home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава одиннадцатая

Все чижи на веточке, а я, бедняжка, в клеточке…

ПОДХОДЯЩИЙ МОМЕНТ, которого ожидал Бестужев, в конце концов наступил. Он знал – в том числе и по собственному опыту – что подобные гулянки рано или поздно начинают рассыпаться. Слишком скучно становится заниматься одним лишь винопитием, у сотрапезников возникают самые разнообразные побуждения, каждый хочет продолжать веселье на свой манер. Так случилось и здесь: драгун с парой приятелей засобирались куда-то, впрочем, куда именно и к кому, догадаться было нетрудно по подмигиваньям и ухмылкам других. Лысый Фери с частью оставшихся гостей возжелали предаться еще одной исконно дворянской забаве, картам, – и барон распорядился внести ломберный столик. Наступило время, когда собравшиеся пребывают в некоторой неопределенности, еще не занявшись чем-то вплотную. Кто остался за столом, попивая шампанское, кто в нетерпении переминался вокруг устанавливавших столик лакеев, кто бесцельно расхаживал по зале.

Бестужев понял, что время пришло. Он встал, подошел к оказавшемуся в некотором отдалении от остальных барону и сказал непринужденно:

– Руди, у меня для тебя маленький сюрприз и маленький подарок… Ты не думал, отчего у меня именно бухарская звезда красуется? Я, помимо всего прочего, еще и почетный консул Бухары в Вене, эмир мне доверяет немало серьезных поручений…

Скажу тебе по секрету: он собирается нанести визит в столицу империи, и, как это частенько бывает, я, помимо прочего, имею полномочия наградить полдюжины сановников…

У барона заблестели глаза, он, кажется, начинал понимать – но боялся верить своему счастью. Бестужев без тени улыбки, совершенно серьезно продолжал:

– Вот мне и пришло в голову: почему я должен вручать награду какому-нибудь скучному гофмейстеру из Шенбрунна, которого я даже и не знаю? Ты – другое дело, Руди, мы друзья, я замечательно провел у тебя время… В конце концов, все зависит исключительно от меня, у меня полномочия решать самому… – Он подтянулся и заговорил суше, официальнее: – Господин барон фон Моренгейм, позвольте в силу представленных мне полномочий вручить вам золотой знак ордена Благородной Бухары…

Достал из кармана обитую черным бархатом коробочку и нажал на шпенек. Крышка отскочила, взорам предстал лежащий в гнезде из того же черного бархата затейливый орден, копия того, что красовался на груди у Бестужева, поменьше размером, правда, зато не серебряный, а золотой.

Барон ни словечка не мог вымолвить, оцепенев в радостном изумлении. Почти насильно вложив ему в ладонь коробочку, Бестужев продолжал уже гораздо развязнее:

– Сказать по совести, Руди, я не могу присовокупить к ордену диплом… но в Бухаре иные порядки, это как-никак Азия… Эмир – типичный восточный владыка, ему и в голову не приходит на европейский манер сопровождать орден официальной бумагой. Он просто вручает его награжденному и почитает дело законченным. Таковы уж обычаи…

– Ну да, я слышал… – прошептал барон, завороженно взирая на раскрытую коробочку у себя на ладони.

– Но ты можешь не сомневаться, – сказал Бестужев веско. – Ты отныне – полноправный кавалер, слово князя Партского!

– Бог мой, Иван, ты настоящий друг! – пролепетал барон в полной прострации. – Слов нет, до чего я тебе благодарен, всегда к твоим услугам…

– Какие пустяки… – великодушно сказал Бестужев. – По крайней мере, теперь я знаю, что орден достался достойному человеку, а не первому встречному, чьи достоинства заключаются лишь в придворной должности и раззолоченном мундире…

Видя полнейшее ошеломление – да что там, сущую очумелость – барона, столь неожиданно утолившего в очередной раз свою главную, пламенную страсть, Бестужев ощутил нечто вроде легких угрызений совести: не опытного интригана обводил вокруг пальца, а словно бы малого ребенка обманывал.

