home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ПРИЕМ У ГИТЛЕРА

Эрвин Роммель был не только выдающимся, но и современным генералом. Он обращался с «лейкой» как профессиональный фоторепортер и прекрасно представлял себе истинную мощь теневых кабинетов власти XX века – радио и прессы. Роммель умело использовал эти подспудные силы в интересах дела, которому служил, отдавая себе отчет в том, какую всеобъемлющую роль в жизни общества играет война и какое значение приобретает сформированное средствами массовой информации общественное мнение. Он избегал популярности и чуждался плебейского тщеславия, но, как и всякий человек действия, генерал гордился плодами своего ратного труда. Журналисты, фото– и кинорепортеры не могли пожаловаться на отсутствие «паблисити»,[20] а открытость, мужество и кураж Роммеля делали его идеальным героем их многочисленных репортажей.

Я уже упоминал о том, что Роммель мастерски использовал психологический фактор и еще перед началом африканского похода допускал утечку информации о «прекрасно налаженной системе снабжения и мощи Африканского корпуса». Так, сразу же после высадки в Триполи Роммель распространил слухи о своей мощной танковой группировке и «подкрепил» их хорошо известными «танками Роммеля» – картонными макетами, установленными на «Фольксвагены». Эти «картонные дивизии» смертельно напугали англичан и помогли ему во время первого наступления, учитывая, что обещанного Гитлером подкрепления и техники он так никогда и не дождался.

Роммель выгодно отличался от большинства немецких генералов, панически боявшихся прессы и с каким-то суеверным ужасом относившихся ко всем журналистам. Мне были хорошо известны позиции Роммеля по этому вопросу, и в своем журналистском рвении я всегда опирался на его полную поддержку и понимание. Поэтому я воспринял как должное согласие генерала на интервью перед микрофоном сразу же после форсирования доставившего нам немало хлопот танкового рва, накануне падения Тобрука. Но даже меня удивила готовность Роммеля выполнить одну мою не совсем обычную просьбу: я искренне заявил генералу, что считаю взятие Тобрука мировой сенсацией № 1, и попросил выделить самолет для срочной отправки всех фронтовых репортажей и фотоматериалов в Берлин. Роммель сразу же понял меня, а после недолгого размышления широко улыбнулся и протянул на швабском диалекте: «Ну, я не против, берите мой курьерский».

Во второй половине дня 21 июня быстрый «Хейнкель» поднялся в воздух с аэродрома Эль-Газали, когда еще не все вражеские гарнизоны внешнего кольца обороны крепости сложили оружие и там продолжался ожесточенный бой. Самолет лег на курс Афины – Вена, и через несколько часов приземлился в столице рейха. После падения крепости не успели пройти и сутки, а я уже рассказывал на пресс-конференциях и по радио о героических событиях, участником которых мне довелось стать. Вся Германия преисполнилась ликования и оптимизма. Победа – это слово звучало в сердце каждого немца. Профессиональный долг, поддержка и помощь Роммеля привели меня в столицу, но я и представить себе не мог, что окажусь в рейхсканцелярии и буду докладывать фюреру о ходе африканской кампании. После двух пресс-конференций меня неожиданно вызвал доктор Геббельс. Он подробно расспросил меня о Роммеле и о положении наших войск в Африке. Дополнительно к подробному рапорту о боевых действиях Африканского корпуса я прямодушно рассказал рейхсминистру (с которым беседовал первый раз в жизни) о том надрыве, с каким бьются с врагом истощенные немецкие дивизии. Несмотря на все победы, они уже очень скоро исчерпают не безграничные силы без свежих резервов и хорошо налаженного снабжения. К сожалению, у Геббельса и большинства государственных деятелей в Берлине соображения здравого смысла отошли на второй план – радость, ликование и восхищение сограждан и мировой прессы заслонили перспективу. На фоне очередных успехов на Восточном фронте, где вот-вот должна была пасть мощнейшая черноморская крепость Севастополь, у высшего руководства складывалась искаженная картина военного положения Германии, исходя из реального состояния вооруженных сил рейха и запасов сырья. Огромные расстояния между базами снабжения в Германии, европейским и африканским театрами военных действий становились предпосылкой поражения вермахта в будущем. Во второй половине дня Геббельс сообщил Гитлеру о моем докладе по Северной Африке. Гитлер заинтересовался и через своего министра пропаганды пригласил меня на ужин в фюрербункер. Я был представлен рейхсляйтеру Дитриху и еще раз в течение этого дня изложил ему африканскую эпопею. Ровно в 20.00 мы вышли из здания министерства пропаганды и направились в рейхсканцелярию. Я уже пять дней не брился и даже не сменил пропитанный потом и покрытый пылью фронтовых дорог мундир. Зацикленный на пропаганде Геббельс настоял на том, чтобы я предстал перед фюрером в том же виде, в каком прибыл из Тобрука. Я с нетерпением ждал встречи с человеком, одно слово которого определяло сейчас судьбы Европы и могло решить дальнейшую участь дивизий Роммеля и всего африканского фронта.

