home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 14

Валери подошла к стеклянной двери своей мастерской и взглянула на спокойные, залитые солнечным светом воды Кейп-Энн. Ей тут же припомнилась лодка, бросившая якорь напротив ее дома несколько дней назад и нагнавшая на нее такого страху. Шлюп этот больше не возвращался, и все связанные с ним тревоги отошли в прошлое, оставив, однако, множество вопросов. Стоит ей прикрыть глаза, и она видит человека, выходящего из освещенной каюты, огонек его сигареты и по-прежнему теряется в догадках, что делал этот человек, о чем он думал. Потом ей на память приходят освещенные неярким утренним светом фигуры двух людей в темной рамке стекол ее бинокля, разглядывающих ее в более сильный бинокль. Вопросы. И нет ответов. Новички, подыскивающие безопасную бухту? Любители, бороздящие темные прибрежные воды? И снова – вопросы. И снова – без ответов.

Как бы там ни было, все это – в прошлом. Короткий неприятный эпизод, который дал толчок ее мрачному воображению – демонам, преследующим ее в поисках логических решений, как сказал бы Джоэл.

Валери вернулась к мольберту и, откинув прядь длинных темных волос, наложила последние мелкие мазки рыжей умбры на пробившуюся сквозь песок траву. Отступив на шаг, она внимательно осмотрела работу и в пятый раз поклялась себе, что картина завершена. Еще один морской пейзаж. Начав как маринистка, она так и не отошла от этой темы, и теперь ее полотна, к счастью, начали пользоваться спросом. Конечно, некоторые бостонские художники, из тех, чьи картины продаются в киосках на берегу залива, утверждают, что она овладела рынком, скупая собственные картины, но это чистая ерунда. В действительности цены поднялись после положительных отзывов критики на две ее выставки в галерее “Копли”. Однако, честно говоря, она едва ли смогла бы позволить себе этот дом и мастерскую без ежемесячных чеков от Джоэла.

И опять– таки, не так уж много художников имеют дом на берегу морского залива с пристроенной к нему мастерской двадцать на двадцать футов, с застекленными дверями и таким же потолком. Остальная часть этого своеобразного, но запущенного дома на северном берегу Кейп-Энн не очень-то использовалась. В его архитектуре смешались различные стили прибрежных построек: множество тяжелых деревянных завитушек, выцветшие резные балконные перила и огромные, выходящие на залив окна, ими приятно любоваться снаружи, в них приятно смотреть на водную гладь, но в эти окна отчаянно дуло зимой, когда с океана неслись пронзительные ветры. Не помогали ни замазка, ни заклейка окон -природа взимала плату с тех, кто любовался ее прелестями.

Именно о таком доме мечтала Валери много лет назад, когда, закончив школу изящных искусств в Париже, она бросилась на покорение артистического мира Нью-Йорка, через Гринвич-Виллидж и Вудсток [44] , и столкнулась с суровой реальностью. Материальное положение обеспечивало ей хоть и небогатое, но вполне сносное существование, пока она три года училась в колледже и еще два – в Париже. Отец ее был неплохим художником-любителем, который всегда жаловался, что ему не хватило смелости целиком и полностью посвятить себя искусству, окончательно порвав с архитектурой. Именно поэтому он и морально и материально поддерживал единственную дочь, жил ее успехами и всячески одобрял избранный ею путь. А ее мать – женщина с сумасшедшинкой, вечно чем-то увлеченная, всегда и все поддерживающая – делала ужасные фотокопии ее ранних, незрелых работ и посылала их сестре и кузинам в Германию, сопровождая пространными письмами с бесстыдной ложью о музеях и картинных галереях, якобы приобретавших эти шедевры по баснословным ценам.

“Сумасшедшая берлинка, – любовно называл ее отец, так и не избавившийся от сильного галльского акцента. – Посмотрели бы вы на нее во время войны! Мы боялись ее до смерти! Так и думали, что однажды ночью она заявится в штаб с пьяным Геббельсом или обкуренным Герингом в связке и спросит, не нужен ли нам Гитлер”.

