home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава восьмая

Светская жизнь господина ротмистра

– ВЫ УВЕРЕНЫ, ЧТО МНЕ не следует подумать о фраке? спросил Бестужев предусмотрительно.

– Ну что вы, наоборот, – меланхолично ответил Вадецкий. – Там не бывает никаких чопорных приемов, вообще нет ничего похожего на прием. Гости собираются к вечеру, разбиваются на группы и развлекаются всяк по-своему. Вам скорее уж следует подумать о какой-то экзотической личине для себя…

– Простите?

– Графиня – крайне экстравагантная особа, эксцентричности у нее больше, чем у англичан, слывущих мастерами этого дела. Скучные субъекты во фраках ее как раз не привлекают, если вы явитесь в таком виде, вас и коротким разговором не удостоят. Что бы такое придумать… Это же не полицейское управление, никто проверять не будет… О! – Репортер поднял палец. – Вы бывали в Сибири?

– Проездом и ненадолго, – осторожно ответил Бестужев.

– Но все равно какие-то колоритные детали ведь наблюдали?

– Пожалуй…

– Вот вам и выход, – уверенно сказал Вадецкий. – Вы – сибирский князь, владелец тамошних поместий и золотых приисков. Сибирь – это достаточно экзотично…

– Милый Карл, – мягко сказал Бестужев. – В Сибири нет князей… нет, какое-то количество князей и дворян там, если подумать, все же обитает, но в Сибири, надобно вам знать, никогда не было дворянских поместий.

– Правда?

– Честное слово, – сказал Бестужев. – Так уж сложились исторические условия…

– Но золотые прииски-то там точно есть, я читал в серьезном журнале.

– Есть, – согласился Бестужев.

– А какая, собственно, разница? – ухмыльнулся репортер. – Ну кто у нас разбирается в таких тонкостях? Есть дворянские имения, нет имений… Главное, вы – сибирский князь, владелец приисков и поместий, где вы выращиваете нечто экзотическое… Придумайте сами, вы же бывали в Сибири.

– Хорошо, – сказал Бестужев. – Я постараюсь.

После короткого раздумья он извлек из бумажника коротенькую золотую цепочку на двух булавках. Там висели две миниатюрные фрачные награды – офицерский крест ордена Франца-Иосифа и юбилейная медаль, выбитая в честь шестидесятилетия восшествия его величества на престол, учрежденная в прошлом году. Медаль эту Бестужев получил совершенно неожиданно для себя – просто в один прекрасный день был поставлен в известность о награждении посредством официальной бумаги, поступившей из австрийского посольства. Как в подобных случаях бывает, явно сработали какие-то шестеренки громоздкой бюрократической машины: может статься, одним из циркуляров было предписано наградить юбилейной медалью всех, имеющих ордена империи.

Аккуратно прикрепив булавками цепочку к лацкану пиджака, Бестужев глянул на себя в зеркало. Здесь, конечно, не Германия, где почтение ко всевозможным мундирам и регалиям стало сущим языческим культом, но и в Австро-Венгрии, сталкиваясь со здешними чиновниками, Бестужев понял, что подобные украшения поднимают твою репутацию в их глазах…

– Ого… – покрутил головой Вадецкий.

– А что такого? – пожал плечами Бестужев. – Я как-никак сибирский князь. А где вы видели князя без регалий?

– Да, правда… Хотя ради образа следовало бы подобрать парочку каких-нибудь более экзотических орденов.

– Что под руку подвернулось… – сказал Бестужев, не собираясь, конечно же, объяснять, что эти награды пожалованы ему самым что ни на есть законным образом.

