home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 11

Джоэл машинально пожал руку немца, слишком ошеломленный, чтобы сделать что-либо иное.

– Фельдмаршал?… – с трудом выговорил он и тут же прикусил язык – следовало бы назвать вошедшего генералом. Виновато досье, невероятная история этого лощеного монстра. Содержание его страниц промелькнуло перед внутренним взором Конверса, пока он рассматривал своего гостя – прямые волосы, скорее белокурые, чем седые, холодные льдинки голубых глаз, розоватые морщины.

– Архаическое звание. К счастью, я не слышал его уже много лет. Однако вы мне льстите: я вижу, вы не поленились изучить мое прошлое.

– В самых общих чертах.

– Но полагаю, вполне основательно. – Ляйфхельм обернулся к Фитцпатрику: – Простите меня, капитан, за маленькую хитрость. Я решил, что так будет проще.

Фитцпатрик растерянно пожал плечами:

– Вы, по-видимому, знаете друг друга.

– Мы знаем друг о друге, – поправил его немец. – Мистер Конверс прибыл в Бонн, чтобы встретиться со мной, полагаю, он уже рассказал вам об этом.

– Нет, об этом я ему не говорил, – проговорил Джоэл. Ляйфхельм повернулся к Конверсу и пристально посмотрел ему в глаза.

– Понимаю. В таком случае нам лучше бы поговорить наедине.

– Я тоже так думаю. – Джоэл обернулся к Фитцпатрику: – Капитан, я уже и так отнял у вас слишком много времени. Почему бы вам не спуститься вниз и не пообедать? Чуть позже я присоединюсь к вам.

– Как прикажете, сэр, – сказал Коннел, продолжал играть роль адъютанта. Поклонившись, он вышел, плотно притворив за собой дверь.

– Очень милый номер, – сказал Ляйфхельм, подходя к открытым дверям балкона. – И вид отсюда приятный.

– Как вы разыскали меня? – спросил Конверс.

– Благодаря ему, – сказал бывший фельдмаршал, поглядывая на Джоэла. – Он офицер, если верить служащему у стойки. Кто он?

– Так как вы меня разыскали? – повторил свой вопрос Конверс.

– Прошлой ночью он провел несколько часов в аэропорту, расспрашивая о вас; его запомнили. Очевидно, он ваш друг.

– И вы знали, что он оставил свой багаж в камере хранения? И надеялись, что он вернется за ним?

– Честно говоря, нет. Мы надеялись, что он придет за вашим. Мы понимали, что сами вы этого не сделаете. Так все-таки – кто он?

Джоэл понял, что ему следует держаться так же нагло, как в разговоре с Бертольдье в Париже. В отношениях с подобными людьми – это единственно правильный путь; чтобы считать его своим, они должны видеть в нем свое подобие.

– Мелкая рыбешка, которая ничего не знает. Юрист одной из военно-морских баз, когда-то работал в Бонне, а сейчас, насколько я понял, приехал сюда по личным делам. Кажется он упоминал о невесте. Я случайно встретил его на прошлой неделе, мы поболтали, и в разговоре я упомянул о том, что прилечу сюда сегодня или завтра. Он изъявил желание встретить меня. Парень напористый и исполнительный. Наверняка питает какие-то иллюзии относительно гражданской юридической практики. Естественно, в сложившейся ситуации я использовал его. Так же, как и вы.

– Разумеется, – улыбнулся Ляйфхельм, в нем действительно чувствовался светский лоск. – Вы не предупредили его о времени своего прилета?

– Париж исключил эту возможность, не так ли?

– О да, Париж… Нам еще предстоит поговорить о Париже.

– Я навел справки через одного друга, связанного с Сюрте. Человек этот умер.

– Такие, люди часто умирают.

– Утверждают, будто он был шофером наемного лимузина. Но это не так.

– А не разумнее было бы сказать, что он доверенное лицо генерала Жака Луи Бертольдье?

– Разумеется, нет. Но утверждают также, будто я убил его.

– Так оно и есть. Но мы склонны считать это результатом невольного просчета, да еще, без сомнения, спровоцированного самим пострадавшим.

– За мной охотится Интерпол.

– Там у нас тоже есть друзья: положение изменится. Вам нечего опасаться – если, однако, у нас не появится оснований для опасений. – Немец огляделся. – Могу я присесть?

– Прошу вас. Вам заказать что-нибудь?

– Я пью только легкое вино и весьма в умеренных дозах. Поэтому если только для меня, то не стоит.

– Значит, не стоит, – сказал Конверс, следя за тем, как Ляйфхельм усаживается в кресло у балконной двери. Джоэл решил, что сам он сядет только тогда, когда наступит подходящий момент, но не раньше.

– В аэропорту вы пошли на крайние меры, лишь бы избежать встречи с нами, – продолжал самый молодой из фельдмаршалов, возведенный в этот ранг самим Адольфом Гитлером.

– За мной следили от самого Копенгагена.

– Вы очень наблюдательны. Но вы же понимали, что в отношении вас не замышлялось ничего дурного.

– Ничего я не понимал. Просто такие действия мне не понравились. Я не знал, как парижская история скажется на моем прибытии в Бонн и как это вообще воспринято вами.

– А что, собственно, Париж? – чисто риторически спросил Ляйфхельм. – В Париже некий человек, адвокат, назвавшись фальшивым именем, наговорил что-то, вызвавшее беспокойство весьма выдающегося человека, которого многие считают блестящим политическим деятелем. Этот адвокат, назвавшийся Симоном, объявил к тому же, что вылетает в Бонн для встречи со мной. По пути – уверен, что его спровоцировали, – он совершает убийство. Уже одно это позволяет кое о чем догадываться – хотя бы о том, что незнакомец этот беспощаден и весьма изобретателен. Вот и все, что нам известно, а нам хотелось бы знать побольше. Куда он направляется, с кем встречается? Неужели на нашем месте вы поступили бы иначе?

Джоэл решил, что наступило время усесться и ему.

– Я сделал бы это получше.

– Возможно. Однако если бы мы знали, с каким предприимчивым человеком имеем дело, то вели бы себя менее открыто. Кстати, что произошло в Париже? Что вынудило вас заняться тем человеком так серьезно?

– Он попытался воспрепятствовать моему отъезду.

– Такого приказа он не получал.

– Значит, он неправильно понял приказ. В доказательство я мог бы предъявить синяки и ссадины на шее и на груди. Я не люблю прибегать к физической силе, и, естественно, я не собирался его убивать. Я никак не мог предположить, что он умрет. Это чистейшая случайность. Я действовал только в целях самозащиты.

– Само собой разумеется. Кому нужны подобные осложнения?

