home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава девятая

Новые осложнения

БЕСТУЖЕВ ШАГАЛ по дорожке, вымощенной с исконно немецким тщанием. Особняк уже скрылся за вековыми деревьями парка, солнце поднялось довольно высоко. Сказать по совести, никаких особенных моральных терзаний из-за того, что неожиданно стал случайной игрушкой взбалмошной светской красавицы, он не испытывал по свойственному ему в жизни здоровому цинизму. Во-первых, все пошло на пользу делу, а во-вторых, некоторые, что греха таить, многое бы отдали за то, чтобы оказаться на его месте. И воспоминания у него остались самые приятные: он был провожаем тепло и сердечно, с поцелуями и заверениями, что ничего на этом не кончается, а лишь начинается, он мог теперь явиться к нынешнему хозяину Штепанека, ссылаясь на рекомендацию Илоны, и, наконец, сейчас к воротам должен был подъехать экипаж, специально госпожой графиней отряженный, чтобы увезти его из этого загородного района к местам гораздо более, как выражаются ученые люди, урбанизированным.

Вот только… Каким бы приятным (и полезным для дела) ни оказалось приключение, он предпочел бы, чтобы на месте Илоны была совсем другая особа. Которая в данный момент пребывала от него на расстоянии нескольких тысяч верст.

Но что тут поделать? Таня, Танечка Иванихина для него сейчас словно бы пребывала на Луне. Или ином отдаленном небесном теле, сообщение с коим существует только в фантастических романах. Он покидал Шантарск в такой спешке, что и речи не было уговорить кого-то передать ей хоть краткую прощальную записочку. Писать ей из Петербурга было бы предприятием, заведомо обреченным на провал: папенька-сатрап, никаких сомнений, изничтожил попавшее бы ему в руки письмо в три секунды. А своего петербургского адреса он Тане как-то не удосужился сообщить – никто не мог предполагать такого финала.

Самым разумным было бы выкинуть ее и из сердца, и из памяти, навсегда и бесповоротно. Иванихин насчет свадьбы не шутил – а сама Таня живой человек, не персонаж сентиментального романа, из-под венца не сбежит и безбилетной пассажиркой на тендере транссибирского экспресса в Питер к нему не заявится. И это вовсе не означает, что она плохая, дурная, скверная. Просто-напросто они все обитали в реальном мире, к сентиментальным романам имевшем отношение самое отдаленное. И потому надлежало принимать спокойно…

Он встрепенулся и поднял голову, заслышав демонстративное громкое покашливание. У крылечка флигеля (судя по виду, предназначенному для отдыха не самых почетных гостей) переминался с ноги на ногу Вадецкий с видом одновременно решительным и униженным. Бестужев все понял.

– Доброе утро, – сказал он с легкой усмешкой. – Вышли напомнить, что за мной числится некий должок? А вы уверены, что он за мной числится?

– Ну как же! – сказал Вадецкий с видом игрока, поставившего все на карту. – Меж нами возникла четкая договоренность…

– Я помню, – кивнул Бестужев. – Вы должны были получить еще пять тысяч, в случае если бы привели меня туда, где находится Штепанек… но в том-то и пикантность ситуации, дружище Карльхен, что его здесь не оказалось. О чем вы наверняка узнали еще вчера.

– Но кто мог знать, что он так быстро прискучит графине…

– Это уже детали, – сказал Бестужев без особого сочувствия. – Буква договора, знаете ли…

– Но я знаю, где он сейчас находится…

– Я тоже, – сказал Бестужев. – У некоего Руди.

– Некоего… – саркастически усмехнулся Вадецкий. – Рудольф фон Моренгейм, дальний родственник императорской фамилии…

– Это, в принципе, тоже совершенно ненужные мне детали, – пожал Бестужев плечами.

– Я могу вас туда привезти, мне позволено там бывать…

– Сложилось так, что я туда могу явиться и без вашей рекомендации, – сказал Бестужев.