Он покосился на репортера, ухмыльнулся мысленно: после удачного бегства от анархистов, оказавшись, по сути, целиком и полностью под покровительством Бестужева, Вадецкий подрастерял прежнюю самоуверенность, стал тихим, услужливым и весьма даже меланхоличным…

– Ну не переживайте вы так, Карл, – сказал Бестужев. – Либо Гравашоль сам в конце концов отсюда уберется, либо за него всерьез возьмется полиция, вы лучше меня знаете, что в Австро-Венгрии анархистов не любят, особенно с тех пор, как один из них убил вашу императрицу… Вена – спокойный город, здесь как-то не привыкли к стрельбе на улицах и взрывам бомб…

Он имел серьезные основания для оптимизма: успел встретиться с полковником Филатовым, официально, хотя и без всякой огласки выполнявшим здесь деликатную миссию по координации действий кое-каких специальных служб обеих империй. Услышав о Гравашоле, полковник чрезвычайно воодушевился и заверил, что сегодня же навестит австрийского коллегу. После чего, никаких сомнений, за Гравашоля примутся всерьез, здешняя тайная полиция подобных заезжих смутьянов не переносит…

– Когда-то это еще будет… – вздохнул Вадецкий. – А пока что мне носа не показать ни в свою квартиру, ни в бюро…

– Да, рисковать не стоит, – серьезно сказал Бестужев. – Ничего, побудете моим гостем, эту квартиру они не знают, иначе давно отирались бы поблизости… Насколько я понимаю, анархисты на каком-то этапе потеряли след, ваш и Штепанека? Понятия не имеют, что вы, так сказать, подарили его графине?

– Естественно. Иначе не гонялись бы за мной.

– Ну вот видите, есть во всем этом и светлые моменты, – сказал Бестужев ободряюще. – И анархисты наш след потеряли, и деньги вы в ближайшее время получите очень даже приличные… Что, можем ехать?

…Когда фиакр с неизменным Густавом на облучке подъехал к ажурным чугунным воротам, Бестужеву поневоле припомнилась фраза из какого-то французского бульварного романа, который он пролистывал от скуки в поезде: что-то насчет того, как светские львы Арман и Робер в безукоризненно сидящих смокингах и белоснежных крахмальных манишках вышли из лакированной коляски у особняка маркизы. Смокингов на них не было, но обстановка оказалась самая великосветская: за высокой оградой, посреди ухоженного парка располагался довольно большой особняк, хотя и не заслуживавший гордого наименования «дворца», но все же наглядно свидетельствовавший, что Бестужеву на сей раз придется иметь дело с доподлинной старой аристократией. На каменных столбах ворот красуется герб, дом, насколько можно судить, построен не менее двухсот лет назад…

– Вы мне сегодня больше не понадобитесь, Густав, – сказал Бестужев. – Можете ехать.

Он уже знал от Вадецкого, что в доме сей эксцентричной особы всегда можно рассчитывать на ночлег в одном из флигелей, видневшихся в глубине парка, – если только вечеринка, как это сплошь и рядом случается с великосветскими забавами, не затянется вообще до рассвета, так что и надобность в ночлеге отпадет. К тому же, обнаружив Штепанека и проведя с ним должные переговоры, не следовало, подобно героям авантюрных романов, улетучиваться из особняка еще ночью, «под покровом зловещей мглы». Нет никакой необходимости в подобной спешке, дело следует уладить самым цивилизованным образом…

Привратник двинулся им навстречу…

В первый момент Бестужев глазам своим не поверил: вместо привычной ливреи или, на худой конец, безукоризненной визитки здешний цербер щеголял в наряде давно минувших столетий: длиннополый кафтан из шитого золотом малинового бархата (и недешевого, судя по виду) наподобие польского кунтуша или старорусского его собрата, в мешковатых шароварах, опять-таки не из дешевой материи, желтых сапогах на высоких каблуках и меховой шапке с пером цапли. На боку у него висела кривая сабля в богато украшенных ножнах – судя по увесистости, она была настоящей, а не театральной жестяной подделкой. Примерно так мадьярские витязи щеголяли лет триста назад. Действительно, экстравагантная особа, подумал Бестужев, стараясь выглядеть невозмутимым.

Привратник отпер высокую калитку и отступил на шаг, согнувшись в поясном поклоне опять-таки на старинный манер…

– Дайте ему что-нибудь… – прошептал Вадецкий.

Подумав, Бестужев вынул золотой и соответствующим обстановке величавым жестом вложил его в руку выпрямившегося ряженого. Тот, кланяясь, разразился потоком слов на мадьярском, сразу видно, искренних.

Они с Вадецким направились к особняку. Там ярко освещены были все окна, доносилась музыка, слышались разговоры и смех. Атмосфера самая беззаботная.