– Вот именно, – мрачно подтвердил Конверс. – Как только я смогу пересмотреть последние часы своего пребывания в Париже таким образом, чтобы избежать в рассказе о них любого упоминания о нашей встрече с генералом Бертольдье, я немедленно вернусь в Париж и дам исчерпывающие показания полиции.

– Это, как говорится, легче сказать, чем сделать. Вас видели разговаривающими в “Непорочном знамени”. Генерала почти наверняка узнали во время его визита в отель – он слишком известная личность. Нет, вы уж лучше предоставьте это нам. У нас тут богатые возможности, понимаете? Джоэл окинул немца холодным вопросительным взглядом:

– Признаюсь, что я и сам видел рискованность такого шага. Не люблю двусмысленных ситуаций, и мой клиент тоже. Но с другой стороны, я лишен свободы передвижения, если за мной охотится полиция.

– Охота будет прекращена. Вам придется только несколько дней не показываться им на глаза, а тем временем поступят новые приказы из Парижа. Ваше имя исчезнет из списков Интерпола, и розыски прекратятся.

– Для полной уверенности мне необходимы определенные гарантии.

– Самая надежная гарантия – мое слово. Стоит ли говорить, что мы можем потерять значительно больше вашего.

Конверс постарался не выдать своего удивления. Ляйфхельм, сознательно или нет, но сказал ему сейчас очень многое. Немец, по существу, признался в том, что состоит в тайной организации, которая не может допустить разоблачения. Это было первое прямое доказательство существования заговора. Однако досталось оно ему как-то слишком легко. Неужели главари “Аквитании” просто перепуганные старики?

– В таком случае – уступаю, – сказал Конверс, закидывая ногу на ногу. – Итак, генерал, вы нашли меня быстрее, чем я вас, но теперь, мы оба с этим согласились, мои возможности передвижения ограничены. Куда же мы направимся отсюда?

– Именно туда, куда вы намеревались отправиться, мистер Конверс. В Париже вы вели речь о Бонне, Тель-Авиве, Йоханнесбурге. Вы знали, с кем встретиться в Париже и кого нужно разыскать в Бонне. Это произвело на нас огромное впечатление, и мы полагаем, что вам известно многое иное.

– Я затратил месяцы на тщательное изучение материалов – конечно, по поручению моего клиента.

– А сами вы кто? Откуда вы взялись?

Джоэл почувствовал острую, резкую боль в груди. Такое уже бывало с ним и раньше: так его организм реагировал на явную опасность – что-то вроде суррогата страха.

– Пусть люди думают, что я тот, за кого они меня принимают, генерал Ляйфхельм. Уверен, что вы можете это понять.

– Понимаю, – сказал немец, внимательно приглядываясь к нему. – Человек, плывущий против течения, но уверенный. что ему достанет сил для достижения намеченной цели.

– Сказано немного высокопарно, но тем не менее отражает суть дела. А что касается того, откуда я взялся, думаю, к настоящему моменту вы успели установить и это.

“Пять часов. Более чем достаточно, чтобы убийца оказался в нужном месте. Убийство в Нью-Йорке… нужно пустить это в дело”.

– Весьма отрывочные сведения, мистер Конверс. И если бы нам удалось собрать их значительно больше, то все равно пришлось бы гадать, правдивы они или нет? Вы можете оказаться совсем не тем, за кого вас принимают.

– А вы сами, генерал?

– Ausgezeichnet! [37] – воскликнул Ляйфхельм, хлопнув себя по колену. Это был искренний взрыв смеха, и восковое лицо засветилось юмором. – Вы – отличнейший юрист, майн герр. Ваш ответ – как это сказать по-английски? – не просто вопрос. но и четкое определение наших позиций.

– Я просто старался не солгать вам. Ничего более.

– И при этом такая скромность. Очень похвально. Джоэл вытянул ноги, а затем снова скрестил их нетерпеливым движением.

– Я не падок до комплиментов, генерал. Я им не доверяю – в сложившихся обстоятельствах. Вы здесь говорили о моих планах относительно Бонна, Тель-Авива и Йоханнесбурга. Что вы имели в виду?

– Мы решили пойти вам навстречу, – сказал Ляйфхельм, разводя руками. – Чтобы избавить вас от утомительного путешествия, мы пригласили наших коллег из Тель-Авива и Йоханнесбурга, а заодно и Бертольдье, в Бонн на конференцию с вашим участием, мистер Конверс.

“Все– таки я добился своего! -подумал Джоэл. – Они испуганы, и, возможно, очень сильно”.

Несмотря на пульсирующую боль в груди, он заговорил медленно и спокойно:

– Я ценю вашу заботу, сэр, но, честно говоря, мой клиент еще не готов к переговорам. Он предпочел бы поближе ознакомиться с составными частями, прежде чем заниматься целым. Спицами держится колесо, сэр. В мои задачи входит доложить, насколько прочны эти спицы – насколько прочными они мне покажутся.

– Ох этот ваш клиент. Кто он, мистер Конверс?

– Уверен, что генерал Бертольдье сообщил вам, что я не вправе назвать его имя.

– Вы были в Сан-Франциско, штат Калифорния…

– Где проводилась большая часть моих изысканий, – прервал его Джоэл. – Но клиент мой живет в другом месте. Однако признаюсь: в Сан-Франциско, точнее в Пало-Альто, есть человек, которого я с удовольствием увидел бы в числе своих клиентов.

– Так-так, понимаю… – Ляйфхельм сплел пальцы рук и продолжал: – Следует ли понимать ваши слова как отказ от конференции здесь, в Бонне?

Конверс уже тысячи раз встречался с подобными ситуациями на начальных стадиях переговоров между соперничающими корпорациями. Обе стороны добиваются одного и того же, но ни одна из них не хочет выступать в роли просителя.

– Ну, раз уж вы проделали большую подготовительную работу… – начал Джоэл. – И поскольку мне представится возможность переговорить с любой из сторон по моему выбору, я не вижу основании для отмены такой конференции. – Как всегда в таких случаях, Конверс позволил себе натянутую улыбку. – Я имею в виду конечно же интересы моего клиента.

– Вот и отлично, – сказал немец. – В таком случае, если не возражаете, завтра, в четыре часа. Я пришлю за вами автомобиль. И уверяю вас, стол будет отличным.

– Стол?

– Обед, естественно. После наших переговоров. – Ляйфхельм поднялся с кресла. – Я был бы огорчен, если бы вы, побывав в Бонне, упустили такую возможность. Мои званые обеды пользуются успехом, мистер Конверс. И если вас что-то беспокоит, можете… принять любые меры предосторожности… Пожалуйста, хоть целый взвод охраны. Однако и без него вы будете в полнейшей безопасности. Mein Haus ist dein Haus.

