home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13

Как Медвежья речка вышла из берегов

Не помню, сколько миль промчался я той ночью, пока красная пелена перед глазами не начала понемногу рассеиваться, и я смог, наконец, оглядеться. Я знал, что все это время, не сворачивая, гнал по дороге в Бизоний Хвост. А еще я знал, что кроме как в Бизоний Хвост беглецам податься было некуда, и что, невзирая на фору во времени, по тропе Капитан Кидд догнал бы их в два счета. Но по мере того как исчезала пелена, ко мне постепенно возвращался рассудок. Это походило на пробуждение от ночного кошмара. Я придержал коня на гребне холма. Дальше тропа спускалась в лощину, вновь поднималась и терялась за гребнем другого холма. Начинало светать, и в серой дымке легкого тумана не было слышно ни звука. Я посмотрел на тропу – в пыли четко виднелись следы подков пемброковой лошади. След был совсем свежий – нас разделяло не более трех-четырех миль, и я мог бы словить их в течение часа. Но я подумал: «А чего ради я так стараюсь? Или у меня в голове совсем уже не осталось мозгов? В конце концов, девчонка имеет право выскочить за кого ей вздумается, и если у нее хватило ума выбрать не меня, а Пемброка, не стоит становиться у них на пути. Я не посмел бы коснуться и волоса на ее голове, а вот собираюсь резануть по сердцу, убив ее избранника. Ну и скотина же я в таком случае!» От этих мыслей мне стало до того стыдно и до того жалко себя – хоть волком вой!

– А, катитесь вы! Благословляю! – с чувством напутствовал я вероломную парочку и потряс им вслед кулаком. Потом повернул Капитана Кидда и поехал восвояси.

Я не собирался надолго оставаться дома и ждать, пока Глория Макгроу затеет меня свежевать, но надо было переменить одежду. От той, что еще на мне болталась, после драки и пожара остались одни обгоревшие лохмотья. Ко всему прочему, я потерял шляпу, а дробь, засевшая в плече, то и дело давала о себе знать осиными укусами.

Проехав с милю, я пересек дорогу, ведущую из Лапы Кугуара к Ручью Гризли. Хотелось пить и есть, и я свернул к таверне, выстроенной недавно на берегу Мустангова потока в полсотне ярдов от перекрестка.

Солнце еще не взошло, когда я натянул поводья у коновязи, слез с седла и вошел в таверну. При виде меня бармен дико вскрикнул, попятился и, упав спиной прямо в лохань с водой и пустыми бутылками, громкими воплями начал звать на помощь. Я увидел, как к двери бара подошел какой-то человек и пристально посмотрел на меня. Что-то в его обличье показалось мне знакомым, но признал я его не сразу.

– Заткнись и живо вылезай из лохани, – нетерпеливо сказал я бармену. – Чего вылупился? Ну да, я это! Дай-ка выпить чего-нибудь.

– Извини, Б-брекенридж, – почти не запинаясь, ответил тот, поднимая грузное тело из хлябей лоханных. – Теперь-то я тебя узнал. Только человек я нервный, и ты не представляешь даже, как сильно ты меня напугал: вдруг появляешься в дверях, а у самого обгорели и волосы, и брови, и ресницы, и вся одежда, да еще шкура черная от сажи. Какого черта ты…

– Хватит судачить о моей внешности, лучше поскорее налей виски, – рыкнул я на него, будучи не в настроении для легкомысленной болтовни. – И растолкай повара, да скажи ему – пусть нажарит побольше яичницы с бетоном.

Бармен поставил на стол бутылку виски, а после просунул голову в кухонную дверь и гаркнул:

– Нарежь свежего бекона да набей на сковородку побольше яиц! Брекенридж Элкинс требует корма!

Потом повернулся, и я спросил его:

– Кто это выглядывал вон из той двери?

– Ах, тот, – говорит. – Да это чуть ли не такая же знаменитость, как и ты, – Дикий Билл Донован. Не доводилось встречаться?

– А как же, – усмехнулся я, наливая в стакан. – Он пробовал хапнуть у меня Капитана Кидда еще в мою бытность теленком. Пришлось помочалить его как следует, прежде чем парень внял голосу разума.

– Из всех, кого я видел, – говорит бармен, – этот – единственный, кто не уступит тебе в размерах. Хотя у него не такая широкая грудь и руки будут чуть покороче. Давай-ка я за ним схожу: вы поболтаете друг с другом, припомните добрые старые времена, а может, и…

– Не болтай ерунды, – проворчал я. – Грязный койот, которого ты мне навяливаешь в компанию, годится разве что для доброй порции тумаков.

От таких слов бармен, похоже, порядком струхнул. Он снова отгородился от меня стойкой и принялся старательно начищать рукавом пивные кружки, пока я с мрачным достоинством на лице и рваниной на теле поглощал свой завтрак. Мне все-таки пришлось оторваться от еды и попросить задать корма Капитану Кидду. Не менее трех слуг со всех ног кинулись исполнять поручение. Не решаясь подвести к кормушке самого Капитана, они, засыпав побольше овса, додумались поднести ее к морде коня – вот почему копытом в брюхо досталось лишь одному. Когда моего коня берутся обихаживать люди мелкие, у них все получается на удивление нескладно.

Пока я кончал с завтраком, эти работнички вкапывали поглубже столбы новой коновязи и перетаскивали к ней кормушку, а когда закончили, я отвел к ней уже порядком изголодавшегося Капитана. Потом вернулся к бармену и говорю:

– Знаешь, у меня нет с собой денег, чтобы заплатить за себя и за Капитана Кидда, но сегодня вечером, в крайности ближе к полуночи, я загляну в Бизоний Хвост, раздобуду там деньжат и перешлю тебе. Сейчас я вконец разбит, но быть разбитым подолгу не в моих правилах.

– Хорошо, – говорит он, а сам глаз не сводит с моего опаленного черепа и эдак сокрушенно покачивает головой. – Если бы ты только знал, Брекенридж, до чего престранно ты выглядишь со своим лысым кумполом и…

– Заткнись! – рявкнул я. Мы, Элкинсы, очень болезненно переносим недостатки во внешности. – Это неудобство временное, и с ним придется смириться. Сделай одолжение – чтобы я об этом больше не слышал. А если какой-нибудь вонючий хорек вроде тебя рискнет проехаться насчет моих ожогов, я пущу ему пулю в лоб, чтобы впредь он учился держать язык за зубами. Запомнил?

Я намотал на голову остатки рубашки, взобрался на Капитана Кидда и отправился домой. На Медвежью речку прибыл где-то около полудня. Вся семья сбежалась ко мне, и каждому нашлась работа: кто выковыривал дробины из-под шкуры, кто смазывал ожоги, а братец Бакнер с помощью испытанного средства – сапожной дратвы – приладил на место ухо. Прочие исполняли всякую мелкую работу.

Мамаша заставила всех братьев поделиться одеждой и, подгоняя под меня, немного наставила рукава и штанины.

– Хотя вряд ли тебе ее хватит надолго, – посетовала она. – Никто на Медвежьей речке не относится к своей одежде с такой небрежностью, как ты, сынок. Если ее не сожгут прямо на тебе, так наверняка изрежут ножом, в крайнем случае – изрешетят дробью.

– Мальчики – всегда мальчики, мамочка, – успокоил ее папаша. – Просто наш Брекенридж полон жизни, кровь его играет, а душа то и дело взбрыкивает. Или я не прав, сынок?

– Суд по хриплому дыханию, – подала голос сестрица Элеонора, – душа в нем, кажется, добрыкалась.

– Как раз сейчас меня одолела тоска и напрасные сожаления, – мрачно ответил я. – Культура и образование на Медвежьей речке приказали долго жить, а вместе с ними и моя вера в людей. У себя на груди я пригрел змею с британским выговором, которая меня же и ужалила. Все, хватит! Я по горло сыт плодами просвещения и сердечной тоской! Пусть Медвежья речка возвращается к невежеству и кукурузной водке, мне же остается одно: зализывать саднящие раны безответной любви!

– Что ты намерен делать? – сдвинув брови, спросил папаша, на которого моя речь произвела впечатление.

– Поеду в Бизоний Хвост. Не оставаться же дома, чтобы Глория Макгроу всякий раз доводила меня до помешательства своими насмешками. Удивительно, что она до сих пор не заглянула поиздеваться надо мной.

– У тебя же нет денег.

– Не беда, – говорю, – заработаю. Неважно как, но деньги достану. Уеду немедленно. Не хочу ждать, пока Глория навалится на меня со своим сарказмом.

И как только смыл с себя копоть, так сразу и отправился в Бизоний Хвост, одолжив у Гарфильда стетсоновскую шляпу. А чтобы, мой лысый кумпол не пугал людей, нахлобучил ее на голову поглубже.

Закат застал меня в нескольких милях от таверны, где я завтракал, и не успел еще погаснуть последний луч, как меня окликнул какой-то субъект весьма необычной наружности.

Это был долговязый неуклюжий парень ростом с меня, но весом не более ста фунтов. Руки высовывались из рукавов фута на три, из воротника торчала журавлиная шея с огромным кадыком, а над головой вместо нормальной стетсоновской шляпы возвышалась черная труба. На плечах незнакомца висело длиннополое пальто, штанины болтались пониже башмаков, но что меня сразило, так это его посадка: стремена были так коротки, что он, раскачиваясь, сидел в седле буквой N – колени едва не задевали плеч! Вообще, более странной личности я в жизни не встречал. Заметив его, Капитан Кидд издал презрительное фырканье и пожелал лягнуть престарелого гнедого в брюхо, однако я не позволил.

Но вот костлявое привидение открыло рот:

– Не вы ли будете, – заговорило оно, – Брекенридж Элкинс – гроза медведей и кугуаров в обширных просторах гор Гумбольдта?

– Ну, я Брекенридж Элкинс, – ответил я с подозрением на подвох.