В холле я сразу же попал в плотное кольцо приглашенных на ужин гостей. Гиммлер любезно расспрашивал меня о войне в пустыне, а гауляйтер Ханке, который был ординарцем Роммеля на Западном фронте, вспоминал подробности французской кампании. Всего собралось около двадцати человек, когда прозвучала команда: «Господа офицеры, внимание – фюрер идет!» Все встали и повернулись к дверям, откуда должен был появиться Адольф Гитлер. Геббельс представил меня, а я произнес несколько предусмотренных воинским этикетом слов. Фюрер даже не дал мне договорить до конца. Он сердечно поприветствовал меня и громко, чтобы было слышно всем окружающим, произнес: «Я только что произвел Роммеля в маршалы». Свершилось – Роммель достиг самой верхней ступени армейской иерархии и стал самым молодым маршалом вооруженных сил. Гитлер взял меня под руку и проводил к обеденному столу. Сообщения о победах в России и Африке привели его в прекрасное расположение духа – четыре часа, что я провел в рейхсканцелярии, Гитлер был энергичен и бодр.

В столовой я сидел справа от Гитлера за большим овальным столом. Справа от меня сидел доктор Лей, который за весь вечер так ни разу и не открыл рта. За ним сидели Геббельс, Дитрих, военные и несколько находившихся в это время в Берлине гауляйтеров. Слева от Гитлера сидели Шпеер, Борман, Шауб, Гиммлер и представитель Геринга, генерал Боденшац.

Уже через несколько минут мне показалась несколько странной манера ведения застольной беседы: создавалось впечатление, что ни один человек из ближайшего окружения Гитлера, включая Геббельса, не имеет собственного мнения – высказывался только Гитлер, а остальные поддакивали. Гораздо более тягостное впечатление производили лицемерное раболепие и чуть ли не византийское славословие в адрес фюрера. Гитлер с аппетитом истреблял разнообразные вегетарианские блюда: салаты, закуски из яиц, сыр – и время от времени прикладывался к большому кубку с апельсиновым соком, разбавленным чаем. Геббельс состоял при мне как нянька и выполнял обязанности то ли диктора, то ли суфлера. Уже в который раз за этот день я изложил историю взятия Тобрука.

Уже после нескольких фраз я понял, что Гитлер досконально знает все подробности быстрого прорыва и даже захвата источников воды у последнего, крутого спуска к крепости. Он прочитал удивление в моих глазах и произнес: «Да, как-то Роммель рассказал мне, как он планирует захватить Тобрук. Мой самый молодой маршал». Потом он усмехнулся и добавил: «Хитрый лис! Такие дела только ему по плечу!».

Следующие десять минут под пристальным наблюдением моих сотрапезников я сдавал самый настоящий экзамен по бортовому вооружению и бронированию британских танков. Гитлера интересовали такие детали, которые, по моему разумению, были известны далеко не каждому специалисту. Тут же всплыла в памяти сценка, разыгравшаяся на палубе посыльного судна «Кузнечик». В 1937 году мореходные качества «Кузнечика» испытывались в Северном море. Гиммлер носился с идеей совершить вместе с фюрером путешествие в исландский город Тингведлир, где по преданию сохранились артефакты древних германцев. Я поднялся на борт стоящего на рейде Рейкьявика судна и стал свидетелем конфуза морских офицеров, которых бросало то в жар, то в холод от вопросов фюрера, необыкновенно компетентного в области систем вооружения и обеспечения боевых кораблей всех стран мира.

Потом я рассказал о взятии Бир-Хакейма и о мужественном сопротивлении голлистского гарнизона под командованием хорошо известного в Германии генерала Кенига (После капитуляции он был главнокомандующим французскими оккупационными войсками в Германии.) Французы едва не сорвали нам наступление. Мало того, продержись они еще немного, и Африканский корпус был бы поставлен перед угрозой катастрофы. В этот момент прорвалась застарелая ненависть Гитлера к Франции и он разразился тирадой, которая прозвучала для меня как гром среди ясного неба:

– Вы слышите, господа! Все, что сейчас рассказал Кох, в очередной раз подтверждает мой тезис о том, что после нас французы лучшие солдаты в Европе. При соответствующей рождаемости они всегда смогут поставить под ружье сотню прекрасных дивизий. После войны нужно непременно образовать коалицию, чтобы сдерживать эту страну чисто военными методами!