– Я не понимаю по-немецки.

– Собственно, это – старая испанская поговорка: “Mi casa, su casa”, что означает: “Мой дом – это ваш дом”. Ваш комфорт и ваши удобства – моя самая большая забота.

– И моя тоже, – сказал Джоэл, вставая. – Не думаю, что кто-нибудь будет сопровождать меня или следить за мной. Это было бы неуместно. Но разумеется, я извещу клиента о своем местопребывании и договорюсь с ним о последующем телефонном звонке. Он с нетерпением будет ждать его.

– Разумеется.

Ляйфхельм, сопровождаемый Конверсом, направился к двери, там немец обернулся и снова протянул руку.

– В таком случае – до завтра. И позволю себе напомнить еще раз: несколько дней, по крайней мере неделю, вам придется соблюдать осторожность.

– Понимаю.

“Марионетки в Нью-Йорке. Нужно намекнуть ему на убийство Анштетта, – решил Конверс, – и посмотреть, как он на это отреагирует”.

– Кстати, – заговорил Джоэл, выпуская руку фельдмаршала, – сегодня утром по Би-би-си сообщили нечто, что меня заинтересовало, я даже позвонил своему партнеру. В Нью-Йорке убили одного человека, судью… Считается, что это убийство из мести, совершено профессиональным убийцей. Вам неизвестны какие-нибудь подробности?

– Мне?! – спросил Ляйфхельм, белесые брови его изумленно поползли вверх, а восковые губы приоткрылись. – Мне всегда казалось, что в Нью-Йорке каждый день убивают дюжины людей, включая и судей. Откуда мне знать об этом? Скажу совершенно определенно: “Нет”.

– Просто у меня промелькнула одна мысль… Благодарю вас, генерал.

– Но вы… вы-то сами. У вас, по-видимому…

– Да, генерал?

– Почему этот судья заинтересовал вас? И почему вы решили, что я его знаю?

Конверс улыбнулся, но в его улыбке не было и тени юмора.

– Не думаю, что раскрою тайну, если скажу, что покойный был нашим общим противником, если хотите – врагом.

– Нашим… Вам, право, следовало бы объясниться.

– Как мы уже оба признали, я всего лишь тот, за кого меня принимают. Этот же судья знал правду. Я взял временный отпуск в своей фирме для конфиденциальной работы на своего личного клиента. Этот судья не только мешал мне, он попытался убедить старшего партнера моей фирмы отменить предоставленный мне отпуск.

– Указав какие-то причины?

– Нет. Не имея в руках серьезных доказательств, дальше слабо завуалированных угроз со ссылками на коррупцию и противоправные действия он не пошел. Мой работодатель ни о чем не подозревает и потому ужасно разозлился. Мне с трудом удалось его успокоить. Теперь этот вопрос закрыт, и чем меньше о нем будут болтать, тем лучше. – Джоэл отворил дверь перед Ляйфхельмом. – Значит, до завтра… – Он помедлил, чувствуя просто физическое отвращение к стоявшему перед ним человеку, и добавил тихо: – Фельдмаршал.

– Gute Nacht [38] , – отозвался с коротким военным кивком Эрих Ляйфхельм, не возразив на этот раз против устаревшего звания.

Конверс попросил телефонистку послать кого-нибудь в столовую за американцем, коммандером Фитцпатриком. Задача оказалась не из легких, так как морского офицера не было ни в столовой, ни в баре – он сидел на “Испанской террасе”, выпивая с друзьями и следя, как мягкие сумерки спускаются на Рейн.

– Какие еще друзья? – спросил его Джоэл по телефону.

– Одна семейная пара, которую я здесь встретил. Прекрасный парень, удивительный тип, хорошо за шестьдесят, я думаю.

– А она? – спросил Конверс.

– Лет на… тридцать, может быть, сорок моложе, – не очень уверенно ответил Коннел.

– На палубу, морячок!

Фитцпатрик сидел на диване, облокотившись на колени, с тревожной озабоченностью поглядывая на Джоэла, стоявшего с дымящейся сигаретой у открытой балконной двери.

– Давайте начнем скачала, – устало сказал он. – Вы хотите, чтобы я помешал кому-то получить из архивов ваше личное дело?

– Не все, а лишь часть его.

– Я – не Господь всемогущий!

– Вы сделали это для Эвери – для Пресса. Можете сделать и для меня. Вы должны это сделать!

– Тогда я сделал обратное тому, о чем вы просите. Я открыл для него архивы, а вы хотите, чтобы я закрыл их.

– Значит, у вас имеется доступ к ним, имеется ключ.

– Но я здесь, а не там. Я не могу выстричь что-то, что вам не нравится, с расстояния восьми тысяч миль. Будьте же разумны!

– Зато кто-то может, и кто-то должен это сделать! Всего небольшой кусок где-то в конце. Последнее собеседование со мной.

– Собеседование? – переспросил Коннел, вставая с дивана. – В вашем личном деле? Вы имеете в виду какую-то докладную записку? Если это так, то я не смогу…

– Не докладную, – резко прервал его Конверс. – Последнее собеседование со мной перед демобилизацией… Та ерунда, что цитировал тогда Пресс Холлидей.

– Погодите, да погодите же! – Фитцпатрик протестующе поднял руки. – Вы говорите сейчас о замечаниях, сделанных вами при рассмотрении вашего прошения об отставке?

– Вот именно. Оно рассматривалось на специальном заседании!

– Ладно, успокойтесь. Этих протоколов нет в вашем личном деле, они вообще никуда не подшиваются.

– Но у Холлидея – у Эвери – они были! Я только что сказал вам – он процитировал мои слова. – Джоэл подошел к столу, на котором стояла пепельница, и погасил сигарету. – Если не из моего дела, то откуда вы их добыли?

– Это – совсем другая епархия, – начал Коннел, припоминая обстоятельства дела. – Вы были в плену, а некоторые протоколы опроса бывших военнопленных сведены в особые секретные дела. И это действительно секретные, в полном смысле этого слова, документы. Во многих из этих папок содержатся весьма неприятные сведения. Вещи, которые и до сих пор не могут стать достоянием гласности – не только по военным, но и по общегосударственным соображениям.

– Но все же вы как-то их получили! Черт побери, я услышал мои собственные слова!

– Да, получил, – признался военный юрист без особого энтузиазма. – Более того, я сделал из них выписки, но если бы кто-нибудь узнал об этом, я был бы тут же разжалован в матросы третьего класса. Прессу я доверял целиком и полностью. Он поклялся, что это ему необходимо – у него не было права на ошибку.

