home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 1

Женева… Город солнца и ослепительных бликов. Город бесчисленных белых парусов на озере и прочных, солидных зданий на берегу, отражающихся в колеблющейся воде внизу. Мириады цветов вокруг сине-зеленых бассейнов с фонтанами, пестрящих яркой палитрой красок. Город маленьких мостиков, соединяющих сверкающие поверхности рукотворных водоемов и таких же искусно сотворенных укромных уголков, столь удобных как для встреч друзей и любовников, так и для тайных переговоров. Город раздумий…

Женева… Город старый и новый, город высоких средневековых стен и зеркальных витрин, священных соборов и весьма далеких от святости заведений. Город уличных кафе и концертов на набережных, крохотных причалов и кокетливо окрашенных моторных лодок, с тарахтеньем кружащих по огромному озеру, с бесчисленными гидами, которые расписывают архитектурные и прочие достоинства прибрежных зданий, не забывая при этом сообщить предполагаемую цену древностей, приковывающих зачарованные взгляды современных туристов.

Женева… Город, где целеустремленность является осознанной необходимостью, где фривольность терпят, только если она заранее предусмотрена или помогает заключению сделки. Смех здесь сдержан и тщательно отмерен, а взглядом либо одобряют умеренность, либо порицают чрезмерность. Кантон у озера отлично познал душу города. Красота его мирно уживается с индустриальностью, и равновесие это весьма ревниво оберегается.

Женева. Это и город неожиданностей – легко предугадываемых конфликтов с непредсказуемыми разоблачениями, достижений человеческого разума и потрясающих прозрений.

Вдруг раздаются раскаты грома, небеса темнеют, и проливается дождь. Ливень, хлещущий по спокойной поверхности захваченного врасплох озера, закрывает перспективу, бьет по гигантскому фонтану на озере, символу Женевы, – гейзеру, созданному человеком, чтобы изумлять людей. Неожиданно разоблаченный небесами искусственный водоем смиряется. За ним замирают остальные фонтаны города, без солнечного света тускнеют яркие краски цветов. Ослепительные отражения исчезают, а разум цепенеет.

Женева… Город непостоянства…

Адвокат Джоэл Конверс вышел из отеля “Ричмонд” на залитую солнцем Жарден-Брунсвик. Прищурившись, он свернул налево, переложил атташе-кейс в правую руку, отлично отдавая себе отчет в ценности его содержимого, думая, однако, в основном о человеке, с которым он должен встретиться в “Ша ботэ” – уличном кафе прямо на набережной. Собственно, им предстоит возобновить знакомство, если только человек этот не спутал его с кем-то, думал Конверс.

Э. Престон Холлидей был оппонентом Джоэла с американской стороны в ведущихся переговорах о слиянии швейцарской и американской фирм, которые и привели их обоих в Женеву. Хотя объем предстоящей работы был минимальным – всего лишь формальное подтверждение того, что заключаемые договоры соответствуют законодательству обеих стран и признаются Международным судом в Гааге, – Холлидей казался все же странным выбором. Он не сотрудничал ни с одной из тех американских юридических фирм, с которыми Швейцария вела дела через фирму Джоэла. Само по себе это не исключало его участия – свежий взгляд зачастую оказывается весьма полезным, но отведение ему роли главного представителя было по меньшей мере неординарным решением и вселяло тревогу.

Холлидей, насколько помнил Конверс, пользовался репутацией специалиста по улаживанию конфликтов. В области права он был чем-то вроде механика-наладчика из Сан-Франциско, который умел обнаружить поврежденный кусок провода, вырезать его и запустить машину. Длившиеся месяцами переговоры, на которые уходили сотни тысяч долларов, с его появлением внезапно завершались – вот, пожалуй, и все, что мог припомнить Конверс о Э. Престоне Холлидее. И ничего больше, хотя Холлидей утверждал, будто они знакомы.

“Это Пресс Холлидей, – объявил голос по гостиничному телефону. – Я подменяю Розена в деле о слиянии “Комм-Тека” с “Берном”.

“А что с Розеном?” – спросил Джоэл, перекладывая глухо жужжащую электробритву в левую руку и одновременно пытаясь вспомнить, кто такой Пресс Холлидей.

“Беднягу хватил удар, вот его партнеры и пригласили меня. – Американский юрист помолчал и добавил: – Это, должно быть, вы довели его, коллега”.

“Нет, коллега, нам редко приходилось спорить. Господи, какая жалость, Аарон был мне всегда симпатичен. Как он?”

“Выкарабкается. Его уложили в постель и пичкают дюжиной разновидностей куриного бульона. Он мне велел передать, что проверит, не вписали ли вы напоследок что-нибудь симпатическими чернилами”.

“Проверять придется вас, потому что ни я, ни Аарон такими чернилами не пользуемся. И вообще этот “брак” построен на голом расчете, если вы изучили документы, то знаете это не хуже меня”.

“Вы сорвали хороший куш за счет списания вложенных капиталов, – согласился Холлидей, – да к тому же получили большую часть технологического рынка, так что симпатические чернила вам ни к чему. Однако, поскольку я новичок в данном деле, мне хотелось бы задать вам пару вопросов. Давайте позавтракаем вместе”.

“Я как раз собирался заказать завтрак в номер”.

“Утро прекрасное, почему бы нам не подышать свежим воздухом? Я остановился в отеле “Президент”, давайте встретимся где-нибудь на полпути? Вы знаете “Ша ботэ”?

“Американский кофе и французские булочки. Набережная Монблан”.

“Значит, знаете. Через двадцать минут, вас устроит?”

“Лучше через полчаса. Идет?”

“Отлично. – Холлидей помолчал. – Славно будет снова увидеться с тобой, Джоэл”.

“Что? Увидеться снова?…”

“Возможно, ты и не вспомнишь. Много воды утекло… Боюсь, тебе досталось больше, чем мне”.

“Не понимаю”.

“Ну, я имею в виду Вьетнам и доводы и долгое пребывание в плену”.

“Да я уж забыл об этом, с тех пор прошли годы. Но откуда мы знаем друг друга? Встречались по поводу какого-то дела?”

“Вовсе нет. Мы учились вместе”. “В Дьюке? Там большой правовой факультет”. “Раньше, значительно раньше. Может, ты вспомнишь при встрече. А если нет, я тебе напомню”.

“Ты, видно, любишь говорить загадками… Ладно, через полчаса в “Ша ботэ”.

Шагая по направлению к набережной Монблан – оживленному бульвару, вытянувшемуся вдоль озера, Конверс перебирал в памяти полузабытые лица школьных товарищей примеряя к ним фамилию Холлидей. Однако ничего не получалось. Холлидей – не слишком распространенная фамилия, а сочетание ее с уменьшительным именем Пресс и вовсе необычно. Если бы он знал когда-то человека по имени Пресс Холлидей, то уж наверняка не забыл бы. И все же, судя по тону, они были знакомы, и при этом – довольно близко.

“Славно будет снова увидеться с тобой, Джоэл”. Он произнес эти слова с большой теплотой, участие прозвучало и тогда, когда он упомянул о пребывании Джоэла в плену. Правда, об этом всегда говорят если не с открытым сочувствием, то с деликатной осторожностью. Более того, Конверс понимал, почему Холлидей должен был хотя бы вскользь упомянуть о Вьетнаме. Люди неосведомленные обычно считают, что психика тех, кто побывал в лагерях для военнопленных Северного Вьетнама, травмирована: испытания, выпавшие на их долю повлияли на сознание, поэтому их воспоминания как бы смазаны; В чем-то сознание таких людей действительно претерпело изменение, но что касается памяти, то здесь – явная ошибка. Память, наоборот, только обостряется, ибо приходят незваные и часто очень болезненные воспоминания. Пережитые годы наслаиваются, всплывают лица, глаза, фигуры, звучат голоса; в глубине сознания возникают картины прошлого оживают образы, звуки и запахи – все это как прикосновение к затянувшейся ране, которую так и тянет потрогать… В прошлом нет ничего непоследовательного и нелогичного, и потому его невозможно расчленить. Зачастую прошлое – это все, что у них осталось… Особенно по ночам, когда тело сковывал леденящий страх.

Подобно большинству из тех, кто провел значительную часть своего заключения в полной изоляции, Конверс снова и снова перебирал в памяти эпизоды прошлого, пытаясь сложить их, осмыслить, соединить их в единое целое. Он многого не понимал – или не принимал, – однако он приучил себя жить, имея перед глазами ту цельную картину, которая была воссоздана в результате его неустанных исследований. И если уж на то пошло, он мог не только с этим жить, но и умереть, если придется. Так можно было существовать в мире с самим собой. Без этого страх становился просто невыносимым.

Самоанализ, которому Конверс подвергал себя из ночи в ночь, требовал от него неукоснительной точности, вот почему Джоэлу было легче, чем кому-либо иному, вспоминать тот или иной период своей жизни. Разум его, подобно быстро вращающемуся диску, вставленному в компьютер, всегда мог выделить определенное место или лицо, стоит только вложить нужную информацию. Поскольку многократные повторения упростили и ускорили этот процесс, неожиданно постигшая его сейчас неудача повергла Конверса в растерянность. Если только Холлидей не ссылался на какой-то незначительный эпизод далекого детства, прочно преданный забвению, в прошлом Конверса не было человека под этим именем.

“Славно будет снова увидеться с тобой, Джоэл”. Неужто слова эти были просто уловкой, отработанным приемом опытного юриста?