Отец ее был связным “Свободной Франции” между союзниками и немецким подпольем Берлина. Француз до мозга костей, парижанин, говорящий по-немецки, был заброшен в Шарлоттенберг, откуда координировалась деятельность берлинского подполья. Позднее он часто говорил, что улаживать дела с экспансивной и одержимой безумными идеями “фройляйн” было труднее, чем скрываться от нацистов. И все-таки через два месяца после окончания войны они поженились. В Берлине. Их семьи не общались друг с другом. Ее мать любила говорить: “У нас два маленьких оркестра. Один играет прекрасный венский шницель, другой – белый соус из оленьего помета”.

Сыграла ли какую-нибудь роль эта неприязнь между семьями – они никогда не говорили, но парижанин и берлинка эмигрировали в Сент-Луис, штат Миссури, Соединенные Штаты Америки, где у берлинки оказались дальние родственники.

И снова – жестокая реальность. Испуганный, в слезах, отец прилетел в Нью-Йорк и открыл Валери ужасную правду. Его любимая сумасшедшая берлинка уже много лет неизлечимо больна. У нее рак, и нет никаких надежд на выздоровление. Он истратил буквально все свои деньги, включая и стоимость заложенного и перезаложенного дома на Беллфонтейн, чтобы продлить ей жизнь. Даже возил ее в клинику в Мехико. Все напрасно. Ему оставалось только рыдать, и рыдал он, конечно, не о понесенных денежных потерях. А она могла только поддержать отца и спросить, почему он не сказал ей об этом раньше.

“Это была не твоя битва, дорогая, – ответил он. – Это была наша битва. Так уж повелось со времен Берлина. Мы всегда боролись вместе. И сейчас тоже”.

Мать умерла через шесть дней после этого разговора, а еще через шесть месяцев отец ее закурил любимую сигарету “Галуаз” на покрытой полотняным тентом террасе и уснул, чтобы никогда не проснуться.

И тогда Валери Карпентье, не надеясь на заработки от продажи картин, решила подыскать себе работу. Поразила ее не столько легкость, с которой удалось ее найти, сколько то, что работа эта не имела никакого отношения к толстой папке эскизов и гравюр, которую она представила в качестве рекомендации. Вторую по счету рекламную контору, которой она предложила свои услуги, интересовало лишь то, что она свободно говорит на французском и на немецком. Это было время слияния многих предприятий, многонациональных корпораций и транснациональных компаний, когда одна и та же компания стремилась извлечь прибыли по обе стороны Атлантического океана. Валери Карпентье, зачисленная на должность художника, превратилась в рабочую лошадку. Фирме в ее внешнеторговых делах нужен был кто-то, кто умел бы чертить, делать мгновенные наброски, обладал подходящей внешностью и знал иностранные языки. Она ненавидела свою работу. И все-таки это обеспечивало ей вполне приличную жизнь, ей, которой предстояло ждать долгие годы, прежде чем ее подпись на полотнах будет хоть что-нибудь значить.

А потом в ее жизни появился Он – мужчина, который заставил ее забыть все ее прошлые любовные связи. Интересный мужчина, ее мужчина, у которого были свои проблемы, но он никогда не говорил о них, и это должно было ее насторожить. Джоэл, ее Джоэл, то экспансивный, то замкнутый, всегда прикрытый, как броней, этим искрящимся юмором, зачастую весьма едким. Первое время казалось, что они просто созданы друг для друга. Оба честолюбивы, хоть и по совершенно различным причинам – она стремилась к независимости, которую ей принесло бы признание, а он хотел наверстать упущенные годы, о которых предпочитал не распространяться, – они поддерживали друг друга, когда кто-то из них падал духом. А потом жизнь их стала распадаться. Причины были до боли ясны ей, но никак не ему. Его заворожил собственный успех и твердая решимость исключить все, стоящее на пути к нему, в том числе и ее. Он никогда не повышал голоса, но его слова были теперь похожи на льдинки, а требования к ней все росли и росли. Если и был в их отношениях какой-то поворотный пункт, с которого все пошло прахом, то она считала им тот вечер в ноябрьскую пятницу. Агентство решило направить ее в Западный Берлин, где наметились серьезные осложнения с “Телефункеном”. Правление фирмы решило, что именно ей под силу предотвратить надвигающуюся бурю. Она была занята сборами в порогу, когда Джоэл вернулся домой. Он вошел в спальню и спросил, чем это она занята и куда собирается. Она ответила ему.

