home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава четвертая

Нечто осязаемое

ФИАКР, ЗАПРЯЖЕННЫЙ ПАРОЙ лошадок мышастой масти, так и следовал за экипажем Бестужева, неотступно преследовал в предместьях Вены, не отстал, когда они оказались почти в самом центре столицы, разве что дистанцию несколько сократил, – движение стало не в пример более оживленным, и сыщики наверняка опасались поднадзорного упустить. Правда, и на пятки не наступали – кучер у них, надо полагать, опытен в таких делах, как «извозчики» Охранного отделения…

Слежка Бестужева волновала не особенно: он заранее отдавал себе отчет, что с этим придется, возможно, столкнуться. Неизбежные издержки ремесла, и не более того… И уж никак не следовало ломать голову, кто бы это мог быть – в подобных случаях по скудости информации все равно не угадаешь…

Он велел Густаву остановиться, сказал, где ждать его через час и неторопливо пошел по Гётештрассе – совершенно беззаботной походочкой, поигрывая тростью с видом праздного гуляки, время от времени бросая взгляд на высокие витрины и уж, безусловно, не обделяя вниманием красивых дам. Как всегда в этот час, «чистой публики» на улице хватало, и Бестужев нисколечко не выделялся из толпы благонамеренных зажиточных венцев.

Разумеется, он не раз находил возможность посмотреть, что происходит у него за спиной – так, чтобы преследователи ничего и не заподозрили. Ну, что же… Те двое, приличные, но ничем не примечательные господа средних лет, двигались следом, соблюдая положенную дистанцию, которую сами себе установили. Поначалу они прижались довольно близко, но минут через десять неспешного фланирования расстояние меж собой и объектом слежки увеличили. Не высокие и не низкие, абсолютно не запоминающиеся, несуетливые, но проворные, одетые под чиновников средней руки или мелких коммерсантов. Примерно через четверть часа прогулки Бестужев составил о них точное представление и уверен был, что не ошибается. Любителями, дилетантами здесь и не пахло. Их вид, поведение, ухватки неопровержимо свидетельствовали, что эти субъекты прошли хорошую школу, которой располагает лишь государство. Так что за ним топотали филеры некоей специальной службы, и никак иначе. Вот только, учитывая сложность ситуации, они могут оказаться пусть и «государственными людьми», но никак не подданными императора австрийского и короля венгерского государя Франца-Иосифа… Окажись это так, жить станет чуточку веселее…

Глянув на часы, Бестужев напрягся. Пора было их стряхивать – очень уж близки назначенное время и назначенное место… Если подумать, он находился в более выгодном положении, нежели преследователи: превосходно изучил все хитрые уловки, с помощью которых избавлялись от слежки господа российские революционеры, далеко не все придумки коих известны в Европах…

Он видел, что преследователи чуточку расслабились. Бестужев их чуточку усыпил размеренным шпациром, тем, что шагал абсолютно беззаботно. Пора было эту ситуацию использовать к своей выгоде.

Демонстративно обернувшись вполоборота к филерам – так, чтобы выглядело естественно, – он вновь извлек из жилетного кармана свои золотые «Перрель и сыновья», щелкнул крышкой. Картинно хлопнул себя по лбу, и его движения моментально приобрели суетливость. Бестужев подбежал к краю тротуара, завертел головой так, что всякому было ясно: вспомнивший о неотложных делах господин бросился высматривать свободный фиакр. И не увидел такового. Вскоре Бестужев откровенно заметался на месте. Два неприметных господина, как и следовало ожидать, тоже остановились у стены здания, якобы поглощенные чинной беседой. Самое время…

Тщательно рассчитав свои перемещения, Бестужев неожиданно сделал четыре быстрых шага, так, что теперь его от филеров надежно заслонила дородная немка в сером платье с кружевами, шествовавшая с большим достоинством. Не пускаясь бегом, но тем не менее производя впечатление ужасно спешащего человека, он выписал среди прохожих точно рассчитанный зигзаг, в конце концов перебежал дорогу прямо перед радиатором негодующе рявкнувшего клаксоном черного автомобиля – и машина окончательно скрыла его от филеров. Не теряя времени, свернул за угол, на Опернринг – мимо памятника Гёте, вдоль величественного фасада Академии художеств. Прибавил шагу, уже почти бежал: возле Академии обреталось немало разного эксцентричного народа, и внимания он не привлек ни малейшего. Свернул в аллею, под раскидистые кроны каштанов, занял позицию у одного из крайних деревьев – можно сказать, на опушке.