Но тут же эти чувства улетучились. Во-первых, эта достаточно невинная мистификация была предпринята для пользы дела и никому вреда не принесла. Во-вторых, ручаться можно, что его сиятельное великолепие эмир бухарский так до скончания веков и не узнает, что некий австрийский барон расхаживает по Вене с орденом, врученным ему натуральнейшим самозванцем. Откуда он может узнать? Чересчур диковинное стечение обстоятельств потребовалось бы. Ну а поскольку все остальные ордена барона, несомненно, получены им законнейшим образом, никто не усомнится и в бухарской звезде. Так что Руди до конца дней своих будет гордо расхаживать с орденом Благородной Бухары, никогда не узнает об истинном положении дел. Вот и получается, что всем хорошо, все довольны…

Оба филера постарались на совесть – судя по их докладу, им пришлось обойти не менее двух дюжин ювелирных и антикварных лавок, прежде чем отыскали два бухарских ордена. Бестужев именно их и потребовал достать хоть из-под земли: с другими обстояло гораздо более рискованно, барон, дока в этом деле, мог бы моментально почуять обман. А касательно эмира бухарского Бестужев достоверно знал, что тот и в самом деле по азиатскому своему характеру и не знает даже, что в передовых государствах ордена вручаются непременно с сопутствующими именными дипломами. Именно так он их и вручает: небрежно вытащив из кармана халата – Бестужев знал по Петербургу несколько случаев.

– Господа, господа! – ликующе возгласил барон, оборачиваясь к компании. – Только что мой друг князь Иван вручил мне от имени эмира бухарского высокую награду!

И торжествующе воздел распахнутую коробочку на вытянутой руке. Посыпались поздравления – Бестужев, впрочем, подметил, что многие украдкой иронически переглядывались: ну конечно, барон со своей страстью коллекционировать ордена на собственной груди был постоянным предметом легких насмешек, Илона об этом упоминала…

Кто-то закричал, что это дело следует непременно вспрыснуть, и к потолку вновь взлетели пробки от бутылок с шампанским. Бестужев скромно держался словно бы в сторонке, не выдвигаясь на передний план. Прошло не менее четверти часа, прежде чем он решил, что настало время действовать. К тому времени картежники уже уселись вокруг стола и забыли обо всем на свете, кроме своего занятия, вызванные лакеи наскоро прикрепили звезду к сюртуку барона, едва найдя свободное местечко, – и те, кто карточной игрой не прельстился, остались за столом, потягивая шампанское.

С долей словно бы смущения, достаточно небрежно Бестужев произнес:

– Руди, я хотел бы тебя кое о чем попросить, но не знаю, удобно ли это и уместно вообще…

– Бог мой, Иван! – энергичнейше возопил барон (то и дело бросавший на свою грудь восторженные взгляды). – Мы с тобой друзья на всю оставшуюся жизнь, ведь верно? Что тут может оказаться неудобным и неуместным?!

– Мне пришла в голову чуточку циничная идея… – сказал воодушевленный Бестужев. – Видишь ли, я, собственно, оказался точно в таком положении, как ты сегодня… Один мой знакомый попросил у меня разрешения воспользоваться моей здешней квартирой, чтобы побеседовать с некоей дамой о чрезвычайно важных финансовых делах… Оба считаются образцами высокой морали и супружеской верности, но теперь у меня…

– Возникли сомнения? – понятливо подхватил барон.

– Да, – сказал Бестужев. – После того, что я здесь только что видел посредством аппарата… Ох, чувствую я, речь пойдет не о скучных биржевых делах, векселях и прочих штучках… Ты не мог бы одолжить мне на денек аппарат? Вместе с этим… ну, тем субъектом, который им управляет?