“Поездка отменяется, – отрезал он. – Завтра вечером мы приглашены к Бруксу в Ларчмонту. Тальбот с Саймоном тоже. Уверен, что будет решаться судьба международного отдела. Тебе обязательно нужно быть”.

Она поглядела на него и увидела в его глазах решимость, граничащую с безумием. Она не полетела в Германию. Это и стало поворотным пунктом, с которого жизнь их покатилась под откос, и через несколько месяцев она осознала, что движение вспять невозможно. Она бросила надежную работу в рекламном агентстве, надеясь, что появившееся теперь время сможет посвящать ему, и это поможет им восстановить отношения. Но и это не помогло; он негодовал: ему не нужны жертвы с ее стороны, хотя она и словом об этом не обмолвилась. Периоды полного безразличия к ней случались у него все чаще и чаще. В известной степени ей было жалко его: он ненавидел себя, но ничего не мог с собой поделать. Он был на пути к саморазрушению, и она была бессильна ему помочь.

Будь здесь замешана другая женщина, она могла бы бороться и победить или проиграть в честном соперничестве, но в данном случае был только он сам и эта его молчаливая одержимость. Наконец она признала полную невозможность пробиться сквозь его броню – у него в душе не осталось места для других. Именно это обвинение она и бросила однажды ему в лицо: “Ты – душевно опустошенный человек!” Все тем же ровным спокойным голосом он признал ее правоту и на следующий день ушел.

Она приняла его помощь. Четыре года – таково было ее условие, ровно столько, сколько он у нее отнял. И сейчас эти четыре года подходят к концу, подумала Валери, отмывая кисти и соскабливая с палитры остатки краски. В январе последняя выплата, чек, как обычно, будет отправлен пятнадцатого числа. Пять недель назад во время их совместного завтрака в “Ритце” в Бостоне Джоэл предложил ей по-прежнему высылать деньги. Он утверждал, что уже привык к этому, а его заработки и гонорары настолько велики, что он просто не знает, как можно разумно истратить такие деньги. Деньги означали для него отсутствие трудностей, кроме того, давали ему определенное положение среди равных и позволяли избегать всяких осложнений. Она отказалась и, заимствуя лексику своего отца и еще более своей матери, расписала свое положение в самых радужных красках. Джоэл улыбнулся сдержанной и тем не менее заразительной улыбкой и сказал: “Если дела пойдут по-другому, помни, я всегда под рукой”.

Черт бы его побрал!

Бедный Джоэл. Грустный Джоэл. Он – хороший человек, раздираемый собственными внутренними конфликтами. И Валери дошла с ним до того предела, за которым она окончательно утратила бы собственное “я”. На это она никогда не пойдет и уже не пошла.

Она сложила вымытые кисти на поднос, подошла к стеклянной двери и снова взглянула на дюны и океан. Он где-то там, далеко, в Европе. Интересно, вспомнит ли он, какой сегодня день. Ведь это годовщина их свадьбы.