Через несколько минут он имел удовольствие лицезреть обоих своих преследователей, которые, не заботясь уже о респектабельности, трусцой рысили по улице. Вот только след они потеряли безнадежно – не задерживаясь, не рыская, пробежали в другую сторону, к площади Альбертплац, где должны были окончательно растеряться в тамошнем многолюдстве…

Бестужев добросовестно выждал еще несколько минут – но его преследователи так более и не показались. Увязли – оживленнейший квартал Хофбург, Музейный квартал, несколько парков… Не зря говорится, что у преследователей одна дорога, а у беглеца – тысячи…

Предосторожности ради, не торопясь торжествовать победу, он двинулся по Опернштрассе, со всеми предосторожностями свернул на Элизабетштрассе, по центральной аллее пересек парк Шиллера, и только оказавшись на Нибелунгенштрассе, почувствовал себя в полной безопасности, избавленным от слежки.

Не теряя времени, направился к зданию «Сецессиона», построенному лет десять назад для демонстрации работ художников этого движения.

Издали увидел, что возле бронзовой статуи славного императора Марка Аврелия никого еще нет. Замедлив шаг, подошел и остановился возле уже тронутой ядовитой зеленью львицы, что не в повозку императора была впряжена, а сопровождала ее справа.

Взглянул на часы: до встречи оставалось каких-то две минуты, вовремя прибыл… И усмотрел целеустремленно шагавшего к памятнику человека в мундире военного чиновника – на сероватых петлицах вместо шестиконечных офицерских звездочек знаки различия, напоминающие четырехлепестковый цветок, шпага с львиной головой в навершии эфеса и перламутровой рукоятью, под мышкой тоненький дерматиновый портфель с железной защелкой.

Не составляло никакого труда опознать агента по показанной ему еще в Петербурге фотографии, она, надо полагать, была сделана совсем недавно. Тот самый человек.

Небрежно оглянувшись вправо-влево, чиновник направился прямо к Бестужеву и самым непринужденным образом поинтересовался:

– Не вы ли, сударь, мне привезли письмо от дражайшего дядюшки Эгона?

– Мало того, еще и бутыль его знаменитой домашней наливки.

– И фамилия ваша…

– Краузе, – сказал Бестужев.

У него и в самом деле лежал в кармане российский заграничный паспорт на эту именно фамилию: Готлиб Краузе, из остзейских немцев, лютеранин и коммерсант, извольте любить и жаловать…

– Рад познакомиться, герр Краузе, – жизнерадостно воскликнул чиновник. – Моя фамилия Штойбен… в отличие от вашей, самая что ни на есть настоящая, ха-ха-ха!

И рассмеялся искренне, весело, с видом человека, с утра пребывающего в самом распрекрасном настроении. Бестужев окинул его пытливым взглядом. Это на фотографии герр Штойбен выглядел мрачным педантом, а в жизни, несомненно, весельчак, жуир и кутила, это сразу видно. Румяные щеки, плутоватые глаза, фатовские усики…

Штойбен потер руки:

– Ну скорее же, скорее, мой друг! Насколько я знаю, вы мне и в самом деле подарочек привезли… Пойдемте в кафе, тут неподалеку!

И нетерпеливо двинулся вперед, то и дело оглядываясь. Бестужев мысленно поморщился: этот субъект, года три как заагентуренный русской военной разведкой, держался, на взгляд ротмистра, с непростительным легкомыслием. По глубокому убеждению Бестужева, подобные встречи непременно должны были происходить в более серьезной атмосфере – меж тем Штойбен вел себя так, словно оба были развеселыми буршами и выбрались попить пивка, на девушек поглазеть… Несерьезно.