– Как вам это удалось? В то время, как вы сказали, вас даже не было в Сан-Диего.

– Я позвонил в хранилище архивов, назвал номер моего служебного допуска и затребовал фотокопию, сказав им, что дело весьма срочное и особой важности – на нашем жаргоне именуется шифром “четыре нуля” – и что ответственность я беру на себя. На следующее утро курьер привез пакет с фотокопией, заверенной всеми необходимыми подписями.

– А как вы вообще узнали о существовании этих бумаг?

– Дела некоторых бывших военнопленных имеют “флажки”.

– Объясните, пожалуйста.

– Я же сказал – “флажки”. Маленькие синие бумажки, которые означают, что к делу прилагаются строго секретные дополнения, подлежащие особому хранению. Я сказал Прессу о том, что на вашем деле есть “флажок”, и он захотел ознакомиться с этими материалами.

– Но так может поступить любой.

– Нет, далеко не любой. Для этого нужен офицер, имеющий код для получения секретных материалов, а таких среди нас не очень много. Кроме того, есть минимальная сорокавосьмичасовая отсрочка для подтверждения запроса на эти материалы. Эта процедура обязательна почти во всех случаях, когда дело касается вооружения или технологии, которые все еще считаются секретными.

– Сорока восьми… – Конверс сделал глотательное движение, пытаясь подсчитать, сколько часов истекло с того момента, как в Париже всплыло его настоящее имя. – Мы еще можем выиграть время! – произнес он сдавленным голосом. – Если вы сделаете это, я расскажу вам все, что знаю сам. Вы заслужили этим такого доверия, которого не заслуживал никто.

– Выкладывайте. Джоэл отвернулся, удивленно покачивая головой.

– Как странно… Именно так я сказал тогда Эвери… Я сказал: “Выкладывай, Эвери”. Простите, я помню – Пресс… – Конверс снова посмотрел на военного юриста, имеющего этот загадочный код, который открывает перед ним двери секретных хранилищ.

– Слушайте меня внимательно. Несколько минут назад произошло нечто такое, на что я не смел и надеяться, – ваш зять был убит за попытку помешать именно этому. Завтра в четыре часа дня я войду в самую сердцевину людей, которые объединились для того, чтобы учинить насилие в масштабах, способных привести к падению правительств, это позволило бы им снова выйти на авансцену политической жизни и облечь свою волю в силу закона. Они мечтают о некоем верховном суде, где все места будут заняты фанатиками с весьма своеобразными убеждениями о том, кого казнить, а кого миловать. Ну а что касается несогласных, пусть отправляются ко всем чертям, ибо никаких апелляций они не допустят… Так вот, я собираюсь встретиться с ними лицом к лицу! Я собираюсь разговаривать с ними, слушать их речи! Должен признаться, что я – самая неопытная лиса, когда-либо попадавшая в курятник, только в данном случае это даже не курятник, а гнездо стервятников, которые одним ударом могут содрать чуть ли не всю шкуру… Но и за мной кое-что стоит – я чертовски хороший юрист и сумею выудить из них необходимые сведения так, что они этого не заметят. Может быть, полученных данных хватит на то, чтобы возбудить одно-два дела, которые перевернут их затею вверх тормашками. Я сказал вам, что не принимаю вашего крайнего срока, но теперь похоже на то, что их сроки не намного отличаются от ваших. Конечно, не два дня, но, возможно, и не десять! Видите ли, я намеревался слетать в Тель-Авив, затем – в Йоханнесбург. Внести переполох в их ряды, напугать их. Теперь мы добились своего! Они сами слетелись ко мне, потому что достаточно напуганы и просто не знают, что и думать, а это означает, что они в панике. – Конверс остановился, вытирая выступивший на лбу пот. – Полагаю, мне не стоит объяснять вам, что хороший юрист может вытянуть из охваченного паникой свидетеля противной стороны материалы, которые он сможет потом использовать в качестве доказательств.

– Ваша просьба удовлетворена, советник, – сказал Фитцпатрик не без восхищения. – Говорите вы достаточно убедительно. Но скажите, чем может помочь мое вмешательство? Чего мы этим добьемся?

– Я хочу заставить этих людей думать, что я – один из них. Я не опасаюсь той информации, которую им удастся собрать обо мне – мне нечем особенно гордиться, компромиссов в моей жизни было предостаточно, но я не могу допустить, чтобы в их руки попали те последние записи! Неужто вы не понимаете? Именно они и убедили Эвери… Пресса! Только сейчас я осознал это. Двадцать пять лет назад мы были, как я сейчас понимаю, чертовски хорошими друзьями. Потом наши жизни разошлись, но он делал ставку на то, что к серьезным вещам мы по-прежнему относимся одинаково. К тому времени, когда нам предоставляют право голоса, мы уже вполне сложившиеся люди. Существенные перемены происходят позднее, гораздо позднее, и определяются они принятием или неприятием чего-то либо состоянием наших кошельков – цена, которую мы платим за наши убеждения, за поддержку наших способностей. Тот протокол подтверждал, что мы с Холлидеем верим в одни и те же истины, поэтому он и захотел встретиться со мной, а потом и завербовал меня в свои сторонники, закрепив эту сделку своей смертью у меня на руках. После этого я уже не мог отступить.

Коннел Фитцпатрик молча вышел на балкон, постоял там, вцепившись в перила и склонившись вниз, потом выпрямился, посмотрел на часы и повернулся к Конверсу:

– Сейчас в Сан-Диего четверть первого. В юридическом отделе никто не уходит на ленч раньше часа. До этого времени бар “Коронадо” обычно пустует.

– Так вы можете это сделать?

– Могу попробовать, – уточнил морской офицер, направляясь к телефону. – Нет, черт побери, если вы правильно рассчитали время, я не просто попробую – я отдам приказ. Вот когда может пригодиться высокий чин.

Первые пять минут были для Джоэла самыми мучительными. На трансконтинентальных линиях связи то и дело возникали неувязки и задержки, однако двух-, трех– или четырехязычный Фитцпатрик, непрерывно тарахтя по-немецки, Умудрился каким-то образом пробиться через все препоны.

– Старшего лейтенанта Дэвида Ремингтона, юридический отдел Южного округа военно-морских сил, Тихоокеанское побережье. Весьма срочно, матрос, говорит капитан Фитцпатрик. Если пиния занята, прервите разговор. – Коннел прикрыл ладонью трубку и обернулся к Конверсу. – Достаньте из моего чемодана бутылку коньяка. – Слушаюсь, коммандер.