Ни секунды не задумываясь, барон выпалил:

– Иван, и ты еще сомневался?! Я-то думал, речь пойдет о чем-то серьезном… я бы тебе помог в любом серьезном деле, а уж в такой безделице… Да ради бога! Бери хоть на неделю! Хоть на две! Отказать другу в таком пустяке?! Ты еще плохо знаешь широту души Моренгеймов!

Итак, все складывалось просто великолепно! Бестужев, ободренный успехом, сказал:

– Они должны прибыть ко мне на квартиру уже через два часа… Ты позволишь, я заберу аппарат прямо сейчас?

– Хоть сию минуту! – вскричал барон.

Он легонько потряс колокольчиком, звук был не громче звяканья чайной ложечки в стакане, но лакей возник моментально, так, словно услышал набатный звон.

– Позови этого… – бросил барон. – Ну, как его… изобретателя. Живо!

Если бы все зависело только от лакея, инженер, несомненно, возник бы в зале уже через пару мгновений. Однако все прошло далеко не так быстро: Штепанек объявился без поспешности, шагал, как и в прошлый раз, неторопливо – пытался сохранить единственно возможную в данной ситуации кроху собственного достоинства. «Странно, – подумал Бестужев, – он же умный человек, почему же отказался от предложения своего профессора? Уж наверное, то, что профессор предлагал, было гораздо менее унизительно, нежели потешать пьяных аристократов своим телеспектроскопом, за деньги, конечно же, небольшие. Маньяк, рехнувшийся на идее стать великим военным изобретателем? Что ж, возможно, однако он вроде бы не производит впечатления маньяка. Бестужеву стало казаться, что он что-то упустил в происходящем – но сейчас было не до того.

Не то чтобы с пренебрежением – просто-напросто с безразличием истого родовитого дворянина ко всем прочим представителям рода человеческого – барон сказал, небрежно полуотвернувшись:

– Любезный Луитпольд…

– Леопольд, – поправил Штепанек с бесстрастностью, за которой крылся тот же старательно подавляемый внутренний протест.

– Ну, какая разница… Короче говоря, Леопольд, я решил на несколько дней одолжить вас с вашим аппаратом моему другу князю Ивану. – Он указал на Бестужева. – Ему тоже крайне интересно, аппарат ему срочно понадобился для своих дел… Собирайтесь, сейчас же и поедете, дело у князя отлагательства не терпит… Князь, ты ему что-нибудь дашь за хлопоты…

– Разумеется, – кивнул Бестужев.

– Заложить экипаж?

– Нет, благодарю, – сказал Бестужев. – Я приехал на своем, он дожидается у ворот.

– Правильно, для чего же еще существуют слуги? Ну, что вы стоите, Луитпольд? Вы же слышали, князь вам заплатит помимо того, что получаете у меня. Адальберт, Франц! Живо пакуйте аппарат!

Буквально через три минуты Бестужев с бароном шествовали к воротам позади двух лакеев, тащивших аппарат, и наблюдавшего за ними Штепанека. Багажа оказалось даже меньше, чем Бестужев ожидал: самым громоздким был принимающий ящик, тренога казалась сложенной и упакованной в деревянный ящик размером с большой саквояж, а объектив – или как он там именовался – и вовсе оказался немногим больше полевого бинокля, пребывал почти в таком же футляре, и Штепанек без усилий сам нес его на плече (видимо, не доверял лакеям самую хрупкую часть аппарата). Неплохо, подумал Бестужев. Все это занимает совсем мало места, упаковано так, что переноска никаких трудностей не представляет. Объектив можно даже не сдавать в багаж, выдав именно что за туристический бинокль…

В бумажнике у него лежали железнодорожные билеты на варшавский экспресс, отправлявшийся завтра в половине одиннадцатого с Северного вокзала, или Нордбанхофа. Скорый поезд, билеты на всякий случай взяты в вагон для курящих (ради удобства не только Бестужева, но и Штепанека, он, профессор говорил, табака не чурается). Границу Российской империи они должны пересечь еще до наступления ночи – при том, что никакой погони, естественно, не предвидится – они не беглецы, а совершенно законопослушные путешественники, не имеющие прегрешений ни перед одной полицией Европы. Как удачно все складывается! Успели до срока, ультимативно выдвинутого графом Тарловски, ай да мы!