– Куда мы идем? – спросил он, нагнав Штойбена.

– Здесь есть великолепное кафе, – ответил тот, по-прежнему сияя развеселой улыбкой. – Приют богемы, знаете ли, а потому и обстановка соответствующая: можно во всю глотку орать о чем угодно, и никого это не удивит, можно притащить даже носорога, никто и не почешется – лишь бы носорог не пил пиво из чужих кружек, ха-ха-ха! Полиция этим заведением не интересуется ни в малейшей степени еще и оттого, что тупые агенты все мозги свихнут, пытаясь понять смысл разговоров богемы, хо-хо! Благо заговоров тут не плетут, бомбы не мастерят, всего-то лишь сутки напролет толкуют о всякой зауми… Идеальное местечко для шпионов вроде нас с вами. Я там уже заказал заднюю комнатку. Никаких подозрений мы не вызовем, разве что примут за парочку объединенных порочной страстью субъектов – но среди тамошней богемы таких несчитано…

И он жизнерадостно расхохотался, чем поверг Бестужева в некоторое уныние: не так подобные дела обставляются, совсем не так, что за несерьезный подход…

Спустившись по каменной лестнице без перил, они оказались в обширном полуподвальном помещении со сводчатыми потолками и отделанными потемневшим деревом стенами. По залу плавали клубы табачного дыма (судя по ударившему в нос резкому запаху, богема предпочитала не благородные турецкие, египетские и вирджинские табаки, а дешевые горлодеры, мало чем уступавшие русской махорке), гомон стоял несусветный, преобладали люди самого что ни на есть творческого облика, в большинстве своем буйноволосые и бородатые, щеголявшие экзотическими плащами в байроновском стиле, цветастыми шейными платками, порой встречались даже турецкие фески с длиннющими кистями, а на одном субъекте с густо накрашенными губами и подведенными глазами Бестужев с легким ошеломлением узрел натуральную чалму. Вопреки пресловутой немецкой сдержанности шума здесь было поболее, чем в ином российской кабаке для простонародья. Правда, отличие заключалось в том, что разговоры, как Бестужев успел краем уха подслушать, вертелись вокруг высокого искусства во всех его проявлениях. Порой он не понимал ни слова: говорили вроде бы на классическом немецком, но предмет громкой дискуссии был столь заумным, что уловить его суть не было никакой возможности.

Пока расторопный официант, ловко лавируя меж столиками и привычно уклоняясь от азартно жестикулировавших посетителей (Бестужев едва не получил ладонью в ухо, когда сидевший к нему спиной бородач особенно азартно махнул руками, не глядя, естественно, вокруг), никто не обратил на них ни малейшего внимания. Бестужев, наблюдая все это, вынужден был признать: Штойбен, хотя и проявляет неуместную игривость, в выборе места встречи оказался абсолютно прав. Никому нет дела до окружающих – да и обыкновенно одетые филеры вроде тех, от которых он улизнул, заявившись сюда, оказались бы на виду, как Гришка Распутин посреди симфонического оркестра Петербургской консерватории…

Отдельный кабинет был маленький, уютный, массивная дверь почти не пропускала шума. Официант, расставив на столе заказанное Штойбеном, поклонился и бесшумно исчез.

– Люблю это местечко, знаете ли, – признался Штойбен и, не теряя времени, принялся разливать по рюмкам «Кюрасо». – Я тут частенько встречаюсь с одной… знакомой. Художница совершенно посредственная, но не в том ее шарм, ха-ха-ха! Послушайте Краузе, ну что вы держитесь так чопорно, словно вас пригласили в Шенбрунн?[2] Ага! Ваш коллега, тот, с которым я обычно встречаюсь, тоже похож на монаха-трапписта, чопорный, предупредительный, идеально вежливый… Ну да, я понял! Вам представляется, что с агентом вроде меня следует держаться предельно светски, дабы, не дай бог, не уязвить его душу?