У Вадецкого обозначилось на лице какое-то странное выражение: смесь нахальства и робости. Он сказал мнимо равнодушным тоном:

– Будь на моем месте человек не столь благородный, госпожа Илона Бачораи могла бы очень быстро узнать о подлинном облике некоего сибирского князя…

Бестужев усмехнулся. И ответил с холодной расстановкой:

– Будь на моем месте человек, не склонный особо обращать внимание на законы, кое-кого после таких откровений могли бы и выловить из прекрасного голубого Дуная, куда он угодил по собственной неосторожности да так и пошел ко дну, не крикнув. Вы же сами, Вадецкий, признавали недавно, что крупные концерны мало похожи на филантропические общества… – Он подошел вплотную и наставительно постучал указательным пальцем по галстучному узлу собеседника. – И еще. Обязательно бы встал вопрос, кто рекомендовал всем этим благородным господам беззастенчивого авантюриста, кто во всеуслышание именовал его сибирским князем и владельцем золотых рудников… И наконец, Вадецкий… Вам не приходило в голову, что я и в самом деле могу оказаться нешуточной персоной? Пусть и не «сибирским князем»? Я не привык, чтобы меня шантажировали.

– Господи, я и не пытался… Я просто хотел напомнить о нашем договоре…

– Который, собственно говоря, не выполнен, – не без жесткости произнес Бестужев. – А если Штепанека не окажется и там? Если и там он, прискучив, пустился неведомо куда? В нашем мире, дорогой Карл, такими деньгами не разбрасываются.

Ему показалось, что у незадачливого репортера сейчас слезы брызнут из глаз. Похоже, он уже привык считать эти пять тысяч своими, возможно, мысленно уже и нашел им применение. У Бестужева мелькнуло в душе нечто похожее на сочувствие – так, легонький проблеск, вовсе не делавший его добрым филантропом…

Он обернулся, заслышав цоканье копыт и стук колес – вдалеке, в аллее, показался открытый экипаж, запряженный парой каурых, направлявшийся прямо к воротам.

– Ну хорошо, – сказал Бестужев. – Я все же попытаюсь что-то для вас сделать, Вадецкий. Ситуация, конечно, подлежит двоякому толкованию, однако… Я приглашен к барону Моренгейму в семь вечера… вы, коли уж имеете доступ в дом, должны непременно оказаться там на часок, а то и на два пораньше. Вы разыщете Штепанека и подготовите его к нашей встрече. Скажете, что его изобретением заинтересовался… ладно, пусть это и в самом деле будет Швеция, кто узнает? Заинтересовался шведский полковник, уполномоченный своим военным министерством предложить за аппарат сто тысяч золотом… и, разумеется, пригласить Штепанека в качестве консультанта за отдельное жалованье. Уяснили? Только я вас прошу… – Его голос стал вовсе уж жестким, а глаза смотрели недобро. – Не вздумайте в этой ситуации выкраивать какой-нибудь куртаж для себя. Достаточно вам будет и тех пяти тысяч. Уясните это себе накрепко.

– Да, конечно…

– И еще, – продолжал Бестужев безжалостно. – Не забывайте, что я сейчас, собственно говоря, единственная ваша надежда и опора. Господа французские анархисты взялись за вас крепенько. И ваше бюро, и квартира им прекрасно известны и сейчас наверняка под наблюдением, так что показаться там было бы самоубийством. Ну а люди, которых я представляю, способны обеспечить и защиту, и укрытие…

– Я понимаю… Понимаю…

– Вот и прекрасно, – сказал Бестужев уже дружелюбно. – А посему мы с вами сейчас отправимся к одному моему другу, который приютит вас до вечера и присмотрит, чтобы вас ненароком не обидели эти дурно воспитанные французы…

– Да, конечно, я с радостью…

Экипаж подкатил к ним. Кучер, как и сидевший рядом с ним лакей были опять-таки одеты по моде трехсотлетней давности – очаровательная Илона была последовательна в своих увлечениях. Правда, сабель при них не имелось – милая графиня не склонна доводить пристрастия к старине до абсурда…

Лакей, спрыгнув с козел, проворно распахнул дверку и склонился в поклоне:

– Господин князь…

Бестужев непринужденно уселся, рядом с ним примостился Вадецкий, нахохлившийся, грустный. Страж у ворот проворно распахнул оные, и коляска выехала на широкую аллею, обсаженную раскидистыми вязами.