Один из лакеев сбегал за Густавом, поклажу погрузили в фиакр. Бестужев почувствовал себя в положении человека, окончательно сжегшего за собой мосты. В Вене ему больше нечего было делать, по всем счетам заплачено, Вадецкий час назад получил свой чек, во всех съемных квартирах и отелях заплачено вперед, так что внезапное исчезновение постояльцев никому ущерба не нанесет и в полицию обращаться не заставит: весь их багаж уже перевезен на квартиры Лемке и Бестужева, все до одного предупредили хозяев квартир и служащих отелей, что неотложные дела могут потребовать их срочного выезда без всякого уведомления. Несколько иностранных подданных, ничем криминальным себя не запятнавших в дунайской столице, в один прекрасный миг, оказавшись в Нордбанхофе, собственно говоря, испарятся в воздухе – ну, предположим, окончательное растворение призраков произойдет в тот момент, когда скорый пересечет российскую границу, но это уже мелочи…

Барон с искренним чувством обнялся с Бестужевым (из-за многочисленных орденов у последнего осталось впечатление, что его заключил в объятия рыцарь в железных доспехах). Прощание было прочувствованным, как водится меж истинными друзьями.

«Собственно, я ни в чем перед ним не виноват, – подумал Бестужев. – Аппарат и Штепанек – не его собственность. Орден его благотворит. После загадочного исчезновения сибирского князя будет какое-то время терзаться недоумениями, но очень быстро забудет все в вихре светских удовольствий… или нет, для пущей чистоты дела нужно будет перед отъездом отослать барону письмо: сослаться на срочные дела, туманно намекнуть на некую тайную миссию, упомянуть мимоходом, что неблагодарный изобретатель куда-то скрылся… Да, пожалуй, это не помешает… Илона…» Ну, никак нельзя сказать, чтобы сердце Бестужева обрушилось в смертную тоску при мысли о том, что они никогда больше не увидятся: никаких чувств и не было, собственно говоря, с обеих сторон…

Фиакр тронулся, два каретных фонаря бросали на дорогу тусклые пятна колышущегося света. Опустив стекло со своей стороны и выглянув наружу, Бестужев убедился, что на небольшом отдалении их сопровождают еще два зажженных каретных фонаря, а гораздо дальше виднеется еще пара световых пятен. Все было в порядке. Во втором экипаже, исходя из прежних расчетов, – поручик Лемке, в третьем – люди генерала Аверьянова, где-то совсем уж далеко позади движется четвертый фиакр с филерами Бестужева. Все до единого вооружены – мало ли чего следует ожидать, учитывая предприимчивость и дерзость Гравашоля, а то и других охотников за аппаратом, о которых известно только то, что они существуют…

Не подняв стекло до конца, он закурил папиросу и любезно предложил портсигар Штепанеку. Тот папиросу охотно взял.

– Объясните мне, господин Штепанек, – сказал Бестужев крайне вежливо, – можно когда-нибудь будет сделать так, чтобы ваш аппарат передавал еще и звуки?

– В будущем все возможно, – ответил Штепанек. – Наука и техника не стоят на месте.

– А зависимость от электрических проводов как источника энергии удастся преодолеть?

– Все возможно.