Бестужев пожал плечами.

– Да бросьте вы! Выпьем лучше! – воскликнул Штойбен, поднимая свою пузатенькую рюмку из золотистого богемского стекла. – Могу вас заверить, милейший герр Краузе – или как вас там, – что лично я не испытываю никаких душевных терзаний, занимаясь шпионажем и беззастенчиво продавая вам за деньги секреты родного моего военного министерства… И знаете, почему? Потому что секреты эти – чушь собачья. Вот если бы шла война, и я вам выдавал сведения, которые помогали бы разбить наши доблестные войска… Или сбагрил вам какой-нибудь новейший пулемет, которого ни у одной армии еще нет… Вот это был бы настоящий шпионаж. Действительно пришлось бы просыпаться по ночам в холодном поту, терзаться изменой, дрожать в ожидании разоблачения… А так… – он хлопнул по своему тоненькому портфелю. – Если находятся люди, всерьез намеренные платить золотом за подобный хлам, никому на этом свете не нужный и ни к какому делу не пригодный… Отчего бы человеку оборотистому и не воспользоваться моментом? Совесть у меня чиста, я эту дрянь и не выдаю за нечто ценное, вы сами выбрасываете денежки… Вот кстати! Где мои иудины сребреники, хо-хо?

Самое забавное, что Бестужеву этот веселый и циничный субъект начинал нравиться, а в том, что он говорил, было немало резона… Он извлек бумажник и аккуратным рядком выложил на клетчатую скатерть десять золотых кружочков с профилем императора и короля, увенчанного лавровым венком наподобие римских цезарей – золотые монеты в двадцать крон.

Штойбен без церемоний, весело гримасничая, сгреб их в ладонь и, зажимая в кулаке, потряс возле уха, полуприкрыв глаза, с видом меломана, наслаждавшегося классическими симфониями.

– Черт меня побери со всеми потрохами, вот это музыка! – воскликнул он, сияя. – Куда там великому Штраусу… Ну что же, все честно, получите вашу собственность, хе-хе-хе! Полный комплект документов по данному делу, я всё выгреб, ни клочка в папке не оставил.

Бестужев щелкнул непритязательным замком, извлек тонкую стопку бумаг, принялся их проглядывать. Читать написанные готическим шрифтом тексты он приловчился давно, и потому без труда разбирал суть. Длинное, полное канцелярских оборотов прошение Штепанека на имя военного министра: изобретатель без особой скромности расхваливает свой аппарат, обещая подлинную революцию в военном деле, благодаря которой армия империи получит несказанные преимущества над всеми остальными. Не менее трех дюжин еще более набитых канцелярщиной бумаг, составленных уже в министерстве, – классическая бюрократическая чехарда, чины министерства (как наверняка в подобном случае их собратья в других державах) старательно, со всей обстоятельностью судили-рядили, какому именно управлению, референту, отделу следует всем этим заниматься. Инженерные части не то чтобы отпихивались от такой чести, но особенно энтузиазма не проявляли, пытаясь спихнуть дело пехоте, которой изобретение главным образом и касается. Пехота отбивалась, не без резона указывая на то, что аппарат герра Штепанека неразрывным образом связан с электричеством и проводами. Зачем же тогда в составе инженерных войск существует телеграфный полк? В ответ инженерный генерал сделал попытку перебросить бумаги во вспомогательные войска, конкретнее, станциям беспроволочного телеграфа, но последние, судя по входящим-исходящим, успешно отбоярились от такой чести. Какое-то время шла оживленная переписка меж общеимперским военным министерством и австрийским министерством народной обороны – но и «оборонцы» отбились. Дело вернулось в общеимперское министерство, созвавшее представительную комиссию из трех лучших профессоров-электротехников… ну, о ней Бестужев уже наслышан от Клейнберга… протоколы означенной комиссии… единодушное заключение о полнейшей бесполезности телеспектроскопа… ага, каждый из профессоров порядка ради составил еще и отдельное заключение…