– Значит, угадал! – ухмыльнулся тот. – Я проделал длинный путь ради этой встречи, Элкинс. Послушайте-ка, мой рыкающий гризли с горных хребтов: на небе может сиять только одно солнце, и только один чемпион может быть в штате Невада. Это я!

– Да неужто? – огрызнулся я, издалека почуяв запах схватки. – Должен вам сказать, мистер, что насчет одного солнца и чемпиона я понимаю точно также. Для крупных ставок вы слишком уж сухопары и долговязы, но я не намерен отказывать вам в драке, раз вы явились за этим издалека. Слезайте с лошади, и я с превеликим удовольствием сделаю из вас отбивную! Нет ничего приятнее, чем вспахать несколько акров родной земли носом заезжего нахала, засеять его костями, а потроха развесить гирляндами по окрестным вершинам. Я к вашим услугам, мистер!

А он и отвечает:

– Вы ошибаетесь, мой язвительный друг. Я не имею в виду физический бой. Бесспорно, в драке вас не одолеть. Нет-нет, мистер Элкинс, поберегите вашу энергию для окрестных медведей и медвежатников. Мой вызов совершенно иного сорта! Напрягите память, мой великолепный орангутанг, у славы длинные ноги. Я Джадкинс Бездонное Брюхо, и мой талант в том, что я пью, не пьянея. От дубрав виргинского побережья залива, – продолжал ораторствовать он, – до прожаренных на солнце бочек, из того же дуба в Монтане я еще не встречал никого, кто в поединке со мной не упился бы вдрызг за время от восхода до заката. Меня вызывали на состязание знаменитейшие пьяницы гор и прерий, и все они, пропитавшись ромом, кончали бесславным поражением. И вот как-то раз, за много миль отсюда, я услышал ваше имя. Люди судачили о том влиянии, какое вы имеете на жителей округа, например, с какой легкостью меняете им черты характеров и физиономий, но сильнее всего они восхваляли ваши успехи по части истребления кукурузной водки. Итак, я пришел, чтобы бросить к вашим ногам перчатку.

– Ах так, – говорю я, начиная прозревать. – Значит, вам хочется устроить поединок, кто кого перепьет?

– Хочется – слишком слабо сказано, мой увесистый друг, – ответила эта жердина в цилиндре. – Я требую поединка!

– Тогда вперед, в Бизоний Хвост, – предложил я. – Там постоянно околачиваются достойные джентльмены, готовые ставить по крупному.

– К черту презренный металл! – скривился на мою мысль Джадкинс. – Я – виртуоз стакана, мой массивный друг, и я плюю на деньги. Незапятнанная репутация – вот что волнует меня превыше всего.

– Ну, тогда, – я впервые столкнулся с таким щепетильным подходом к столь заурядному делу, как выпивка, – здесь рядом, на Мустанговом потоке, есть таверна. Может быть, там…

– Чтоб ей сгореть! – отрезал он. – Мой объемный друг, я презираю низкопробные забегаловки и дешевые таверны, где высокое искусство пития обращают в вульгарный балаган. Есть тут неподалеку одно местечко, где найдется все необходимое. За мной!

Он свернул с тропы, и примерно с милю я продирался за его лошадью сквозь куста, пока мы не выехали к небольшой пещере в утесе, узкий вход в которую прикрывали густые заросли. Он забрался в пещеру и тут же вылез, сжимая в руке горлышко галлонового кувшина с водкой.

– У меня в этой пещерке припрятан добрый запасец горячительного, – довольно объявил он. – Это надежное укромное местечко, куда никто не заглядывает. Здесь нам никто не помешает выяснить отношения, мой мускулистый самец с головой в кулачок!

– А на что будем, спорить? – спросил я, рассматривая свой кулачище. – У меня с собой ни цента. Вообще-то, я собирался в Бизоний Хвост поискать там какую-нибудь поденщину, чтобы сколотить деньжат на начальную ставку в покере, но …

– А как насчет того, чтобы продать гигантское животное, на котором вы ездите? – И он метнул в меня пронзительный взгляд.

– Ни за что!– воскликнул я и для вящей убедительности показал ему предмет, с которым он сравнивал мою голову.

– А я и не настаиваю, – ответил тот. – Черт с ними, со ставками. Пусть это будет дело чести, славы и ничего более! Да свершится воля Божья!

И мы начали. Сначала он сделал глоток, потом я, потом снова он, и едва я приложился к горлышку в четвертый раз, как кувшин показал дно и ему пришлось снова лезть в дыру. Так же быстро мы покончили и со вторым кувшином, и с третьим. Запасы Джадкинса, похоже, были неисчерпаемы. После десятого кувшина я проникся уверенностью, что он доставил их сюда не иначе как с помощью каравана вьючных мулов. Я никогда прежде не видел, чтобы человек лакал водку в таких количествах, как лакал ее этот обтянутый кожей скелет. Я не спускал с него глаз, но всякий раз, сделав глоток, он опускал кувшин, и по бегающему вверх-вниз кадыку я убеждался – игра ведется честно. По мере того как мы закачивали в себя все больше и больше жидкости, его живот раздувался и в конце концов достиг совершенно немыслимых размеров. Вид его на фоне общей крайней худобы вызывал смех. Пальто на животе натянулось до предела. Еще кувшин – и во все стороны пулями брызнули пуговицы. Я вам не стану говорить, сколько мы выпили все равно не поверите; скажу лишь, что к полуночи полянка перед пещерой сплошь была усеяна пустой посудой, а руки Джадкинса до того натрудились, что он едва шевелил пальцами. Луна, поляна, деревья – все уже вертелось вокруг меня в дикой пляске, а мой соперник даже не спотыкался. Правда, вид у Бездонного Брюха был бледный и изнуренный, а однажды до меня долетело: «Никогда бы не поверил, если бы не видел собственными глазами!», но все это мало помогало делу – он продолжал дуть водку, будто простую воду. Разумеется, я от него не отставал, потому как не мог же я допустить, чтобы какой-то проходимец, само воплощение нелепости, заткнул бы меня за пояс по части честного единоборства. Его живот раздувался все сильнее, и я уже не на шутку стал опасаться, что вот сейчас тот лопнет и окатит меня с головы до ног водкой или что там еще могло быть.

Прошло еще какое-то время, и вновь я слышу, как Джадкинс, отворотясь в сторону, бормочет: «Черт знает что такое! Да это и не человек вовсе! Остался последний кувшин, если и он этого медведя не свалит, то дело дрянь, значит, его ничем не прошибешь.»

До меня так и не дошло, что он имел в виду, а он протянул мне кувшин и сладеньким таким голоском спрашивает:

– Ну как, мой бездонный друг, найдется еще местечко?

– Давай кувшин! – пробормотал я, последним усилием воли пытаясь распутать ноги и взять себя в руки, отхлебнул большой глоток – и больше уже ничего не помнил.

Когда проснулся, солнце уже высоко стояло над деревьями. Рядом пощипывал травку Капитан Кидд. Джадкинс исчез вместе с лошадью и пустыми кувшинами. Мой противник словно растворился в воздухе, не оставив никаких следов. Правда, во рту ощущался некий привкус, но я его описывать не берусь, поскольку есть такие слова, до употребления которых настоящий джентльмен опуститься не может. Скажу лишь, что я пребывал в таком состоянии души, словно сам себя высек по заднице – очень уж было обидно, что меня побил заезжий мешок с костями! Впервые в жизни я нализался до потери сознания, и даже честь родного округа не могла служить оправданием для превращения человека в свинью. Я оседлал Капитана Кидда и в сквернейшем настроении отправился в Бизоний Хвост, а по пути свернул к ручью и единым духом выхлебал пять-шесть галлонов воды. Почувствовав некоторое облегчение, я тронулся дальше, но не успел выехать на тропу, как услышал громкий рев. Я сразу придержал коня и скоро наткнулся на человека, который, оседлав пенек, выл так, что, того и гляди, сердце разорвется от жалости!

– Что случилось? – спросил я его, а он сморгнул слезы и воззрился на меня снизу вверх с самым скорбным и безутешным видом. Этот тоже оказался худосочным и носил не по размеру длинные, усы.

– Вы наблюдаете перед собою существо, – заговорил он, то и дело всхлипывая, – утопшее в водовороте несчастий. Жестокий рок водил моей рукой, когда я тянул карту из колоды судьбы. О, горе мне! – И он опять залился в три ручья.

– А ну, хватит! – говорю. – Наверняка могло быть и хуже! Да, черт подери! – На меня нахлынула первая волна раздражения, а это дурной признак. – Хватит разводить сырость! Объясните толком – что с вами стряслось. Я Брекенридж Элкинс и, может быть, сумею вам помочь.

Прошло еще какое-то время. Наконец рыдания стихли, и парень заговорил:

– Я вижу, вы человек благородных побуждений и доброго сердца, – утерев рукавом лицо, начал он. – Меня зовут Джефет Джелэтин. Случилось так, что в молодости я нажил себе врага в лице богатого и влиятельного, но не слишком разборчивого в средствах, человека. Он огульно обвинил меня в мошенничестве и упрятал в полицейский участок, но я сумел вырваться на свободу и под вымышленным именем добрался до западных штатов. Ценой тяжких трудов и лишений я скопил немного денег, которые намеревался отослать своей страдалице жене и невинным крошкам дочуркам. Но прошлой ночью я случайно узнал, что меня опознали и по моим следам уже идут полицейские ищейки. Мне удалось от них оторваться, но теперь вынужден бежать в Мексику, а моя бедная семья так и не получит денег. О! – продолжал он, блестя мокрыми глазами. – Если б нашелся внушающий доверие человек, которому можно было бы на время оставить мои денежки! Я бы написал своей горячо любимой женушке, кто является хранителем моих скудных сбережений, и она смогла бы прислать за деньгами надежного человека. Но страшусь довериться случайным людям. Ведь невыдержанный может проболтаться, и тогда кровожадные псы закона снова начнут преследовать меня день и ночь.

