home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13

– А что мне еще оставалось! – воскликнул Коннел, все еще не оправившийся от потрясения, и резко поднялся вперед в кресле. Рядом на диване лежал атташе-кейс Джоэла.

– Успокойтесь и постарайтесь собраться с мыслями, – сказал Конверс и подошел к изящному сервировочному столику у стены, на котором стоял большой серебряный поднос с бутылкой виски, льдом и стаканами. В Англии он пристрастился к тому, чтобы все необходимое ему приносили в номер.

– Вам нужно выпить, – продолжал он, готовя для Фитцпатрика виски со льдом.

– Еще как нужно! До сих пор в меня еще никогда не стреляли. Вам-то уже довелось это испытать. Господи, так вот, значит, как это бывает!

– Да, вот так и бывает. Сначала не можешь поверить, что этот оглушительный грохот имеет хоть какое-то отношение к тебе, пока… пока не убедишься в обратном, в том, что тебя-то и имеют в виду, и тогда тошнота подкатывает к горлу. И нет ни торжественной музыки, ни звуков фанфар – одна блевотина. – Конверс подал морскому офицеру стакан с виски.

– Вы чего-то недоговариваете, – глядя Джоэлу в глаза, пробормотал Коннел и взял стакан.

– Нет. Я говорю все как есть. Взять хотя бы сегодняшнее происшествие. Если вы правильно поняли Даулинга, посол не станет распространяться на эту тему в стенах посольства…

– Я помню, – прервал его Фитцпатрик, сделав несколько глотков и все еще не отрывая взгляда от Конверса, – в одной из папок с “флажком” рассказывалось, как на закате, во время вашего второго побега, был убит один солдат. Вы подбежали к нему и на несколько минут буквально потеряли голову. Вы кружили по джунглям, пока не поймали северного вьетнамца, убили его собственным ножом – так описывал тот парень, сержант, мне помнится, – и захватили ружье. Этим ружьем вы убили еще трех вьетнамцев.

Все еще стоя перед морским офицером, Джоэл заговорил. Голос его звучал спокойно, но взгляд был напряженный и строгий.

– Я не люблю подобных воспоминаний. Они поднимают во мне образы, которые я ненавижу. Давайте, советник, я расскажу вам, как это было. Мальчишке лет девятнадцати, не больше, потребовалось освободить кишечник. Обычно мы держались все вместе, но все же, соблюдая какое-то достоинство, в этом случае отходили футов на десять – пятнадцать в сторону. Туалетной бумаги, конечно, не было, мы пользовались листьями. Маньяк – назвать его солдатом я не могу – выждал подходящий момент и выстрелил, парню снесло половину головы. Я бросился к нему и, подбежав, услышал смешок, мерзкий смешок мерзкого человека, который олицетворял для меня все самое отвратительное, – будь то северный вьетнамец или американец. Если хотите знать правду, то что я сделал потом, я делал в порыве ярости против нас обоих – потому что мы оба были виноваты, потому что мы оба превратились в животных. Оба! Те трое вьетнамцев, те трое одетых в военную форму роботов, возможно имеющие жен и детей в какой-нибудь деревушке на Севере, не знали, что я следую за ними. Я застрелил их в спину, советник. Что сказал бы об этом Джон Уэйн? [42]

Коннел молча ждал, пока Конверс приготовил себе виски со льдом. Опорожнив свой бокал, моряк заговорил:

– Несколько часов назад вы сказали, что знаете, откуда появляются такие, как я, что вы и сами когда-то чувствовали то же самое. Я не был там, где побывали вы, и все же начинаю вас понимать. Вы и в самом деле ненавидите все, за что выступает “Аквитания”, не правда ли? А особенно – тех, кто возглавляет се.

– Всей душой, – подтвердил Джоэл, поворачиваясь к Коннелу. – Именно поэтому нам нужно успеть переговорить обо всем сегодня вечером.

– Как я уже сказал, у меня не было другого выхода. Вы говорили, что те люди, которых я видел в аэропорту, сторонники Делавейна. Я не мог рисковать.