Вот и финал: официальная бумага, где некий полковник с размашистой и совершенно неразборчивой подписью буквально в трех строчках сообщает Штепанеку, что его изобретение военное министерство не интересует совершенно, не говоря уж о приобретении чертежей. Ниже чья-то рука, уже другим почерком, начертала довольно небрежно: «Напомните этому господину, что существуют бинокли и подзорные трубы». Подписи нет. Судя по всему, автор безымянной приписки стоял по служебной лестнице значительного выше неизвестного полковника – коли уж позволил себе делать такие приписки в официальных бумагах…

Все. Аккуратно сложив бумаги в ровную стопу, Бестужев спрятал их обратно в портфель, щелкнул замочком, поднял глаза:

– Не возражаете, если я позаимствую их на время? Мне нужно ознакомить…

– Господи, да что там «на время»! – фыркнул Штойбен, а потом прямо-таки закатился хохотом. – Да забирайте вы все это вместе с портфелем, он тоже казенный…

– Вы серьезно?

– Я имею в виду, забирайте насовсем, Краузе. Этот хлам, я вам старательно втолковываю, никому абсолютно не нужен. Мне просто лень тащить его назад.

– Но меры предосторожности…

Штойбен жизнерадостно хихикнул:

– Вы знаете, как называют в министерстве наш отдел? «Гробовщики с третьего этажа», хо-хо! И право же, в этом заключен глубочайший смысл. – Он вытащил из портфеля одну из бумаг и продемонстрировал Бестужеву ее уголок, украшенный большим квадратным лиловым штампом с какими-то загадочными сочетаниями букв и цифр. – Видите? Списать в архив по форме два-дробь-зет-сорок. Вы определенно не сильны в военной бюрократии, старина Краузе. Бумаги, списанные по этой форме, оседают в архиве навсегда, как в могиле. За четырнадцать лет службы я в жизни не слышал, чтобы из этого склепа хоть единожды востребовали однажды отправленные туда бумаги. И никто из моих коллег, прослуживших гораздо дольше, о таком курьезе не слыхивал. Мы и в самом деле гробовщики, ха-ха-ха! Хороним квалифицированно и надежно. Говорю вам, в ближайшие сто лет никто и не дернется… Да какие там сто, через пятнадцать лет хранения, согласно циркуляру, из «склепа» вытащат очередную груду дел и сожгут, чтобы освободить место для новых покойничков. Так что забирайте, забирайте. Не таскать же мне этот хлам взад-вперед… Ну а теперь посидим и повеселимся как следует, раз с делами покончено? Скажу вам по секрету, здесь полно артистических девиц, симпатичных и не обремененных светскими условностями… Познакомлю в два счета.

– Нет, простите, – Бестужев поднялся. – Я, с вашего позволения, откланяюсь, мне нужно…

– Отнести этот хлам начальству, которое так же вдумчиво будет его изучать! – понятливо подхватил Штойбен. – Сочувствую, старина! Что до меня, я тут задержусь до вечера… Послушайте! – он воздел вилку с надкусанной франкфуртской сосиской. – Честное слово, я себя чувствую как-то неловко по отношению к вам: вы, пусть и сознательно, платите золотом за бесполезный архивный хлам… Хотите, я вам за смешную доплату приволоку целый чемодан подобных бумаг? Мне это ни малейшего труда не составит, право слово, хе-хе-хе! А вам, может, и пригодится. Дальногляд – это еще цветочки, у нас в «склепе» подобных уникумов свалено несказа-анное количество. Проект совершенно невидимого самолета… не интересует? Магнетический прибор, который отклоняет траекторию вражеских снарядов. Пушка с кривым дулом, способная стрелять из-за угла. И там такого столько… Да что ходить далеко, я как раз оформляю в «склеп» дело некоего поручика, который предложил, изволите ли знать, боевую броневую машину, которая ползет на бесконечных лентах… Сам генерал Потиорек начертал резолюцию: «Человек сошел с ума»[3]. Ну, и отписали нам, конечно… Нет, правда, хотите полный чемодан этого добра? За пять золотых я вам к завтрашнему утру нагребу столько…

– Нет, благодарю вас, – сказал Бестужев. – Меня послали за этими документами, и только… Счастливо оставаться!