Неожиданно в разговор включился Гиммлер:

– Мой фюрер, но вначале мы должны забрать у них провинции, где компактно проживает германское население… – Фландрию, Шампань.

Гитлер прореагировал мгновенно, как будто он ждал именно эту реплику:

– Да, да, мы это обязательно сделаем. Я бывал в этих краях еще во время первой мировой. Какие французы? Там испокон века живут одни германцы!

Эти слова не вызвали возражений у сидящих за столом. Я видел, как некоторые паладины Гитлера утвердительно кивали головами. Это притом, что летом 1942 года, через два года после капитуляции и заключения перемирия, официальная внешняя политика рейха к Франции Петена и Лаваля была подчеркнуто дружелюбной и добрососедской. Одновременно официальная пропаганда заявила о преодолении всех германо-французских противоречий и политике сотрудничества в рамках «новой Европы». Напомню, что все убежденные сторонники правительства Виши всегда приводили этот довод в качестве главного аргумента их лояльного отношения к Германии.

Мои размышления прервал вопрос Гитлера:

– А что там Роммель? Он собирается идти дальше?

Я сообщил, что перед моим отъездом Роммель рассказал о своих планах дойти до египетской границы и отбить наши старые укрепления под Эс-Саллумом и в проходе Хальфайя. На большее у Африканского корпуса просто не хватит сил. Гитлер никак не прореагировал на недвусмысленный намек о подкреплении.

Потом разговор вообще ушел в сторону – за столом заговорили о скандинавских проблемах и о вопросах русской кампании. Потом все прошли в правительственный кинозал, где нам продемонстрировали последний еженедельный киножурнал «События недели». Гитлер всегда предварительно редактировал текст, поэтому фильм шел без звука. За его спиной сидел адъютант и громко зачитывал комментарии к кадрам военной хроники. Гитлер постоянно прерывал его:

– Нет, нет. Здесь нужно сформулировать иначе. Наверное, так…

И он диктовал новый текст. В другом месте он требовал вырезать несколько кадров или кричал:

– Стоп. А вот здесь я бы посмотрел еще пару метров.

После киножурнала мы посмотрели технически прекрасно сделанный цветной документальный фильм о первом боевом применении тяжелых и сверхтяжелых осадных мортир в битве за Севастополь.

Из кинозала все вернулись в столовую. Обеденные принадлежности уже убрали, и на столе лежала груда корреспонденции, посвященной взятию Тобрука. Мне открылся еще один тщательно оберегаемый секрет «Третьего рейха»: оказалось, что Гитлер близорук и носит очки. Выяснилось, что в свое время даже был издан указ, категорически запрещающий фотографировать фюрера в очках! Гитлер с видимым удовольствием просматривал сообщения мировой прессы – в эту минуту он был похож на умиротворенного отца семейства, сидящего во главе уставленного вином и яствами праздничного стола. Гитлер зачитывал вслух наиболее понравившиеся ему места сидящим рядом с ним Геббельсу и пресс-секретарю рейха Дитриху. Время от времени Гитлер громко смеялся, всплескивал руками, со всего размаха бил себя ладонями по ляжкам и восклицал:

– Этот Черчилль, как он врет, как он юлит и изворачивается! Они пишут, что мы еще не взяли Тобрук. Какие лгуны!

Только около полуночи я вышел из портала рейхсканцелярии. Я смертельно устал за последнюю неделю и находился в состоянии нервного возбуждения после богатого на события вечера сегодняшнего дня. Гениальность Роммеля позволила нашей армии избежать долгой осады и десятков кровопролитных штурмов Тобрука, и я испытывал законное чувство гордости, но к нему примешивались тревожные нотки беспокойства. Лицемерное раболепие ближайших соратников Гитлера, двуличная политика руководителей рейха по отношению к Франции, недооценка противника и дилетантизм в оценке и прогнозировании мировых общественно-политических процессов – все это указывало на неизбежные сложности, с которыми Германии придется столкнуться в недалеком будущем.

Судя по всему, Гитлер не собирался усиливать африканскую группировку и перебрасывать дополнительные резервы своему новому маршалу. В начале июля я возвращался в Африку, но не вез с собой никаких обнадеживающих известий только что захватившему позиции под Аламейном Роммелю, прямо просившему меня открыто говорить в Берлине об испытываемых трудностях и тщетно ожидавшему подкрепления. Сегодня можно со всей определенностью заявить, что тогда фюрер совершил решающую стратегическую ошибку. Памятуя о страхе, который испытывали англичане перед Роммелем, Гитлер упустил свой величайший шанс потрясти до основания Британскую империю.


ПОРТРЕТ НА ФОНЕ ТОБРУКА | Лис пустыни. Генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель | ПОРАЖЕНИЕ У ВОРОТ КАИРА