– У меня появились сомнения… – тихо сказал Бестужев. – Уместно ли представляться русским князем? Ваша графиня, как я понял, мадьярка, а многие мадьяры русских недолюбливают за то, что мы в свое время помогли подавить венгерский мятеж…

– Не беспокойтесь, – хмуро откликнулся Вадецкий. – У графини на этот счет своя точка зрения, так что не будет никаких сложностей…

– Чтобы не терять времени, представьте меня графине сразу, а дальше уж мое дело…

– Сначала нужно будет разыскивать графиню по всему дому, – со знанием дела разъяснил Вадецкий. – Я же говорил – обстановка тут самая непринужденная, веселье пущено на самотек…

Похоже, так и обстояло: входная дверь оказалась распахнута, возле нее не было швейцара, а в ярко освещенном обширном вестибюле Бестужев не увидел ни единого лакея. Они прошли по анфиладе из нескольких великолепных залов, обставленных со спокойной роскошью, ничуть не похожей на ту глупую пышность, что заводят у себя скоробогачи, – и никто не обращал на них внимания, гости (среди которых почти не было, как и предсказывал Вадецкий, персон в смокингах и вечерних платьях) беседовали, угощались вином, играли в карты. Бестужев почувствовал себя человеком-невидимкой из того английского романа – но это ему пришлось по душе.

Вадецкий оглядывался направо-налево (со всем соблюдением светских приличий) – и Бестужев видел по его лицу, что графини его спутник среди присутствующих пока что не усматривает.

Он присмотрелся: ага, лакеи все-таки имелись, они бесшумно скользили среди гостей с уставленными бокалами подносами – обычная картина, если не считать того, что и лакеи поголовно наряжены по моде трехсотлетней давности. Графиня, следует признать, весьма последовательна в своем увлечении стариной…

– Спросите у кого-нибудь из этих… – прошептал Бестужев на ухо спутнику. – Иначе будем до утра бродить, как унылые привидения…

Вадецкий подошел к ближайшему лакею, что-то спросил, тот предупредительно ответил – и беззвучно заскользил прочь, отзываясь на небрежный жест какого-то франта, внешним обликом напоминавшего то ли индуса, то ли перса (да и на светло-серой его визитке сверкала незнакомая Бестужеву орденская звезда самого экзотического вида).

– Графиня изволит пребывать с фрейлейн Луизой в Дубовой зале, – исправно доложил Вадецкий, вернувшись. – Цитирую дословно.

– Вы знаете, где эта зала?

– Да, я там уже бывал.

– Отлично. Пойдемте. Хотя… – Бестужев остановился. – Мы, часом, никакой бестактности не совершим, ввалившись туда без приглашения? Мало ли как они там пребывают

– Нездоровое воображение у вас, – ухмыльнулся Вадецкий.

– Да нет, – серьезно сказал Бестужев. – В наш век ни в чем нельзя быть уверенным, когда речь заходит о бомонде и богеме. Декаданс, сецессион и все такое прочее: новомодные нравы, шокирующие старое поколение развлечения…

Как столичный жандарм, он и в самом деле немало наслышан был о иных предосудительных забавах, бытовавших как в бомонде, так и среди богемы (при том, что обе эти категории частенько пересекались и смешивались).

– Вздор, – сказал Вадецкий. – То есть в Вене хватает всякого, но в данном случае вы угодили пальцем в небо. Идемте смело.

– Вам виднее, – проворчал Бестужев, поднимаясь следом за репортером на второй этаж, где они вновь углубились в анфиладу роскошных зал.

Вадецкий уверенно направился к показавшейся слева низкой двери в конце коридора, чуточку контрастировавшей с окружающей обстановкой: сбитая из солидных дубовых досок, скрепленых коваными фигурными полосами, она опять-таки выглядела перенесенной в относительно современную роскошь века из семнадцатого. Даже вместо ручки имелось массивное железное кольцо.

– Причуда старого графа, – пояснил Вадецкий. – Он себе курительную устроил на собственный вкус.

– Я вижу, вы здесь вполне освоились? – усмехнулся Бестужев.

– Пока что моя скромная персона графине не наскучила, – не моргнув глазом ответил Вадецкий.