Направляясь с тощим портфельчиком под мышкой к массивной двери из темных плах, скрепленных фигурными коваными полосами, он прекрасно понимал, что наступил самый опасный момент его тайной миссии. Если, распахнув дверь, обнаружишь за ней несколько хмурых, а то и приветливо улыбающихся господ из соответствующего ведомства… Штойбену, конечно, вольно относиться к своей коммерции легкомысленно, но согласно строгим формулировкам законов налицо самый натуральный военный шпионаж, покупка иностранным подданным у чина военного министерства официальных бумаг данного министерства, отмеченных грифом «секретно». Тут и Штойбену не поздоровится, и Бестужеву будет невесело. Но тут уж ничего не изменишь, будь что будет, другого выхода из кабинета не имеется…

Никто не ждал его в коридоре, и Бестужев чуточку воспрянул духом. Пересек обширное помещение, уворачиваясь от мелькавших конечностей яростно дискутировавшей о чем-то непонятном богемы, поднялся на улицу и не спеша направился к тому месту, где его должен был ожидать Густав.

…Как он и предполагал, Бахметов прежде всего схватился за чертежи. Однако проглядел их как-то очень уж быстро, небрежно, и лицо его заметно омрачилось. Заключения австрийских профессоров он читал внимательно, а вот всю сопутствующую бюрократическую переписку проигнорировал (что было ничуть не удивительно).

– И что же? – осторожно спросил Бестужев.

– Чертежи – практически те же самые, что были приложены к английскому патенту. Добавления минимальные. Разве что вот это… – он показал карандашом. – Я никак не мог понять этой стороны вопроса, а все дело, оказывается, в том, что диск он применил селеновый. Талантливый все же человек, умеет находить неожиданные решения… Но в общем и целом… мы не продвинулись ни на шаг. Ключевых узлов, о которых я говорил, нет как нет. Без самого изобретателя не обойтись. Вы спросить что-то хотите?

– А заключения австрийских профессоров? – осторожно спросил Бестужев. – Что вы о них думаете? Могло так оказаться, что они не вполне… объективны?

– Нет, ничего подобного, – усмехнулся Бахметов. – Могу вас заверить, что они предельно объективны. Поскольку написали то, с чем и я совершенно согласен. В этаком виде, – он положил ладонь на чертежи, – телеспектроскоп никакой особой пользы для военного дела не принесет. Поскольку накрепко привязан к стационарным источникам электроэнергии, использоваться может только в тех местах, где существуют линии передачи электроэнергии… в противном случае провода пришлось бы тянуть на многие километры.

Бестужев вздохнул:

– Значит, в Маньчжурии этот аппарат был бы совершенно бесполезен. Электростанции там встречались примерно так же часто, как честные интенданты.

– Ого! Вы что, были в Маньчжурии?

– Был, – кратко сказал Бестужев. – Всю кампанию.

– Странно, а я полагал, что вы жандарм…

Бестужев терпеливо ответил:

Все жандармы, Никифор Иванович, происходят из армии, если вы не знали… – Он оглянулся на разбросанные по столу роскошного гостиничного номера бумаги. – Значит, австрийцы не тупыми консерваторами себя показали, а поступили вполне здраво?

– Абсолютно. Без автономных источников электропитания телеспектроскоп может применяться разве что в крепостях… но, по-моему, это не столь уж большая выгода…

– Вот именно, – сказал Бестужев. – Выгода невелика…

– Что вы вздыхаете так тяжко?