– Ремингтон? Хэлло, Дэвид, это Коннел… Да, большое спасибо, непременно передам Миген… Нет, я не в Сан-Франциско, и не звоните мне туда. Тут всплыло одно дельце – мне понадобится ваша помощь. Оно значилось у меня в числе неотложных, но из-за всего этого я не успел его закончить. Для начала – срочность “четыре нуля”. После своего возвращения введу вас в курс дела, а пока просто займитесь им. Карандаш есть?… Речь идет о личном деле бывшего военнопленного по фамилии Конверс, имя – Джоэл… лейтенант авиации, пилот авианосца, служил во Вьетнаме. Демобилизован в шестидесятых… – Фитцпатрик вопросительно поглядел на Конверса, который поднял кулак правой и три растопыренных пальца левой руки. – Точнее, в июне шестьдесят восьмого, – продолжал военный юрист, сверяясь с последующими знаками Джоэла. – Расставание с флотом проходило в нашем родном Сан-Диего. Записали? Прочитайте, я проверю. – Коннел согласно кивнул, слушая своего собеседника. – К-о-н-в-е-р-с, – продиктовал он по буквам. – Правильно… июнь шестьдесят восьмого. Авиация, пилот. Вьетнам, отдел военнопленных, демобилизован в Сан-Диего – все верно. Но есть одна закавыка, Дэвид. На деле этого Конверса имеется флажок, он касается всего лишь протокола комиссии, слушавшей дело о его отставке, но никак не вооружений или технологий. Слушайте внимательно, Дэвид. Не исключено, что поступит запрос на допуск к содержанию этих протоколов. Так вот, ни при каких обстоятельствах протоколов этих не выдавать. Запрет может быть снят только по моему личному распоряжению. Даже если обратятся к вышестоящему командованию и такое разрешение будет дано, воспользуйтесь правом на сорокавосьмичасовую отсрочку. Задавите разрешения, понятно?

И снова Фитцпатрик слушал то, что ему говорила телефонная трубка, но на этот раз он отрицательно покачал головой.

– Нет, ни при каких обстоятельствах. Даже если командующие всех родов войск вкупе с госдепартаментом представят разрешение на бланке Белого дома, вы скажете: “Нет”. Если кто-либо попытается оспорить правомерность запрета, скажите им, что я действую в рамках компетенции начальника юридической службы округа. Есть какая-то хитрая директива о том, что главный юрист может закрывать доступ к материалам, если разглашение их содержания представляет угрозу для безопасности его округа и т. д., и т. п. Я не помню, на какой именно срок – что-то от семидесяти двух часов до пяти суток, обязательно отыщите эту директиву и сверьтесь с ней. Она может вам пригодиться.

И Коннел продолжал слушать, хмуря брови и поглядывая на Конверса. Потом он заговорил, осторожно подбирая слова, и Джоэл снова почувствовал болезненный укол в области груди.

– Как со мной связаться? – несколько растерянно повторил морской офицер, но тут же спохватился и заговорил уверено: – Я скоро вернусь. Позвоните Миген в Сан-Франциско. Если я буду не у нее, она скажет, где меня найти… Еще раз спасибо, Дэвид. А теперь – свистать всех наверх, выполняйте, идет? Спасибо… Обязательно передам Мег. – Фитцпатрик повесил трубку и с облегчением вздохнул. – Вот, – сказал он, проводя рукой по своей растрепанной русой шевелюре. – Теперь я позвоню Миген и дам ей наш номер. Если Ремингтон позвонит, пусть она скажет, что я отправился в Сономе – там у Пресса кое-какая недвижимость.

– Дайте ей номер телефона, – сказал Джоэл, – но больше ничего не говорите.

– Не бойтесь, ей сейчас не до нас. – Моряк посмотрел на Конверса и болезненно поморщился. – Если ваш расчет верен, то время у вас есть.

– Мой-то расчет верен, а вот как поведет себя Ремингтон? Не плюнет ли он на ваш запрет, если на него нажмет кто-нибудь постарше, как вы считаете?

– Не приуменьшайте моего официального положения, особенно в понимании Дэвида, – отозвался Коннел. – Дэвида не так-то легко сдвинуть с места. У него репутация буквоеда, именно поэтому я и выбрал его из четырех других юристов, хотя они и старше его по званию. Он раскопает эту директиву и ткнет ее в нос любому, кто попытается обойти мой приказ… Нет. Ремингтон мне решительно нравится. Он способен довести до изнеможения кого угодно. – Внезапно Фитцпатрик величественно выпрямился. – Лейтенант, а где коньяк, который вам приказано было достать?

– Разрешите исполнять, коммандер? – отозвался ему в тон Джоэл, бросаясь к чемодану Фитцпатрика.

– И если я правильно помню, то, разлив коньяк, вы угостите меня рассказом, который мне не терпится выслушать.

– Так точно, сэр, – ответил Конверс, поднимая чемодан и укладывая его на диван. – И кроме того, сэр, – продолжил он, – я полагаю, было бы уместно заказать нам обед в номер. Думаю, что коммандеру необходимо восстановить силы после целого дня, проведенного у штурвала.

– Неплохо придумано, лейтенант. Я позвоню вниз и сделаю заказ.

– Но прежде чем звонить вниз, мне кажется, было бы лучше позвонить сестре.

– О Господи, я совсем забыл!

Хаим Абрахамс шагал по темной улочке Тель-Авива, его плотная фигура была облачена в куртку сафари, а из-под брюк цвета хаки виднелись тяжелые ботинки; сильно облысевшую голову покрывал берет. Берет этот был единственной уступкой, сделанной им в пользу этой секретной ночной миссии – обычно он любил, когда его узнавали на улицах, и отвечал на приветственные оклики с хорошо отрепетированной скромностью. При свете дня, высоко неся свою непокрытую голову, не забывая ни на секунду, что на куртку смотрят, а к гулкому стуку ботинок по камням прислушиваются, он ловил бы обращенные к нему слова и отвечал коротким кивком, а глаза его, пристально всматривающиеся в толпу, с удовлетворением отмечали бы во взглядах людей робкое почтение.

“Еврей прежде всего!” – таков был лозунг, которым его приветствовали в Тель-Авиве и Иерусалиме, в некоторых районах Парижа и почти всюду в Нью-Йорке.

Слова эти вырвались у него в те далекие годы, когда он был юным террористом “Иргуна”, приговоренным к смертной казни английскими властями после резни в палестинской деревне, когда изувеченные трупы арабов были выставлены на всеобщее обозрение, иллюстрируя “Накама” (“Отмщение”). Тогда-то он и выкрикнул эти слова, ставшие теперь известными всему свету:

“Я прежде всего еврей, сын Авраама! Этим все сказано. И потекут реки крови, если сынам Авраама будет отказано в их правах!”