– Куда прикажете доставить ваше сиятельство? – почтительно осведомился лакей, повернувшись вполоборота.

– В квартал Бельведера, – не раздумывая, распорядился Бестужев.

Он не собирался устраивать Вадецкого ни на собственной квартире, ни на той, что снял Лемке: при удаче на какой-то из них и предстояло на время поселить Штепанека с аппаратом. Так что Вадецкого, человека безусловно чужого (да еще оказавшегося на крючке у анархистов), никак не следовало на эти квартиры наводить. А поселить его лучше всего будет на той квартире, где обосновались два филера из петербургского летучего отряда, по предложению Бестужева прибывшие в Вену: мало ли какая необходимость возникнет, люди опытные, огни и воды прошли, немецким владеют сносно, от них репортер не сбежит. И потому…

Он встрепенулся, перегнулся через лакированный борт коляски и посмотрел вперед из-за спины кучера. Впереди, довольно близко, стоял большой черный автомобиль с поднятым верхом: так, что перекрыл широкую аллею и объехать его было невозможно ни справа, ни слева…

Прежде всего Бестужев подумал о передовых взглядах Гравашоля на технический прогресс, то есть о привычке использовать авто. Раздобыть его в Вене не труднее, чем нанять фиакр, были бы деньги…

Потом он покосился на Вадецкого, казавшегося всецело углубленным в собственные невеселые мысли – и в голове возникли вовсе уж печальные подозрения. Человек, с превеликой охотой продающий свои знания за деньги, сплошь и рядом одним «торговым партнером» не ограничивается, а старается вести себя подобно ласковому теляти из русской мужицкой поговорки. В конце концов, Гравашоль мог именно его подвести к Бестужеву вместо обычной слежки. Что до взрыва бомбы в пресс-бюро Вадецкого… Это могло оказаться искусной инсценировкой, укрепляющей доверие к «подсадной утке». В свое время, внедряя Бестужева к венским революционерам-эмигрантам, даже инсценировали убийство им «царского сатрапа», да так убедительно, что у опытных боевиков и сомнений не возникло…

Он мимолетно коснулся потайного кармана, где покоился браунинг… Если бы из авто стали выскакивать уже знакомые рожи французского происхождения, он превосходно успел бы загнать патрон в ствол, выпрыгнуть из коляски, укрыться за одним из могучих вязов… У них наверняка есть и бомбы, но не пулеметы же…

Кучер начал понемногу натягивать вожжи. Вадецкий вел себя абсолютно равнодушно, и Бестужев подумал: а зачем, собственно, Гравашолю устраивать этакую засаду? Хотя… Он может именно за Вадецким охотиться…

Бестужев опустил руку под пиджак, легонько сжал пальцами рифленую рукоятку, чтобы моментально выхватить при нужде. Правая передняя дверца большого мощного авто распахнулась без излишней спешки, неторопливо вылез человек в сером костюме и, помахивая тросточкой, двинулся навстречу экипажу.

Бестужев тут же разжал пальцы и убрал руку. Потому что к ним приближался старый знакомец, не имевший никакого отношения к революционерам всех мастей – то есть он к ним имел самое прямое касательство, но исключительно в том смысле, что неустанно за ними охотился с бульдожьим упорством. Граф Герард фон Тарловски, бывший офицер гвардейской кавалерии, нынешний чин тайной полиции империи.