В отчаянии он посмотрел на меня и возопил:

– Юноша, у вас доброе, честное лицо! Не возьмете ли вы эти деньги на сохранение, чтобы потом передать для моей супруги?

– Хорошо, – ответил я голосом, исполненным благородства, – я сделаю это для вас!

От радости мой новый знакомый вскочил на ноги и быстрее ветра помчался к лошади, привязанной неподалеку. Там он стащил с седла приличных размеров кожаный мешочек, на плече принес обратно и сунул мне в руки.

– Подержите денежки у себя, пока не прибудет посланец супруги, – сказал он. – Только обещайте, что с вашего языка ни слова не сорвется о том, где, от кого и когда вы их получили.

Я пообещал, а еще добавил:

– Если Элкинс дает слово, то будьте уверены – не нарушит его до конца своих дней. Теперь даже дюжиной мустангов не вытянуть из меня вашу тайну.

– Благослови вас Господь, юноша! – с жаром воскликнул он, вцепился в мою руку обеими клешнями и ну трясти вверх-вниз, точно воду помпой качал. А потом – прыг на коня и был таков.

Я подумал: «Бывают же на свете чудаки!», затолкал мешок в седельную сумку и продолжил путь в Бизоний Хвост. Тут я почувствовал, что голоден, и решил первым делом заглянуть в таверну. Но едва конь вышел на тропу, как сзади раздались крики:

– Стой!

– Именем закона!

Я повернул голову и увидел группу всадников, быстро приближающуюся со стороны Бизоньего Хвоста. Впереди всех скакал шериф, а чуть поодаль нахлестывали лошадей мой старик, дядюшка Джон Гарфильд, дядюшка Билл Бакнер и дядюшка Медведфильд Гордон. Как-то раз один образованный проезжий назвал эту четверку патриархами Медвежьей речки. Не знаю, что он там имел в виду, но только они вступают в дело тогда, когда законная власть выпускает поводья и уже не в состоянии поспевать за событиями. За шерифом, папашей и дядюшками пылили еще человек тридцать жителей Рваного Уха, то есть определенно не из моих друзей. Там же, к своему удивлению, я увидел и Дикого Билла Донована с ниспадающими на плечи черными лохмами. Бок о бок с ним скакали три весьма неприветливые личности.

Люди из Рваного Уха держали в руках дробовики и винчестеры, что было не совсем понятно – похоже, эта орава явилась сюда за тем, чтобы меня арестовать, а я ничего плохого за собой не числил – ну, разве что перехватил у них недавно школьную учительницу. Но то были дела минувших дней, и если бы они решились меня арестовать, то уж будьте уверены – не стали бы тянуть с расплатой.

– Вот он! – заорал шериф, тыча в мою сторону винчестером. – Руки вверх!

– Не валяй дурака! – зарычал папаша и выбил ружье из рук шерифа. – Или хочешь, чтобы тебя с твоей командой перерезали, как скотину? Давай сюда, Брекенридж, – крикнул он, и я подъехал, слегка обескураженный. Мой старик выглядел явно обеспокоенным: хмурый на вид, он постоянно дергал себя за бороду. Лица моих дядюшек оставались каменно-бесстрастными, точно лица краснокожих.

– Что за тарарам вы подняли? – осведомился я.

– Сначала сними шляпу, – приказал шериф.

– Слушай ты, скунсов хвост, – с чувством говорю я ему, – если думаешь содрать с меня скальп, то позволь сперва заметить, что…

– Он шутит, – хмыкнул папаша и повернулся ко мне. – Сними шапочку!

Ничего не подозревая, я послушался, и сразу тройка спутников Билла и еще один из Уха подняли крик:

– Это он, тот самый человек! На нем была маска, но когда он снял шляпу, все увидели, что голова у него безволосая. Ну, конечно, это он! Другого и быть не может!

– Элкинс, – говорит мне шериф, – ты арестован за ограбление дилижанса на дороге в Рваное Ухо.

Мои руки судорожно метнулись к рукояткам кольтов. Движение было машинальное, я даже не сознавал, что делаю, но шериф страшно заорал и плашмя бросился на землю, его люди вскинули винчестеры, и папаша поспешил оказаться между нами.

– Стволы вниз! Живо! – зарычал он, один шестизарядник наставив на меня, другой – на команду шерифа. – Первый, кто посмеет спустить курок, захлебнется собственной кровью!

– Да не собираюсь я никого убивать! – в отчаянии от всеобщей глупости взвыл я. – Вы мне только одно скажите – что здесь, черт подери, происходит?!

– Можно подумать, он не знает! – ухмыльнулся один из парней. – Строит из себя невинного бэби! Эй! Ой-ой!

Это мой старик, привстав в стременах, съездил насмешнику по голове стволом кольта. Охотник до шуток мешком повалился на землю и пополз. Из рассаженной макушки нехотя сочилась струйка крови.

– Еще есть охотнички позубоскалить? – рыкнул папаша, окидывая людей шерифа разъяренным взглядом. Как видно, у остальных пропало настроение, потому что все вокруг присмирели. Тогда папаша повернулся ко мне, и я увидел капли пота, выступившие у него на лице. Мне это показалось странным – ведь погода стояла не слишком жаркая.

– Брекенридж, – заговорил он, – вчера поздним вечером в нескольких милях от Рваного Уха остановили и ограбили дилижанс. Негодяй, сделавший это, не только забрал деньги, часы и кой-какие вещи пассажиров, но, что самое скверное, стрелял в кучера, старика Джима Хэрригана, причем по-глупому, безо всякого повода, и вот старина Джим лежит сейчас в Рваном Ухе с простреленной ногой.

– Эти придурки думают на тебя, – продолжал папаша. – Еще до рассвета они заявились к нам на Медвежью речку – впервые в жизни я столкнулся с такой наглостью – и мне с твоими дядюшками стоило немало усилий удержать наших от побоища. Вся Медвежья речка прямо пеной исходит. Вот эти неклейменые телята, – папаша ткнул пальцем в четверку, узнавшую меня, – ехали в том дилижансе. Ты знаешь Неда Эшли, самого крупного торговца из Рваного Уха. Остальные – все народец пришлый. Говорят, их зовут Харли, Джексон и Слейд. А еще говорят, что у них грабанули солидную сумму.

– Так оно и было! – зашумел Джексон. – У меня негодяй отнял кожаный мешочек, битком набитый золотым песком и самородками. Говорю вам – вот этот и отнял! – И он указал на меня. Мой старик обернулся к Неду Эшли:

– Что скажешь, Нед?

– Знаешь, Билл, – нехотя ответил тот, – мне чертовски неприятно, но я не вижу никого, кто бы еще мог это сделать. Размерами грабитель – в аккурат твой Брекенридж, а ты ведь знаешь, что таких крупных парней не часто встретишь. Правда, под ним был не Капитан Кидд, а большой гнедой коняга, и лицо скрывала маска, но, отъезжая, он снял шляпу, и при ясной луне и твердой памяти мы хорошо разглядели его голову. Волос на ней вообще не было – точь-в-точь как сейчас у Брекенриджа. Причем впечатление такое, что ворюга не по природе лысый, а то ли опалил свои волосы, то ли недавно обрил голову.

– Значит, так, – подвел итог шериф. – Если парень не докажет свое алиби, я его арестую.

– Брекенридж, – снова вступил папаша, – где ты был вчера поздно вечером?

– Валялся в лесу вдрызг пьяный.

По толпе всадников прошелся шумок недоверия.

– Надо же, – говорит папаша. – Вот не думал, что в одном месте может оказаться столько виски, чтобы хватило свалить тебя с ног. Что-то на тебя не похоже. А с чего вдруг? Или все не можешь забыть ту соплюшку?

– Да нет, – говорю. – Просто я повстречал джентльмена с трубой на голове по имени Джадкинс Бездонное Брюхо, и мы поспорили, кто больше выпьет кукурузной водки.

– Ты, конечно, выиграл? – быстро спросил папаша.

– Нет, – от стыда я был готов провалиться сквозь землю. – Проиграл.

Мой старик скривил физиономию и что-то презрительно забормотал себе в бороду.

Тут за дело снова взялся шериф:

– А мог бы ты сказать, куда потом направился этот проходимец Джадкинс?

– Не знаю. Он уехал, когда я еще спал.

– По-моему, все это звучит весьма неубедительно, – встрял Дикий Билл Донован, любовно оглаживая пятерней черные лохмы и сплевывая на землю.

– Кому здесь интересно, что ты думаешь? – взъярился я, метнув в него убийственный взгляд. – Что ты все вынюхиваешь в горах Гумбольдта? Снова хочешь оттягать у меня Капитана Кидда?

– Да я и думать забыл о той скотинке, – ответил он. – Не в моих правилах подолгу вострить зуб на ближнего. Просто я случайно ехал по дороге из Рваного Уха, и когда мимо промчался шериф с командой, из чистого интереса поехал за ними.

– Будешь меня подзуживать, огребешь такой интерес – до утра не дотянешь! – пообещал я ему.

– Хватит! – вновь заговорил, папаша. – Брекенридж, даже я вынужден признать, что твое алиби выглядит очень уж бледным. Подумать только: чтобы некто с дурацким прозвищем Бездонное Брюхо и трубой на голове перепил самого вместительного из Элкинсов! С ума можно сойти! Ну да все равно мы постараемся разыскать этого олуха, и если тот подтвердит твои слова, то…

– Он запихнул мое золото в седельную сумку! – крикнул Джексон. – Я сам видел. А у этого седло точно такое же! Надо заглянуть в его сумки, уверен – золото там!

– Валяй, смотри, – великодушно позволил я, и шериф с превеликой неохотой направился к Капитану Кидду, пока я сдерживал рвущееся наружу желание коня вышибить шерифовы мозги. Он стал запускать руку во все сумки по очереди, и я никогда не забуду, как вытянулось папашино лицо, когда на свет появился кожаный мешочек Джефета Джелэтина. А я то про него совсем забыл!

– Ну, что ты теперь скажешь? – воскликнул шериф.