Конверс свернул за угол и увидел медное ограждение “Ша ботэ”, отбрасывающее яркие солнечные блики на мостовую. По бульвару сновали блестящие маленькие автомашины, начищенные до блеска автобусы; тротуары тоже сияли чистотой, и по ним шагали пешеходы, которые если и спешили куда-то, то при этом соблюдали строгий порядок. Утро в Женеве дышит сдержанной энергичностью. Даже страницы газет, читаемых в уличных кафе, расправляются неторопливо и аккуратно, а не кое-как, лишь бы прочесть нужную статью. Автомобили и пешеходы не ведут здесь извечной войны; проблемы решаются не боевыми действиями, а взглядом, жестом и взаимными уступками. Входя в отделанные бронзой двери кафе, Джоэл поймал себя на мысли о том, что неплохо было бы Женеве экспортировать свои утра в Нью-Йорк. Правда, городской совет Нью-Йорка, скорее всего, запретил бы подобный импорт – ведь ньюйоркцам претит такая цивилизованность.

Он держал газету прямо перед собой, чуть повернувшись влево, – по-видимому, аккуратность заразительна, и, когда газета опустилась, Конверс увидел знакомое лицо. В отличие от его собственного, это было очень правильное лицо, в нем все гармонировало друг с другом: темные прямые волосы, разделенные аккуратным пробором и тщательно причесанные, резко очерченные губы и над ними – острый нос. Лицо это принадлежало его далекому прошлому, но имя, которое всплыло в памяти Джоэла, никак не связывалось с этим лицом.

Человек с явно знакомой внешностью поднял голову; глаза их встретились, и “Э. Престон Холлидей” встал из-за стола – невысокий, ладно скроенный человек в черном костюме, скрывающем отлично развитую мускулатуру.

– Как поживаешь, Джоэл? – произнес знакомый голос, и над столом протянулась рука.

– Привет… Эвери, – отозвался, пристально вглядываясь в собеседника, Конверс; он неловко шагнул вперед и переложил атташе-кейс, чтобы пожать протянутую руку. – Эвери – я правильно помню? Эвери Фоулер. Тафт, начало шестидесятых. Ты так и не вернулся в последний год, и никто не знал почему; о тебе тогда много говорили. И еще – ты занимался борьбой…

– Дважды был чемпионом Новой Англии, – с усмешке? подтвердил юрист, жестом приглашая Джоэла занять место напротив. – Садись, и мы быстро все восстановим. Думаю, что встреча несколько ошарашила тебя. Поэтому-то я и решил встретиться с тобой до утреннего заседания. Представляешь – я вхожу, а ты вскакиваешь с места с воплем: “Самозванец!” Это недурно укрепило бы твои позиции, как считаешь?

– Мои позиции достаточно надежны, так что я обойдусь без воплей. – Конверс сел, поставил у ног атташе-кейс и внимательно посмотрел на своего оппонента. – А откуда взялась фамилия Холлидей? И почему ты ничего не сказал по телефону?

– А что я мог сказать? Что-нибудь вроде: “Послушай, старик, учти, что ты знал меня раньше под кличкой Тинкербелл Джонс [1] “. Да ты бы ни за что не согласился на встречу.

– Ну а сам Фоулер сидит где-нибудь в тюрьме?

– Сидел бы, не пусти он себе пулю в лоб, – отозвался Холлидей без тени улыбки.

– С тобой не соскучишься. Ты что же – его двойник?

– Нет, сын.

Конверс замялся:

– Мне, по-видимому, следовало бы извиниться.

– Не стоит, ты ведь не мог этого знать. Вот почему я и не вернулся тогда после каникул… А мне, черт побери, так хотелось получить тот приз. Я был бы единственным, кто выиграл его три раза подряд.

– Прими мои соболезнования. Так что же произошло, ваша честь?… Или это конфиденциальная информация? Тогда я умолкаю.

– Не для вас, ваша честь. Помнишь, как мы с тобой смылись в Нью-Хейвен и подцепили тех девчонок на автобусной остановке?

– Мы еще выдали себя за студентов Йеля…

– Подцепить-то мы их подцепили, но вытащили пустышку.

– Сами виноваты. Уж больно скромными мы оказались, – сказал Холлидей. – А они написали о нас целую книгу. Неужто мы и в самом деле походили тогда на кастратов?

– Явная недооценка, но мы еще можем взять свое, играя на сочувствии… Так что же произошло, Эвери?

Подошел официант, и момент был упущен. Оба заказали кофе по-американски и французские булочки – никаких отклонений от заведенного порядка. Официант поставил перед каждым из них свернутые конусом красные салфетки.

– Что произошло? – спокойно переспросил Холлидей, когда официант отошел. – Этот красавчик, этот сукин сын, который был моим отцом, растратил четыреста тысяч, принадлежавших банку “Чейз Манхэттен”, где он служил, а когда попался, спустил курок. И кто бы мог подумать, что добропорядочный уроженец Гринвича из штата Коннектикут имел в городе одновременно двух жен – одну в верхнем Ист-Сайде, а вторую на Бэнк-стрит. Красавчик, что и говорить!

– Да, времени он не терял. И все-таки я не понимаю, почему Холлидей?

– После всего случившегося – историю с самоубийством удалось как-то замять – мать, обуреваемая жаждой мести, умчалась в Сан-Франциско. Если помнишь, мы родом из Калифорнии… впрочем, откуда тебе это помнить? Там, возможно из мести, она вышла замуж за моего отчима, Джона Холлидея. Прошло несколько месяцев, и все следы Фоулера были стерты.

– Даже твое имя?

– Нет, дома, в Сан-Франциско, я всегда был Прессом. Мы, калифорнийцы, славимся тягой к звучным именам: Тэб, Трои, Кротч… Настроение жителей Беверли-Хиллз конца пятидесятых… В Тафте в моем школьном свидетельстве значилось “Эвери Престон Фоулер”. Вот вы и стали называть меня Эвери или уж совсем по-дурацки – Эйв. Но в вашем колледже я был новичком и помалкивал, потому что в Коннектикуте лучше не высовываться.

– Ну хорошо, – заинтересовался Конверс, – а если ты вдруг сталкиваешься с каким-нибудь старым знакомым вроде меня? Такое ведь вполне возможно.

– Ты даже не поверишь, как редко это бывает. Прошло столько времени… А те, с кем я рос в Калифорнии, прекрасно понимали меня. У нас дети из-за брачных причуд родителей частенько меняют фамилии, а на Востоке я провел всего-то пару лет. В Гринвиче я не знал никого, о ком стоило бы говорить, да и в старом добром Тафте я был сам по себе.

– Но у тебя же там были друзья. Вот мы, например, дружили…

– Друзей было немного. Не будем лицемерить – я был чужаком, да и с тобой особо тесной дружбы не было. Я ведь всегда держался в сторонке.

– Но только не на борцовском ковре… Холлидей рассмеялся.

– Да, не так уж много борцов становятся юристами. Должно быть, борцовский ковер сглаживает мозговые извилины… Ну а что касается твоего вопроса, уверяю тебя, за последние десять лет было не более пяти или шести случаев, когда мне говорили: “Послушай-ка, тебя ведь звали не так, как ты сейчас сказал”. И если такое случалось, я рассказывал все как есть: моя мать вышла второй раз замуж, когда мне было шестнадцать. И на этом вопросы кончались.

Появился кофе и булочки. Джоэл разломил свою пополам.

– И ты подумал, что я задам такой вопрос в самое неподходящее время – когда увижу тебя на конференции. Так, что ли?

– Профессиональная этика. Мне не хотелось, чтобы ты ломал над этим голову в тот момент, когда должен думать о своем клиенте. Что ни говори, но мы вместе пытались потерять невинность в ту ночь в Нью-Хейвене.

– Говори только о себе, – улыбнулся Джоэл.

– Нас тогда обвели вокруг пальца, и мы оба честно признали это. Помнишь? Кстати, мы еще дали друг другу клятву держать эту историю в секрете.

– Всего лишь чтобы проверить вас, ваша честь. Я все прекрасно помню. Значит, ты сменил серые пиджаки Коннектикута на оранжевые рубашки и золотые медальоны Калифорнии, не так ли?

– И прошел этот путь до конца. Сначала Беркли, а потом сразу же через дорогу – Стэнфорд.

– Хорошая школа… А откуда тяга к международному частному праву?

– Я всегда любил путешествовать и решил таким способом экономить на дорожных расходах. А как ты? Ты-то ведь, как я понимаю, накатался по миру досыта.

– У меня сохранялись кое-какие детские представления о службе за границей, дипломатическом корпусе, международном праве. Так оно, собственно, и началось…

– И это – после всех твоих скитаний по белу свету? Конверс взглянул на Холлидея своими светлыми голубыми глазами, явственно ощущая возникший внутри холодок. Что ж, это неизбежно, если только не понять все до конца, а обычно именно так и бывает.

– Да, именно после всех этих скитаний. Слишком уж много было лжи, но мы не подозревали об этом, пока не оказалось слишком поздно. Нас обманули, а такого не должно быть.

Холлидей наклонился вперед – локти на столе, руки крепко сцеплены, взгляд неотрывно следит за Джоэлом.

– Я не мог этого понять, – мягко заговорил он. – Когда я увидел твое имя в газетах, а потом еще ты появился на телеэкране при полном параде, я просто не знал, что и думать. Я не так уж хорошо тебя знал, но ты мне всегда нравился.

– Вполне естественная реакция. Я чувствовал бы то же самое, окажись я на твоем месте.

– Не уверен. Видишь ли, я был одним из главных заводил в движении протеста.

– Когда ты получил повестку, то не ликовал, а сжег ее. – Ледок во взгляде Конверса растаял. – У меня на это не хватило смелости.

– У меня тоже. Сжег-то я всего лишь читательский билет, да и то – просроченный.

– Ты меня разочаровываешь.

– Я тоже был разочарован… в себе. Но я оказался у всех на виду, и что-то нужно было сделать. – Холлидей откинулся на спинку стула и потянулся к чашке с кофе. – А вот каким образом ты оказался у всех на виду, Джоэл? Что-то я не замечал за тобой стремления к популярности.

– Правильно. Но меня вынудили.