“Можно в конечном счете сказать, что Хаим Абрахамс – порождение хаоса войны и борьбы за выживание. Юность его пришлась на годы непрерывных схваток с хитроумным и изворотливым противником, который стремился не только перебить всех жителей сабровских поселений, но и разрушить мечту евреев, жителей пустыни, найти здесь родину, обрести политическую свободу и религиозное самовыражение. Нетрудно понять, откуда появляются люди типа Абрахамса и почему он именно таков, но страшно подумать, куда он теперь идет. Это – фанатик, лишенный чувства реальности, и ярый противник всяких компромиссов. Любой инакомыслящий в его глазах враг. При решении любых вопросов он предпочитает вооруженную борьбу переговорам. И даже те в Израиле, кто взывает к разумным требованиям, – скажем, полная безопасность, – в его глазах предатели. Абрахамс – это империалист, мечтающий о перманентно расширяющемся Израиле, грозном владыке всего Ближнего Востока. Достойным завершением кратких заметок о нем может служить его реакция на известное заявление премьер-министра Израиля в связи с вторжением в Ливан: “Мы не претендуем ни на один дюйм ливанской территории”.

Прямо на поле боя в окружении солдат, значительная часть которых состояла из его приспешников, Абрахамс произнес следующее: “Правильно – никаких жалких дюймов! Мы заберем всю эту проклятую страну! А потом – Газу, Голанские высоты и западный берег! А почему – не Иорданию, а потом – Сирию и Ирак? У нас есть для этого и сила, и воля! Мы – могущественные дети Авраамовы!”

Он – ключевая фигура в организации Делавейна на вечно меняющемся Ближнем Востоке”.

Было уже около полудня, солнце, высоко стоявшее в небе, бросало на балкон прямые лучи. Гостиничная прислуга убрала остатки позднего завтрака, оставив только серебряный кофейник. Они читали уже несколько часов подряд, с того момента, как в их номер был принесен первый кофейник, – с половины седьмого утра. Конверс отложил досье и потянулся за сигаретами, лежавшими на столике рядом с его креслом. “…Нетрудно понять, откуда появляются люди типа Абрахамса… страшно подумать, куда он теперь идет…”

Джоэл взглянул на Фитцпатрика, который сидел на диване, склонившись над кофейным столиком, и читал страницу, делая пометки в телефонном блокноте; досье Бертольдье и Ляйфхельма, аккуратно сложенные, лежали слева от него. Морской юрист фактически сказал ему те же самые слова, подумал Конверс, закуривая сигарету: “Я начинаю понимать, откуда появляются такие люди, как вы…”

И тут же юридический склад ума Конверса подсказал ему неизбежный вопрос: а куда же он, собственно, идет? Черт подери, он надеялся, что знает куда. Не хотелось бы ему видеть себя в роли наивного гладиатора, бодро шагающего по арене римского цирка навстречу лучше вооруженному и превосходящему его силой и сноровкой противнику. А может быть, демоны прошлого превращают его в его собственную жертву, гонят на горячий песок арены, где поджидают могучие, огромные и полуголодные хищники, готовые разорвать его на куски. Слишком много неизвестных в выпавшей на его долю задаче. Пока что он уверен только в одном: пути назад нет.

Фитцпатрик поднял голову.

– В чем дело? – спросил он, заметив, что Конверс уставился на него. – Вас тревожит адмирал?

– Кто?

– Адмирал Хикмен, Сан-Диего.

– И он тоже. Кстати, теперь, в ярком свете дня, вы по-прежнему считаете, что он пойдет на продление срока?

– Гарантий, конечно, нет, но я вам сказал: он обещал позвонить мне, если на него нажмут сверху. Я уверен, он ничего не сделает, не посоветовавшись со мной. Если он попытается связаться со мной, Миген знает, что делать. Я нажму на него. В крайнем случае сошлюсь на личные права и потребую встречи с представителями Пятого округа, может быть, даже выскажу предположение, что они тоже связаны с Женевой, так круг замкнется. Будем стоять на своем, допуск к “флажку” может быть дан только по завершении полного расследования всех обстоятельств дела.

– Из этого ровным счетом ничего не выйдет, если адмирал заодно с ними. Он просто воспользуется данной ему властью.