Все это звучало крайне сухо, инженер, сразу видно, не горел желанием поддерживать беседу, и Бестужев покладисто замолчал. Тем более что для него самого все эти технические подробности уже не имели никакого значения: пусть ими забавляются господа вроде Бахметова, что до него, он свою задачу выполнил сполна, есть все основания чуточку гордиться…

Свежий ветер Бестужева изрядно отрезвил, но все же хмель еще гулял в голове, выпито было немало. Он был благодушен и весел, сидел, откинувшись на спинку сиденья, улыбаясь в полутьме, мурлыкая под нос модный в этом сезоне романс госпожи Белогорской:

В мою скучную жизнь

вы вплелись так туманно,

неожиданно радостна ваша тайная власть —

ураганом весенним, но совсем нежеланным,

налетела, как вихрь, эта тайная страсть…

Вам девятнадцать лет,

у вас своя дорога,

вы можете смеяться и шутить,

а мне возврата нет, я пережил так много,

и больно, больно так в последний раз любить…

Давно уже на душе у него не было так уютно. Совершенно неважно, что думает о нем Штепанек – эксцентричный русский князь из тех мест, где медведей стреляют с крыльца, а вороны замерзают на лету, может вести себя, как загадочному русскому и положено…

Полностью он, конечно, не расслабился, памятуя о возможных неприятных встречах, время от времени зорко поглядывал на дорогу, прикасался к браунингу в потайном кармане. Впрочем, мало что удавалось разглядеть за пределами колышущихся пятен тусклого света, время от времени вырывавших из мрака придорожный кустарник и стволы деревьев, – но лошади шли спокойной рысью, никто не бросался наперерез, не стрелял, не выказывал враждебных намерений.

А там и в Вену въехали, потянулись улицы, широкие и узенькие, прямые и кривые. Как это случается в незнакомом городе, Бестужев представления не имел, где именно они сейчас проезжают – даже те улицы, на которых он бывал часто, в темноте казались никогда не виденными. Вена не принадлежит к числу тех европейских столиц, где ведется оживленная ночная жизнь, – в реальности она совсем не такова, как в венских опереттах. Пустые улицы, редкие экипажи, тускловатые фонари, размеренно шагающие полицейские… На какой-то миг Бестужев и в самом деле ощутил себя персонажем авантюрного романа: тайные агенты, зловещие анархисты, охотящиеся друг за другом посланцы, загадочный аппарат, гениальный изобретатель, взрывы бомб и револьверная стрельба, извилистые узкие улочки старинной части города, зыбкий свет, таинственные тени… Ну, что поделать – и авантюрные романы, если вдуматься глубоко, берут основание в жизни…

Дом, где снимал квартиру поручик Лемке, как раз и располагался в старой части города, где иные дома помнили турецкую осаду. Когда фиакр остановился у парадного, Бестужев первым выскочил наружу – уже почти полностью протрезвевший. Держа руку поближе к потайному карману, всматривался и вслушивался – но ничего подозрительного вокруг не усматривалось. Тишайшая узкая улочка с редкими фонарями, высокие и узкие дома, где ни одно окно не горело…

Штепанек выбрался следом, остановился у дверцы, озираясь, как Бестужев моментально подметил, с неприкрытым удивлением – ну конечно, после особняка графини Бачораи и еще более роскошной загородной резиденции барона он явно ожидал, что загадочный сибирский князь привезет его в поместье, роскошью не уступающее вышеназванным…

Подкатил фиакр, из которого выпрыгнул Лемке. Судя по его спокойному виду, слежки за Бестужевым не было.

– Возьмите квадратный ящик, Иван Карлович, – сказал Бестужев. – А я – вон тот, продолговатый. Осторожно, одна стенка там из стекла… Густав, ожидайте.

Густав меланхолично кивнул, сутулясь на облучке.

– Послушайте, господа. – В голосе Штепанека впервые прорезалось некоторое беспокойство. – Что все это значит? Это место никак не похоже…

Бестужев не собирался разводить психологию с прочувствованными уговорами – следовало экономить время, час был уже довольно поздний, почти утро.