– Раньше ты, кажется, говорил, что вас обманули.

– Это я уяснил себе позднее. – Конверс поднял чашку и отпил глоток черного кофе, чувствуя, что разговор нравится ему все меньше и меньше. Он вообще не любил вспоминать те годы, но ему слишком часто приходилось возвращаться к ним. Его заставили тогда быть совсем не тем, чем он был на самом деле. – Я был всего лишь студентом-второкурсником в Амхерсте, и, нужно признать, никудышным студентом… Я успел провалить все, что можно, и скатывался все ниже и ниже. А летное дело было знакомо мне с четырнадцати лет.

– Этого я не знал, – прервал его Холлидей.

– Отец мой красавчиком не был и не имел любовниц, он был пилотом гражданской авиации, а позже – одним из руководителей “Пан-Ам”. В семье Конверс было традицией – управлять самолетом, не получив еще и шоферских прав.

– И братья и сестры?

– Младшая сестра. Она села за штурвал раньше меня и до сих пор не упускает случая напомнить мне об этом. – Я видел по телевизору интервью с нею.

– Она дважды появлялась на экранах, – с улыбкой подтвердил Джоэл. – Она подключилась к вашей шайке и не скрывала этого. Из самого Белого дома поступили указания оставить ее в покое: “Старайтесь не запятнать дело, но проверяйте ее личную переписку, раз уж вы всем этим занимаетесь”.

– Так вот почему она и запомнилась мне, – сказал Холлидей. – Итак, никудышный студент распрощался с колледжем, а военно-морской флот США пополнился пламенным пилотом.

– Не таким уж и пламенным, особо пламенных среди нас не было. Пламя, правда, случалось видеть нередко, особенно когда нас сбивали.

– Должно быть, ты ненавидел таких, как я. Исключая, конечно, свою сестру.

– И ее тоже, – уточнил Конверс. – Ненавидел, презирал, приходил в бешенство. Но только когда кого-нибудь убивали или кто-нибудь сходил с ума в лагерях для военнопленных. Но отнюдь не за то, что вы говорили, – каждый из нас отлично знал, что такое Сайгон, – мы завидовали тому, что вы могли говорить об этом без страха. Из-за вас мы чувствовали себя полными дураками. Глупыми, трясущимися кретинами.

– Я могу понять и это.

– Очень мило с твоей стороны.

– Прости, это прозвучало не совсем так, как я хотел.

– А как это прозвучало, ваша честь? Холлидей нахмурился.

– Высокомерно, я полагаю.

– Именно, – сказал Джоэл. – Так оно и прозвучало.

– Ты все еще злишься?

– Не на тебя, а на то, что приходится постоянно копаться в прошлом. Я терпеть не могу эту тему.

– Благодари за это пропаганду Пентагона. Какое-то время ты фигурировал в ночных новостях в качестве самого настоящего героя. Сколько их было, этих побегов? Три? После первых двух тебя поймали и спустили шкуру, но в последний раз ты бежал один, не так ли? Ты прополз по вражеским джунглям пару сотен миль, пока не добрался до линии фронта.

– Там и сотни миль не было, а кроме того, мне отчаянно повезло. При первых двух попытках из-за меня было убито восемь человек. И ей-богу, гордиться здесь нечем. Может, мы все же перейдем к “Комм-Теку” и “Берну”?

– Дай мне еще несколько минут, – сказал Холлидей, отодвигая кофе и булочку. – Пожалуйста. Поверь, я не пытаюсь копаться в твоем прошлом. Просто у меня в голове вертится один небольшой вопросик, если ты, конечно, считаешь, что у меня есть голова.

– Репутация Престона Холлидея не позволяет отрицать этого факта. Если верить моим коллегам, ты – просто акула. Но я-то знал еще того, кого звали Эвери, а не Пресс.

– Значит, предоставим слово Фоулеру, если тебе с ним удобней.

– А в чем дело?

– Сначала парочка вопросов. Видишь ли, я тоже не хочу недоразумений, поскольку у тебя тоже есть вполне определенная репутация. Утверждают, что ты – лучший специалист в области международного частного права, однако те, с кем я разговаривал, никак не могут понять, почему Джоэл Конверс удовлетворяется работой в небольшой, хотя и весьма респектабельной фирме, когда он мог бы добиться большего. Или даже работать самостоятельно.

– Ты хочешь подрядить меня?

– Нет, я вообще не нуждаюсь в партнерах. Спасибо отчиму и его юридической фирме в Сан-Франциско.

Конверс с сомнением поглядел на оставшуюся половинку булочки и решил не трогать ее.

– Так что же вас интересует, ваша честь?

– Почему ты работаешь там, где ты работаешь?

– Мне хорошо платят, и фактически я возглавляю отдел. Никто не стоит у меня над душой. Кроме того, не хочу рисковать. Мне ведь приходится выплачивать алименты: соглашение полюбовное, но тем не менее.

– На содержание детей?

– Нет, Бог миловал.

– Как складывались твои дела после демобилизации? Каковы были твои планы? – Холлидей снова наклонился вперед, прочно опершись локтями о стол и опустив подбородок на руки – олицетворение сосредоточенного студента. Или кого-то еще.

– Кто эти люди, с которыми ты говорил обо мне? – спросил Конверс.

– Служебная тайна, ваша честь, по крайней мере на данный момент. Такой ответ вас удовлетворяет?

– Да ты и на самом деле акула… – усмехнулся Джоэл. – Итак. Евангелие от Конверса… После того как жизнь моя потерпела крах, я вернулся с намерением взять реванш. Зол я был тогда как черт. Мне хотелось заполучить все. Недоучившийся студент засел за науки. Не стану врать – этому немало способствовало и весьма доброжелательное ко мне отношение. Вернувшись в Амхерст, я за три семестра и одни летние каникулы прошел курс двух с половиной лет. Затем Дьюк предложил мне ускоренную программу. Я прошел и ее, а потом специализировался в Джорджтауне и одновременно работал.

– Ты работал в Вашингтоне?

Конверс кивнул.

– Да.

– Где именно?

– В фирме Клиффорда.

Холлидей, присвистнув, откинулся на спинку стула.

– Золотое дно: прямая дорога к высшим сферам Блэкстрауна и межнациональным корпорациям.

– Я ведь сказал, что отношение ко мне было особым.

– И это тогда, в Джорджтауне или в Вашингтоне, тебе пришла мысль о службе за границей?

И снова Джоэл кивнул и поморщился – солнечный зайчик, отразившийся от чего-то на сверкающей глади озера, попал ему в лицо.

– И тебе удалось получить подходящее место, – констатировал Холлидей.

– Я был им нужен совсем по другим причинам, совсем по другим. Если бы выяснилось, что у меня действительно было на уме, госдепартамент не дал бы мне и двадцати центов на дорожные расходы.

– А как же с фирмой Клиффорда? Ты был весьма выигрышной фигурой даже по их масштабам. – Калифорниец сделал протестующий жест. – Знаю, знаю. Опять другие причины…

– Нет, скорее простой арифметический подсчет, – прервал его Конверс. – Там более сорока юристов на капитанском мостике, а еще сотни две числятся в команде. Десяток лет я выяснял бы, где у них туалет, а второй десяток – старался понять, как открывается в него дверь. Я искал другого.

– И чего именно?

– Примерно того, что я и получил. Я уже говорил тебе: платят мне хорошо, и практически я возглавляю зарубежный отдел. Второе тоже весьма для меня важно.

– Но, нанимаясь в эту фирму, ты не знал, что так будет, – возразил Холлидей.

– В том-то и дело, что знал. Когда “Тальбот, Брукс и Саймон”, небольшая, но, как ты говоришь, весьма респектабельная фирма, обратилась ко мне, мы пришли к вполне определенному соглашению. Если в течение четырех или пяти лет я достаточно проявлю себя, то займу в ней место Брукса. Он ведал у них зарубежными делами и начал уставать от постоянной смены временных поясов… – Конверс сделал небольшую паузу и добавил: – Очевидно, я достаточно проявил себя.

– И столь же очевидно, что где-то на пути ко всему этому ты женился.

Джоэл откинулся на спинку стула.

– Стоит ли об этом?

– К делу это не имеет ни малейшего отношения, просто мне очень интересно.

– Почему?

– Естественная реакция, – заметил Холлидей, мягко улыбаясь. – Думаю, что ты чувствовал бы то же самое, поменяйся мы местами и пройдя я все то, что прошел ты.

– Ох уж эти мне акулы, – как бы про себя пробормотал Конверс.

– Конечно, отвечать не обязательно, ваша честь.

– Знаю, но, как ни странно, мне хочется ответить. Она достаточно натерпелась из-за всего того, что, как ты выражаешься, “мне пришлось пройти”. – Джоэл разломил остаток булочки, даже не пытаясь взять ее с тарелки. – “Комфорт, удобства и видимость стабильности”, – добавил он.

– Прости, не понимаю…

– Это ее слова, – продолжал Джоэл. – Она говорила, я женился ради того, чтобы было куда возвращаться, чтобы иметь постоянную кухарку и прачку, а заодно избежать утомительных, отнимающих уйму времени поисков партнера на ночь. Кроме того, вступив в законный брак, я приобретал определенный имидж… “и. Боже, неужто я должна играть эту роль?…” Это – тоже ее слова.

– И слова были справедливы?

– Я уже говорил, вернувшись, я хотел заполучить все целиком, а она была частью этого целого. Да, слова эти были справедливы. Кухарка, горничная, прачка, сожительница – вполне приличный и весьма привлекательный довесок к моему “я”. Она говорила, что никак не может разобраться, когда и в какой роли ей следует выступать.

– Судя по твоим словам, она – исключительная женщина.

– Да, она такой и была. И есть.