Впрочем, никакой такой особенной радости Бестужев и не почувствовал, наоборот. В данной ситуации такая встреча могла и стать источником хлопот… Сейчас Бестужев как раз не занимался охотой за революционерами, и его миссия в глазах австрийских коллег могла выглядеть предосудительно. Охранное отделение тоже не пришло бы в особенный восторг, стань ему известно, что по Санкт-Петербургу шныряют австрийские агенты, пытаясь приобрести изобретение русского инженера, пусть даже и не числившееся среди военных тайн, не особенно государству и нужное…

Лошади остановились. Лакей выжидательно обернулся к Бестужеву, ожидая распоряжений.

– Все в порядке, – сказал Бестужев. – Я знаю этого господина, мы поговорим короткое время…

Он вылез из коляски и быстрым шагом двинулся навстречу австрийцу, чтобы оказаться подальше от всех, кто сидел в экипаже, и они не могли бы ничего расслышать. Должно быть, те же мысли пришли в голову Тарловски, потому что он остановился, ожидая Бестужева.

– Бог ты мой, какая встреча! – воскликнул молодой австриец, когда они сошлись совсем близко. – Господин Краузе собственной персоной! Выглядите вы прекрасно, дела, надеюсь, обстоят наилучшим образом?

«Значит, вот так, – подумал Бестужев. – Они меня уже установили… а что им известно еще?»

Предусмотрительности ради он быстренько попытался прикинуть, в чем его можно обвинить с точки зрения законов Австро-Венгерской империи. Шпионаж решительно отметаем: изобретение Штепанека властями отвергнуто… нет, вообще-то остается еще предосудительная связь с тем австрийским военным чиновником, за скромные деньги распродающим архивные бумаги военного министерства… но бумаг этих при Бестужеве давно нет… а его паспорт на имя коммерсанта Краузе, собственно, подлинный, потому что не подпольными умельцами смастерен, а державой выдан, а следовательно, ею же будет признан подлинным… Вроде бы никаких претензий к Бестужеву у австрийской юстиции быть не может, ну почти не может… Если секретная служба по каким-то своим мотивам возжелала раздуть дело… скажем, какой-то чин, особыми успехами по службе не блещущий, решил прогреметь в качестве борца с иностранным шпионажем… в любой стране такие штукари сыщутся…

Ну, будь что будет!

– Дела идут средне, любезный граф, – сказал он, пытаясь держаться непринужденно. – Ни особенных достижений, ни провалов.

– Не побеседовать ли нам в машине? – предложил Тарловски. – Чтобы иметь полные гарантии от посторонних ушей? – Он тонко улыбнулся: – Не беспокойтесь, господин Бестужев, никто не собирается вас арестовывать…

Говорил он правду или нет, другого выхода все равно не оставалось. Вслед за австрийцем Бестужев влез на заднее сиденье авто. Шофер и ухом не повел, словно их обоих для него не существовало – чувствовалась неплохая выучка.

– Изволите кружить в вихре светских удовольствий? – осведомился Тарловски беспечным тоном салонной болтовни. – Надеюсь, вы осмотрели замечательную машину очаровательной графини Бачораи?

– Да, графиня удостоила меня этой чести, – сказал Бестужев ему в тон.

– Я вижу, во время нынешнего вашего визита к нам вы уделяете особенное внимание не людям, а механизмам…

У Бестужева не было никакой охоты затягивать этот словесный лаун-теннис, и он, хотя и с надлежащей вежливостью, но подчеркивая деловитость вопроса, осведомился:

– Чему обязан удовольствием видеть вас снова?

– Служба, разумеется, – сказал Тарловски тоже совершенно другим тоном. – Согласитесь, происходящее меня прямо касается. Целая группа офицеров сопредельной державы – причем отнюдь не интендантов или кавалерийских ремонтеров – развернула в столице бурную деятельность…

Глупо и смешно было бы отпираться, изображая неразумное дитятко. Бестужев сказал спокойно:

– Мне представляется, эта деятельность никоим образом не направлена против интересов Австро-Венгрии…

– Пожалуй, – кивнул Тарловски. – И тем не менее происходящее, как бы это поточнее выразиться… Ну, скажем, выходит за рамки обыденного. Ваша погоня за аппаратом…

– За аппаратом, который никоим образом не интересует власти вашей империи, – уточнил Бестужев.