Я ничего не ответил. Никогда, даже под виселицей, Элкинс не нарушит данного слова!

– Это мое золото! – завопил Джексон. – На мешке должны быть оттиснуты мои инициалы «Д.Д.», то есть – Джуда Джексон!

– Вот они, – объявил шериф. – Д. Д., Джуда Джексон, все правильно.

– Буквы означают другое имя, – возразил я. – Они означают… – я вовремя прикусил язык: ведь назовия имя Джефета Джелэтина, получилось бы, что я нарушил слово и выдал чужую тайну. – Это не его золото, – пробормотал я, – и я его ни у кого не крал.

– Тогда откуда оно у тебя? – спрашивает шериф. А я угрюмо так отвечаю:

– Это мое дело, вас оно не касается.

Папаша снова поспешил вмешаться. Капли пота на его лице слились в ручейки.

– Черт возьми! Да скажи ты хоть что-нибудь! – В его рычании угадывалось беспокойство. – Не сиди столбом! Еще ни одного Элкинса не обвиняли в краже, но если это твоих рук дело, лучше признайся честно! Я требую, чтобы ты сказал, откуда у тебя это золото! Если оно не с дилижанса, почему ты не ответишь прямо?

– Я дал слово, – тихо ответил я.

– Тысяча чертей! – взорвался папаша. – Похоже, ты и впрямь ограбил дилижанс! Какое грязное пятно на репутации Медвежьей речки! Но даже если ты и совершил кражу, эти тупоголовые горожане не упрячут тебя в свою паршивую тюрьму! Ты мне прямо скажи: «Я сделал это!», и если понадобится, мы живо раскидаем это сборище!

Я увидел, как дядюшки за папашиной спиной стали сбиваться плотнее и уже поднимают винчестеры, но от всей этой неразберихи голова у меня пошла кругом, и я никак не мог сосредоточиться.

– Да не грабил я ваш чертов дилижанс! – Тут уж поневоле медведем заревешь. – Не могу сказать, у кого взял золото, но я и в глаза не видел ваш золотушный дилижанс!

– Так, выходит, ты не только вор, а ко всему еще и лгун?! – воскликнул папаша и отпрянул от меня, как от зачумленного. – Вот уж не думал, что доживу до этого дня.

– Отныне, – он погрозил кулаком в мою сторону, – ты мне больше не сын! Отказываюсь от тебя! И не вздумай приползти на Медвежью речку, когда тебя выпустят из тюрьмы! Мы люди простые и грубые, мы частенько без особых раздумий хватаемся за ножи и кольты, но еще не было случая, чтобы кто-нибудь на Медвежьей речке, был замечен в краже или во лжи. Я еще простил бы кражу… может быть… Может быть, даже простреленную ногу старика Джима Хзрригана. Но ложь я простить не могу. Нам здесь больше нечего делать, парни. Поехали. И папаша вместе с дядюшками повернулся ко мне спиной. Они поскакали прочь по тропе на Медвежью речку, устремив взгляд прямо перед собой и держа спины неестественно прямо, точно каждый проглотил по осиновому колу. Пораженный, я не сводил с них глаз, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Впервые в жизни я видел, чтобы жители Медвежьей речки отвернулись от своего соплеменника!

– Итак, все ясно, – изрек шериф, протягивая мешочек с золотом Джексону, и тут я очнулся. Будь что будет, – решил я, – по крайней мере, не дам жене Джефета Джелэтина провести остаток своих дней в нищете! Одним махом я подлетел к шерифу, выхватил из его рук мешочек и дал коню шпоры. Капитан Кидд сделал мощный прыжок, лошадь под Джексоном, разбросав ноги в стороны, растянулась на земле, и, перескочив через них, мой верный конь помчался по лесу, пока парни из команды шерифа лихорадочно нащупывали кольты. За спиной дробно рассыпалась густая брань, гораздо реже – пули, но еще миг – и мы с Капитаном скрылись меж деревьев. Не останавливаясь, ломая сучья и кустарник, мы продирались сквозь заросли, пока, как я и предполагал, не выехали к речке. Я соскочил с коня, отыскал на дне речушки огромный камень, вершиной торчащий из воды, и, слегка приподняв, затолкал под него мешочек с золотом, а после опустил камень на место. Здесь золото было в безопасности. Место было надежнее не придумаешь – никому и в голову не пришло бы искать его там, разве что кто-нибудь из Элкинсов, озоруя, сдвинул бы эту махину. Заслышав приближающуюся погоню, Капитан Кидд не стал мешкать, а рванул дальше в чащу. С меня еще ручьем стекала вода, когда на берег выкатилась волна преследователей. Они тут же наставили на меня ружья.

– Хватайте коня! – вопил шериф. – У него в седельной сумке золото!

– Этого коня поймать нельзя, – вновь подал голос Дикий Билл. – Я давно с ним знаком.

– А что, если Элкинс спрятал золото на себе? – заорал Джексон. – Давайте его обыщем.

Я не оказал сопротивления, когда шериф меня обыскивал, и потом – когда защелкивал на запястьях пару особо надежных наручников. Я все еще не пришел в себя от обращения, какого натерпелся от папаши и дядюшек. Хорошо еще, что догадался спрятать золото, но после этого проблеска мои мозги окончательно выдохлись.

– У Элкинса золота нет, – проворчал шериф, похлопав меня по карманам. – Давайте за конем! Не сможете поймать – пристрелите.

– Бесполезно, – говорю. – В седельной сумке золота уже нет. Я его так запрятал, что вам вовек не отыскать.

– Надо осмотреть все деревья с дуплами! – крикнул Джексон и злобно добавил: – Мы ведь можем заставить его говорить.

– Заткнись! – рявкнул шериф. – Все, чего ты добьешься таким способом, – так это выведешь его из себя, и тогда нам всем несдобровать, а сейчас он хотя бы ведет себя смирно, совсем ручной. Но я уже замечаю в его глазах живые огоньки. Надо поторопиться и доставить Элкинса в тюрьму, пока у него не переменилось настроение и он не начал украшать ландшафт нашими разбитыми головами.

– Я человек конченый, – говорю я им, скорбным голосом. – Моя семья, родственники, друзья – все отвернулись от меня. Сажайте меня в тюрьму, если вам так хочется. От кого отказались родичи, тому и в раю темно.

Один из парней, под которым оказалась достаточно крепкая лошадь, любезно уступил ее мне, шерифова команда взяла в круг, и под прицелом их винчестеров и кольтов я выступил в Рваное Ухо.

Уже стемнело, когда ми въехали в поселок, однако все население высыпало на улицу полюбоваться на жертву бравых защитников закона. В толпе я не нашел ни одного сочувствующего взгляда. Оно и понятно: с тех пор как я перехватил у них школьную учительницу, моя популярность упала ниже нуля. Я поискал глазами Джошуа Брэкстона, но кто-то сказал, что старина опять отправился мыть золото, и я совсем приуныл.

Процессия остановилась у массивной бревенчатой хижины возле тюрьмы. Несколько человек заканчивали настилать на ней крышу.

– Вот, – с гордостью говорит мне шериф, – это твоя личная тюрьма. Нарочно для тебя старались. Как только прошлой ночью мне сказали, что ты ограбил дилижанс, так я сразу и направил дюжину парней на постройку новой тюрьмы. Погоди чуток – сейчас закончим.

Сам-то я не очень верил, что за сутки можно соорудить здание, способное удержать мен внутри, но я ведь и не думал о свободе. Интерес к жизни пропал. Голову неотступно сверлило воспоминание о том, как папаша и дядюшки отказались от меня, уехали прочь, бросив на растерзание шерифу.

Наконец тюрьма была готова. Шериф пригласил меня опробовать новинку, и я вошел и сел на грубо сколоченную кровать, и услышал, как снаружи запирают дверь.

Несколько человек держали горящие факелы, и в их свете, падавшем через узкое окошко, я мог убедиться, что это была добротная и прочная тюрьма. Она состояла из одного единственного помещения с дверью, обращенной к городу, и с окном в противоположной стене. Пол был настлан из дубовых плах, из таких же тяжелых дубовых бревен были сделаны крыша и стены, а в каждом углу, для усиления прочности, стояло по толстому столбу, залитому в основании бетоном! – новшество, доселе невиданное в горах Гумбольдта. Бетон еще не совсем схватился и местами проступал сквозь щели деревянной опалубки. Прутья на окне, толщиной с мужское запястье, прошивали перемычку насквозь, а концами прятались в верхнем и нижнем косяках. Дверь была сколочена из двойного ряда дубовых досок и обита железными полосами, а шарнирами служили толстые железные штыри, вставленные в массивные гнезда. Закрывалась дверь на огромный замок, а для большей надежности снаружи навешивались три бруса, вставленные в скобы в косяках.

Все, кто находился снаружи, старались протиснуться к окну, чтобы хоть одним глазком полюбоваться на несчастного узника, а я сидел на кровати, обхватив голову руками и ни на кого не обращая внимания. Я пытался обдумать свое положение, но перед глазами все плыло и сосредоточиться было невозможно. Потом шериф отогнал зевак от окна, поставил охрану и, придвинув лицо к прутьям решетки, произнес:

– Элкинс, если скажешь, куда спрятал золото, облегчишь свою участь.

– Скажу, – говорю, – но после того, как в аду похолодает и черти примутся кататься на коньках.

– Хорошо, упрямец ты этакий, – говорит он. – Если за свои подвиги ты не получишь двадцать лет каторги, считай, что я ничего не соображаю в законе.

– Уходи, – ответил я ему, – и оставь меня наедине с моим горем. Что для человека тюрьма, если от него отвернулись родичи?