В 1948 году англичане, не желая создавать нового мученика, отменили приговор, и он поселился в одном из кибуцев. Однако скромные земельные акры этого поселения не могли привязать к себе надолго воинственного сабру. Три последующие войны выявили его несостоятельность в области агрономии, а также жестокость и блестящие военные способности. Тактику партизанской войны с ее ударами из засады и быстрым рассеиванием после проведения операции, усвоенную им в годы своей бурной юности, он применял и в последующие годы, когда все возрастающая военная машина лихорадочно вооружающегося Израиля позволила создать мощные армию, флот и авиацию. Если не считать библейских пророков. Марс был единственным богом в небе Хаима Абрахамса, он служил ему источником силы, оправдывал его существование. От Рамат-Авива до Хар-Хацеитима, от Метуллаха до Масада в пустыне Негев разносился вопль: “Накама!” (“Отмщение врагам детей Авраамовых!”)

Если бы только поляки и чехи, венгры и румыны, спесивые немцы и совершенно неуправляемые русские не хлынули десятками тысяч! Они приезжали, и вместе с ними появлялись раздоры и склоки. Фракция выступала против фракции, культура против культуры, все старались перекричать друг друга, и каждый при этом доказывал, что он больше другого имеет право называться евреем. Какая бессмыслица! Они прибывали сюда, потому что должны быть здесь: они были жертвами врагов детей Авраамовых, они позволили – да, именно позволили! – уничтожить многие миллионы, вместо того чтобы восстать миллионной армией и уничтожить врагов своих. Что ж, они поняли, куда завел их “цивилизованный” путь, и многого ли они добились своими талмудистскими ухищрениями. И вот они прибыли в Святую Землю – их Святую Землю, как они вопят повсюду. Но это не их земля. Где они были, когда сабры отвоевывали эту землю у каменистой пустыни и солончаков своими натруженными руками и примитивными библейскими орудиями? Где они были, когда кровожадные арабы и двуличные англичане первыми почувствовали на своих выях гнев правоверных евреев? Они отсиживались тогда в своих европейских столицах, в своих банках и роскошных кабинетах, делая деньги и потягивая дорогие бренди из хрустальных бокалов. Нет, сюда они прибыли потому, что должны были прибыть; они прибыли в Святую Землю сабров.

Они привезли с собой деньги, изнеженность, книжные слова и путаные аргументы, а также – свое влияние и вину всего мира. Но только сабры показали им, как ведутся войны. И только сабры выведут Израиль на орбиту нового могущественного союза.

Абрахамс вышел на перекресток Ибн-Гурион и Арлозорофф. В воздухе стоял туман, смягчая сверкание уличных фонарей. И это тоже было удачей, потому что сейчас его не должны были видеть. Ему осталось пройти еще один квартал до дома на улице Жаботинского – очень неприметного дома, где снимал квартирку человек, который мог бы свободно сойти за мелкого служащего. И только очень немногие знали, что этот человек – высочайшей квалификации специалист, легко справляющийся со сложнейшими компьютерами и поддерживающий с их помощью связь почти со всем миром, – был причастен к самым крупномасштабным операциям Моссад, разведывательной службы Израиля, которую многие считают лучшей разведкой в мире. Этот человек – тоже сабра. Он – ОДИН ИЗ НИХ.

Абрахамс тихо назвал свою фамилию в домофон над почтовой прорезью входной двери, услышал щелчок, вошел внутрь и поднялся на три лестничных пролета.

– Выпьешь винца, Хаим?

– Виски, – вежливо ответил тот.

– Всегда один и тот же вопрос, и всегда один и тот же ответ, – сказал специалист по электронике. – Я предлагаю ему винца, а он требует виски. Ты, наверное, закажешь виски и явившись на тот свет.

– И мне его подадут, можешь не сомневаться. – Абрахамс уселся в скрипучее кресло и оглядел заваленную книгами комнату, как всегда удивляясь, почему человек с такими возможностями живет столь скромно. Ходили слухи, что офицеры Моссад сторонятся компаний, но тогда они должны бы жить в более приятных квартирах. – Судя по твоим хмыканьям и покашливаниям по телефону, у тебя есть то, что мне нужно.

– Есть, есть, – сказал специалист, подавая своему гостю стакан отличного виски. – Только не думаю, что тебе это понравится.

– А почему? – спросил Абрахамс, потягивая виски и глядя поверх стакана на хозяина квартиры, усевшегося напротив него.

– В основном потому, что сведения эти очень противоречивы, а в нашем деле решать противоречия следует весьма деликатно. Ты же, Хаим Абрахамс, человек неделикатный, прости меня за такое неделикатное выражение. Ты утверждаешь, что этот Конверс – твой враг, что он собирается внедриться в ваши ряды, а я тебе говорю: я не нашел ничего такого, что подтвердило бы твои слова. Прежде всего, непрофессионалу нужны глубоко личные причины, чтобы пойти на такой обман и вообще вести себя подобным образом, если угодно. Должны быть побудительные мотивы, большое желание уничтожить врага, которого он ненавидит. Ну что же, побудительные мотивы у него есть – есть враг, которого он должен ненавидеть всей душой, но это никак не связано с тем, о чем ты говоришь. Информация эта совершенно надежна. Она получена из Кванг-Дина.

– Что эта за штука, черт побери? – удивился генерал.

– Специальное отделение в Северном Вьетнаме, теперь, естественно, вьетнамская разведка.

– У тебя и там есть источник?

– Мы подкармливаем их уже много лет, ничего жизненно важного, но иметь свои уши и… голоса – не помешает. Всегда найдется то, что необходимо знать, – например, какое оружие они могут повернуть против нас.

– А этот Конверс был в Северном Вьетнаме?

– Он пробыл у них несколько лет в плену; на него заведено там толстенное досье. Попервоначалу они хотели использовать его в пропагандистских целях – ну там телевидение, радио… Он взывает к своему милитаристскому правительству: просит вывести войска, прекратить бомбардировки и прочая белиберда. Сначала показали бы по телевизору упавшего с неба убийцу, которого гуманные вьетнамские воины спасают от разъяренной толпы, а затем его же – за обедом и занятиями гимнастикой. Ему отводилась роль внезапно прозревшего. Они думали, что мягкий, изнеженный молодой человек из привилегированной семьи ради более мягкого обращения пойдет на все, особенно если до этого его подвергнуть жестокой обработке. Однако они столкнулись с совершенно иным. Под мягкой оболочкой оказалась сталь, которая от выпавших на его долю испытаний только закалилась. В конце концов они поняли, что создали (“создали” – это их собственное слово) настоящего дьявола во плоти.

– Дьявол во плоти? Это они его так называли?