– Да, бесспорно… И тем не менее. Вся эта суета вокруг телеспектроскопа сопровождается эксцессами, на которые ни одна полиция мира не станет смотреть спокойно. Чуть ли не в центре спокойной, мирной столицы начинается револьверная пальба, взрывают бомбы… Вы прекрасно понимаете, что подобные происшествия немедленно попадают в сводки, рапорты и доклады, уходящие на самый верх…

– Лично я…

– Лично вас никто ни в чем подобном не обвиняет, – серьезно сказал Тарловски. – Лично вы не стреляли и не бросали бомб… но вы же не станете отрицать, что замешаны во всем этом? Поставьте себя на мое место, на место моих начальников… Ситуация близка к политическому скандалу. Давайте не будем ходить вокруг да около, господин Бестужев. Я прекрасно понимаю, что вы ничем не руководите и ничего не решаете… но мне как раз и поручено через вас высказать неудовольствие действиями ваших… начальников. Мое начальство желает, чтобы вы довели это до их сведения. Чтобы скандал в интересах обеих сторон удалось погасить в зародыше.

– Но скандала, собственно, нет…

– Вы полагаете? – цепко глянул на него австриец. – А не угодно ли ознакомиться вот с этим?

Он раскрыл лежавшую рядом с ним на кожаном сиденье папку, достал фотографию небольшого формата, не наклеенную на паспорту, протянул Бестужеву. Это был моментальный снимок, изображавший прилично одетого человека в какой-то странной позе… и Бестужев очень быстро сообразил, в чем странность: человек лежал на спине, на каком-то ковре, нелепо вывернув голову, – и он был, несомненно, мертв, горло перерезано от уха до уха, кровь темной лентой протянулась по груди, поперек белоснежной манишки, испачкала рукав пиджака, ковер…

– Не самое приятное зрелище, верно? – спросил австриец. – Убитый пребывал в Вене, выдавая себя за представителя бельгийской электротехнической фирмы. Не знаю, имеет ли он отношение к электротехническим фирмам, но вот то, что его бельгийский паспорт подделан, мы установили совершенно точно. Кто он на самом деле и откуда, пока что не представляется возможным определить. Уточнить вам, что за аппарат он собирался приобрести и у кого, или вы догадались сами?

– Пожалуй, догадался, – угрюмо сказал Бестужев.

– Ознакомьтесь со вторым снимком.

Еще один труп, но на сей раз на нем не заметно видимых ранений – и лежит он не в помещении, а, судя по кустам какого-то здешнего бурьяна, попавшему в объектив рваному башмаку и тому подобному мусору, поднят где-то на пустыре – свалка, городская окраина…

– Убит выстрелом в спину в трущобах в восточном районе города, – с бесстрастностью врача-прозектора продолжал Тарловски. – На этот раз – никаких документов и вещей, способных помочь определить, откуда он – но некоторые детали опять-таки указывают, что бедняга – иностранец. Что любопытно, он тоже был замечен в попытках установить местонахождение изобретателя по фамилии Штепанек… Как видите, полная правда еще сложнее и трагичнее, чем вам представляется. Изобретение вроде бы совершенно никчемное, но вокруг него началась неприглядная возня: уличные перестрелки, бомбы, два трупа… Вы понимаете, что можете оказаться на третьей фотографии? И мы не сможем ничему воспрепятствовать: вы мастер своего дела и постоянно уходите из-под наблюдения… Мне бы не хотелось однажды оказаться вызванным на осмотр вашего трупа. Обстоятельства, при которых мы познакомились, вызывают к вам определенную симпатию, мы с вами, строго говоря, коллеги по ремеслу… но то, что происходит, многих тревожит. Вы не хуже меня знаете, как в таких случаях протекают события. Они вплотную подошли к ситуации, когда кто-то облеченный властью… большой властью, ударит кулаком по столу и потребует: «Пресечь!» И придется пресекать, приказ есть приказ…

– Я понимаю, – сказал Бестужев, не глядя на собеседника.