– Если бы он был заодно с ними, то не стал бы говорить Ремингтону, что собирается звонить мне. Выждал бы сутки и снял запрет. Я его знаю. История эта его не просто разозлила а привела в настоящую ярость. Он не дает в обиду своих людей и очень не любит, когда на него давят. У нас отсрочка, и пока это в его власти, документы останутся На месте. Я говорил вам – он зол скорее на штаб в Норфолке, чем на меня. Они даже причин ему не объяснили: сказали, будто не могут этого сделать.

Конверс кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Отнесем это на счет моих нервов. Я только что прочитал досье на Абрахамса. Этот маньяк один способен взорвать весь Ближний Восток, да еще всех нас втянуть в эту авантюру… А что вы думаете о Ляйфхельме и Бертольдье?

– Судя по содержащейся здесь информации, они, безусловно, замышляют все, о чем вы говорили, и кое-что сверх того. Это не просто отставные генералы с большими деньгами, они – ходячий символ того, что многие считают вполне позволительной крайностью. Это то, что касается самой информации, но меня интересуют ее источники.

– Главное, что она у нас есть.

– Конечно, но как ее добыли? Вы говорите, что передавший вам бумаги Биль употребил слово “мы”: “те, за кем мы охотимся”, “орудие, которое мы можем предоставить в ваше распоряжение”, “связи, которые, как мы считаем, у них имеются”…

– Я уже говорил вам, – сказал Джоэл. – Человек из Сан-Франциско, тот, к которому он обратился, дал пятьсот тысяч долларов и распорядился на законных юридических основаниях создать дело, чтобы выставить на посмешище этих сверхпатриотов. Вполне разумно, советник; это и есть “мы”.

– Значит, сам Пресс и безымянный человек из Сан-Франциско?

– Да.

– Ну конечно. Просто сняли трубку и наняли кого-то, чтобы собрать все это. – Фитцпатрик кивнул на лежащие слева от него досье. – А почему бы и нет? Сейчас век компьютеров.

– Но эти досье, – стоял на своем Коннел, – не компьютерная распечатка. Это тщательно проработанные, глубокие, подробные материалы, в которых учтено все – от политических нюансов до личных симпатий и антипатий.

– Не придирайтесь к словам, морячок. Главное – они есть. Человек, который мог положить в банк на каком-то островке Эгейского моря полмиллиона долларов, наймет кого угодно.

– Но не для такой работы.

– Что вы хотите этим сказать?

– Давайте начнем сначала, – сказал военный юрист, вставая с места и беря в руки листок, который до того он внимательно читал. – Не стану распространяться о своих отношениях с Прессом, мне сейчас больно об этом думать. – Фитцпатрик приостановился, увидев в глазах Конверса выражение, отвергающее любые проявления сентиментальности в их дискуссии. – Поймите меня правильно, – продолжил он. – Речь не о его смерти и не о похоронах, я говорю сейчас не о том Холлидее, которого знал. Видите ли, мне кажется, он не сказал нам правды – ни вам, ни мне.

– Значит, вы знаете что-то такое, чего не знаю я, – спокойно сказал Конверс.

– Я знаю, что в Сан-Франциско нет человека, который бы соответствовал данному вам описанию. Так же как Пресс, я прожил там, включая Беркли и Стэнфорд, всю жизнь. Я знаю всех знакомых Пресса, в том числе самых богатых и эксцентричных. В этом отношении мы с ним ничего не скрывали друг от друга. Я вращался в мире юристов, и он всегда рассказывал мне о каждом новом знакомом, утверждая в шутку, что они – мои потенциальные клиенты. Для него это было чем-то вроде хобби и ужасно забавляло его.

– Аргументация весьма слабая, советник. Уверен, что некоторых клиентов он придерживал для себя.

– Это было бы на него не похоже. По крайней мере – в отношениях со мной, – возразил Коннел.

– Ну что ж, я…

– Вернемся, однако, к настоящему времени, – не дал ему закончить Фитцпатрик. – Этих досье я раньше не видел, но я видел сотни подобных им и, наверное, пару тысяч еще незавершенных, которым только предстоит превратиться в такие, как эти.

Джоэл выпрямился.

