоллю на встречу с “Эвери Фоулером”. Он подошел к той старой ячейке, ключ от нее торчал в замке, а сама она была пуста. Он начал тщательно обследовать соседние ячейки, совершенно не представляя, что именно он ищет, но точно зная – что-то должно быть. И он нашел! Выше на два ряда и слева! Две маленькие буквы были четко выцарапаны на металле сильной и твердой рукой:

“К.Ф.” – Коннел Фитцпатрик!

Морской юрист все-таки сделал это! Он положил взрывоопасные бумаги в такое место, о котором знали только они двое. Неожиданно Конверса затошнило. Но как же он их оттуда вытащит? Как ему проникнуть внутрь? Он огляделся вокруг. Огромные часы показывали два часа тридцать минут; через два с половиной часа учреждения закроются, рабочий день кончится, и народу прибавится. Маттильон советовал ему оказаться в Эммерихе в час пик, когда рабочие пересекают границу в обоих направлениях; добираться до Эммериха – два часа, если будет поезд. Значит, у него остается не более получаса, чтобы проникнуть в камеру.

Справочное бюро располагалось в конце огромного зала, в углублении. Конверс направился туда, лихорадочно подбирая слова, которые сделали бы его обладателем ключа от нужной ячейки. Неудобный пояс у талии вселял в него некоторую надежду.

Конверс остановился перед англо-говорящим клерком – средних лет мужчиной со скучающим, раздраженным выражением на плоском лице.

– Пожалуйста, – сказал Джоэл – на носу очки в черепаховой оправе, поля шляпы свисают на лоб. – Дело довольно простое: я потерял ключ от автоматической камеры, в которую положил свой багаж. А мне нужно успеть на поезд, отправляющийся на Эммерих. Кстати, когда следующий поезд?

– Вечная история, – проворчал клерк, водя большим пальцем по расписанию. – С этими отпускниками одни неприятности. Вечно все теряют, то одно, то другое. И каждый ждет, что ему помогут! Поезд на Эммерих отошел двадцать пять минут назад. Есть еще один – через девятнадцать минут, после этого только через час.

– Спасибо. Мне обязательно нужно попасть на него. Так как же быть с моими вещами? – Джоэл положил на стойку купюру в сто марок и осторожно приподнял ее. – Мне необходимо получить багаж и попасть на этот поезд. Разрешите пожать вам руку в благодарность за оказанную поддержку.

– Будет сделано! – тихонько воскликнул клерк, хватая руку Конверса и опасливо оглядываясь по сторонам. Затем он снял телефонную трубку и быстро набрал номер. – Schnell! Wir mussen ein Schliessfach offnen. Standort zehn Auskunft! [95] – Хлопнув телефонной трубкой, он взглянул на Джоэла, на его неподвижных губах появилась улыбка. – Сейчас придет мастер, майн герр. Мы всегда рады оказать помощь. Американцы очень приятные люди.

Слесарь оказался мрачным толстяком с тупым взглядом, он едва помещался в своем железнодорожном мундире. Он важно поинтересовался:

– Was ist los?

Клерк объяснил ему что-то по-немецки, а потом снова обратился к Конверсу:

– Он говорит по-английски не очень хорошо, но вполне сносно, он вам поможет.

– Есть инструкции, – сказал хранитель ключей. – Идемте, покажите мне.

– Счастливого дня рождения, – сказал Конверс клерку за информационной стойкой.

– У меня день рождения не сегодня, майн герр.

– Откуда вы знаете? – спросил Конверс, улыбаясь и беря толстяка под руку.

– Есть инструкции, – повторил железнодорожный бюрократ, открывая нужную ячейку мастер-ключом. – Вы должны расписаться в канцелярии за содержимое.

Вот он! Его атташе-кейс лежал на боку, все замки в целости и сохранности – не сломаны, не сорваны. Конверс опустил руку в карман и вытащил деньги.

– Я очень тороплюсь, – сказал он, отделив сначала одну сотенную купюру, но после некоторого колебания добавив к ней вторую. – Поезд отходит через несколько минут. – Он пожал немцу руку, передавая ему деньги, и спросил спокойно, но выразительно: – А вы не могли бы сказать, что вас вызвали по ошибке?

– Это была ошибка! – с чувством воскликнул человек в униформе. – Вам нужно ехать!

– Благодарю вас. Вы очень хороший человек. Счастливого вам дня рождения.

Быстро оглядевшись вокруг, надеясь, вопреки всему, что за ним никто не следит, Джоэл подошел к свободной деревянной скамье у стены, уселся и открыл атташе-кейс. Все на месте. Но ему нельзя держать бумаги при себе. Он снова оглядел помещение вокзала и увидел то, что искал: аптечный киоск или что-то в этом роде, где-нибудь рядышком должны быть и конверты. Он запер атташе-кейс и направился к киоску, надеясь, что и там найдется кто-нибудь, говорящий по-английски.