– Нет, они называли его безобразным скандалистом, как сообщает с некоторой иронией источник. Суть в том, что они сами создали его. Чем хуже с ним обращались, тем жестче он становился.

– А что тут удивительного? – резко произнес Абрахамс. – Он разозлился, вот и все. Попробуй раздразнить песчаную змею и погляди, что из этого получится.

– Уверяю тебя, Хаим, в тех условиях это не совсем обычная реакция. Бывает, что люди сходят с ума и бросаются на всех и каждого, либо впадают в безразличие, граничащее с кататонией [39] , или превращаются в хлюпиков, готовых на все ради мелких поблажек. С ним такого не произошло. Он стал расчетливым и изобретательным, нацеленным исключительно на выживание и при этом рассчитывал только на собственные силы. Он организовал и возглавил два побега – первый длился три, а второй пять дней. Оба закончились неудачами. Его, как руководителя, посадили в клетку на реке Меконг, и там он придумал, как убивать водяных крыс – Конверс, как акула, вытаскивал их из воды. За второй побег его бросили в двадцатифутовую яму, затянутую поверху колючей проволоки. И даже оттуда он бежал бурной дождливой ночью, выдолбив ступеньки в стене и отогнув колючую проволоку. Этот побег он совершил в полном одиночестве. Он бежал на юг через джунгли и бурные реки и прошел более ста миль, прежде чем добрался до расположения американских войск. А это было очень нелегко. Так из него сделали одержимого, который умудрился выиграть свою личную войну.

– А почему они просто не убили его до всех этих его подвигов?

– Я тоже об этом думал, – отозвался специалист, – и еще раз запросил своего информатора. Он сказал мне странную можно сказать, удивительную вещь. Его там не было, ответил он, но ему кажется, они не сделали этого из уважения к пленному.

– К кому – к этому скандалисту?

– Знаешь, Хаим, на войне случаются странные вещи, и с пленными, и с теми, кто держит их в плену. Слишком уж многие факторы взаимодействуют в этой жесткой игре. Агрессивность, страх, храбрость, стойкость и, не в последней степени, любопытство, особенно в тех случаях, когда участники ее принадлежат к столь различным культурам, как Восток и Запад. Возникает какое-то противоестественное родство душ, вызванное усталостью, а возможно, и чем-то еще. Национальная враждебность не уменьшается, но между партнерами, вступившими в эту игру не по своей воле, возникает чувство общности. Самое удивительное, что это чувство появляется прежде всего у тюремщиков. Пленные постоянно одержимы мыслями о свободе и выживании, те же, кто держат их в плену, начинают постепенно сомневаться в беспредельности своей власти над жизнями других людей. Они начинают понимать, что значит оказаться в шкуре другого игрока. Все это – часть того, что психиатры называют теперь стокгольмским синдромом.

– Ей-богу, не понимаю, что хочешь всем этим сказать? Ты рассуждаешь, как эти зануды из кнессета: с одной стороны, с другой стороны… а в сущности – сплошная болтовня.

– Да, Хаим, ты – неделикатный человек. Я все это время пытаюсь объяснить тебе, что, пока Конверс копил в себе ненависть и лелеял мечту о побеге, его тюремщики начали уставать от этой игры, и в конце концов, если верить моему осведомителю, они сохранили ему жизнь просто из уважения к сильной личности, а он воспользовался этим и убежал.

К удивлению Абрахамса, специалист по электронике, по-видимому, решил, что этих объяснений вполне достаточно.

– Ну и что? – спросил сабра.

– А вот и то. Побудительные причины и образ врага у него примерно те же, что и у тебя, но совсем по другим причинам, естественно. В конечном счете ты стремишься к подавлению любых восстаний или революций в любой стране третьего мира, а особенно в мире исламском, ибо ты знаешь, что революции эти инспирируются марксистами, читай – Советами, и представляют собой прямую угрозу Израилю. Так или иначе, но именно эта всемирная угроза и заставила всех вас создать эту организацию, и тут, как я считаю, вы поступили совершенно правильно. Власть уже давно должна перейти в руки военно-промышленного комплекса, и сейчас этот час настал. Ваш союз должен направлять действия правительств свободного мира, иначе мир этот падет под ударами наших врагов.

Специалист снова умолк. Хаим Абрахамс с трудом удерживался от того, чтобы снова не закричать: “Ну и что?”

– Неужели ты не понимаешь? Этот Конверс – один из вас. В пользу этого говорит буквально все. У него есть побудительные мотивы и враг, представший ему в самом неприглядном свете. Он преуспевающий адвокат, хорошо зарабатывающий в одной весьма консервативной юридической фирме, клиенты его – представители самых богатых корпораций и конгломератов. Он сам, его окружение, его жизненный опыт – все говорит за то, что он выиграет от вашей поддержки. Опасения возникли у вас из-за неортодоксальности его методов, которым я сам не могу найти объяснения, однако может статься, что они не так уж и неортодоксальны, есть учесть сложность взятой им на себя задачи. Рынки всегда поднялся слухами, поэтому так высоко и ценятся скрытность и отвлекающие маневры. В любом случае он не стремится уничтожить вас, он ищет союза с вами.

Абрахамс поставил стакан на пол и выбрался из кресла. Уперев подбородок в грудь и сцепив руки за спиной, он молча начал расхаживать взад и вперед по комнате. Потом остановился и поглядел на специалиста.

– Предположим, только предположим, – сказал он, – что всемогущая и всеведущая Моссад ошиблась, и тут кроется что-то такое, чего вы не смогли раскусить.

– Мне трудно в это поверить.

– Но это возможно!

– Судя по полученной нами информации, очень сомневаюсь. С чего бы?

– А с того, что я носом чую – здесь что-то не то! Человек из Моссад не отрываясь смотрел на Абрахамса, как бы изучая его лицо или пытаясь взглянуть на возникшую проблему с другой точки зрения.

– Тогда, Хаим, имеется еще одна возможность. Если этот Конверс не тот, кем я его считаю, что противоречит всем сведениям, которые я собрал о нем, значит, он – правительственный агент.

– Вот это я и чую, – тихо сказал сабра.

Теперь наступила очередь специалиста впасть в задумчивость.

– Я привык уважать твой нюх, – сказал он наконец с тяжелым вздохом. – Я, дружище, не всегда одобрял твое поведение, но к чутью твоему относился с уважением. А как считают остальные?

– Считают, что он врет и покрывает кого-то, кого он знает, а возможно, и нет, если его используют в качестве разведчика, в качестве “головного дозора”, как выразился человек из Пало-Альто.