– Знаю. И теперь мы оба в положении беглецов. Нас преследуют наши соотечественники и защищают те, кого мы намерены загнать в западню. Нужно все тщательно продумать, капитан.

Раздались два резких телефонных звонка, и Фитцпатрик испуганно вскочил с кресла. Джоэл молча смотрел на него, стараясь приободрить взглядом.

– Извините, – сказал Коннел. – У меня все еще пошаливают нервы. Все в порядке. Я возьму трубку. – Он подошел к телефону. – Ja? [43] – Несколько секунд он молча слушал, потом, прикрыв трубку ладонью, шепнул Конверсу: – Это Сан-Франциско, Миген.

– Иными словами. Ремингтон, – заметил Джоэл, обнаружив, что у него сразу пересохло в горле и участился пульс.

– Миген? Да, это я. Что там у тебя? – Слушая сестру, Фитцпатрик смотрел прямо перед собой и часто кивал, на лице его ходили желваки. – Ох, Боже мой!… Нет, нет, все в порядке, уверяю тебя… А номер телефона он оставил? – Коннел взглянул на маленький телефонный столик, где лежал блокнот, но без карандаша. Он посмотрел на Джоэла. Повинуясь этому взгляду, тот бросился к письменному столу за ручкой. Фитцпатрик, не глядя на него, взял ручку и записал несколько цифр. Конверс стоял в стороне едва дыша, крепко сжимая нетронутый стакан. – Спасибо, Миген. Я знаю, тебе сейчас совершенно не до того, но, если придется звонить еще раз, постарайся соединиться с нами через промежуточные станции ладно? Буду непременно, Мег. Честное слово. До свидания. – Морской юрист опустил трубку на место, забыв снять с нее руку.

– Ей звонил Ремингтон? – спросил Джоэл.

– Да.

– Что случилось?

– Кто-то требовал допуска к секретным приложениям к вашему личному делу. – Фитцпатрик повернулся к Конверсу: – Все в порядке. Ремингтон не дал допуска.

– Кто это был?

– Не знаю, попытаюсь выяснить у Дэвида. Миген не представляет, что такое “флажок”, и уж тем более ничего не знает о вас. Ремингтон сказал только, что кто-то требовал допуска к “флажку”, но он ответил отказом.

– Значит, все в порядке.

– Я так и сказал, но это не соответствует истине.

– Поясните, черт возьми!

– Наложенный мной запрет весьма ограничен во времени – день или два с момента наложения запрета.

– Значит, сорок восемь часов у нас есть, – прервал его Джоэл.

– А как потом? Видите ли, вы были уверены, вас захотят основательно проверить, однако я, честно говоря, сомневался в этом. Кто бы ни затребовал этот “флажок”, он – важная шишка. Вы выйдете с этого вашего совещания, а через несколько часов в руках у ваших новых партнеров окажутся все материалы. Ага, Конверс ненавидит Делавейна, уж не охотится ли он за ним? Вот о чем они сразу подумают.

– Позвоните Ремингтону.

Джоэл вышел на балкон. Через мелкие кучевые облака пробивался изменчивый свет луны, где-то на западе полыхали зарницы, напоминая ему дальние отблески беззвучных артиллерийских разрывов, которые он вместе с другими пленными видел по ночам за далекими холмами – желанные и недостижимые огни. Он слышал голос Фитцпатрика, пытающегося связаться с Сан-Диего. Джоэл потянулся к карману за сигаретами. Вспышка зажигалки высветила какое-то движение – через два балкона от него, примерно в тридцати футах, стоял человек и смотрел в его сторону. Фигура его с трудом проглядывалась в царящем полумраке. Кто это – еще один постоялец, случайно вышедший глотнуть свежего воздуха одновременно с ним, или соглядатай, приставленный к нему “Аквитанией”?

Конверс услышал спокойную речь морского юриста и вошел в комнату.