– У нас почти все говорят по-английски, майн герр, – сказала величественного вида женщина, стоящая за прилавком с канцелярскими товарами. – Это для нас обязательное требование, особенно в летние месяцы. Что вам угодно?

– Мне нужно отослать отчет о работе в Соединенные Штаты, – ответил Конверс, держа в правой руке большой толстый конверт, а в левой атташе-кейс. – Но мой поезд отправляется через несколько минут, и я не успею забежать в почтовое отделение.

– На вокзале висят почтовые ящики, сэр.

– Но мне нужно наклеить марки, а я не знаю сколько, – сказал Джоэл – вид у него был совершенно беспомощный.

– Уложите бумаги в конверт, заклейте его и надпишите адрес, а я взвешу его и скажу, сколько примерно требуется марок. Марки у нас есть, но они здесь дороже, чем на почте.

– Это не важно. Я хотел бы отправить конверт авиапочтой, и для верности наклейте побольше марок.

Через пять минут Конверс протянул любезной продавщице тщательно упакованный тяжелый пакет. На первом досье он сделал наверху приписку, а потом аккуратно, печатными буквами вывел адрес на конверте. Женщина подала ему нужное количество марок. Он расплатился и положил пакет перед собой на стойку.

– Спасибо, – сказал он, взглянул на часы и, торопливо облизывая марки, начал их наклеивать.

– Не знаете ли вы, случайно, где можно купить билет до… то ли до Эммериха, то ли до Арнема?

– Эммерих – немецкий город, Арнем – голландский. В любой кассе, сэр.

– У меня нет времени, – сказал Джоэл, у которого остались три последние марки. – Я думаю, можно купить билет в поезде.

– Конечно, если у вас есть деньги.

– Ну все, – сказал Джоэл, покончив с марками. – Скажите, пожалуйста, где ближайший почтовый ящик?

– На другом конце вокзала, майн герр.

Джоэл взглянул на часы и побежал в вокзал, снова постоянно сдерживая себя и наблюдая за толпой – не следят ли за ним чьи-нибудь глаза. Сердце билось со страшной силой. у него оставалось менее восьми минут на то, чтобы опустить конверт, купить билет и найти поезд. В зависимости от обстоятельств вторую стадию можно пропустить. Но если покупать билет в поезде, придется вступить в разговор, искать кого-то, кто мог бы перевести, – последствия могут быть самые ужасные.

Лихорадочно озираясь в поисках почтового ящика, он повторял про себя те слова, которые написал наверху первого досье: “Никому – повторяю – никому не говори, что это у тебя. Если не услышишь обо мне в течение пяти дней, отправь это Натану С. Я позвоню ему, если удастся. Твой раз и навсегда покорный МУЖ. С любовью Дж.”. Затем он взглянул на имя и адрес, написанные им на пакете, и почувствовал, что сердце его пронзила тупая боль.

“Мисс Валери Карпентье

Р.Ф.Д. 16

Дьюнз-Ридж Кейп-Энн, Массачусетс,

США”.

Три минуты спустя он нашел почтовый ящик и опустил в него конверт, несколько раз открыв и закрыв крышку, чтобы убедиться, что конверт внутри. Джоэл оглянулся вокруг – надписи на немецком привели его в замешательство. Он почувствовал себя совершенно беспомощным и хотел было кого-нибудь спросить, но побоялся, что начнут изучать его лицо.

На другой стороне зала он заметил окошко, две пары, стоявшие к нему, вышли из очереди – по-видимому, у них неожиданно изменились планы. Остался только один. Конверс торопливо зашагал сквозь толпу, снова стараясь контролировать свои движения.

– Эммерих, пожалуйста, – сказал он, когда стоявший перед ним пассажир, наконец, отошел.

Кассир быстро повернулся и бросил взгляд на часы, висевшие на стене. Затем заговорил по-немецки, быстро, с гортанным придыханием:

– Verstehen Sie? [96] – спросил он в конце своей речи.

– Nein… [97] Вот! – Джоэл выложил на стоику три банкнота по сто марок, тряся головой, пожимая плечами. – Билет, пожалуйста! Я знаю, осталось всего несколько минут.

Кассир взял две бумажки, отсчитал сдачу, нажал какие-то кнопки и вручил Джоэлу билет.

– Danke. Zwei Minuten! [98]

– Путь. Какой путь? Понимаете? Где?

– Wo? [99]

– Да, да! Где?

– Acht [100] .

– Что? – Конверс поднял правую руку, опуская и поднимая пальцы, как бы отсчитывая цифры.