– Как вам объяснить… – сказал Бестужев. – Когда все началось, у меня сложилось впечатление, что речь идет о каком-то форменном чуде… Об устройстве, которое принесет армии колоссальнейшую пользу, будет неслыханным шагом вперед… А перед нами… Нечто, скажем так, не оправдавшее ожиданий. Да, конечно, аппарат этот будет немалым подспорьем телеграфу и телефону… но не более того. В военном деле получится всего лишь не особенно и ценная подмога крепостным биноклям. Печально.

– Вы это принимаете так близко к сердцу?

– Я кадровый военный, Никифор Иванович, – чуть суховато ответил Бестужев. – И мне, конечно, хотелось бы, чтобы наша армия получила некую ошеломительную новинку, какой нет у других… Послушайте! – воскликнул он, охваченный внезапной надеждой. – А не мог ли Штепанек изобрести эти ваши автономные источники электроэнергии? Достаточно сильные, чтобы аппарат…

Бахметов развел руками:

– Ну откуда ж я знаю, батенька? Работы над такими батареями ведутся давно, во многих странах, но практических результатов пока что не видно. Кто знает… Молодой человек – я о Штепанеке – конечно, обладает несомненным талантом, фантазией, дерзостью мысли… но нельзя, не побеседовав с ним, говорить что-то определенное. Вы до него еще не добрались?

– Нет, – удрученно признался Бестужев. – Я ведь только начал поиски. Кое-какие сведения о его местопребывании у меня есть, сегодня же и начну, благо до вечера далеко… – Он резко повернулся к собеседнику: – Послушайте, Никифор Иванович… За вами, часом, не было слежки?

Профессор пожал плечами, глядя на него то ли растерянно, то ли иронично:

– Простите, Алексей Воинович, я в таких вещах не разбираюсь совершенно. Даже если слежка и имеет место, совершенно не представляю, как ее наличие устанавливается…

– Да, действительно… – смущенно сказал Бестужев. – Я не принял во внимание, что вы… А вот за мной уже следят, представьте себе. Не беспокойтесь, перед тем как идти к вам, я их стряхнул…

– Ну, какой-то форменный авантюрный роман… – усмехнулся профессор.

– Это жизнь, – устало сказал Бестужев. – Вы оказались в мире, где слежка так же обыденна, как в вашей работе… ну, скажем, электрические разряды. Мне пора. Я, с вашего позволения, забираю бумаги… Или они вам еще нужны?

– Нисколько.

– Ну, тогда я их забираю. Нужно будет их незамедлительно отправить в Петербург, согласно инструкциям. Они приказали осведомлять о любом, пусть крохотном, достижении, результате…

– Разумеется, – кивнул Бахметов.

И улыбнулся как-то странно – будто был уверен, что Бестужев на него не смотрит. То ли ирония в этой улыбочке таилась, то ли даже насмешка… одним словом, нечто, совсем даже неуместное в данной ситуации. Однако у Бестужева не было желания думать еще и над этим психологическим ребусом.

Собрав бумаги, он поклонился и вышел. Шагая по коридору отеля, он подумал, что следует как можно быстрее связаться с поручиком Лемке и приставить его к профессору, – чтобы, оставаясь незамеченным, посмотрел, нет ли за Бахметовым слежки. Все равно других поручений для Лемке пока что не предвидится.

Без помощников в подобной миссии, понятное дело, не обойтись. Аверьянов предлагал дать ему в помощь кого-то из своих людей, но Бестужев предпочел взять сослуживца по петербургской охране. Он ничуть не сомневался, что подчиненные Аверьянова дело свое знают, однако с ними еще предстояло слаживаться, ас поручиком Лемке он побывал в паре нешуточных переделок и прекрасно знал, на что тот способен, все его сильные и слабые стороны. Вообще, Иван Карлович Лемке сочетает в себе и немецкую расчетливость и русскую бесшабашность, а подобное сочетание может порой ох как пригодиться…

Густава перед отелем, как и следовало ожидать, не оказалось, он ждал в паре кварталов отсюда.

На пути к фиакру Бестужев совершенно точно убедился, что слежки за ним сейчас нет.


Глава третья Шантарск и Вена | Сыщик | Глава пятая Чарующий мир кулис