Шериф убрал голову, и слышу – он кому-то говорит:

– Бесполезно. Эти дьяволы с Медвежьей речки – самые что ни на есть дикари. Менее цивилизованных людей во всем свете не сыщешь. Даже с одним невозможно сладить. Пошлю-ка я людей на то место, где он вылез из речки, пусть там поищут. Сдается мне, он засунул мешок в дупло где-нибудь неподалеку. Кстати, это походит и на медвежьи повадки: спрятал в дупле, а после окунулся в речку, чтобы сбить нас со следа. Поди доволен – думает, что всех провел и ему поверили, будто золото спрятано на том берегу. А оно, небось, лежит себе в дупле да нас дожидается. Ну да ладно, пойду, пожалуй. Самое время перекусить да поспать, а то всю прошлую ночь на ногах. Глаз с него не спускайте, а соберутся вокруг парни да начнут буянить – кликните меня.

– Можете не волноваться, – ответил странно знакомый голос, – возле тюрьмы нет никого лишнего.

– Сейчас-то конечно, – говорит шериф. – Они подались в город и расселись по салунам лакать всякую гадость. Но у Элкинса здесь много врагов, и один черт знает, какая заваруха может приключиться до утра.

За окном прозвучали удаляющиеся шаги, и все умолкло. Только где-то совсем рядом шептались двое, но до того тихо, что ничего нельзя было разобрать. Из города доносился шум, обрывки песен, чьи-то пьяные вопли, но, как ни странно, ружья и кольты молчали. Моя тюрьма стояла на окраине, окном на опушку леса, но и так было ясно – в городе вовсю празднуют победу!

Скоро за прутьями решетки показалась голова с черными лохмами, и в свете звезд я узнал Дикого Билла.

– Ну что, Элкинс, – сказала голова, оскалившись пригоршней зубов, – вот наконец и для тебя отыскалась подходящая тюряга!

– Что ты все рыщешь вокруг меня, как шакал? – пробормотал я, а он, похлопав ладонью по винчестеру, говорит:

– Я и трое моих друзей приставлены тебя сторожить. Но я тебе так скажу: мне больно видеть загнанного в угол человека, который, того и гляди, отхватит лет пятнадцать отсидки. Поэтому я предлагаю сделку: ты говоришь, куда спрятал золото, и отдаешь мне Капитана Кидда, а я помогу тебе ночью смыться отсюда. Вон там, в лесу, у меня припрятана быстроногая лошадка – понимаешь, о чем я? Ты возьмешь ее, уедешь из этой страны, и никакой шериф тебя не достанет. Все, что от тебя требуется, – это золото и Капитан Кидд. Ну что, по рукам?

– Ты не получишь Капитана Кидда, – ответил я, – даже если меня задумают повесить.

– Ну что ж, – он недобро усмехнулся, – сдается мне, что ты не так и далек от истины. Той ночью я наслушался немало разговоров о суде дедушки Линча. Здешние жители порядком возмущены твоей пальбой по Джиму Хэрригану.

– Да не стрелял я в него, чтоб ты сдох!

– У тебя будет чертовски много времени, чтобы доказать это, – сказал он, отвернулся и, зажав под мышкой дробовик, отправился в обход тюрьмы.

Не знаю, сколько я просидел так, сжав ладонями виски, погруженный в страдания. Шум, доносившийся из города, казался слишком далеким, едва слышным. И мне было абсолютно все равно, линчуют меня на рассвете или в сумерках. Я совсем пал духом. Не было сил даже повыть на луну и этим хоть как-то облегчить душу.

Потом вдруг кто-то тихо позвал: «Брекейридж!». Я поднял голову и увидел Глорию Макгроу. Она заглядывала в окно, и до чего же были хороши в лунном свете ее золотистые волосы!

– Валяй, мучай меня, терзай! – словно в оцепенении сказал я ей. – Все прочие напасти уже пережил. Не хватало только тебя.

– Но я не хочу тебя мучить, – горячо зашептала она. – Я пришла помочь тебе, и мне все равно, что ты тут бормочешь.

– Поостерегись лучше, чтобы тебя не заметил Дикий Билл!

– Я уже поговорила с ним. Он не хотел подпускать меня к окну, но я пригрозила, что возьму разрешение у шерифа, и он дал десять минут на свидание. Кстати, он тебе бежать не предлагал?

– Предлагал, – говорю, – а что?

Она чуть слышно скрипнула зубами.

– Так и знала. Подлая крыса! Я приехала сюда лесом, а лошадь оставила, не доезжая сотни футов, – хотела осмотреть тюрьму издали. Так вот, неподалеку отсюда приметила привязанную лошадь, а совсем рядом, в густых зарослях, человека с обрезом, Донован всегда тебя ненавидел, с тех самых пор, как ты перехватил у него Капитана Кидда. Вот он и задумал тебя убить «при попытке к бегству». Я как только разглядела засаду, так сразу и сообразила, в чем дело.

– Как ты меня нашла? – уже мягче спросил я – девчонка, похоже, и в самом деле предлагала мне помощь.

– Я с самой Медвежьей речки ехала тайком за шерифом и нашими, – ответила она, – и слышала весь ваш разговор на тропе. А когда все уехали, поймала Капитана Кидда и…

– Постой! – воскликнул я обалдело. – Как ты сказала – «поймала Капитана Кидда»?

– Конечно, – спокойно говорит она. – Лошади нередко обнаруживают больше здравого смысла, чем мужчины. Конь вернулся к реке на то место, где тебя бросил, и ты бы видел, какой у него был убитый вид – а все оттого, что не мог тебя отыскать. Потом отпустила свою лошадку домой, а сюда приехала на Капитане Кидде.

– Все ясно! – Безнадежно было понять эту девчонку. – Я самый лопоухий кролик во всех Соединенных Штатах!

– Не совсем, – возразила она. – Просто лошади способны отличать друзей от врагов, – и добавила, – чего, к сожалению, не скажешь о некоторых двуногих. Ладно, довольно разговоров. Брекенридж, скорее выбирайся отсюда! Раскатай проклятую тюрьму по бревнышку, и мы ускачем в родные горы! Капитан ждет нас за той дубравой. В горах тебя в жизнь не поймают!

– Спасибо, Глория, но у меня нет сил, – устало ответил я. – Все они вытекли, как виски из простреленного кувшина. Разнеси я тюрьму – что в том проку? На мне печать позора, и человек я конченый. Родичи от меня отказались, друзья бросили в беде.

– Нет, не бросили! – воскликнула она. – Я не откажусь от тебя! Я буду рядом, хоть до Второго пришествия!

– Но даже отец считает меня вруном и вором! – От отчаяния я чуть не разревелся.

– Какое мне дело до того, что о тебе думают другие? Да будь ты хоть последним негодяем, я не брошу тебя! Или не веришь?

С минуту ничего не видел – глаза словно подернулись пеленой. Я ощупью добрался до окна, нашел ее руки, сжимавшие прутья решетки, и, едва сдерживая слезы, произнес:

– Глория, прямо не знаю, что сказать. Я был таким дураком, такое о тебе навыдумывал. А ты, оказывается…

– Забудем, – великодушно ответила она. – Пойми – если ты сейчас отсюда не выберешься, придется срочно что-нибудь придумывать в твое оправдание: чужаки – Харли, Джексон и Слейд рыщут по городу, заглядывают во все заведения и подбивают этих слабоумных из Рваного Уха тебя линчевать. Еще немного – и из города повалит толпа. Может быть, мне-то ты скажешь, куда дел золото из сумки Капитана? Я то знаю, что оно не краденое, но если б ты назвал место, думаю, это могло бы помочь.

Я замотал головой:

– Не могу. Даже тебе. Я обещал. Элкинс не может нарушить клятвы.

– Ха! – усмехнулась Глория. – А скажи-ка: это, часом, не чужак ли какой подсунул тебе золото вместе со слезной мольбой передать его голодающей жене с детишками, да еще взял с тебя слово обо всем молчать, потому, мол, что его жизнь в опасности?

Я прямо обалдел.

– Черт подери! А ты откуда знаешь? Подслушивала?

– Ага! Значит, так оно и было?! – Она даже запрыгала от радости. – Откуда, я знаю? Да потому что я знаю тебя, мой простодушный, мягкосердечный, гризли! Ну, видишь теперь, как ловко тебя провели? Все было подстроено. А дело, думаю, было так: сначала на тебя выходит Джадкинс и вовлекает в свой дурацкий поединок, чтобы ты упился до потери сознания и не смог потом доказать свое алиби. А пока ты спал, некто, с виду очень похожий на тебя, грабит дилижанс и, чтобы накалить страсти, стреляет в ногу старика Хэрригана. Затем этот парень, как уж там его зовут, через сообщника всучивает тебе золото с дилижанса и наводит на тебя шерифа.

От стольких мыслей сразу у меня даже голова разболелась.

– Похоже на правду, – неуверенно сказал я.

– Естественно! – говорит Глория. – Иначе и быть не могло! Все, что сейчас требуется, – это найти Джадкинса, мнимого хозяина золота и гнедого, что был под грабителем. Но самое главное – найти того негодяя, что затеял эту грязную игру и упрятал тебя за решетку.

– Проще сказать, чем сделать, – задумчиво ответил я. – Невада кишит джентльменами, которые с готовностью пожертвуют ухом, лишь бы мне досадить.

– Крупный мужчина, – как бы в раздумье продолжала Глория, – достаточно крупный, чтобы его приняли за тебя, с бритой головой и большим гнедым под седлом. Хм-м-м! Кто ненавидит тебя так, что готов на любую подлость, и в то же время достаточно хитер, чтобы подстроить такую ловушку.

И тут из-за угла с дробовиком под мышкой появляется Дикий Билл Донован.

– Уж больно ты заболталась, крошка, – сказал он. – Лучше тебе уйти. Шум в городе усиливается, и я не удивлюсь, если к тюрьме скоро заявится толпа возмущенных горожан с пеньковым галстуком для твоего дружка.

– Бьюсь об заклад, ты здорово рискуешь, если намерен защищать его, – криво усмехнулась Глория.

Билл рассмеялся, снял шляпу и ладонями разгладил черные волосы.