С неожиданной мягкостью Тарловски сказал:

– Боюсь, вы не понимаете всего… Я уверен, что вы, как офицер, дворянин, благородный человек, расскажете то, что от меня сейчас услышите, лишь тем, кому это необходимо знать… Скандал, который вот-вот разгорится, затрагивает самые высокие сферы. У нас есть силы, которые с превеликой охотой раздуют самую настоящую истерику по поводу «резвящихся в Вене русских военных агентов», чтобы использовать это против лиц, занимающих крайне высокое положение. Лично мне этого категорически не хотелось бы, я слишком тесно связан…

– Ах вот оно что, – сказал Бестужев без особого удивления. – Значит, вы принадлежите к партии эрцгерцога Франца-Фердинанда? Да, теперь многое становится понятным…

Трудами людей из военной разведки он с некоторых пор прекрасно ориентировался в хитросплетениях интриг австрийских высших сфер…

Наследник австро-венгерского трона, эрцгерцог Франц-Фердинанд, пожалуй, никак не мог считаться другом России и особой любви к ней не испытывал. Однако он, что давно известно, был категорически против возможной войны с Россией – в чем решительно расходился с прогерманскими деятелями Шенбрунна. Мало того, эрцгерцог (что не особенно и скрывал) намеревался превратить Австро-Венгрию в Австро-Венгро-Славию: создать Хорватское королевство, передать ему все населенные славянами земли империи и представить этой новой области равные с Австрией и Венгрией права. Причем его высочество был вовсе не прожектером, а человеком сильным, жестким, волевым. Он уже сформировал свою партию, людей из своего окружения старался расставлять на важные посты, а его военную канцелярию уже несколько лет всерьез считали «параллельным Генштабом». Учитывая преклонный возраст государя императора Франца-Иосифа, планы эрцгерцога вовсе не выглядели делом далекого будущего.

И они, как легко догадаться, вызывали лютое неприятие у многих весьма значительных господ из Вены и Будапешта. Вот, значит, каков расклад… И Тарловски, сразу ясно, свою судьбу и карьеру связывает именно с эрцгерцогом – что ж, вполне понятные стремления, сулящие в скором будущем серьезные выгоды…

– Я вижу по вашему лицу, что вы все понимаете, – негромко произнес Тарловски. – Постарайтесь передать вашему начальству всю сложность ситуации. Продолжая гоняться за аппаратом Штепанека, вы, русские, добьетесь лишь мимолетной выгоды. Громкий скандал с «русским шпионажем» не принесет особо значительного ущерба известному лицу, но все же причинит некоторые неприятности возглавляемой им партии и, вполне возможно, нанесет ряд мелких тактических поражений. А нам бы этого совсем не хотелось… да и России, думается, не на руку проигрыши нашей партии.

– Да, безусловно, – медленно произнес Бестужев.

Он не чувствовал ни малейшей гордости оттого, что невзначай оказался замешан в столь высокие дела. Это был не его уровень компетенции, ему совершенно нечего было делать на таких высотах – тут нужен человек с наполеоновским честолюбием, которым Бестужев как раз не обладал. Хотелось одного – побыстрее обо всем этом забыть. Залетела ворона в высокие хоромы…

– Мне достоверно известно, что противная сторона уже всерьез готовится раздуть скандал, – продолжал Тарловски. – Как вы легко догадаетесь, не только наша партия располагает нешуточными возможностями по части политического сыска. Боюсь, вы все уже установлены не только моими подчиненными, но и другими. Еще три-четыре дня – и можно ожидать каких-то действий. Я вас прошу, сумейте обрисовать вашему начальству все, что вы здесь слышали, так, чтобы это послужило к максимальной выгоде обеих сторон. Мы не друзья России, господин Бестужев… но мы прилагаем все силы, чтобы наши страны никогда не стали военными противниками, и вы должны это оценить. И помните: те, кто нам противостоит, тоже достаточно сильны…

– Я постараюсь убедить… – сказал Бестужев. – Три-четыре дня, вы говорите?