– Пожалуйста, поясните, капитан.

– Такие досье – конечный результат огромной исследовательской работы, в которую внесли свою лепту все отделы разведывательной службы. В таких досье есть все: от сведений о рождении до последних психиатрических оценок. Все эти данные, обобщенные специалистами, были извлечены из правительственных архивов, переписаны с добавлением всей последней информации и соответствующих выводов, а потом отредактированы с тем, чтобы поглубже упрятать подлинные источники информации. Но я так и вижу множество самых различных справок с грифами “Конфиденциально”, “Секретно”, “Совершенно секретно” на каждой из них. Теперь Конверс подался вперед:

– Все это может быть и субъективным суждением, основанным на недостаточном знании такого рода процедур. Мне случалось видеть подробные обстоятельные доклады, составленные высокооплачиваемыми фирмами, специализирующимися на подобного рода делах.

– И в них подробно излагались инциденты, имевшие место во время войны? Даты и места бомбежек, номера полков и батальонов, применяемая тактика? А описание конфликтов в высших воинских эшелонах или методики перевода военных на важные гражданские посты после завершения боевых действий? Ни одна фирма не имеет доступа к подобным материалам.

– Но можно провести соответствующие исследования, – не очень уверенно возразил Конверс.

– Того, что здесь есть, не даст ни одно исследование, – прервал его Коннел, держа страницу с именами сторонников “Аквитании” в Пентагоне и государственном департаменте. – Эти люди, кроме, быть может, пяти-шести человек, стоят выше тех, с кем мне приходилось иметь дело, этих людей – они разного звания – нельзя подкупить или шантажировать, им нельзя угрожать. Когда вы сказали про список имен, я был уверен, что знаю большинство или хотя бы половину из них. Но я ошибся. Я никогда не поднимался выше начальников отделов и служб или их заместителей, которые передают всю информацию старшим по званию, а уж те доводят ее до сведения тех, кто стоит в вашем списке. Пресс не мог сам раздобыть эти имена или получить их у кого-то со стороны. Даже я не знаю, где их искать.

Конверс встал.

– Вы уверены в том, что говорите?

– Уверен. Кто-то – это может быть и группа людей, – глубоко укрытый в Вашингтоне, вытащил на свет Божий эти имена, и он же – или они – занимался сбором материалов для этих досье.

– Вы хоть понимаете, что это может означать?

Коннел молча кивнул.

– Мне нелегко говорить это, – мрачно начал он, – но Пресс лгал нам. Вам – тем, что он вам говорил, а мне – тем, о чем он умалчивал. Таким образом, вы оказались на поводке, конец которого держат в Вашингтоне. И мне не полагалось об этом знать.

– Марионетки расставлены по местам… – Джоэл проговорил это так тихо, что его почти не было слышно, и машинально шагнул к балконной двери, из которой лился яркий солнечный свет.

– Что? – спросил Фитцпатрик.

– Ничего… Эта фраза промелькнула у меня в голове, когда я услышал об Анштетте. – Конверс повернулся. – Но если этот поводок существует, зачем они его прячут? И почему Эвери делал то же самое?

Военный юрист стоял неподвижно, на лице – никакого выражения.

– Не думаю, что мне нужно отвечать на этот вопрос. Вы сами ответили на него вчера вечером, когда мы говорили обо мне. И не обманывайте себя, лейтенант, я прекрасно помню, что вы тогда сказали: “Время от времени я буду называть вам какое-нибудь имя, и, возможно, оно приоткроет вам какую-то дверь… но это – все”. Что означает: морячок, которого вы взяли на борт, может обо что-нибудь споткнуться, и если он попадет в руки плохих людей, то никто не сможет выбить из него тех сведений, которых у него нет.