– Господин инженер, – сказал он сугубо барственным тоном. – Ваш наниматель, господин барон, кажется, выразился достаточно ясно? Вы на некоторое время переходите, так сказать, на службу ко мне. Какая вам разница, в каких именно домах пускать в действие ваш аппарат? Могу заверить, вам будет достойно уплачено…

Именно этот тон подействовал лучшим образом: должно быть, за время скитаний по бродячим циркам и особнякам аристократов изобретатель и лишился изрядной доли гонора. Он замолчал и, пожимая плечами, пошел следом за отпершим парадное своим ключом Лемке. Бестужев на какое-то время задержался у входной двери, пока не показался экипаж с людьми Аверьянова – он подкатил неспешно, остановился поодаль, и никто оттуда не вышел. Значит, все в полном и совершеннейшем порядке…

Он подхватил продолговатый фанерный ящик с треногой и направился в парадное. Перепрыгивая через три ступеньки, добрался до дверей квартиры аккурат в момент, когда Лемке уже внес туда ящик и осторожно устанавливал его в прихожей. Газовый рожок довольно ярко освещал прихожую – аккуратную, по-немецки чистенькую, опрятную, но никак не похожую на княжеское жилище. Бестужев вновь увидел на лице Штепанека явное недоумение – но это уже не имело никакого значения…

– Прошу, – показал он рукой.

В гостиной – опять-таки опрятной, но небольшой и обставленной крайне заурядно – из-за стола поднялся генерал Аверьянов, даже в штатском выглядевший чрезвычайно авантажно.

– Рад вас приветствовать, господин Штепанек, – сказал он с видимым облегчением. – Наконец-то свиделись…

– Что все это значит? – резко спросил инженер, пусть робко, но все же пробуя неприкрытый протест. – Куда вы меня привезли и зачем?

– Куда – это, право же, несущественно, – глазом не моргнув, сказал генерал. – Гораздо более существенно – зачем. Не вижу причин скрывать: господин Штепанек, у нас есть намерение сделать вас достаточно богатым человеком… Надеюсь, вы ничего не имеете против?

– Объяснитесь, – сказал инженер, на глазах меняясь, превращаясь из недавнего приживала в того, каким он, должно быть, был раньше, не так уж и давно.

– Извольте. Генерал-майор Аверьянов, имею честь представлять Генеральный штаб Российской империи. Уполномочен вести переговоры о приобретении вашего аппарата и вашем устройстве на русскую службу в качестве консультанта. Вот мои полномочия.

Он извлек из кожаного бювара лист плотной бумаги и протянул Штепанеку. Бестужев успел заметить российский герб, отпечатанный крупными типографскими литерами угловой гриф какого-то учреждения, большую печать внизу, машинописный текст, замысловатую подпись…

«Такого на моей памяти еще не было», – ошеломленно подумал он. Бестужев плохо был знаком с практикой заграничной разведки, но не сомневался, что обычно выполняющие тайную миссию с чужими паспортами офицеры не берут с собой подобные официальным образом оформленные полномочия. И тем не менее мы именно это наблюдаем… Причины понятны: кто-то всерьез опасался, что Штепанек может не поверить одним словам, пусть и подкрепленным немалым количеством золота…

Аверьянов продолжал с той самой изысканной вежливостью, свойственной «моментам»[8]:

– За приобретение в собственность патента и дополнительных чертежей я уполномочен предложить вам сто тысяч золотом. Сумму вашего жалованья, если не возражаете, мы могли бы сейчас и обговорить…

– Ничего не имею против, господин генерал, – сказал Штепанек, возвращая внушительную гербовую бумагу.

Это уже был совершенно другой тон и совершенно другой человек. Право слово, Бестужев его едва узнавал: прямо-таки на глазах совсем было павший на самое дно жизни инженер обрел несомненную надменность, уверенность в себе, спокойную вальяжность. Осанка его была самой что ни на есть горделивой, взгляд – чуть ли не высокомерным. Весь его облик выражал что-то вроде: «Ну вот, История и расставила все на свои места!».