– А нет ли здесь надежды на возможное воссоединение? – Никакой. – Конверс отрицательно покачал головой, и, хотя улыбка промелькнула у него на губах, глаза оставались серьезными. – Она также оказалась обманутой, а такого не должно быть. Во всяком случае, я вполне доволен своим нынешним положением, вполне. Просто некоторые из нас не созданы для домашнего очага и непременной жареной индейки, хотя иногда и возникает тяга к подобной жизни. – Кстати, это совсем неплохая жизнь.

– И ты ведешь именно такую? – быстро спросил Джоэл, как бы пытаясь направить разговор в иное русло.

– Увяз в ней по уши. Жена, пятеро детей. Иной жизни я бы и не хотел.

– Но тебе приходится много разъезжать, не так ли?

– Зато мы всегда с радостью возвращаемся домой. – Холлидей снова резко наклонился вперед, как бы рассматривая свидетеля на судебном процессе. – Значит, по существу, ты ни к чему и ни к кому не привязан и тебе не к кому спешить обратно.

– Тальбот, Брукс и Саймон явно не согласились бы с такой трактовкой. Да и отец мой тоже. Со смерти матери мы каждую неделю обедаем вместе, если только он не улетает куда-нибудь – у него сохранилось пожизненное право на бесплатные перелеты.

– Он все еще много летает?

– О да, одна неделя в Копенгагене, другая – В Гонконге. Он весь в движении и искренне наслаждается этим. Ему шестьдесят восемь, и он неисправим.

– Думаю, он бы мне понравился. Конверс с усмешкой пожал плечами.

– А возможно, и нет. Видишь ли, всех юристов, включая и меня, он считает дармоедами. Он последний из тех, кто считали шарф обязательным предметом одежды летчика.

– Нет, наверняка бы понравился… И тем не менее помимо твоих работодателей и отца у тебя нет – как бы это выразиться? – существенных обязательств ни перед кем?

– Если ты имеешь в виду женщин, то есть несколько, мы хорошие друзья, но я полагаю, разговор об этом зашел слишком далеко.

– Я же сказал тебе, у меня есть на это веские причины, – напомнил Холлидей.

– В таком случае, ваша честь, изложите их. Допрос окончен.

Калифорниец согласно кивнул.

– Хорошо, приступаю. Дело в том, что люди, с которыми я говорил, хотели удостовериться, что ты свободен.

– Тогда скажи им, что я не свободен. У меня есть работа и обязательства перед фирмой, в которой я тружусь. Сегодня среда; все дела, связанные со слиянием, мы должны закончить к пятнице, после этого я уеду на уик-энд и вернусь в понедельник… как меня и ожидают.

– Допустим, тебе будут сделаны такие предложения, которые Тальбот, Брукс и Саймон сочтут приемлемыми?

– Сомневаюсь.

– Да и тебе самому будет трудно отказаться.

– Это уж совсем полная нелепица.

– Ты так думаешь? – возразил Холлидей. – Пятьсот тысяч долларов только за согласие взяться за дело и миллион – за благополучное завершение его.

– Ты с ума сошел. – Солнечный зайчик снова ослепил Конверса и задержался на нем дольше первого. Он поднял левую руку, чтобы заслонить глаза, одновременно пытаясь как бы заново разглядеть человека, которого он когда-то знал как Эвери Фоулера. – Не говоря уж об этической стороне дела, тебе не удастся оттягать сегодня ровным счетом ничего – момент выбран неудачно. Я не люблю получать деловые предложения – даже самые соблазнительные – от юристов, с которыми мне предстоит встретиться за столом переговоров.

– Две совершенно не связанные между собой вещи. И кроме того, мне все равно – проиграю я сегодня или выиграю. Вы с Аароном сделали все возможное, и у меня тоже есть представления об этике. Швейцарцам я предъявляю счет только на оплату моего времени, да и то по минимуму, поскольку не потребовалось даже экспертизы. Сегодня же порекомендую принять целиком все подготовленные вами бумаги, не изменяя в них ни одной запятой. Так за чем же дело стало?

– А как насчет здравого смысла? – спросил Джоэл. – Я даже не говорю о Тальботе, Бруксе и Саймоне, которые едва ли пойдут на это, но ты болтаешь о сумме, равной заработку самого высокооплачиваемого юриста за два с половиной года, а взамен требуешь всего лишь, чтобы я согласно кивнул.

– Вот ты и кивни, – сказал Холлидей. – Ты нужен нам.

– “Нам”? Это уже что-то новенькое. Раньше, насколько мне помнится, речь шла о них. “Они” – это те люди, с которыми ты разговаривал? Выкладывай все начистоту, Пресс.

Э. Престон Холлидей посмотрел Джоэлу прямо в глаза.

– Я тоже отношусь к их числу. В мире сейчас творится такое, чему следует положить конец. И мы хотим, чтобы ты вынудил эту компанию прекратить свою деятельность. Работа предстоит неприятная и опасная. Но мы снабдим тебя всеми необходимыми средствами.

– Что это за компания?

– Название фирмы ничего тебе не скажет, она не зарегистрирована. Назовем ее условно подпольным правительством.

– Что-о-о?

– Это группа людей, которые в настоящее время концентрируют в своих руках огромные денежные суммы и материальные ресурсы, что может обеспечить им влияние там, где его не должно быть… И власть там, где ее не должно быть.

– Где же это?

– В местах, где наш несовершенный мир не сможет им противостоять. Угроза их победы довольно реальна, потому что там их никто не ждет.

– Ты говоришь загадками.

– Мне страшно. Я слишком хорошо знаю этих людей.

– Но если у вас есть средства борьбы с ними, – сказал Конверс, – то можно сделать вывод, что они уязвимы.

Холлидей кивнул:

– Мы тоже так считаем. У нас уже есть кое-какие нити, но нам придется еще порыться, накопить побольше материала, а потом свести все воедино. Есть основания полагать, что всплывут нарушения законов, участие в операциях и сделках, запрещенных их правительствами.

Джоэл какое-то время молчал, испытующе глядя на калифорнийца.

– Правительствами? – переспросил он. – Множественное число?

– Да, – чуть слышно подтвердил Холлидей. – У них разные национальности.

– Но одна компания? И одна корпорация?

– В определенном смысле – да.

– А почему – “в определенном смысле”, а не просто – да?

– Не так-то это просто…

– Знаешь, что я тебе скажу? – прервал его Джоэл. – У тебя есть на них выходы, вот ты и отправляйся на охоту за большим и гадким волком. А я пока что доволен своей работой, да и мои работодатели не отпустят меня.

Холлидей помолчал немного, а потом мягко произнес:

– Это не совсем так…

– Что ты сказал? – Глаза Конверса превратились в голубые ледники.

– Твоя фирма проявила полное понимание. Тебе предоставляется отпуск на неопределенное время.

– Ты предусмотрителен, сукин сын! Да кто тебе дал право даже говорить…

– Генерал Джордж Маркус Делавейн, – прервал его Холлидей. Он произнес это имя монотонным размеренным голосом.

Как будто молния ударила с яркого солнечного неба, моментально превратив лед во взгляде Конверса в жгучее пламя. Вслед за этим последовали раскаты грома, болезненно отозвавшиеся в его мозгу.

Летчики сидели за длинным прямоугольным столом в офицерской кают-компании, потягивая кофе и поглядывая то на коричневую жидкость в своих чашках, то на окрашенные в серый цвет стены. Никому не хотелось нарушать молчание. Час назад они были в небе над Пак-Сонг и вели огонь по наземным целям, пытаясь сдержать продвижение батальонов Северного Вьетнама, чтобы выиграть жизненно необходимое время для перегруппировки южновьетнамских и американских подразделении, пытавшихся хоть как-то наладить оборону. Выполнив задание, они вернулись на палубу авианосцев – все, за исключением одного. Погиб их командир. Старший лейтенант Гордон Рамзей был сбит своей же ракетой, которая отклонилась от траектории и поразила фюзеляж его самолета. При скорости около шестисот миль в час смерть наступила мгновенно. Тяжелый атмосферный фронт двигался почти вплотную за машинами эскадрильи; вылеты прекратились, возможно на несколько дней. Будет время подумать, и думы эти будут безрадостными.

– Лейтенант Конверс, – обратился к нему появившийся в дверях кают-компании вестовой.

– Да?

– Командир корабля просит вас к себе, сэр.

“Вызов сформулирован весьма деликатно”, – подумал Джоэл, вставая из-за стола под мрачными взглядами присутствующих. Вызов этот не обрадовал его, хотя и не был неожиданностью. Повышение было честью, от которой он с удовольствием бы отказался. Ни выслуга лет, ни возраст не давали ему преимуществ перед остальными летчиками. Просто у него было больше боевых вылетов, а следовательно, и больше опыта, необходимого для командования эскадрильей.

Поднимаясь по узкому трапу на мостик, он увидел в небе очертания огромного вертолета “Кобра”, направляющегося к авианосцу. Минут через пять он зависнет над палубой и опустится на специально отведенное для него место – кто-то решил нанести визит флоту.

– Ужасная потеря, Конверс, – проговорил стоящий у стола с картами капитан первого ранга, печально покачивая головой. – А тут еще и письмо к родителям… Ну что я им напишу! Ей-богу, писать такие письма – адская мука, а на сей раз – в особенности…

– Мы все тяжело переживаем это, сэр.

– Не сомневаюсь. – Капитан кивнул. – Уверен также, что вы догадываетесь, почему я вас вызвал.

– Признаться, не очень, сэр.

– Рамзей считал вас лучшим, и теперь вы примете команду над лучшей эскадрильей в Южно-Китайском море. –

Телефонный звонок прервал командира корабля. Он снял трубку: – Да?

Джоэл никак не ожидал того, что. последовало далее. Кэп сначала нахмурился, потом лицо его окаменело, в глазах появилась тревога и злость.