Джоэл стерпел упрек не только потому, что он был справедлив, но и потому, что он помог ему понять ту правду, которую он не до конца осознал на Миконосе. Биль сказал тогда, что в числе задававших вопросы в Вашингтоне были и военные, которые по тем или иным причинам проводили свои расследования, “задавали вопросы”, – их заставили замолчать. Возможно, они помалкивали там, где их могли подслушать, но иногда прерывали свое молчание. Так они тихонько переговаривались до тех пор, пока еще один тихий голос из Сан-Франциско – человек, который знал, к кому обратиться с вежливой просьбой о его близком друге и зяте в Сан-Диего, – не связался с ними. Они переговорили, и в результате этого разговора родился план. Им требовался человек с определенным опытом и определенным запасом ненависти, которую они могли бы разжечь, а уж потом, запалив костер, отправить в лабиринт к чудовищу [45] .

Осознание этого явилось для Джоэла ударом, но, как ни странно, он не винил их за подобную стратегию. Он не винил их даже за молчание после смерти Престона Холлидея – открытые обвинения превратили бы эту смерть в бессмыслицу. Они спокойно выжидали, уверенные, что их марионетка сможет разобраться в незаконных делах тех, против кого они его направили, и сделать работу, которую они не способны сделать сами. И это он тоже понимал. Но было здесь еще кое-что, с чем ему трудно было примириться, – марионетка легко могла погибнуть. Одно дело – его незащищенность в тех обстоятельствах, о которых ему говорил Эвери Фоулер – Престон Холлидей. Но если уж он на поводке, пусть кукловоды знают, что он сознательно идет на это. Ему необходимо также получить имя их человека в Бонне, к которому в случае чего он мог бы обратиться. Прежние правила игры больше не действуют, в ней появились новые условия.

Через четыре часа он проедет кованые ворота имения Ляйфхельма; хорошо бы за этими воротами иметь человека, с которым Фитцпатрик мог бы связаться, если он не вернется к полуночи. Чудовища подступали к нему все ближе, они уже наваливались на него, но повернуть назад он не мог. Вот-вот захлопнется западня за сайгонским диктатором, и можно будет свести счеты со всем, что искалечило его жизнь настолько, что никто не смог бы в ней разобраться… Нет, слово “никто” не подходит. Был один человек, который понял его. Этот человек – Валери, и она призналась, что больше не в силах ему помогать. Да и нечестно было бы и дальше искать ее помощи.

– Так вы решили? – спросил Коннел.

– Что решил? – Конверс не сразу оторвался от своих мыслей.

– Вам не обязательно отправляться туда сегодня вечером. Бросьте все это. Пусть ими займутся государственные органы, например ФБР и ЦРУ. Меня просто бесит, что они до сих пор не взялись за них.

Конверс собрался было ответить, но тут же передумал. Все должно быть ясно не только Фитцпатрику, но и ему самому. И кажется, он понял. Он снова видел этот откровенный ужас в глазах Эвери Фоулера – в глазах Престона Холлидея – и слышал его последний крик. Пусть стратегией его была ложь, но взгляд этот и этот крик шли от самого сердца.

– А вам не приходило в голову, капитан, что они просто не могут “взяться за них”? Далеко не у всех есть возможность, как вы только что выразились, запросто снять трубку и запустить в ход всю машину. А что, если при первой же попытке сделать это покатятся головы в самом буквальном смысле этого слова? Это может быть официальный разнос, а может быть и пуля в затылок. Позвольте добавить, я не думаю, будто они боятся за себя настолько, что выбрали для этой работы человека со стороны; мне кажется, они пришли к весьма неутешительному выводу: им нельзя действовать изнутри, потому что они не знают, кому можно доверять.

– Господи, до чего же вы хладнокровный сукин сын!

– А как же иначе, капитан? Мы имеем дело с параноидальной фантазией по имени “Аквитания”, она управляется и направляется испытанными, преданными, очень умными и весьма предприимчивыми людьми, которые, достигнув намеченной цели, будут восприниматься этим обезумевшим миром как глас силы и разума. И они получат контроль над этим миром – нашим миром, – ибо все иные пути развития общества поблекнут перед их силой и твердостью. Сила и твердость, советник, будут восприниматься как противовес дестабилизации, беспорядку и хаосу. И что, скажите на милость, выбрали бы вы сами на месте обывателя, работающего с девяти до пяти, имеющего жену и детей и неуверенного, что, вернувшись домой, он не обнаружит, что дом разграблен, жена изнасилована, а дети задушены? Уверяю вас, вы бы наверняка предпочли танки на улицах.