Электронщик из Моссад по-прежнему смотрел на сабру, но не замечал его: ему виделись абстрактные фигуры, сложные схемы и переплетения, доступные пониманию очень немногих. Осознание этих абстрактных истин пришло к нему в результате целой жизни, проведенной за анализом видимых и тайных явлений, в борьбе с расовыми врагами и врагами закона, в парировании ударов в спину в полной и глубокой темноте.

– Возможно, – прошептал человек из Моссад после долгого раздумья. – Это почти немыслимо, но все-таки возможно.

– Что возможно? Что за ним стоит Вашингтон?

– Да.

– Почему? Только что ты говорил другое.

– Есть только одна идея, под которой я бы не подписался, но она хоть в какой-то степени вероятна. Проще говоря, у него слишком много информации.

– И что же?

– Вашингтон. Но не в общепринятом смысле – не правительство, а некая прослойка в правительственных кругах. Эти люди что-то слышали, но ни в чем не уверены. Если такая организация существует, считают они, значит, нужно проникнуть в нее и разоблачить. Вот они и подыскали человека, у которого подходящее прошлое, подходящая профессия и даже подходящие воспоминания. Очень может быть, что он даже верит всему, что говорит.

– Все это слишком сложно для меня, – резко произнес сабра.

– Сначала попробуйте сделать так, как я советовал. Примите его. Ему придется сказать вам что-нибудь конкретное, в конце концов, вы можете принудить его к этому. Хотя, возможно, ему просто нечего будет сказать.

– И что тогда?

– Тогда вы поймете, что были правы. И в этом случае изолируйте его от его покровителей. Он должен стать парией, человеком, разыскиваемым за целый ряд преступлений, безумцем, безумие которого ни у кого не вызовет ни малейших сомнений.

– А почему бы просто не убить его?

– Убить его придется в любом случае, но сначала нужно навесить на него ярлык безумца, чтобы никто не решился выступить в его защиту. Это позволит вам выиграть драгоценное время. Когда “Аквитания” вступает в заключительную фазу? Через три-четыре недели?

– Да, примерно так.

Специалист из Моссад поднялся с кресла и остановился перед военным, уставившись на него печальным взглядом.

– Повторяю, сначала примите его, и, может быть, выяснится, что мое первое предположение верно. Но если тебя будет преследовать этот пресловутый запах, если есть хоть малейшая вероятность того, что он вольно или невольно, намеренно или ненамеренно стал провокатором, работающим на этих людей из Вашингтона, сфабрикуйте улики, обвините его во всех смертных грехах и бросьте на растерзание. Северные вьетнамцы сделали из него дьявола во плоти, а вы сделайте из него парию и затем быстро убейте, чтобы он не превратился в кого-нибудь еще.

– Это совет сабры из Моссад?

– Это – лучший из советов, на которые я способен.

Молодой армейский капитан и значительно старший человек в штатском вышли из стеклянных дверей Пентагона и обменялись короткими, ничего не значащими взглядами. Держась подальше друг от друга, они спустились по ступеням, повернули налево и по цементной дорожке направились к огромной стоянке для автомобилей; армейский офицер шагал примерно футов на десять впереди штатского. Достигнув залитого асфальтом пространства, они зашагали в разные стороны – каждый к своей машине. Если бы в течение последних пятидесяти секунд кому-то пришло в голову снять их скрытой камерой, у него все равно не было бы ни малейшего основания утверждать, будто они знакомы друг с другом.

Зеленый “бьюик” свернул направо в центре квартала ко въезду в подземный гараж отеля. Водитель из окна показал ключ от своего номера дежурному, тот поднял желтый шлагбаум и сделал приглашающий жест. Свободное место нашлось в третьем ряду машин, принадлежавших постояльцам. “Бьюик” въехал на это свободное место, и из него вышел армейский капитан.

Через вертящуюся входную дверь он направился к лифтам нижнего холла. Двери второго от края лифта распахнулись, внутри оказались две пары, которые явно по ошибке попали в подвальное помещение; под общин смех один из мужчин торопливо нажал на кнопку главного холла. Офицер сразу же вслед за ним нажал кнопку четырнадцатого этажа. Через шестьдесят секунд он вышел на лестничную площадку и пешком спустился на одиннадцатый этаж.

Голубая “тойота” спустилась по тому же пандусу, водитель вытянул руку и показал ключи от номера с хорошо видимыми цифрами. Затем нашел пустое место в седьмом ряду и осторожно втиснул туда свою машину.

Из машины выбрался человек в штатском и взглянул на часы. Удовлетворенный, он направился к вертящейся двери и лифтам. Кабина второго лифта была пуста, и человек в штатском с трудом удержался от соблазна нажать кнопку одиннадцатого этажа – он устал и вообще не любит вышагивать по лестницам. Однако по пути в лифт могут сесть новые пассажиры, и, строго следуя правилам игры, он нажал кнопку девятого этажа.

Остановившись перед дверью нужного номера, человек в штатском стукнул раз, потом, выдержав паузу, сделал еще два удара. Дверь отворил армейский капитан. За ним виднелся и третий человек в форме младшего лейтенанта военно-морского флота. Он стоял у письменного стола, наклонясь к телефону.

– Рад, что вы успели вовремя, – сказал армейский офицер. – На дорогах ужасные заторы. Разговор заказан, нас соединят через несколько минут.

Человек в штатском приветливо кивнул морскому офицеру и тут же осведомился:

– Что вы узнали о Фитцпатрике?

– Он сейчас там, где его не должно быть, – ответил лейтенант.

– Вы можете вернуть его?

– Над этим я сейчас и работаю, но, увы, не знаю, с чего начать. Я ведь, можно сказать, маленькая рыбка среди больших китов.

– Так же, как и мы все, – отозвался капитан.

– Кто бы мог подумать, что Холлидей обратится к нему, – сказал морской офицер с раздражением в голосе. – А если он решил привлечь его, то почему не обратился к нему с самого начала? Или почему не рассказал ему о нас?

– На последние два вопроса я могу ответить, – сказал армейский капитан. – Он укрывал его от Пентагона. В случае нашего провала его зять остался бы чистым.

– А я могу ответить на первый вопрос, – сказал штатский. – Холлидей обратился к Фитцпатрику потому, что не очень-то доверял нам. И Женева доказала, что он был прав.

– Каким это образом? – обиженно спросил капитан. – Мы не могли это предотвратить.

– Конечно не могли, – согласился штатский. – Но мы ничего не сделали и потом. Отчасти мы предвидели такой исход, но не предприняли ничего, чтобы предотвратить его. Мы просто не могли себе этого позволить.

Зазвонил телефон. Лейтенант поднял трубку.

– Остров Миконос, – сказал он.


Глава 10 | Заговор «Аквитания» | Глава 12