Кассир в ответ поднял обе руки, растопырил на одной всю пятерню и три средних пальца на второй руке.

– Acht, – повторил он, указывая влево.

– Восьмой! Благодарю вас. – Схватив атташе-кейс, Конверс торопливо зашагал в указанном направлении, с трудом удерживаясь, чтобы не перейти на бег. Сквозь толпу он разглядел выход на перрон и заметил, как кондуктор, глядя на часы, что-то объявил и отступил в арочный проем. И тут какая-то женщина с массой пакетов в руках неожиданно врезалась в его левое плечо. Пакеты вывалились у нее из рук и разлетелись по полу. Конверс начал извиняться, но женщина обрушила на него поток резких слов. Она кричала так громко, что вокруг них стали собираться люди. Конверс подобрал несколько пакетов, но женщина не затихала.

– Ваше дело, леди, – пробормотал он, бросая пакеты и устремляясь к уже закрывающимся воротам. Кондуктор заметил его и придержал дверь.

Конверс опустился на место, судорожно хватая ртом воздух и стараясь не показать этого. Мягкая шляпа его была низко опущена на лоб, рана на левом плече сильно саднила. Может быть, она снова открылась в результате столкновения. Он пощупал ее, сунув руку под пиджак и наткнувшись на рукоять пистолета, отобранного у шофера Ляйфхельма. Крови на рубашке не оказалось, и он, облегченно вздохнув, на мгновение прикрыл глаза.

И не заметил человека, который сидел слева от него через проход и пристально вглядывался в его лицо.

В Париже секретарша тихо говорила что-то в телефонную трубку, для верности прикрывая ее ладонью.

– Вот и все, – заключила она. – Записали?

– Да, – отозвался мужской голос на другом конце провода. – Просто невероятно. Как вам это удалось?

– Почему невероятно? Ради этого я и нахожусь здесь.

– Разумеется. Должен сказать, вы потрясающая женщина.

– Спасибо. Так какие будут инструкции?

– Боюсь, самые печальные.

– Я так и думала. Иного выхода нет.

– Справитесь?

– Считайте, что задание выполнено. Встретимся в “Тейливенте” в восемь. Идет?

– Наденьте то черное платье от Галано. Я обожаю его.

– Предстоит большая охота.

– Как всегда, дорогая. В восемь часов.

Секретарша повесила трубку, поднялась со стула и оправила платье. Потом открыла нижний ящик стола, достала оттуда сумку на длинном ремне, повесила ее на плечо, подошла к двери шефа и постучала.

– Да? – послышался голос Маттильона изнутри.

– Мсье, это я, Сюзанна.

– Входите, входите. – Рене откинулся на спинку кресла, глядя на остановившуюся на пороге женщину. – В последнем письме много неразборчивой правки, я угадал?

– Ничего подобного, мсье. Просто я… Мне даже как-то неловко признаваться в этом.

– Неловко? В моем возрасте лестно выслушивать неловкие признания, возможно, я даже похвастаюсь этим жене.

– О, мсье…

– Нет, в самом деле, Сюзанна, вы проработали здесь всего несколько дней, а впечатление такое, будто работаете несколько месяцев. Работаете блестяще, и я ценю это.

– У вас работает моя ближайшая подруга, мсье. Я не хотела бы ее подвести.

– Ну что ж, огромное спасибо. Надеюсь, с Божьей помощью ей удастся выкарабкаться. Что поделаешь? Современная молодежь любит быструю езду, а это всегда опасно. Да, так в чем же проблема, Сюзанна?

– Я сегодня пропустила ленч, мсье. Вот я и решилась…

– О Господи, до чего же я невнимателен! Боюсь, некоторая вина лежит и на моих партнерах, которые любят уходить в отпуск именно в августе. Пожалуйста, идите на сколько угодно! И я настаиваю, чтобы счет за ленч вы принесли мне и позволили оплатить его.

– Это совсем не обязательно, но благодарю за великодушное предложение.

– Никакое это не предложение, Сюзанна, это приказ. Закажите себе побольше вина – и горе кошелькам наших клиентов! А теперь исчезайте немедленно.

– Благодарю, мсье. – Сюзанна повернулась к двери, приоткрыла ее и остановилась. Оглянувшись, она увидела, что Маттильон снова погрузился в свои бумаги. Тогда, тихонько прикрыв дверь, она достала из сумки большой пистолет с перфорированным глушителем на стволе и медленно двинулась к столу.

Почувствовав ее приближение, юрист поднял голову:

– Что…

Вместо ответа, Сюзанна несколько раз нажала на спусковой крючок. Рене Маттильона отшвырнуло на спинку кресла. Кровь залила его лицо и растеклась по белой сорочке.


Глава 20 | Заговор «Аквитания» | Глава 22