– Что?! – воскликнул он срывающимся голосом. – А нас предупреждали? Что радиорубка? – Последовала пауза, затем с криком “Господи!” капитан швырнул трубку и поглядел на Конверса. – Кажется, нам предстоит сомнительная честь принять командующего Сайгоном. Он решил порадовать нас неожиданным визитом.

– Разрешите идти, сэр, – сказал Джоэл, отдавая честь.

– Останьтесь, лейтенант, – спокойно, но твердо остановил его командир корабля. – В настоящий момент вы получаете инструкции, и, поскольку они касаются оперативных действий данного корабля, я считаю, что вы должны дослушать их до конца. В конце концов, пусть Бешеный Маркус знает, что он сует нос в дела военно-морского флота.

Последующие тридцать секунд занял обычный ритуал: старший офицер знакомил младшего с кругом его обязанностей. Внезапно послышался короткий стук, и дверь распахнулась, пропуская высокого широкоплечего генерала армии Джорджа Маркуса Делавейна, одно присутствие которого как бы раздвигало рамки замкнутого пространства командирской рубки.

– Капитан? – вежливо произнес Делавейн и, несмотря на старшинство по чину, первым отдал честь командиру корабля. Его довольно пронзительный голос звучал вежливо, но взгляд был напряженным и явно враждебным.

– Генерал, – отозвался капитан, отдавая честь одновременно с Конверсом, – это и есть неожиданная инспекция командующего Сайгоном?

– Нет, это срочное совещание между вами и мною – между командующим Сайгоном и командиром одного из подчиненных ему мелких подразделений.

– Ясно, – сказал капитан первого ранга, с трудом сдерживая гнев. – В настоящий момент я разъясняю приказ лейтенанту…

– Вы не выполнили мой приказ! – яростно выкрикнул Делавейн.

– Генерал, у нас был трудный и очень печальный день, – сказал капитан. – Час тому назад мы потеряли одного из лучших своих пилотов…

– Который удирал? – снова прервал его Делавейн. Гнусавость его пронзительного голоса подчеркивала бестактность этого замечания. – Ему что – отстрелили хвост?

– Прошу отметить, что я протестую, – не выдержал Конверс. – Я принимаю должность этого человека и протестую против сказанного вами, генерал!

– Вы? А вам какого черта здесь надо?

– Спокойно, лейтенант. Вы свободны.

– Убедительно прошу разрешить мне ответить генералу, сэр! – со злостью выкрикнул Джоэл, не двигаясь с места.

– Ответить? Что вы можете мне ответить, мальчишка!

– Моя фамилия…

– Плевать мне на вашу фамилию! – Презрительно вскинув голову, Делавейн обратился к командиру корабля: – Меня интересует, почему вы считаете возможным не выполнять мои приказы, приказы командующего Сайгоном! Я потребовал нанести удар в пятнадцать ноль-ноль, а вы не сделали этого… “Вынужден отказаться…”

– Придвинулся атмосферный фронт, и вы знаете это не хуже меня.

– Моя метеослужба утверждает, что погода летная!

– Подозреваю, что по вашей указке они будут утверждать это и во время тайфуна.

– Это грубое нарушение субординации!

– Корабль находится под моим командованием, и, согласно уставу, здесь выполняются мои приказы.

– Тогда проводите меня в вашу радиорубку. Я свяжусь с Овальным кабинетом, и посмотрим, как долго вы будете командовать этим кораблем!

– Полагаю, вы предпочтете говорить без меня и, возможно, по спецсвязи. Я прикажу препроводить вас в рубку.

– К чертовой матери! Четыре тысячи человек, из которых обстрелянные солдаты только в пятом секторе! Нам необходима поддержка наземной артиллерии и с воздуха на бреющем полете. И мы будем иметь эту поддержку, или мне придется вышибить вас отсюда под зад коленом в течение ближайшего часа! И я могу это сделать, капитан! Мы пришли сюда за победой, и мы победим! И мне не нужны здесь слюнтяи, гадающие на кофейной гуще! Война – это всегда риск, хоть, может, вы и не слышали об этом! Выигрывает тот, кто рискует, капитан!

– Я видел, что там происходит, генерал. Здравый смысл требует уменьшения потерь, и, если вы снизите потери, это позволит вам выиграть следующий бой.

– А я намерен выиграть именно этот бой, с вашей помощью или без нее. Подумаешь, балерина в синих штанах!

– Я настоятельно советовал бы вам, генерал, выбирать вы-Ражения.

– Что-о?! – Лицо Делавейна исказилось от ярости, а глаза и вовсе утратили человеческое выражение. – Вы советовали бы мне?… Мне – командующему Сайгоном? Ладно, делайте что хотите, но запомните – прорыв в долину Тхо будет осуществлен!

– Долина Тхо? – неожиданно для себя вмешался Конверс. – Это первый участок пути на Пак-Сонг. Мы четыре раза вели там бомбежку. Я знаю эти места.

– Вы знаете? – взревел Делавейн. – Вот и отлично.

– Я знаю, но подчиняюсь приказам командира этого корабля, генерал.

– Вы, молокосос, подчиняетесь приказам президента Соединенных Штатов! Он ваш главнокомандующий! И этот приказ я получу у него!

Искаженное лицо Делавейна, находившееся в нескольких дюймах от лица Джоэла, вызывало нервную дрожь во всем его теле. Почти не осознавая смысла собственных слов, Конверс сказал:

– Я тоже советовал бы вам выбирать выражения, генерал.

– А почему, щенок? Или эта балерина расставила здесь записывающие устройства?

– Прекратите, лейтенант. Я уже сказал вам: вы свободны!

– Ты со своей паршивой нашивкой возомнил себя большим боссом и даешь мне советы? Нет, щенок, уж последи-ка лучше за собой и за своими словами! И если эта ваша эскадрилья не окажется в воздухе к пятнадцати ноль-ноль, я ославлю вашу коробку, как самое трусливое судно во всей Юго-Восточной Азии. Это целиком относится и к вам, третьеразрядная шансонъетка в голубом.

И снова Джоэл заговорил, изумляясь собственному нахальству:

– Не знаю, откуда вы родом, сэр, но очень надеюсь на встречу в иных обстоятельствах. И позвольте сказать: вы изрядная скотина.

– Неуважение к званию! Да я тебе хребет переломлю.

– Вы свободны, лейтенант!

– Нет, капитан, пусть остается! – выкрикнул генерал. – Очень может быть, что именно он в конечном счете нанесет этот удар. Ну, щенок, выбирай – воздух или президент Соединенных Штатов, суд и клеймо преступника и труса?

В пятнадцать двадцать Конверс поднял эскадрилью с палубы авианосца. В пятнадцать тридцать восемь, когда они на малой высоте пытались пробиться сквозь атмосферный фронт, первые два самолета были сбиты у самой береговой линии. Отвалились крылья самолета – мгновенная смерть на скорости шестьсот миль в час. В пятнадцать сорок шесть взорвался правый мотор машины Джоэла – малая высота делала его легкой мишенью. Еще через тридцать секунд, не сумев выровнять машину, Конверс катапультировался в мешанину дождевых облаков, его парашют сразу же подхватил воздушный вихрь. Стремительно падая на землю, изо всех сил борясь с перехлестывающимися парашютными стропами, которые при каждом порыве ветра мучительно врезались в тело, он все время видел перед собой один и тот же выплывающий из темноты образ – маниакальное, перекошенное злобой лицо генерала Джорджа Маркуса Делавейна. Впереди его ожидала бесконечная череда дней в аду, в который он попал благодаря этому безумцу. Как он узнал позднее, потери на земле были еще тяжелее.

Делавейн! Мясник Дананга и Пленку. Виновник гибели многих тысяч, бросавший в джунгли батальон за батальоном необстрелянных, без огневой поддержки солдат. Израненные, перепуганные мальчишки растекались потом по лагерям военнопленных. Ошеломленные случившимся, сдерживая слезы, они пытались понять, что с ними произошло, а поняв, уже открыто рыдали. Рассказы их представляли собой бесчисленные вариации на одну и ту же больную тему. Неопытные, необстрелянные пополнения отправляли в бой сразу после высадки в надежде численным превосходством сломить зачастую невидимого врага. А когда это не срабатывало, в мясорубку бросали новые пополнения. Целых три года беспрекословно выполнялись приказы маньяка. Делавейн! Военный глава Сайгона, он подтасовывал число собственных потерь, подсчитывая снесенные головы и оторванные конечности противника, лгал и прославлял бессмысленную смерть! Убийца, ставший опасным даже для пентагоновских фанатиков, в конце концов вынудивший их взбунтоваться и отозвать его. Оказавшись в отставке, он тут же засел за мемуары, в которых яростно обличал всех и вся и которые усердно читались такими же фанатиками, искавшими в них оправдания собственным безумствам.

“Таких, как он, больше нельзя допускать к власти, неужели вы не понимаете? Он – враг, наш враг!” Эти слова Конверс прокричал в приступе ярости рассевшимся за столом инквизиторам в военных мундирах, которые, переглядываясь друг с другом, старались не встречаться с ним взглядом, не желая хоть как-то реагировать на эти слова. Они формально благодарили его, сказали, что народ в долгу перед такими, как он и тысячи ему подобных. Что же касается его заключительных замечаний, то ему следует попытаться понять, что вопрос этот неоднозначен, особенно если речь идет о командовании крупными соединениями. К тому же президент призвал народ залечивать свои раны – зачем ворошить старое? А под конец – удар ниже пояса, угроза: “Ведь вы и сами, лейтенант, на какое-то время взвалили на свои плечи страшную ответственность, – сказал бледнолицый военный юрист, листающий страницы его дела. – Прежде чем вы предприняли последнюю успешную попытку побега – в полном одиночестве, из ямы, в стороне от основного лагеря, – вы руководили предыдущими группами, в которых, как известно. насчитывалось семнадцать военнопленных. Сами-то вы, к счастью, уцелели, но восемь человек погибли. Я уверен, что вы, их командир, никак не могли предполагать заранее, что потери составят почти пятьдесят процентов. Командование – тяжкая ответственность, лейтенант, об этом говорят часто, но, видимо, недостаточно часто”.