Когда они подошли к двери, Бестужев расслышал странные звуки, долетавшие изнутри: словно кто-то размеренно грохал увесистым молотком по деревянной стене. Приоткрыл дверь… и понял, что это выстрелы бахали внутри. В первый миг сработала профессиональная ухватка: он шарахнулся, бросил руку в потайной карман, коснулся кончиками пальцев браунинга…

– Бросьте вы! – шепнул Вадецкий, бесцеремонно подтолкнув его локтем. – Ничего страшного, тут и не такое бывает…

С сомнением покрутив головой, Бестужев убрал руку от пистолета и осторожно вошел. И действительно, не увидел ничего тревожащего: спиной к ним посередине залы стояли две женщины, и та, что справа, держала пистолет в вытянутой руке, размеренно нажимала на спусковой крючок – и в дальнем конце залы звонко разлетались на куски небольшие расписные горшки, рядком стоявшие на протянувшейся от стены до стены полке.

Приходилось признать, что незнакомка стреляла отлично – всякий раз, когда раздавался выстрел, очередной горшок взлетал кучей черепков. В помещении стоял кислый запах свежей пороховой гари, в руке у незнакомки легонько подпрыгивал большой вороненый револьвер неизвестной Бестужеву модели.

Действительно, Дубовая зала… Стены и сводчатый потолок обиты дубовыми панелями, довольно скупо украшенными незатейливой резьбой, посреди красуется массивный дубовый стол, для переноски коего с места на место потребовалось бы не менее взвода солдат, вокруг – такие же грубовато исполненные, неподъемные кресла, сложенный из неотесанного камня камин в дальнем углу. Судя по общему стилю, старый граф предпочитал даже трехсотлетней древности моду – скорее уж попахивало самым натуральным рыцарским Средневековьем, когда мебель была такова, что у самого буйного упившегося гостя не хватило бы силенок ее разломать, не говоря уж о том, чтобы ею драться…

Стрелявшая положила револьвер на стол, и Вадецкий деликатно откашлялся. Обе женщины обернулись.

Та, что стреляла, довольно красивая светловолосая девица, была одета по самой последней парижской моде (Бестужев уже видел в Вене немало дам, носивших подобные фасоны) – да и причесана на современный манер. Зато вторая… Вот ее-то наряд к современным никак нельзя было отнести: пышная юбка, пышные буфы на плечах и рукавах, шнурованный лиф, глубокий вырез, отделанный кружевами. Великолепные черные волосы уложены в затейливую, красивую, но тоже не имевшую никакого отношения к дню сегодняшнему прическу. Одетых примерно таким образом дам Бестужев видел разве что на французских иллюстрациях Мориса Лелуара к «Трем мушкетерам» Дюма – ну да, платье времен Людовика XIII и грозного кардинала Ришелье.

Учитывая все виденное прежде да и слышанное от репортера, не будет ошибкой предположить, что он наконец оказался лицом к лицу с хозяйкой особняка. Бестужев почему-то считал, что она окажется гораздо старше (все эти причуды, он полагал, были уж скорее свойственны пожилой даме, на склоне лет принявшейся чудить). Однако очаровательная синеглазая брюнетка была явно моложе его на несколько лет: несомненно, капризная, взбалмошная, как сто чертей, по глазам и общему выражению лица видно – но прелестная, как чертенок. Даже в этом дурацком наряде, вышедшем из моды в незапамятные времена.

– Позвольте представить, – церемонно сказал Вадецкий. – Графиня Илона Бачораи – князь Иван Партский из Сибири.

Бестужев поклонился. Ну да, самая что ни на есть русская фамилия, не без иронии подумал он. Учитывая, что Вадецкий всю свою сознательную жизнь прожил в Лёвенбурге, где немалый процент жителей относится ко всевозможным славянским нациям, мог бы придумать фамилию, гораздо более подходящую для русского князя. А впрочем, какая разница и кто оценит? Подобного рода «русские» фамилии, режущие слух русского, как визг пилы по стеклу, во множестве встречаются у европейских романистов, по невежеству своему свято убежденных, что русские себя именуют как раз подобными ужасными буквосочетаниями…

– Чрезвычайно интересный человек, графиня, – продолжал Вадецкий с непринужденностью старого друга дома. – Владелец золотых рудников, известный охотник на медведей…

Графиня подняла руку (тонкие пальчики были усыпаны огромными самоцветами), Бестужев ее поцеловал, не ударив в грязь лицом – хотя княжеским (да и вообще каким бы то ни было) титулом он не мог похвастать, господа офицеры российской императорской гвардии, даже бывшие, недостатком галантных манер не страдают, в грязь лицом не ударят…

Вадецкий вопросительно глянул на светловолосую – судя по всему, она была ему незнакома.