Коннел сидел в кресле у стола и, придерживая трубку левой рукой, писал что-то в гостиничном блокноте, постоянно переспрашивая:

– Погодите минутку. Вы говорите, Хикмен распорядился оставить все как есть, но не сказал, от кого поступил запрос? Понимаю… Хорошо, Дэвид, огромное спасибо. Вы собираетесь сегодня куда-нибудь?… Значит, если что, я смогу поймать вас по этому номеру… Да, знаю, это все проклятые телефоны в Сономе. Один хороший дождь, и забудь о слышимости. Еще раз спасибо, Дэвид. Всего доброго. – Фитцпатрик повесил трубку и посмотрел на Джоэла странным, почти виноватым взглядом. Не говоря ни слова, он молча покачал головой, тяжело вздохнул и нахмурился.

– Что там? Что случилось?

– Постарайтесь вытащить из них все, что можете, на этом завтрашнем совещании. Или это уже сегодня?

– Сейчас уже за полночь, так что – сегодня. А в чем дело?

– По требованию одного из отделов Пятого морского округа через двадцать четыре часа запрет будет снят. Штаб у них в Норфолке, и народ там серьезный, так что скоро ваши партнеры узнают о вас все, что вы пытаетесь сейчас скрыть. В запасе у вас – семьдесят два часа, не такой-то большой срок.

– А вы его продлите!

Коннел в полной растерянности уставил на Джоэла:

– А на каком основании?

– Национальная безопасность. На каком же еще?

– Тут потребуется солидное основание, вы это отлично знаете.

– Нет, я этого не знаю. Знаю только, что затяжки случаются по целому ряду причин: вам требуется время для оформления материалов, не пришли высланные по вашему адресу бумаги, заболел или попал в аварию кто-то из свидетелей. В конце концов, личные дела: хоронят вашего ближайшего родственника, сестра в трауре – этим можно оправдать любую задержку!

– Оставьте, Джоэл. Сделай я хоть шаг в этом направлении, вас тут же увяжут с Прессом, и – полный привет! Его убили они. Вы не забыли об этом?

– Нет, – твердо сказал Конверс, – не забыл. Но есть еще один путь: развести нас подальше друг от друга.

– О чем это вы?

– Я все время думал об этом, пытаясь поставить себя на место Эвери. Он знал, что за каждым его шагом следят, а телефон, возможно, прослушивается. Он подчеркивал: слияние “Комм-Тека” с “Берном”, наш завтрак с ним, да и сама Женева должны вписываться в логическую схему, иначе ничего не получится. В конце разговора, во время того завтрака, он сказал, что, если я согласен, мы обговорим все позднее.

– Ну и что?

– Он знал, что нас увидят вместе, – это неизбежно, – и по-видимому, хотел подсказать, что мне говорить, если в “Аквитании” спросят о нем. Думаю, он собирался повернуть все на сто восемьдесят градусов и дать мне необходимый толчок, чтобы я мог добраться до этих людей.

– Ни черта не понимаю, о чем вы толкуете?

– Эвери намеревался навесить на меня ярлык, который помог бы мне проникнуть в сеть Делавейна. Точно мы уже никогда не узнаем, но я думаю, он собирался посоветовать мне, чтобы я объявил им, будто он, Э. Престон Холлидей, считает меня их сторонником и что он, Э. Престон Холлидей, специально взялся за дело по слиянию “Комм-Тека” с “Берном”, чтобы пригрозить мне разоблачением и тем самым вывести из игры.

– Погодите. – Коннел недоуменно потряс головой. – Пресс не знал, что вы возьметесь за это, и уж тем более – каким образом вы станете действовать.

– Есть единственный способ войти к ним в доверие, и он это отлично знал! Он знал также, что я непременно приду к тем же выводам, как только разберусь, что к чему. Остановить Делавейна и его фельдмаршалов можно, только внедрившись в ряды “Аквитании”. Зачем, по-вашему, пущены в ход эти огромные суммы денег? Я в них не нуждаюсь, подкупить меня нельзя. Но он знал, что они могут понадобиться для того, чтобы войти в их круг, вызвать их на разговор и начать собирать доказательства… Позвоните еще раз Ремингтону. Пусть подготовит все необходимое для продления срока запрета.

– Теперь уже придется обращаться не к Ремингтону, а к адмиралу Хикмену. Дэвид предупредил меня, что завтра утром адмирал может позвонить мне. Я продумаю все это и снова позвоню Миген. Хикмен обозлен, он хочет знать, кто вы и откуда такой внезапный интерес к вам.