– А я и не думаю проливать свою драгоценную кровь ради какого-то паленого грабителя дилижансов, – сказал он. – Однако твоя мордашка мне нравится. Вот только никак не пойму: зачем тебе попусту тратить время с этим висельником, когда рядом стоит настоящий джентльмен? Ты посмотри на это чудо с репой заместо головы! И нет ни малейшей надежды, что на этой репе когда-нибудь вырастут волосы – до той поры его просто вздернут. И почему бы тебе не остановить свой выбор на достойном, красивом парне, у которого, как и положено, имеется отличная черная шевелюра? Вот как у меня, например.

– Элкинс опалил волосы, спасая из огня человека – запальчиво ответила Глория. – Он сделал то, чего никто и никогда не скажет о тебе, волосатая ты обезьяна!

– Ха-ха-ха! – оскалил зубы Билл. – А девчонка-то с характером! Но ничего, мне такие даже больше нравятся.

– Может быть, я понравлюсь тебе еще больше, если скажу, что нашла гнедого, на котором ты разъезжал прошлой ночью?

Он вздрогнул, как подстреленный, и выпалил:

– Врешь! Там место надежное, никто и не… – но вдруг осекся.

Глория аж взвизгнула от восторга.

– Ага! Попался! – И не успел Дикий Билл опомниться, как Глория, вцепилась в его смоляные лохмы, дернула, и в ее цепких пальчиках остался Биллов скальп! Во как! В лунном свете засияла лысая макушка – в точности как моя!

– Так и знала – парик! Значит, это ты ограбил дилижанс! Ты нарочно обрил голову, чтобы походить на Брекенриджа.

Донован схватил ее и, зажимая рот, заорал:

– Джой! Том! Бак!

При виде Глории, бьющейся в когтях бандита, я мигом, пришел в себя. Словно гнилые нитки, разорвал цепь наручников, ухватился за решетку и вырвал ее с мясом. Косяки, куда были вставлены концы прутьев, разлетелись в щепки. Круша все на своем пути, я полез в окно, как медведь из курятника. Донован выпустил Глорию и вскинул было винчестер, да только девушка вцепилась в ствол и повисла на нем всем телом, так что тот не смог даже его приподнять. В тот момент, когда мои ноги коснулись земли, из-за угла гурьбой выбежали приятели Донована.

Они так удивились, увидев меня снаружи, полного сил, с ясным взором, что не сумели ни остановиться вовремя, ни увернуться. Я распахнул руки, и вся тройка попалась, точно рыба в сети. Я любовно прижал их к широкой груди, и вы бы слышали, как затрещали, как захрустели их кости! Обнял-то я их оптом, а расшвырял всех по одному и в разные стороны. Двое ударились черепушками о тюремную постройку, а третий сломал копчик о торчащий на опушке пенек.

Видя такое дело, Донован выпустил ружье и зайцем помчался к лесу. Вскочив на ноги, Глория, выстрелила ему в спину, но Билл успел удрать так далеко, что дробины лишь слегка расковыряли ему шкуру. Из-за деревьев донесся протяжный вой. Я было кинулся следом, но Глория схватила меня за руку.

– Он бежит к своей припрятанной лошади! – тяжело дыша, выпалила она. – Скорей – на Капитана Кидда! Теперь его догонишь только верхом!

«Бах!» – раздался в чаще выстрел, а вслед за ним – яростный вопль Дикого Билла:

– Не стреляй, скотина! Я не Элкинс! Атас! Смываемся!

– А как же я?! – заорал кто-то еще – должно быть, приятель Донована, подстерегавший меня в засаде. – Моя лошадь привязана по ту сторону тюрьмы! Постой, я сяду за седлом!

– Пошел прочь! – рявкнул Донован. – Мой Делавар не вывезет двоих! – Затем последовало «бац!» – похоже, удар кольтом по голове. – Это тебе плата за удачный выстрел, чертов придурок! – и дальше только удаляющийся треск кустов и сучьев.

Тем временем мы пробежали дубравой к Капитану Кидду. Я махнул в седло, а Глория примостилась у меня за спиной.

– Я с тобой! – решительным тоном объявила она. – Не спорь, вперед!

Я направил коня вслед за Донованом и в лесу увидел распростертого на земле человека с огромным дробовиком в руке и с раскроенным черепом. Даже в самый напряженный момент, когда, казалось, мной целиком, овладели ярость и жажда мести, в душе нашлось местечко для тихой радости при мысли о том, что заряд тяжелой дроби, уготованной мне, пусть по ошибке получил мой враг от своего же сотоварища. Верно сказано в Писании: «Козни грешников падут на их же черепушки!»

Донован шпарил напрямую и оставил за собой такой бурелом, что и слепой не сбился бы с дороги. Мы все время слышали, как его лошадь продирается сквозь чащу, но скоро треск затих и послышался топот копыт по твердой земле – Донован выехал на тропу. Через минуту на нее выехали и мы. В небе светила луна, но видимость ограничивала легкая дымка. Я осторожно дал Капитану шпоры, и дробный топот зазвучал отчетливее. Без сомнения, лошадка под ним была резвая, но еще минута – и Капитая оставил бы ее голову за своим хвостом.

И вдруг, мы видим – впереди, на небольшой полянке, стоит домик, а из его окон льется слабый свет. Донован вылетел из-за деревьев, кубарем скатился с лошади – и бегом к дому. Подскочил к двери да как заорет:

– Впустите меня, идиоты! Игра проиграна! Элкинс у меня на хвосте!

Дверь распахнулась, он ввалился вовнутрь и, не устояв на ногах, рухнул на четвереньки. Не вставая, он заревел дурным голосом:

– Закройте дверь! Наложите засов! Эту дверь даже Элкинсу не взломать!

А кто-то добавил:

– Потушите свечи! Я вижу его! Вон там, у кромки леса!

Защелкали выстрелы, и вокруг нас засвистели пули. Я быстренько подал назад и спрятал Капитана в безопасное место. Потом подобрал солидное, еще не сгнившее бревно и, выставив его перед собой, стал подбираться к дому. Неприятель не понял маневра – прозвучал только один выстрел, и пуля угодила в дерево. В следующий момент я с разбега ударил в дверь – бревном, конечно, да так удачно, что половину двери разнес в щепки, а остатки, сорвав с петель, вогнал вовнутрь, придавив к полу сразу четверых. Из-под разбитых досок тут же в изобилии зазвучала брань, вопли и стоны.

Потоптав остатки двери, я ринулся в дом. Свечи и впрямь были потушены, но в неверном лунном свете я разглядел перед собой с десяток темных силуэтов. Парни открыли по мне бешеную пальбу, вот только в сумерках целились неважно – их пули лишь царапнули меня по нескольким маловажным местам. Итак, я подобрался к ним и распростер объятия, и наполнил их трепещущими телами, и принялся валять их по всему дому. Разбросанные по полу люди будто нарочно лезли мне под ноги и дико верещали, когда я наступал на них. И всякий раз, почувствовав под ногами чью-нибудь задницу, я с воодушевлением пинал ее. Я понятия не имел, кто попался мне в руки, потому что лунный свет не мог пробиться сквозь густой пороховой дым. Я только чувствовал, что по размеру никто из них на Донована не потянет, а те, что вопили под подошвами моих сапог, вопили тоже не его голосом. Тогда я решил действовать методом исключения: принялся выбрасывать врагов одного за другим за двери. И каждый раз, когда очередное тело вылетало наружу, до моих ушей доносилось звонкое «бац»! Как выяснилось позже, это, оказывается, Глория стояла за дверью и угощала всех дубиной по головам. Я опомнился лишь тогда, когда в доме не осталось никого, кроме меня, да еще чего-то бесформенного, что вертелось перед глазами, прыгало, металось – словом, всячески выказывало свое нежелание идти ко мне в руки. Но как оно ни старалось, я возложил на нечто свои ладони, приподнял над головой и уже изготовился вышвырнуть вслед за прочими, как вдруг существо подало голос:

– Пощады, мой свирепый друг, пощады! Сдаюсь на милость победителя и требую обращени как с военнопленным!

– Пропойца!!! – завопил я.

– Он самый! – ответил Джадкинс.

– Выходи, поговорим! – прорычал я и поволок его к выходу. Но только я высунулся за дверь, как на голову обрушился такой удар, что искры сыпанули из глаз, и тут же раздался пронзительный крик Глории:

– Ой, Брекенридж! Я не тебя ждала!

– Пустяки! – сказал я и потряс у нее перед глазами своей, находкой. – Ты знаешь, кого это я держу за холку? Свое алиби, Джадкинса Бездонное Брюхо! – Я установил его на ноги и, покачивая перед гнусной образиной кулачищем, сурово вопросил: – Если ты дорожишь своей порочной, грязной, потасканной душонкой, то скажешь правду: где я был прошлой ночью?

– Пил со мной кукурузную водку возле пещеры в миле от тропы на Медвежью речку! – покорно ответствовал тот, с ужасом глядя на неподвижные тела, усеявшие поляну. – Сознаюсь во всем! Только отправьте меня в добротную американскую тюрьму! Я пал жертвой своих дурных наклонностей. Да, я человек пропащий, но всего лишь инструмент в руках могучего ума, так же, как и те недостойные сыны порока, что лежат здесь.

– Смотри-ка, один пополз, – заметила Глория, прицелилась и нанесла не ко времени очнувшемуся парню добрую затрещину дубиной. Тот рухнул на живот и взвыл койотом. Я даже вздрогнул от неожиданности – знакомый вой! Вгляделся и:

– Джефет Джелэтин! Паршивый ворюга! Это ты наврал мне об умирающих с голоду жене и детках!

– Если разговор шел об одной жене, – с готовностью ввернул Джадкинс, – то он сильно поскромничал. Жен у него по меньшей мере три: индейская скво, мексиканка и китайская девочка в Сан-Франциско. И все, насколько мне известно, толстые, и плодовитые.

Мне стало больно за человеческую природу.

– Надо мной нагло потешались! Одурачили, как последнего сосунка, сделали из меня посмешище, сапогами растоптали мою доверчивую душу, отравили веру в людей! Такой позор можно смыть только кровью!