Сказанное следовало перевести так: “Держись, солдатик, потише и не задирайся. Не означает ли смерть восьмерых, что ты утаил какие-то детали от командования, а может быть, пожертвовал одними ради других или всеми ради себя одного? И потом, человек, который в одиночку сумел обмануть охрану целого лагеря, заслуживает более пристального внимания. Достаточно глубже покопаться в этом деле, и тебе не отмыться уже до конца жизни. Так что не забывайся, солдатик. Мы можем подцепить тебя на крючок, просто задав вопрос, которого, как все мы знаем, задавать не следует. Но если что, мы сделаем это, потому что на нас со всех сторон сыплются шишки, и мы хотим прекратить это любым способом. Радуйся, что уцелел. А теперь – убирайся”.

В тот момент Конверс был ближе, чем когда-либо, к тому, чтобы швырнуть свою жизнь кошке под хвост. Ему хотелось броситься на этих ханжей и лицемеров. Но… он вгляделся в лица сидящих за столом, каким-то боковым зрением уловил ряды орденских планок за участие в различных кампаниях, и тут произошла странная вещь: к возмущению и презрению, обуревавшим его, неожиданно примешалось сочувствие. Перед ним были глубоко напуганные люди. Они посвятили свои жизни войнам, ведущимся по тем правилам, которые приняты и их стране, и оказались в той же западне, в которую некогда и он дал заманить себя. И если для них защищать свое достоинство означает защищать самое дурное, то как объяснить им их неправоту? Где тут святые? И где грешники? Да и как отделить одних от других, если все они – жертвы?

Отвращение, однако, одержало верх. Лейтенант Джоэл Конверс, переведенный в резерв ВМФ США, не смог заставить себя по-уставному отдать честь этому сборищу. Он молча повернулся и совсем не по-военному вышел из помещения. Вы глядело это так, будто он презрительно сплюнул на пол.

Ослепительный блик снова долетел до него с бульвара, подобно солнечному эху набережной Монблан. Сейчас он сидит в Женеве – не в лагере для военнопленных в Северном Вьетнаме, где ему приходилось утешать мальчишек с их прерываемыми приступами тошноты рассказами, и не в Сан-Диего, где он навсегда расстался с флотом. Он – в Женеве, и сидящий напротив него человек прекрасно понимает, что он думает и чувствует.

– Но почему я? – спросил Джоэл.

– Потому что, как они говорят, у тебя могут быть личные причины, – пояснил Холлидей. – Ответ предельно прост. Возьмем твою историю: командир авианосца отказывается поднять самолеты в воздух и выполнить отданный Делавейном приказ. Погода явно нелетная, и поднять самолеты, по его словам, равно самоубийству. Однако Делавейн заставляет его, угрожает призвать на помощь вояк из Белого дома и отстранить капитана от командования. Ты возглавляешь обреченную эскадрилью. Тут-то ты и влип.

– Я остался жив, – констатировал Конверс. – А тысяча двести ребят не дожили до утра, а еще тысячи, может быть, и по сей день жалеют, что выжили.

– И ты присутствовал, когда Бешеный Маркус пускал в ход тяжелую артиллерию.

– Да, это так, – вяло подтвердил Конверс. Потом он недоуменно встряхнул головой. – Да ведь все, что я тут рассказывал о себе, ты уже слыхал…

– Не слыхал, а читал, – внес поправку юрист из Калифорнии. – Подобно тебе, я и гроша ломаного не дам за писаное слово. Мне нужно слышать голос, видеть выражение лица.

– Но я не дал тебе определенного ответа.

– А в этом и нет необходимости.

– И тем не менее ты должен внести некоторую ясность. И именно сейчас… Значит, ты оказался здесь не ради слияния “Комм-Тека” с “Берном”?

– Нет, отчасти и поэтому, – сказал Холлидей. – Только не швейцарцы нашли меня, а я нашел их. Я следил за тобой и Долго выбирал подходящий момент. Все должно было выглядеть вполне естественно, даже в смысле географии.

– Зачем? Что ты имеешь в виду?

– За мной следят… А тут с Розеном случился удар. Услышав об этом, я связался с “Берном” и под благовидным предлогом заполучил это дело.

– Для этого было достаточно твоей репутации. – Репутация, конечно, сыграла роль, но я пошел дальше. Объявил им, что мы знакомы с давних пор – и. Бог свидетель, это правда, – что я уважаю тебя и знаю твои методы – ты слишком дотошен, особенно на заключительной стадии, и потому потребовал весьма высокий гонорар

– Да, для швейцарцев это безотказный довод, – заметил Конверс.

– Я рад, что ты одобряешь

– Ничего я не одобряю, – возразил Джоэл. – И в первую очередь – твоих действий, не говоря уж о методах. Ты не сказал мне буквально ничего, всего лишь какие-то таинственные намеки на неопределенную группу людей, которые, по твоим словам, представляют опасность, да имя человека, которое, как ты прекрасно знал, вызовет у меня вполне определенную реакцию. А где гарантии, что ты не прежний чокнутый хиппи, который очертя голову бросается в любые авантюры?

– “Чокнутый” – субъективное и унизительное определение, ваша честь, и должно быть вычеркнуто из протоколов.

– Считайте, что это предположение высказано одним из заседателей, адвокат, – сердито возразил Конверс. – И я жду ответа.

– Не преувеличивай мою безопасность, – все так же искренно и спокойно продолжал Холлидей – Независимо от того, трушу я или нет, я здорово рискую, и кроме того, у меня жена и пятеро детей, которых я люблю

– Значит, ты обратился ко мне, потому что меня, как ты выразился, “не связывают никакие обязательства”?

– Я обратился к тебе потому, что ты оставался в тени, не примкнув ни к одному из лагерей, а главное – потому, что ты лучший из известных мне юристов, а сам я не могу заняться этим! Не могу по юридическим соображениям, а с юридической стороны здесь все должно быть безукоризненно.

– Либо ты открыто излагаешь суть дела, либо я ухожу и мы встречаемся на конференции, – потребовал Конверс.

– Я в свое время представлял интересы Делавейна и, следовательно, не могу теперь выступать против него, – торопливо пояснил Холлидей. – Клянусь Богом, я не представлял тогда, во что впутываюсь, очень не многие одобряли меня, но я, как обычно, стоял на том, что неприятные люди и не особенно выигрышные дела тоже должны получать квалифицированную юридическую помощь.

– Это бесспорно.

– Но ты не знаешь, в чем суть дела. А я знаю Я сам раскопал это.

– И в чем же суть?

Холлидей наклонился к самому столу.

– В генералах, – едва слышно произнес он. – Они возвращаются.

– Откуда возвращаются? – Джоэл пристально поглядел на калифорнийца – Что-то я не замечал, чтобы они куда-нибудь исчезали.

– Они возвращаются из прошлого, – сказал Холлидей. – Из давно прошедших дней.

Конверс благодушно откинулся на спинку стула, лицо его приняло ироническое выражение.

– Господи, а я уж считал, что такие, как ты, давно перевелись. Ты по-прежнему толкуешь об угрозе, которая исходит из Пентагона, не так ли. Пресс? Ты ведь сейчас Пресс, верно? Это что – сокращение, принятое в Сан-Франциско, или что-то другое, из времен Хейта Ашбери [2] и Беверли-Хиллз? Ей-богу, ты несколько приотстал – дворец “Президио” [3] уже давно взят штурмом.

– Не шути, пожалуйста Мне не до шуток

– Да какие уж тут шутки! Это что – “Семь дней в мае” или “Пять дней в августе”? Сейчас август, поэтому давай назовем эту историю “Ржавые пушки августа”. Хорошенькая перекличка, я полагаю.

– Перестань, – прошептал Холлидей. – Будь здесь что-нибудь смешное, я бы заметил это и без тебя

– Думаю, это только предположение, – заметил Джоэл

– Да, черт тебя побери, это – мое предположение, и я не побывал в том аду, через который пришлось пройти тебе Я оставался в стороне, я не был обманут, а значит, мог бы спокойно посмеиваться над маньяками. Кстати, я до сих пор считаю, что смех – лучшее оружие против них. Но только не сейчас. Сейчас нет поводов для смеха.

– Разреши мне хоть немного хихикнуть, – сказал Конверс без тени улыбки – Даже в самые жуткие моменты своей жизни я никогда не считал, будто военные правят Вашингтоном. У нас в стране это просто невозможно.

– У нас это было бы менее заметно, чем в других странах, вот за это я готов поручиться. Больше ни за что

– Как прикажешь понимать тебя?

– Без сомнения, это приняло бы более явные формы в Израиле, конечно же – в Йоханнесбурге, очень может быть – во Франции или Бонне, даже в Великобритании. Однако в какой-то степени ты прав. Вашингтон наверняка будет рядиться в конституционную мантию до тех пор, пока она окончательно не истлеет и не спадет с его плеч… обнажив скрытый под ней военный мундир.

Джоэл не сводил глаз с лица сидящего перед ним человека, вслушивался в его голос, тихий, настойчивый, убеждающий…

– Ты и в самом деле не шутишь? Не пытаешься заговорить, загипнотизировать меня?

– Или загнать в новую западню? – добавил Холлидей. – Нет, нет, особенно учитывая тот ярлык, который висит на мне: я ведь в пижаме наблюдал за тем, что творилось с тобой по другую сторону света. На такое я не способен.

– Мне кажется, что я тебе верю… Ты назвал несколько стран, особых стран. Одни из них громко заявляют о себе, другие предпочитают помалкивать; кое у кого подпорчена кровь или накопилось слишком много тяжелых воспоминаний. Ты назвал их намеренно?