– Вы хорошо знаете Хикмена?

– Довольно хорошо. Я служил под его началом в Нью-Лондоне и Галвестоне. Он сам предложил мне должность главного юриста в Сан-Диего, что и дало мне еще одну нашивку.

Конверс пристально посмотрел на Фитцпатрика, затем повернулся и, ни слова не говоря, направился к распахнутой балконной двери. Коннел не мешал ему, прекрасно понимая его состояние. Ему не раз приходилось наблюдать адвокатов, когда их неожиданно осеняет идея, способная в корне изменить ход дела и требующая глубокой проработки. Нечто подобное случалось и в его практике. Джоэл медленно повернулся к Коннелу, остановился, по его лицу было видно, как постепенно, с трудом он пробивается к какой-то мысли.

– Сделайте это, – начал он. – Сделайте то, что мог бы сделать ваш зять, завершите то, о чем он должен был сказать, но теперь уже никогда не скажет. Дайте мне этот трамплин, он мне необходим.

– Как вы обычно говорите: поясните, пожалуйста, советник.

– Представьте Хикмену сценарий в том виде, в каком он был бы написан Э. Престоном Холлидеем. Скажите ему, что “флажок” должен остаться на месте, потому что у вас есть все основания считать меня причастным к убийству вашего зятя. Скажите ему, что перед отлетом в Женеву Холлидей разговаривал с вами – а это так и было – и сообщил, что собирается встретиться со мной, адвокатом противной стороны, которого он подозревает в коррупции, а также противозаконных махинациях с выдачами лицензий на экспорт. Скажите, будто он намеревался высказать мне все прямо в глаза. В биографии Престона наберется достаточно подобных фактов.

– Но не в последние десять – двенадцать лет, – уточнил Фитцпатрик. – Он прекрасно вписался в истеблишмент и проникся здоровым уважением к доллару.

– Ничего, в данном случае важна вся история жизни! И он это знал, потому и обратился ко мне. Скажите своему адмиралу, будто вы абсолютно уверены в том, что он высказал мне свои подозрения, а поскольку такие дела связаны с миллионными прибылями, я, как вы считаете, постарался убрать его с дороги, обеспечив себе алиби тем, что присутствовал при его смерти… Кстати, у меня репутация весьма методичного человека.

Коннел опустил голову, провел рукой по волосам и подошел к охотничьему столику. Оглядел развешанные по стенам картинки с лошадями и снова повернулся к Конверсу.

– Вы-то сами понимаете, чего от меня требуете?

– Да. Дайте мне этот трамплин, который сразу же забросит меня в свору грядущих чингисханов. Ради этого вам придется пойти еще дальше. В разговоре с Хикменом упомяните, что дело это касается вас лично, что вы вне себя от ярости – а это правда, – и попросите его изложить ваши соображения тому, кто затребовал мои документы. Дело это никак не связано с армией, и вы намерены передать все материалы гражданским властям.

– Понимаю, – сказал Фитцпатрик. – Ведь именно так мне все и представлялось, когда я прилетел сюда, чтобы разыскать вас. Я всего лишь смещаю акценты, и вместо человека, у которого я ищу содействия, вы превращаетесь в того, кого я намерен прижать к ногтю.

– Вот именно, советник. А я тем временем буду наслаждаться гостеприимством Ляйфхельма.

– И все-таки кое-чего вы, по-видимому, не понимаете.

– Чего именно?

– Вы требуете, чтобы я официально обвинил вас в преднамеренном убийстве первой степени. Сделав подобное заявление, я уже не смогу взять его обратно. На вас повиснет клеймо убийцы.

– Я знаю. И все же сделайте именно так.