– Не меньше… но и никак не больше. Нам точно известно, что уже разработаны некие планы, предусматривающие и аресты «зловредных шпионов», и шум в прессе, и соответствующим образом составленные доклады на высочайшее имя. В подобных интригах не церемонятся и бьют со всего размаху. Так что торопитесь. В конце концов, аппарат – совершеннейшая безделка, и мне, признаться, непонятно упорство иных ваших генералов. Даю вам честное слово офицера и дворянина, что я сейчас выступаю как ваш друг… – Граф усмехнулся. – Ну, предположим, не совсем друг, в большой политике не бывает друзей… однако, как явствует из сложившейся ситуации, и мы, и вы объединены общей выгодой. Ни нам, ни вам этот скандал совершенно не нужен.

– Я ценю вашу искренность, граф, – серьезно сказал Бестужев.

Он подумал: а ведь ничего, собственно, не случилось страшного. Нельзя сказать, что все пропало. Просто-напросто следует из кожи вон вывернуться, но успеть управиться раньше, чем враждебная эрцгерцогу партия начнет осуществлять задуманное. И волки будут сыты, и овцы целы. Нужно успеть…

Он кивнул на лежащие меж ними печальные фотографии:

– Вы еще не вышли на след этих субъектов?

– Пока нет, – чуть помедлив, признался Тарловски. – Ясно, что речь идет не о простых уголовниках – к чему им аппарат? Голову даю на отсечение, действуют господа совсем другого полета.

– Вот именно, – сказал Бестужев. – Это Гравашоль. Вам ведь не нужно растолковывать, о ком идет речь?

– Гравашоль в Вене?!

– Можете быть уверены, – сказал Бестужев. – Я с ним столкнулся нос к носу совсем недавно. Представления не имею, зачем ему понадобился аппарат, но он охотится за Штепанеком прямо-таки яростно. Учитывая его личность, репутацию и прошлое, не удивлюсь, если его молодчики и стоят за всем этим… – Он снова кивком показал на фотографии.

– Ну что же, – недобро щурясь, произнес Тарловски. – Спасибо за подсказку, ротмистр, я немедленно предприму кое-какие меры. Кто бы мог подумать, что мы будем иметь честь увидеть у нас самого Гравашоля… Руперт!

Шофер, не оборачиваясь к ним, кивнул и что-то сделал, от чего двигатель авто мощно зарокотал. Бестужев понял, что разговор о серьезных делах окончен – видно было, что Тарловски охвачен прекрасно знакомым и Бестужеву охотничьим азартом…

– Всего наилучшего, господин граф, – сказал он, закрывая за собой дверцу машины.

Она тут же развернулась и, набирая скорость, понеслась в сторону Вены. Глядя ей вслед, Бестужев удовлетворенно улыбнулся: месье Гравашолем вскорости должны были заняться люди с серьезными возможностями… Причем, что немаловажно, здесь не Франция, где некоторая часть общества (подобно российской интеллигенции, восторженно относящейся к бомбистам и террористам) видит в Гравашоле чуть ли не героя.

Он быстрыми шагами, почти бегом, вернулся к экипажу, прыгнул на мягкое кожаное сиденье, громко захлопнул лакированную дверцу с гербом Бачораи и распорядился:

– В Вену, и побыстрее!

Кучерский бич звонко хлопнул по лошадиным спинам, и каурые резво взяли с места. «Нужно торопиться, – думал Бестужев, – два-три дня – это все, что у нас осталось…»

Он склонился к Вадецкому, приблизил губы к его уху, сказал шепотом:

– Если наше дело сегодня успешно решится, Карл, вы получите обещанное сполна. Клянусь вам чем угодно, так что приложите все силы…

Глаза репортера вспыхнули алчным воодушевлением.


Глава восьмая Светская жизнь господина ротмистра | Сыщик | Глава десятая Вершины технического прогресса