– Намеренно, – подтвердил калифорниец. – Различия не играют роли, потому что группа, о которой я веду речь, считает, что сумела наметить цель, которая полностью объединит эти страны. И позволит управлять ими… по-своему.

– Генералы?

– Генералы, адмиралы, полковники, фельдмаршалы… словом, старые солдаты, которые разбили свои палатки в правом лагере. В самом правом со времен рейха.

– Брось, Эвери. – Конверс пренебрежительно покачал головой. – Кучка давно списанных боевых коней…

– …Которые подбирают и тщательно натаскивают молодых, решительных, способных новых командиров, – прервал его Холлидей.

– …выкрикивающих последние команды… – Джоэл приостановился. – А доказательства? – спросил он с нажимом.

– Маловато… но если хорошенько покопаться, то можно набрать и побольше.

– Да прекрати ты ходить вокруг да около.

– В списке их возможных рекрутов имен двадцать – из госдепартамента и Пентагона, – сказал Холлидей. – Это те, кто дает разрешение на экспорт лицензий и может швыряться миллионами просто потому, что им разрешено ими швыряться. А это весьма расширяет круг друзей.

– И сферы влияния, – добавил Конверс. – А как с Лондоном, Парижем, Бонном?… Что Йоханнесбург и Тель-Авив? – Опять-таки – есть имена.

– Насколько это достоверно?

– Есть списки, которые я сам видел. По чистой случайности. Кто из них принес присягу, я не знаю, но их звания и должности вполне соответствуют философской схеме их главарей.

– Новый рейх?

– Пока им недостает только Гитлера.

– А какова в этом роль Делавейна?

– Он может кого угодно возвести в ранг фюрера.

– Полная нелепица! Кто станет принимать его всерьез?

– В свое время его воспринимали достаточно серьезно. А результаты тебе известны.

– То было тогда, а не сейчас. Ты не ответил на мой вопрос.

– Те, кто уже тогда считал, что он прав, и не обманывай себя – таких тысячи. Самое опасное то, что есть несколько дюжин человек, у которых достаточно денег, чтобы оплатить и его, и их собственные безумства. Конечно же с их точки зрения это не безумие, а нормальное развитие истории, поскольку все остальные идеологические построения претерпели банкротство.

Джоэл хотел было что-то возразить, но сдержался – мысли его приняли иное направление.

– А почему ты не обратился к кому-нибудь, кто смог бы их остановить? Или хотя бы его?

– К кому?

– Неужели тебе нужно это объяснять? Наберется сколько угодно людей в правительстве – избранных или назначенных – и не менее дюжины различных департаментов. Взять хотя бы Верховный суд.

– В Вашингтоне надо мной просто посмеялись бы, – сказал Холлидей. – Помимо того, что у нас, кроме имен и предположений, нет никаких доказательств, не забывай, что на мне ярлык хиппи. Они тут же вспомнят о нем и пошлют меня подальше.

– И тем не менее Делавейн доверял тебе защиту своих интересов.

– Это только усложнит правовые аспекты. Стоит ли мне объяснять тебе это?

– Да, да, отношения адвоката и клиента, – заметил Конверс. – Ты автоматически попадаешь в невыгодное положение, еще не успев сделать и шага. Если только у тебя нет бесспорных доказательств того, что готовится новое преступление и что, продолжая молчать, ты становишься его пособником.

– Таких доказательств у меня нет, – вставил калифорниец.

– Значит, тебя будут сторониться как прокаженного, – продолжал Джоэл. – Особенно честолюбивые юристы из Верховного суда, они ни за что не поставят под удар свою будущую карьеру, путь к которой им открывает государственная служба. Ты прав, у делавейнов в нашем мире немало сторонников.

– Вот именно, – согласился Холлидей. – Когда я начал задавать вопросы и попытался приблизиться к Делавейну, он и разговаривать со мной не стал. Просто я получил письмецо, в котором было сказано, что могу отправляться на все четыре стороны… Дескать, если бы он знал, кто я такой, то ни за что не воспользовался бы моими услугами. “Накурившись марихуаны, вы оскорбляли и осыпали проклятиями все самое святое, в то время как отважные молодые люди совершали подвиги во имя отчизны”.

Конверс тихо присвистнул.

– А еще твердишь, что не попал в западню! Ты оказывал юридическую помощь ему и его структуре, которую он использовал для своих целей, хотя и в рамках закона, но, как только запахло жареным, ты оказался самым последним человеком, из тех, кто может поднять шум. Он тут же начал размахивать одним из своих старых знамен и объявил тебя зловредным недоумком.

Холлидей кивнул:

– В письмице было кое-что еще, но ничего такого, что могло бы навредить мне, если я не буду касаться его дел. Просто очень грубое письмо.

– Представляю. – Конверс вытащил пачку сигарет и про тянул Холлидею. Тот покачал головой. – В каком деле ты консультировал его?

– Я помог ему создать корпорацию – небольшую консультативную фирму в Пало-Альто, специализирующуюся на им порте и экспорте: что можно вывозить, чего нельзя, каковы квоты и как на законных основаниях пробиться к тем людям в Вашингтоне, которые благожелательно отнесутся к затеваемому тобой делу. По существу, это была попытка лоббирования, спекуляция на названии, если кто-нибудь заинтересуете?

– Но ведь ты, кажется, говорил, что фирма их нигде не зарегистрирована, – заметил Конверс, прикуривая.

– Дело не в этой фирме. Здесь мы только зря потеряли бы время.

– Но именно там ты и добыл свою информацию, не так ли? Это твои списки, улики…

– Чистая случайность, которая больше не повторится. С юридической стороны там комар носа не подточит.

– И все-таки это – крыша, – настаивал на своем Джоэл. – По-другому и не может быть, если все или хотя бы что-нибудь из сказанного тобой правда.

– Конечно правда, но и ты прав: это – крыша. Ничто не фиксируется на бумаге. Делавейн и его окружение используют фирму, чтобы свободно разъезжать по всему свету. И, только попав в нужное место, они занимаются там своими делами.

– Все эти генералы и фельдмаршалы? – уточнил Конверс.

– Мы думаем, это что-то вроде миссионерской работы. Ведется очень тихо и весьма настойчиво.

– Как называется фирма Делавейна?

– “Пало-Альто интернэшнл”.

Джоэл решительно раздавил в пепельнице окурок сигареты.

– А кто это “мы”, Эвери? Если они могут выложить такую кучу денег, значит, им ничего не стоит выйти на кого угодно в Вашингтоне.

– А, все-таки заинтересовался?

– Но не настолько, чтобы работать на того, кого я не знаю или… чьих действий не одобряю. Нет, меня не интересует твое предложение.

– Но ты одобряешь то, что я кратко обрисовал тебе?

– Если то, что ты сказал, правда – а я не вижу, зачем бы тебе врать, – то конечно же я на вашей стороне. И ты прекрасно знал, что это так. Но ты не ответил на мой вопрос.

– А предположим, – торопливо продолжал Холлидей, – я вручу тебе официальное поручительство, в котором будет сказано, что сумма пятьсот тысяч долларов, переведенная тебе с анонимного счета на острове Миконос, была предоставлена мне моим клиентом, за репутацию и честность которого я ручаюсь. Что его…

– Минуточку, Пресс, – резко перебил его Конверс.

– Пожалуйста, не перебивай меня, прошу тебя! – Глаза Холлидея засветились безумным блеском. – Другого пути нет, по крайней мере сейчас. Я ставлю на карту имя, а значит, и свою профессиональную репутацию. Ты же берешь на себя выполнение работы конфиденциального характера, полностью соответствующей твоей профессии, по поручению лица, известного мне своими выдающимися гражданскими качествами, которое, однако, настаивает на собственной анонимности. Я целиком и полностью ручаюсь и за человека, и за порученную тебе работу, при этом я готов подтвердить под присягой не только законность поставленных перед тобой задач, но и то, что результаты их выполнения принесут огромную пользу обществу даже в случае частичного успеха. Ты ничем не рискуешь, ты получаешь пятьсот тысяч долларов и – для тебя это так же важно, а может быть, даже важнее – шанс остановить маньяка, вернее, маньяков и сорвать их безумные планы. В лучшем случае деятельность их приведет к повсеместным беспорядкам, политическим кризисам и принесет страдания всем и каждому. В худшем же они могут изменить ход истории так, что истории вообще не станет.

Конверс сидел напряженно выпрямившись, не сводя глаз с говорившего.

– Вот это речь! Долго репетировал?

– Нет, сукин ты сын! Мне незачем было репетировать. Так же как тебе тот маленький взрыв в Сан-Диего двенадцать лет назад: “Таких, как он, нельзя допускать к власти, неужели вы не понимаете? Он – враг, наш враг!” Это ведь твои собственные слова, не так ли?

– Ты отлично вызубрил урок, адвокат, – сказал Джоэл, тщательно скрывая злость. – Но почему это, коллега, ваш клиент так упорно настаивает на своей анонимности? Почему он не употребит свои деньги на соответствующие пожертвования и не переговорит с директором ЦРУ, Национальным советом безопасности или с Белым домом, до которых он может легко добраться? Полмиллиона долларов и в наши дни – это тебе не кот наплакал.

– Потому что официально он не может ни во что вмешиваться. – Холлидей нахмурился и тяжело вздохнул. – Я знаю, звучит это довольно глупо, но именно так обстоят дела. Он и в самом деле выдающийся человек, и я обратился к нему, потому что был страшно встревожен. Откровенно говоря, я надеялся, что он снимет телефонную трубку и сделает то, о чем ты говорил. Свяжется с Белым домом, к примеру, но он пожелал идти этим путем.

– И предложил тебе обратиться ко мне?