Джордж Маркус Делавейн, сидевший в кресле за письменным столом перед странно окрашенной картой, резко дернулся всем телом. Движение это было непроизвольным и объяснялось крайним раздражением. Делавейн не любил препятствий, а об одном из них как раз и говорил ему адмирал из Пятого округа:

– По отношению к отмеченным “флажком” документам применена процедура, предусмотренная кодом “четыре нуля”, – объяснял Скэнлон. – Чтобы отменить ее, придется обратиться в Пентагон, не мне объяснять вам, что это значит. Понадобятся подписи двух высших офицеров: начальника военно-морской разведки и представителя управления национальной безопасности; в составленной по этому поводу докладной должно быть указано, что документы нужны для расследования, проводимого на уровне командования округом. Видите ли, генерал, все это можно организовать, но тогда возникает риск…

– Я отлично понимаю степень риска, – прервал его Делавейн. – Сама докладная – риск, лица, те, кто поставит подписи, – тоже рискуют. Но почему “четыре нуля”? Кто применил эту процедуру и почему?

– Главный юрист военно-морской базы в Сан-Диего капитан третьего ранга Фитцпатрик. В его личном деле нет ничего, что хоть как-то объясняло бы подобный поступок.

– Я могу объяснить это, – заявил бывший владыка Сайгона. – Он что-то скрывает. Он подстраховывает этого Конверса.

– Зачем главному юристу военно-морской базы подстраховывать гражданское лицо? Не вижу никакой связи. Более того, зачем ему пользоваться кодом “четыре нуля”? Это только привлекает к нему внимание.

– И накладывает крышку на этот “флажок”. – Делавейн помолчал, затем, прежде чем адмирал успел вставить слово, заговорил снова: – Кстати, о Фитцпатрике. Вы сверялись со списком нашего личного состава?

– Его в нем нет.

– А его кандидатура обсуждалась когда-нибудь? Может, ему намекали на что-нибудь?

– Я не успел это проверить. – Из трубки донесся звук зуммера, посторонний, не на той линии, по которой они разговаривали. Слышно было, как Скэнлон щелкает кнопками и включает параллельную связь. – Да? – Голос его звучал отчетливо и очень официально. Через несколько секунд адмирал снова переключился на Пало-Альто. – Это опять Хикмен, – сообщил он.

– Может быть, у него найдется что-нибудь для нас? Перезвоните мне попозже.

– Хикмен не сказал бы ни слова, знай он хоть что-нибудь о нашем существовании, – сказал Скэнлон. – Его придется убрать одним из первых. Будь моя воля, я лично пристрелил бы его.

– Перезвоните мне попозже, – повторил Джордж Маркус Делавейн, глядя на карту Новой Аквитании.

Хаим Абрахамс сидел за кухонным столом на маленькой каменной вилле в Тцахале – пригороде Тель-Авива, облюбованном отставными военными и теми, у кого хватало средств и нужных связей, чтобы поселиться здесь. Ветерок, задувающий из сада в открытое окно, чуть смягчал духоту летней ночи. Две комнаты виллы были оснащены кондиционерами, а в трех остальных работали потолочные вентиляторы, но Хаим любил свою кухню. В старые добрые времена они сидели вот так на скромных кухоньках и планировали свои операции; оружие переходило из рук в руки, тощая курица варилась в котелке на дровишках, собранных в пустыне Негев. Кухня была сердцем дома. Она давала тепло и пищу телу, позволяла спокойно обсуждать тактические вопросы, когда женщины, управившись с домашними делами, удалялись, не мешая беседе мужчин своими бесчисленными пустяками. Жена его спит сейчас наверху , и пусть себе спит. Теперь им почти нечего сказать друг другу. Да она и не могла бы сейчас помочь. А если бы и могла, то не стала бы. В Ливане они потеряли сына, ее сына, как утверждает она, потому что мальчик был учителем, просвещенным человеком, а не солдатом, не добровольным убийцей. Слишком много сыновей пало с обеих сторон, говорит она.

И погибли они по вине стариков, говорит она, стариков, заражающих зеленых юнцов своей ненавистью и ведущих их к гибели во имя библейских легенд и сомнительных притязаний на землю. А ведь когда-то она кричала: “Смерть! Смерть вместо переговоров!” Она забыла прошлое. Слишком многие и слишком быстро забывали его. Но Хаим Абрахамс не забыл и никогда не забудет.