– Не вымещай на нас свои обиды! – взмолился Джефет. – Это все Донован придумал.

– Где он?! – заревел я, шаря по сторонам распаленным взором.

– Любой, знающий его подлую натуру так же хорошо, как я, – нерешительно заговорил Джадкинс, но вдруг замолк и слегка пошевелил вхолостую нижней челюстью, определяя число переломов. Обнаружив всего один, он, уже с большей уверенностью, продолжал, – мог бы с полным основанием предположить, что негодяй сразу же покинул поле свалки через заднюю дверь и сейчас полным ходом чешет к секретному загону, где припрятан гнедой – соучастник ограбления дилижанса, – и пропойца указал направление, в котором следует искать загон.

Глория вытащила из кобуры бандита кольт, торчавший там без дела, и сказала мне:

– Двигай в погоню, Брек, а я пока присмотрю за остальными.

Я окинул взглядом поляну. Фигуры на земле вяло шевелились и постанывали. Глории будет с ними не слишком много хлопот. Я кивнул, свистнул Капитала Кидда, и тот сразу явился на зов. Я вскочил в седло и направил коня в густые заросли за домом. Но не успел Капитан переступить и пары раз, как среди деревьев на дальней стороне поляны промелькнул всадник на гнедом жеребце.

– Стой, скунсов сын! – загремел по лесу мой голос. – Стой! И сразись со мной как мужчина! – Но я так и не дождался ответа, если не считать за ответ пули из шестизарядного. Увидев, что такой мелочью меня не остановишь, он вонзил шпоры в бока жеребца и, как был – без седла, помчал в сторону гор.

Он был добрым конягой, этот жеребец, но против Капитана шансов у него не было. Мы отставали уже всего на пару сотен ярдов, и отрыв быстро сокращался, как вдруг Донован вылетел на голый хребет, откуда открывался чудесный вид на долину. Но ему было не до красот природы. Поняв, что от погони не уйти, он соскочил с лошади и укрылся за одинокой сосной, росшей неподалеку от зарослей кустарника. Пространство вокруг сосны было совершенно открытым, и прежде чем добраться до него, мне пришлось бы послужить отличной мишенью для его кольтов. Мне очень не хотелось огорчать Глорию, и поэтому я не стал лезть на рожон. Укрывшись в кустах, я взял свое лассо, приметился и накинул петлю на верхушку сосны. Потом привязал свободный конец к седельной луке и стал понукать Капитана. Тот поднапрягся и рыл копытами землю, и тяжело дышал, и в конце концов корни не выдержали и сосна рухнула.

Оставшись без прикрытия, Донован помчался вниз к опушке леса, но я схватил обломок скалы и запустил ему вслед. Камень угодил парню в заднюю ногу под колено, и Донован кубарем покатился по земле, теряя кольты и ножи. Потом ткнулся носом в пенек и завопил:

– Не стреляй! Сдаюсь!

Я освободил от петли верхушку сосны, неторопливо смотал кольцами лассо и повесил его на луку седла. А покончив с делами, направился к Доновану.

– Прекрати этот рев – он оскорбляет мой слух, – сказал я ему. – Ты когда-нибудь слышал, чтобы я так ревел?

– Ради всего святого! Сдай меня поскорее шерифу! – захлюпал он. – Я человек конченый. Моя душа полна раскаяния, а шкура – крупной дроби. У меня разбито колено и вера в собственные силы. Только прежде признайся: где ты в эдакой глуши раздобыл пушку, из которой свалил сосну, а потом выпалил по мне?

– Это была не пушка, – с достоинством победителя ответил я. – Я просто бросил в тебя камешек.

– А дерево? Ведь дерево упало! – Донован выкатил глаза. – Уж здесь-то не обошлось без артиллерии!

– Да нет же! Просто я накинул на верхушку лассо, привязал к Капитану, тот и повалил твое дерево, – снисходительно объяснил я ему. Из груди Дикого Билла вырвался протяжный стон, он кувырнулся навзничь, а я и говорю: – Мне страшно неловко, Донован, но ты не станешь возражать, если я свяжу тебе за спиной руки и перекину через Капитана Кидда? Нам надо торопиться в Рваное Ухо, там тебе и с ногой помогут, если, конечно, не забудешь напомнить кому следует.

Он ничего не ответил, только всю дорогу скулил и жаловался на судьбу.

Оказывается, за мое отсутствие Глория успела связать негодяям руки, и сейчас они все поприходили в себя и стонали жутким хором. Около дома я обнаружил загон, битком набитый лошадьми, оседлал их и, положив на каждое седло по негодяю, связал лошадей цепочкой – голова к хвосту – всех, кроме одной, для Глории. Затем наш караван выступил к Рваному Уху.

– Что ты теперь намерен делать, Брек? – спросила Глория.

– Отвезу этих скотов в Рваное Ухо – пусть похвастают своими подвигами перед народом. Только знаешь, Глория, как вспомню, что мои родичи от меня отказались, так на душе вместо радости один пепел и ощущение такое, будто жую его, он скрипит на зубах, а я жую, жую.

Ей нечего было ответить: эта девушка родилась и выросла на Медвежьей речке, и, значит, сердцем чувствовала мое горе.

– Я многое понял этой ночью, – после недолгого молчания снова заговорил я. – Пока трудился не покладая рук, я научился отличать друзей от врагов. Если бы не ты, я гнил бы себе в тюрьме, а это жулье посмеивалось бы втихомолку надо мной.

– Ты попал в беду, как же я могла тебе не помочь?

– Теперь-то понимаю, а раньше все никак не доходило.

Мы все – я, Глория и постанывающий караван – уже приближались к городу, как вдруг впереди на поляне, где стояла тюрьма, увидели пламя факелов, всадников и угрюмо колышущуюся толпу. Глория натянула поводья.

– Брек! – срывающимся голосом заговорила она. – Это линчеватели! Они ни за что не станут тебя слушать! Им ничего не докажешь – тебя попросту пристрелят. Подожди.

– Я ждал достаточно! – отрезал я. – Сгребу этих койотов в кучу и запихну правду в их вонючие глотки – пусть подавятся! Я заставлю этих тупых болванов принять мое алиби! А потом отряхну с сапог пыль гор Гумбольдта и подамся в дальние страны. Когда родня шарахается от тебя в сторону, самое время отправиться в путешествие.

– Эй, Брек! – воскликнула вдруг Глория, указывая рукой.

Я всмотрелся повнимательнее.

Толпа была, как ей положено, с факелами, с ружьями и веревками, вот только люди почему-то подпирали стенки тюрьмы, их лица были белее теста, а коленки выбивали барабанную дробь. Перед толпой, с ружьями наперевес, на конях гарцевал мой папаша, а с ним все мужчины с Медвежьей речки, способные носить оружие, – все до последнего человека! Некоторые держали в руках факелы, и в их свете угадывались лица Элкинсов, и Гарфильдов, и Гордонов, и Полаков, и Бакнеров, и Гримзов, и Кирби! Жалким неудачникам из Рваного Уха навряд ли когда еще доводилось наблюдать в одном месте столько горцев. Некоторые из наших за всю жизнь не отходили так далеко от дома. И вот они пришли – за мной. Медвежья речка вышла из берегов!

– Признавайтесь, вшивые койоты, куда вы его дели? – рычал папаша, размахивая винчестером. – Что вы с ним сотворили?! И я-то хорош, старый пень: отдал им на поругание собственного сына! На растерзание вонючим хорькам! Мне плевать, вор ли он, врун или кто еще! Человек на Медвежьей речке рождается не для того, чтобы провести жизнь в паршивой городской тюряге. Я пришел за ним, и я заберу его отсюда, а если его убили, то спалю Рваное Ухо дотла и перебью всех, до кого сумею дотянуться пулей! Где мой сын, дьявол раздери ваши душонки?!

– Клянусь, мы и сами не знаем! – взмолился шериф, бледный и дрожащий. – Когда я услышал, что собирается толпа, то сразу прибежал сюда, но обнаружил лишь обломки решетки – вот они, видите? – а рядом два бесчувственных тела, да еще одно на опушке. Это стража, только они молчат, потому как еще не пришли в себя. Мы тоже ничего не знаем и только принялись за поиски, как налетели вы и…

– Не надо искать меня, па! – закричал я и выехал в круг света. – Вот он я!

– Брекенридж, сынок! – Мой старик расплылся в радостной улыбке. – Где ты пропадал? А это кто с тобой?

– Несколько джентльменов, которым найдется что сказать высокому собранию, – и я стал вытягивать свой караван на освещенное место. Все вылупились на новое зрелище, а я продолжал: – Джентльмены, представляю вам мистера Джадкинса Бездонное Брюхо, самого скользкого брехуна из всех, кого мне довелось узнать. Так что, полагаю, пусть выболтается первым! Правда, сейчас он без трубы на голове, так ведь и рот не заткнут. Тебе слово, Джадкинс.

– Честное признание всегда облегчает душу, – заговорил Джадкинс. – Но прежде чем я сам себе подпишу приговор, джентльмены, я попросил бы тишины и всеобщего внимания, ибо такое случается не каждый день. – После этих слов на поляне повисла такая тишина, что все услышали, как над толпой звенит парочка москитов.

– В глубинах своей черной души Донован давно уже вынашивал идею отомстить Большому Гризли, а по возможности и прикарманить Капитана Кидда, – снова полилась гладкая речь Бездонного Брюха. – Донован долго и тщательно продумывал план, как ему расквитаться с Элкинсом, не подвергаясь при этом опасности. Подобное предприятие требовало соблюдения максимальной осторожности и всесторонней подготовки. Если общество позволит так выразиться, то я сказал бы, что Дикий Билл собрал под свои знамена преступников всевозможных дарований – сливки преступной культуры, взращенной на плодоносной почве Соединенных Штатов от Атлантики до Тихого океана.

Большинство из нас пряталось в хижине, скрытой в чаще леса, – в той самой хижине, откуда нас недавно выкурил Элкинс. Оттуда Донован заправлял делами по всей стране. И вот час настал.