– Ты уж извини, но он не знает о тебе. Он сказал мне очень странную вещь. Попросил меня найти кого-нибудь, кто мог бы посшибать этих ублюдков с их насестов, да так, чтобы они поняли: правительство не только не встревожено, оно даже не подозревает об их существовании. Я не сразу раскусил, в чем тут дело, но потом понял. Это очень созвучно с моей теорией о том, что смех – лучшее оружие против всех делавейнов этого мира.

– И кроме того, это лишает их ореола мучеников, – добавил Конверс. – А почему этот твой “выдающийся гражданин” вообще взялся за это дело? И не пожалел на это таких денег?

– Излагая его мотивы, я тем самым обманул бы его доверие.

– Я не спрашиваю его имени, я просто хочу знать – почему?

– Объяснить тебе это – как раз и означало бы раскрыть его имя, – сказал калифорниец, – а я не могу этого сделать. Но поверь мне на слово, ты одобрил бы его действия.

– Второй вопрос, – продолжал Джоэл, и в голосе его прозвучали металлические нотки. – Что ты нагородил Тальботу и Бруксу?

– Прошу не вносить в протокол слово “нагородил”, ваша честь, – быстро отозвался Холлидей. – Мне была оказана помощь. Говорит тебе что-нибудь имя судьи Лукаса Анштетта?

– Апелляционный суд, – сказал Конверс, кивая. – Он уже давно мог бы стать членом Верховного суда.

– С этим, кажется, согласны абсолютно все. К тому же он друг моего клиента, и, насколько я мог понять, именно он встречался с Тальботом и Саймоном. Брукс в это время был за городом. Не раскрывая имени моего клиента, он сказал им, что возникла проблема, которая из-за юридических разночтений может вызвать национальный кризис, если не будут приняты меры. В дело замешано несколько американских фирм, пояснил он, но корни проблемы лежат в Европе, что требует услуг квалифицированного специалиста в области международного частного права. Если будет выбран их младший партнер Джоэл Конверс и если он примет это предложение, не разрешат ли они ему временный отпуск, чтобы распутать это дело, действуя конфиденциально и от собственного имени. Естественно, судья при этом весьма недвусмысленно высказался в пользу именно такого решения.

– И столь же естественно, Тальбот с Саймоном поджали хвост, – сказал Джоэл. – Судье Анштетту не откажешь. Он чертовски убедителен, не говоря уж о его влиянии в суде.

– Не думаю, что он воспользовался этим рычагом.

– Достаточно знать, что такой рычаг существует. Из кармана пиджака Холлидей вынул продолговатый белый конверт, какие используются для деловых писем.

– Вот письмо. В нем сказано все, о чем я тебе говорил. К нему приложена страничка, объясняющая, как попасть на Миконос и получить деньги. Когда закончишь все дела в банке – деньги можешь получить наличными или, по своему усмотрению, перевести их куда-то, – тебе назовут человека, который живет на этом острове, он сейчас в отставке. Позвони ему и договорись о встрече. У него находится все, что мы можем тебе дать: имена, предполагаемые связи, а также описание той их деятельности, которая, по нашему убеждению, нарушает законодательство соответствующих стран – они высылают оружие, оборудование, технологические данные вопреки воле их правительств. Набери материала на два-три дела, которые были бы связаны с Делавейном – пусть даже косвенно, – и этого будет достаточно. Мы их выставим в смешном виде.

– Откуда в тебе столько нахальства? – сердито воскликнул Конверс. – Я же ни на что не согласился! И решать за меня не можешь ни ты, ни Тальбот с Саймоном, ни этот ваш святейший судья Анштетт, ни даже твой чертов клиент! Что это ты возомнил о себе? Оценили меня, словно скаковую лошадь, и сговорились за моей спиной! Да как ты думаешь, кто вы такие?

– Очень встревоженные люди, которые нашли нужного человека в нужное время для выполнения нужной работы, – сказал Холлидей, положив конверт перед Джоэлом. – У нас осталось очень мало времени. Ты уже побывал там, куда они намерены загнать всех нас, и ты отлично знаешь, каково там. – Калифорниец неожиданно встал. – Подумай обо всем. Позже поговорим подробнее. Кстати, швейцарцы знают, что мы сегодня с тобой встречаемся. Если кто-нибудь поинтересуется, о чем мы разговаривали, скажи им, что я дал согласие на предложенное вами распределение привилегированных акций. Оно выгодно нашей стороне, хотя, возможно, ты считаешь иначе. Спасибо за кофе. Через час буду на конференции. Приятно было снова встретиться с тобой, Джоэл…

Калифорниец легкой походкой прошагал по боковому проходу и через бронзовую дверь кафе вышел на залитую солнцем набережную.

Телефонный аппарат стоял на дальнем конце длинного стола. Его приглушенный сигнал вполне соответствовал торжественной атмосфере. Швейцарский арбитр, юридический представитель женевского кантона, снял трубку и тихо заговорил. Потом, дважды кивнув, опустил ее на место и оглядел стол: семеро из восьми юристов сидели на отведенных им местах, переговариваясь вполголоса. Восьмой, Джоэл Конверс, стоял у огромного окна, занавешенного портьерами и выходящего на набережную Гюстава Адора. Вдали виднелся гигантский фонтан. Струя его заполняла всю вертикаль окна, склоняясь чуть влево под влиянием северного ветра. Небо темнело – со стороны Альп накатывала летняя гроза.

– Мсье, – начал арбитр, разговоры тут же утихли, и лица сидящих за столом обратились к швейцарцу, – это звонил мсье Холлидей. Он задерживается, но просит нас начинать совещание. Его помощник мсье Роже получил от него соответствуюшие инструкции, а он сам, как я полагаю, уже встречался сегодня утром с мсье Конверсом для уточнения последнего спорного вопроса. Не так ли, мсье Конверс? Головы снова повернулись, на этот раз в сторону стоящего у окна. Однако ответа не последовало. Конверс продолжал молча смотреть на озеро.

– Мсье Конверс?…

– Простите? – Джоэл обернулся, его лоб был нахмурен, мысли явно блуждали где-то далеко.

– Вы подтверждаете это, мсье?

– Извините, я не расслышал вопроса.

– Вы подтверждаете, что встречались сегодня утром с мсье Холлидеем?

Смысл сказанного не сразу дошел до Конверса.

– Разумеется, подтверждаю, – спохватился он.

– И?…

– И… он согласился с предложенным нами разделом привилегированных акций.

Никто ничего не сказал, но на лицах американцев отразилось явное облегчение. Не последовало возражений и со стороны представителей “Берна”, хотя в их глазах осталось сомнение. При иных обстоятельствах согласие, достигнутое так легко, насторожило бы Конверса, и он проанализировал бы этот пункт еще раз. Несмотря на уверение Холлидея, что для “Берна” это выгодная сделка, соглашение было достигнуто подозрительно легко. Хорошо бы отложить дело хоть на часок и снова пройтись по нему. Однако сейчас это не имело значения. “Черт бы его побрал!” – мысленно выругал Джоэл своего старинного приятеля.

– В таком случае, учитывая пожелание мсье Холлидея, продолжим нашу работу, – сказал арбитр, поглядывая на часы.

Прошел и час, и другой, и третий, мягкий гул переговоров не умолкал, бумаги переходили из рук в руки, отдельные положения уточнялись, оговоренные статьи парафировались. А Холлидей все не появлялся. В зале зажгли свет, поскольку полуденное небо за окном быстро темнело, предвещая надвигающуюся грозу.

И вдруг, подобно неожиданной вспышке молнии, за массивной дубовой дверью конференц-зала послышались крики. Нарастающая сила этих несмолкающих криков поселила ужас во всех присутствующих. Кое-кто попытался нырнуть под огромный стол, другие, вскочив с мест, застыли в ужасе, несколько человек, и среди них Конверс, бросились к двери. Арбитр нажал на дверную ручку с такой силой, что дверь, распахнувшись, ударилась о стену. Их глазам предстало зрелище, которое они до конца своих дней не могли изгнать из памяти. Непрерывно работая руками и локтями, расталкивая собравшихся, Джоэл бросился вперед.

Изорванный в клочья деловой пиджак Эвери Фоулера расползался под его белыми как мел пальцами, белая рубашка насквозь пропиталась кровью, а грудь представляла собой массу мелких кровоточащих ран. Он свалился, увлекая за собой секретарский столик. Воротничок его рубашки нелепо вывернулся, открывая окровавленную шею. Судорожное, всхлипывающее дыхание было слишком хорошо знакомо Джоэлу: в лагере ему не раз случалось поддерживать головы хрипящих, задыхающихся от ужаса и захлебывающихся собственной кровью мальчишек. И вот теперь, опустившись на пол, он поддерживал голову Эвери Фоулера.

– Господи, что случилось? – выкрикнул Конверс, прижимая к себе умирающего.

– Они… вернулись, – проговорил, задыхаясь от кашля, его давний одноклассник. – Лифт… Они настигли меня в лифте!… Они сказали, что ради “Аквитании”… Так они назвали это… “Ак-ви-тания”. О Господи! Меги… дети!… – Голова Фоулера судорожно дернулась и откинулась на правое плечо. Последнее дыхание с хрипом вырвалось из заливаемого кровью горла.

Престон Холлидей был мертв.

Конверс стоял под дождем, не замечая промокшей насквозь одежды. Взгляд его был прикован к той невидимой точке на водной поверхности, где всего час назад вздымалась струя гигантского фонтана, кичливо объявляя всему миру – вот она я, Женева! Сейчас озеро было мрачным – вместо веселых парусов, вздымая белые гривы, бешено мчались волны. Солнечные зайчики исчезли. С севера, с Альп, все еще доносились далекие раскаты грома.

Разум Джоэла оцепенел.


Роберт Ладлэм Заговор «Аквитания» | Заговор «Аквитания» | Глава 2