И прежнее чутье ему не изменяет. Этот адвокат, этот Конверс, эти переговоры! Все слишком уж разумно – один лишь холодный расчет без всякого огня истинной веры. Специалист из Моссад – один из избранных, но и он может ошибаться. Он разбирал побудительные мотивы, как будто кто-то может влезть в мозги другого человека и точно сказать: вот действие, а вот – противодействие. За такое-то наказание такое-то отмщение. Нет, все они только умничают! Вера подогревается собственным огнем. Он всегда руководствовался верой, убеждениями и никогда не нуждался в хитроумных мотивировках.

Хаим считал себя откровенным, прямолинейным человеком, но не потому, что ему не хватало образования, ума или хитрости, – на полях сражений он неоднократно доказывал обратное. Он всегда знал, чего хочет, и шел прямо к цели, не теряя времени на высокопарную болтовню. За все эти годы он не встретил ни одного единомышленника, который позволил бы себе зря тратить время.

Этот Конверс знал достаточно, чтобы выйти на Бертольдье в Париже. Он показал, что знает еще больше, упомянув Ляйфхельма в Бонне и назвав Тель-Авив и Йоханнесбург. Зачем он так настойчиво доказывает свою осведомленность? И зачем ему вообще что-то доказывать, если он на их стороне? Почему ему не изложить свое дело, выйдя на первую же связь, не тратя понапрасну время?… Нет, этот юрист, этот Конверс, явно не тот, за кого себя выдает. Специалист из Моссад говорил, что у него есть мотив, чтобы присоединиться к ним. Он ошибается. Яркого огня подлинной веры тут нет. Только холодный ум и пустые слова.

Моссадовец не отрицал поразительного чутья Хаима. Еще бы! Оба они – сабры и многие годы боролись плечом к плечу, зачастую и против выходцев из Европы с их извечной тягой к махинациям. Эти иммигранты, которые держатся за Ветхий Завет так, будто они сами его написали, считают исконных жителей Израиля необразованными хамами и шутами. Специалист из Моссад уважает в нем сабру – своего собрата, это было видно по тому, как он смотрел на него. Никто не смеет отмахнуться от интуиции Хаима Абрахамса, сына Авраамова, ангела тьмы для врагов детей Авраамовых.

Слава Богу, что жена его спит. Пора звонить в Пало-Альто.

– Генерал, друг мой.

– Шолом, Хаим, – сказал владыка Сайгона. – Собираетесь в Бонн?

– Я вылетаю утром, вернее, мы вылетаем. Ван Хедмер уже в пути. В аэропорту Бен-Гурион он будет в восемь тридцать, и десятичасовым рейсом мы вместе вылетим во Франкфурт. Там нас будет ждать пилот Ляйфхельма с “Сессной”.

– Хорошо. Теперь я вас слушаю.

– Нам нужно поговорить, – с нажимом произнес израильтянин. – Что еще удалось узнать о Конверсе?

– Чем дальше, тем больше загадок, Хаим.

– Мой нос чует тут какое-то жульничество.

– Согласен, но я не стал бы называть это жульничеством. Вы знаете мое мнение. Я считаю его не более чем головным дозором, высланным осведомленными людьми – среди них был и Лукас Анштетт – с целью разведать побольше о том, что им удалось узнать или услышать. Я допускаю возможность утечки информации, подобные вещи можно предвидеть заранее, и единственное оружие в таком случае – насмешка, все разговоры об этом следует называть паранойей чистой воды.

– Вернемся к делу, Маркус, – прервал его нетерпеливый Абрахамс, который всегда называл Делавейна по второму имени, считая его еврейским, хотя отец Делавейна утверждал, что нарек своего сына Маркусом в честь Марка Аврелия, императора-философа, проповедника умеренности.

– Сегодня поступило три сообщения, – продолжал бывший генерал из Пало-Альто. – Первое сначала привело меня в бешенство, а потом встревожило, ибо оно свидетельствует о более глубоком проникновении в наши планы, чем я мог предположить, с той стороны, которую я считал самой надежной.

– И что же это такое? – прервал его израильтянин.

– Строгий запрет на получение определенных документов, касающихся Конверса.

– Вот! – торжествующе воскликнул Абрахамс.

– В чем дело?

– Дальше, Маркус, дальше! Я все объясню, когда вы кончите. Ну а вторая подлость?