– Вполне логично, – сказал военный юрист, и два эти слова как бы закружились в светлом солнечном воздухе их номера.

– Логично, морячок. Именно на это и делается ставка, именно это они провернут в мировых масштабах. Что бы это ни было и где бы это ни было, времени осталось мало – всего несколько дней или несколько недель. Если в только я мог… – Конверс повернулся и направился к дверям своей спальни.

– Куда вы? – спросил Коннел.

– В моем портфеле есть телефон Биля на Миконосе. Он – мой единственный контакт, и я хочу поговорить с ним. Хочу, чтобы он знал – марионетка внезапно обрела свободу воли.

Через три минуты Джоэл стоял нагнувшись над столом, с телефонной трубкой у уха, дожидаясь, пока оператор в Афинах соединит его с островом Миконос. Фитцпатрик сидел на диване с развернутым досье на Хаима Абрахамса, не сводя глаз с Конверса.

– С линией все в порядке? – спросил военный юрист.

– Сейчас как раз слышны гудки. – На седьмом гудке трубку сняли. Джоэл услышал какие-то слова.

– Доктора Биля, пожалуйста, доктора Эдварда Биля.

– Tee thebate [46] .

– Биля. Я прошу хозяина дома. Пожалуйста, позовите его к телефону! – Джоэл повернулся к Фитцпатрику: – Вы говорите по-гречески?

– Нет. но уже подумываю приняться за него.

– Вот и примитесь побыстрее. – Конверс продолжал вслушиваться в звуки мужского голоса, доносящегося с Миконоса. Греческие фразы быстро следовали одна за другой, но не становились от этого понятней. – Спасибо! До свидания. – Джоэл несколько раз постучал по рычажку телефонного аппарата, надеясь, что линию еще не отсоединили и что говорящий на английском языке оператор все еще на связи. – Оператор! Это оператор в Афинах?… Хорошо! Соедините меня еще с одним номером на Миконосе, счет тот же, в Бонне. – Конверс потянулся к столу за текстом инструкций, которые Престон Холлидей дал ему в Женеве. – Мне нужен “Банк Родоса”. Номер телефона…

Через несколько секунд банкир Костас Ласкарис был у телефона.

– Мистер Ласкарис, это – Джоэл Конверс. Вы помните меня?

– Конечно… Да, мистер Конверс? Голос банкира звучал как-то странно – то ли устало, то ли испуганно.

– Я пытался позвонить доктору Билю по номеру, который вы мне тогда дали, но к телефону подошел человек, не понимающий по-английски. Не могли бы вы помочь мне разыскать доктора?

По телефону донесся глубокий вздох.

– Не знаю, что и сказать, – тихо проговорил Ласкарис. – Человек, с которым вы разговаривали, – полицейский офицер, мистер Конверс. Мне пришлось лично впустить его в дом. У доктора могли оказаться ценные вещи.

– Не понял. Что вы хотите сказать?

– Сегодня рано утром доктор Биль взял со стоянки свою лодку и вышел на ней из гавани, с ним был еще один человек. Их видели несколько рыбаков. Два часа назад лодку доктора Биля нашли разбитой на камнях за Стефаносом. Людей на борту не было.

“Я убил его. С помощью ножа для потрошения рыбы, а тело сбросил в стайку акул сразу же за банкой Стефанос”, – вспомнилось Конверсу.

Джоэл повесил трубку. Холлидей, Анштетт, Биль… Все его контакты мертвы. Теперь он марионетка, брошенная на произвол судьбы, ниточки перепутаны, а впереди – темнота.


Глава 13 | Заговор «Аквитания» | Глава 15