«А ведь ты, братец мой, фрукт, – весело подумал Бестужев. – Тот еще фрукт. Гонористый, спасу нет. Ладно, какая разница, лишь бы дело сладилось…»

Не дожидаясь приглашения, Штепанек шагнул к столу и непринужденно уселся, вынул из кармана дрянненький серебряный портсигар, щелкнул крышкой. Генерал предупредительно пододвинул ему хрустальную пепельницу.

…Когда примерно через полчаса Бестужев с Аверьяновым вышли из дома, генерал, остановившись на ступеньках невысокого крыльца, без малейших попыток соблюдать генштабовский лоск совершенно по-мужицки утер ладонью пот со лба, шумно выдохнул:

– Уфф! Тяжелый в обращении субъект, не правда ли, Алексей Воинович?

– Да уж, – с чувством сказал Бестужев.

Торг, свидетелем которого он был, получился на редкость упорным: Штепанек оказался из того разряда людей, которые прекрасно чуют, что в них возникла крайняя необходимость, и стараются это использовать к максимальной выгоде для себя. Сто тысяч золотом обернулись ста двадцатью, да и жалованье, на которое генерал вынужден был согласиться, было чрезмерным не только по меркам Российской империи, но и, пожалуй, любой европейской державы. Министр, что в России, что в Австрии, получал месячного жалованья поменьше… И значительно.

– Он не еврей, случайно? – весело поинтересовался генерал.

– Чистокровный чех, – сказал Бестужев. – Проверено.

– А торговался с поистине еврейской цепкостью… впрочем, эта цепкость всем нациям свойственна. Прекрасно понял, стервец, что чрезвычайно нам необходим… Черт с ним, все хорошо, что хорошо кончается. Главное, договор он подписал по всей форме. – Генерал похлопал ладонью по своему кожаному бювару. – И теперь уже отступать не будет, тем более что основную сумму получит только в пределах Российской империи. Признаться, Алексей Воинович, я отчего-то полагал, что гениальные изобретатели – народ, совершенно не от мира сего, непрактичные, рассеянные, витающие в эмпиреях и далекие от реальных, практичных вопросов… То есть я так полагал лет десять назад, когда еще не занимался такими вот господами – и давно с иллюзиями расстался.

– Непрактичность свойственна творческим людям, да и то далеко не всем, – сказал Бестужев. – А инженеры – практики… Большие реалисты: цифры, формулы, математика, физика… Это, надо полагать, практичность и вырабатывает…

– Да, пожалуй. Ну что же? Дела, с какой стороны ни смотри, идут прекрасно. Для компании ему достаточно будет одного Ивана Карловича – квартира, как теперь окончательно ясно, никем не раскрыта. Часиков в девять утра я за ним приеду… вы, пожалуй что, тоже. Остальные будут ждать на вокзале. Каких бы то ни было препятствий и препон попросту нет. – В его голосе звучало удовлетворение, пожалуй, даже триумф. – Что же, Алексей Воинович, похоже, удачно все исполнили?

– Похоже на то, – сказал Бестужев. – Похоже на то…

…По лестнице дома, где он снимал квартиру, Бестужев поднимался уже совершенно трезвым, веселым, благодушным, мурлыкая под нос очередной жестокий романс:

Две гитары, зазвенев,

жалобно заныли…

С детства памятный напев.

Старый друг мой, ты ли?

Как тебя мне не узнать?

На тебе лежит печать

буйного похмелья,

горького веселья…

Он повернул ключ в замке, вошел в прихожую, почти в совершеннейшей темноте достал спички и зажег газ, повернул регулятор, чтобы синеватый огонек стал высоким и горел ровно…

И понял, что в квартире что-то не так.

Словами не объяснить, но что-то не так или кто-то? Не чувствами, а чутьем угадывалось постороннее присутствие – тем чутьем, что у людей его профессии обязано быть.

Он схватился за браунинг и собирался развернуться так, чтобы оказаться спиной к входной двери.

Удар обрушился на голову раньше, и сознание погасло.


Глава десятая Вершины технического прогресса | Сыщик | Глава двенадцатая На прекрасном голубом Дунае