– Никакая не подлость, Хаим. Просто замечание, настолько мимолетное, что его можно было бы и не принимать во внимание. Мне позвонил Ляйфхельм и сообщил, что Конверс сам упомянул о смерти Анштетта, сказал, что почувствовал облегчение, узнав о ней, поскольку Анштетт был его врагом – он употребил именно это слово.

– Его подучили! – Голос Абрахамса эхом отразился от стен кухни. – А третий подарочек, генерал?

– Вот третье известие – самое ошеломляющее и, я бы сказал, знаменательное. Хаим, прошу вас, не кричите в трубку. Вы не на митинге и не в вашем паршивом кнессете…

– Я в бою, Маркус. Всегда в бою, и сейчас тоже! Продолжайте, мой друг.

– Человеком, опустившим крышку на личное дело Конверса, оказался морской юрист, зять Престона Холлидея.

– Женева! Все сходится!

– Не орите!

– Приношу извинения, мой друг. Все идет так, как я и предвидел!

– Не знаю, что у вас на уме, – заметил Делавейн, – но у этого человека были на то причины. Этот морской офицер, этот зять, считает, что Конверс подстроил убийство Холлидея.

– Конечно! Отлично!

– Да прекратите же орать! – раздался крик хищника на льду заснеженного озера.

– Еще раз прошу принять мои глубокие и искренние извинения, мой генерал… И это – все, что сказал морской офицер?

– Нет, он объяснил командующему базой в Сан-Диего, что Холлидей перед отъездом рассказал ему, что намерен встретиться в Женеве с человеком, который, по его мнению, участвует в нелегальных экспортных операциях, в результате которых грузы попадают по незаконным адресам. Этот адвокат представляет интересы тех, кто наживается на военных поставках. Холлидей собирался припереть к стенке этого человека, специалиста по международному частному праву по фамилии Конверс, и пригрозить ему разоблачением. Ну и что теперь получается?

– Жульничество!

– Но с чьей стороны, сабра? И заметьте, сила вашего голоса – еще недостаточный аргумент.

– Не сомневайся, я прав. У этого Конверса повадки скорпиона.

– И что это должно означать?

– Вы не видите? А Моссад видит!

– Моссад?

– Да! Я переговорил тут с нашим специалистом, и он согласился насчет моего чутья – признал, что есть такая возможность. Генерал, вам, прославленному воину, я не стану врать, у человека из Моссад есть информация, которая позволяет думать, что Конверс, может быть, искренне стремится сотрудничать с нами, но, когда я сказал, что чую здесь тухлинку, он признал и иную, хотя и маловероятную возможность. Вольно или невольно, но Конверс может оказаться агентом своего правительства!

– Значит… провокатор?

– Кто знает, Маркус. Слишком уж гладкая у него легенда. Во-первых, запрет на допуск к его документам – это о чем-то говорит. Второе – он одобрительно отозвался о смерти врага – не его, а нашего – и тут же заявил, что убитый был его врагом, – сказал легко, как по заученному. И наконец, этого Конверса якобы считают организатором убийства в Женеве – как раз в удобный для него момент… Мы имеем дело с аналитическими умами, которые тщательно продумывают каждый ход и любую пешку норовят провести в ферзи.

– Но все, что вы сказали, можно истолковать и в противоположном смысле. Он вполне может оказаться…

– Нет, не может! – выкрикнул Абрахамс.

– Почему, Хаим? Почему не может?

– В нем нет душевного порыва, нет огня! Истинно преданные делу так себя не ведут! Мы не умничаем, мы действуем!

Некоторое время Джордж Маркус Делавейн хранил молчание, которое израильтянин предпочел не нарушать. Наконец с другого конца телефонной линии до него донесся холодный спокойный голос:

– Приезжайте на завтрашнюю встречу, генерал. Выслушайте его и будьте с ним крайне любезны; подыгрывайте ему. Но он не должен покинуть дом без моего приказа. Возможно, он никогда его и не покинет.

– Шолом, мой друг.

– Шолом, Хаим.


Глава 12 | Заговор «Аквитания» | Глава 14