Как-то утром Билл наткнулся на Элкинса в таверне у Мустангового потока. Он подслушал, как Большой Гризли рассказывал бармену о том, что держит путь на Медвежью речку, а оттуда поздним вечером думает съехать в Бизоний Хвост. Все это, а еще Элкинсов безволосый череп, подсказало Доновану, как осуществить свой коварный замысел.

Он послал мен встретить Элкинса, чтобы напоить и устранить на ночь. Затем я должен был исчезнуть и таким образом лишить Элкинса возможности доказать свое алиби. Пока мы наедине распивали кукурузную водку, Донован ограбил дилижанс. Он нарочно обрил голову, чтобы походить на Элкинса, и, без всяких на то оснований, единственно с целью возмутить общественное мнение, продырявил ногу старику Хэрригану.

Харли, Джексон и Слейд – также его люди. Золото, якобы отобранное у Джексона, на самом деле принадлежит Доновану. И как только тот ограбил дилижанс, так сразу и передал свое золото Джелэтину, который, не мешкая, поскакал к тому месту, где пьянствовали мы с Элкинсом. Сам Донован скрылся в своей резиденции и там же, в потайном загоне, спрятал гнедого жеребца – соучастника преступления. Потом нацепил парик, сменил коня на лошадь и принялся патрулировать дорогу из Рваного Уха, дожидаясь, когда команда шерифа отправится на Медвежью речку за грабителем Элкинсом.

Так оно и случилось: после нападения Харли, Джексон и Слейд поклялись, что в Элкинсе, которого прежде встречали в Явапайе, узнали человека, ограбившего дилижанс. Эшли и Хэрриган не могли сказать со всей определенностью, но подтвердили, что фигурой грабитель очень на того походит. Вам, добропорядочные жители Рваного Уха, остальное уже известно. Прослышав об ограблении, вы немедленно принялись за сооружение своей особо прочной тюрьмы, а шериф с командой отправился на Медвежью речку, прихватив с собой Эшли и трех свидетелей в качестве доказательства. По сути, им случайно повстречался Донован, который присоединился к кавалькаде. Пока все шло по плану.

Тем временем мы с Элкинсом были без остатка погружены в состязание по поглощению кукурузной водки. Наконец, далеко за полночь он выбыл из игры. Тогда я собрал и спрятал кувшины, а потом отправился в нашу хижину, чтобы, как и было условлено, при удобном случае улизнуть из этой местности. Когда я покидал место поединка, Джелэтин уже торчал на посту. Он дождался, пока Элкинс не протрезвеет, встретил его утром и поведал душещипательную историю о жене и детках, живущих в ужасающей нищете; после, чего вручил золото и заставил поклясться, что тот никому и никогда не признается, откуда оно взялось. Донован прекрасно знал, что даже под виселицей Большой Гризли не нарушит слово.

– Итак, – продолжал Джадкинс, – как вам известно, джентльмены, на Медвежьей речке шериф Элкинса не нашел. Они взялись за поиски, а с ними Элкинс-старший и несколько дядьев. В разгар поисков на тропу вдруг выезжает сам Элкинс – он только недавно очнулся от нашего пьянчужного поединка и уже успел наслушаться басен Джелэтина. Тут же Слейд, Харли и Джексон подняли вой, что узнают грабителя, их поддержал и Эшли, который хоть сам и честный человек, но при виде голого черепа Элкинса уверовал в его низменные наклонности. Донован рассчитывал позже застрелить Элкинса якобы при попытке к бегству, но тут у него вышла осечка – Большой Гризли отверг свободу. Вот и вся история, джентльмены, точнее оказать – история военной кампании Дикого Билла против Большого Гризли.

– Хорошо изложено, Бездонное Брюхо, – сказал я, сбрасывая Донована с крупа Капитана Кидда к ногам шерифа. – Вот и вся история, шериф, и мы все с избытком нахлебались этой каши. Что до меня, то сыт по горло и умываю руки.

– Элкинс, – сказал шериф, – мы были к тебе несправедливы, но откуда ж нам было знать, что…

– Забудем, – говорю. И тут ко мне подъехал папаша. Мы, жители Медвежьей речки, не ловкачи по части длинных да фигуристах речей, зато в нескольких словах можем выразить многое.

– Брекенридж, я был не прав! – и этим мой старик сказал больше, чем если бы кто другой проразглагольствовал целый час. – Впервые в жизни я признаюсь, что совершил ошибку. Но, – и в его голосе зазвенели нотки оскорбленной родовой чести, – во всей этой истории для меня ложкой дегтя является вот этот субъект, – он ткнул пальцем в сторону Джадкинса. – Ума не приложу, как ты мог допустить, чтобы тебя перепил мешок с костями?

– Вы абсолютно правы, – скромно признался Бездонное Брюхо. – Я – единственный, кто вывернулся из передряги, не уронив человеческого достоинства. Я – олицетворение победы разума над грубой силой, борец за высокие идеалы!

– Разума?! Нет, вы слышали? – ворвался в ход процесса Джелэтин. – Да этот койот за весь поединок не выпил ни капли! Донован подобрал его в третьесортном балагане, где тот зарабатывал на жизнь, облапошивая легковерных простачков дешевыми фокусами. На поединки он прячет под рубашку другое пузо – резиновое, куда и сливает свою долю выпивки. Не имей он резинового живота, ему не перепить бы Элкинса, мошенник чертов!

– Я вынужден согласиться с выдвинутым обвинением и признаю себя побежденным, – вздохнул этот плут. – Я склоняю голову в знак стыда и покорности судьбе.

– Ладно, – говорю. – Я встречал людей и похуже. Так и быть, прослежу, чтобы ты отделался сроком покороче, пустозвон ты этакий.

– Благодарю, мой благородный Друг, – с чувством ответил он.

Папаша посмотрел на меня виноватыми глазами я сказал:

– Ты как, Брекенридж, домой-то ехать думаешь?

– Езжайте, – говорю. – А мы с Глорией – следом.

Тогда папаша и все родичи, точно по команде, повернули лошадей и вереницей, без лишней суеты, как и подобает джентльменам с Медвежьей речки, тронулись в родные горы. Они ехали, не говоря ни слова, и только в свете факелов поблескивали ружья, да поскрипывали седла, да позванивали шпоры о стремена.

И как только замыкающий скрылся из глаз, у всего населения Рваного Уха вырвался единодушный вздох облегчения, после чего они схватили Донована с его бандой и с превеликой поспешностью водворили в тюрьму – в ту, старую, что осталась целой.

– Ну вот, – сказала Глория, забрасывая в кусты дубину, – вот и все. Ты ведь теперь не поедешь в дальние страны, а, Брекенридж? Скажи, ведь не поедешь?

– Нет, – говорю, – не поеду. К счастью, к моим тугодумным родственникам вернулся здравый смысл.

С минуту мы стояли, молча глядя друг на друга, а потом она и говорит:

– А ты… ты разве ничего не хочешь мне сказать, Брекенридж?

– Ну, – отвечаю, – конечно, хочу. Я хочу сказать, что страшно благодарен тебе за все, что ты для меня сделала.

– И это все? – вскинула брови Глория и едва слышно скрипнула зубами.

– А что, по-твоему, я еще должен сказать? – недоуменно спросил я. – Или тебе мало одной благодарности? Было время, когда я охотно прибавил бы какую гадость, чтобы уколоть тебя побольнее, только после всего, что ты для меня сделала…

– Ах ты…! – задохнулась Глория, и не успел я сообразить, что у нее на уме, как она уже поднимает булыжник величиной с добрую дыню и этой вот дыней – бац! – меня по башке! Я был настолько ошарашен ее поведением, что отпрянул назад, но запнулся и растянулся на земле. Я пристально посмотрел на Глорию снизу вверх, и тут на меня снизошло озарение.

– Она таки меня любит!!! – воскликнул я, пораженный.

– Я все ждала, когда же до тебя дойдет наконец! – устало улыбнулась Глория.

– Тогда почему ты мучила меня все это время?! – спросил я, едва справившись с голосом. – Я то думал, ты меня всеми печенками ненавидишь!

– Не мешало бы тебе знать свою Глорию получше, – ответила она, потерявшись на моей широкой груди в уютных медвежьих объятиях. – Ты уделал отца и этих дурачков – моих братьев, и, конечно же, я обозлилась. Я особо и не соображала тогда, что говорю, что делаю. Но ты тоже взбеленился и наговорил кучу дерзостей, я разошлась еще больше и уже из глупой гордости не могла поступить иначе. Я никого не любила, кроме тебя, Брекенридж, но пока ты торчал на верхушке общественной лестницы и смотрел на меня сверху вниз, да расхаживал под ручку с красотками, да сорил деньгами, я скорее отрезала бы себе язык, чем призналась тебе в любви. Я любила тебя и сходила с ума от ревности, но держалась и не показывала вида. Никто не может усмирить мой нрав, но я примчалась на помощь, как только тебе понадобился верный друг. Эх ты, мой милый гризли, такой большой, а такой глупый!

– Тогда, – говорю, – я рад, что все закончилось так удачно. Теперь-то мне ясно: я любил только тебя и гонялся за всякими цыпочками лишь затем, чтобы позлить мою Глорию. Я ведь думал, что ты для меня навсегда потеряна, и хотел найти достойную замену. Но знаешь, Глория, я тебе так скажу: на всем свете не найдется такой девушки, которая хотя бы на сотую долю была бы так же красива, мила характером и все такое прочее.

А она мне и отвечает:

– Я рада, Брекенридж, что к тебе вернулся разум.

Ну вот. А потом я взлетел на Капитана Кидда, поднял Глорию и усадил перед собой. А небо на востоке начинало розоветь, и просыпавшиеся пташки заводили свои песенки, когда я тронул коня по тропке на Медвежью речку.


Глава 12 Война на Медвежьей речке | Джентльмен с Медвежьей речки |