– Позвольте представить, господа, – сказала графиня, перехватив этот взгляд. – Мисс Луиза Хейворт… между прочим, ваш собрат по ремеслу, господин Вадецкий. Луиза, да будет вам известно, – репортер одной из самых известных газет Северо-Американских Соединенных Штатов. Американцы, в отличие от косной старушки Европы, давно смирились с тем, что женщины смело вторгаются в области, считавшиеся исконно мужскими…

Американка протянула руку, Бестужев приготовился столь же галантно ее поцеловать – но мисс Хейворт встряхнула его ладонь энергичным и сильным, вполне мужским рукопожатием. Правда, в этой стройной, довольно красивой особе не было ничего от мужеподобных суфражисток и их духовных сестер, русских курсисток с их короткими стрижками и вопиющей небрежностью в одежде.

Бестужев насторожился, едва услышав о профессии этой симпатичной особы и ее американском происхождении. Среди прочих охотников за аппаратом Штепанека, заявлявшихся к профессору Клейнбергу, фигурировала и некая американская журналистка, описанная профессором как «красивая и эмансипированная». И вот теперь, изволите ли видеть… Красивая, эмансипированная американская журналистка, объявившаяся опять-таки там, где обосновался Штепанек… Прикажете считать это совпадением и допустить, что речь идет о двух разных женщинах? Толковый жандарм в такие совпадения не должен верить нисколечко…

– Вы отлично стреляете, мисс Хейворт, – сказал Бестужев, отчего-то испугавшись вдруг, что она прочтет по лицу его мысли: кто их ведает, хватких американских девиц…

– Хотите попробовать? – с явным вызовом осведомилась мисс Хейворт, положив руку на револьвер.

Графиня смотрела на них с веселым нетерпением. Бестужев принял вызов: шагнул вперед, вынул браунинг, в момент загнал патрон в ствол и, почти не целясь, произвел четыре выстрела, ведя дулом справа налево. Четыре пузатых расписных горшочка из остававшейся на полке невредимой полудюжины разлетелись в черепки. Он без труда снес бы и два оставшихся, но решил сохранить в обойме половину патронов – запасной у него при себе не было, а при сложившихся обстоятельствах не стоит ходить безоружным, даже здесь… Вряд ли Гравашоль испытывает пиетет к особнякам знати, глупо думать, что он не рискнет сюда вторгнуться, если узнает…

– Браво! – графиня хлопнула в ладоши. – Вы поддержали реноме мужчин, князь… Вы всегда носите при себе оружие? Даже в тихой Вене? Или это национальная русская привычка?

– Скорее уж сибирская, графиня, – сказал Бестужев чуточку легкомысленным тоном завсегдатая светских гостиных. – В наших диких краях даже дети с определенного возраста ходят с оружием – никогда не знаешь, где тебя подстерегает медведь, с ним можно столкнуться нос к носу в любой момент…

Краешком глаза он отметил брошенный на него Луизой взгляд – чересчур пристальный, чересчур испытующий, вроде бы не свойственный очаровательной девушке, пусть даже репортеру, пусть даже раскованной американке. Интересно было бы проникнуть в ее мысли, да нет такой возможности…

– Боже мой, какой ужас! – Графиня округлила глаза в наигранном страхе. – Вы мне расскажете, князь? Медведей я видела только в зоологическом саду… впрочем, однажды и дикого, в Банатских лесах, но он прошел по склону очень далеко от нас, на расстоянии почти мили, мы и не рассмотрели толком… А вы, наверное, столько их убили…

– Приходилось, – скромно сказал Бестужев.

По совести говоря, он ни разу не был даже на птичьей охоте, а медведей, подобно графине, лицезрел исключительно в зоологическом саду. Будучи в Шантарской губернии, где диких медведей обитало неимоверное количество, вольного косолапого не видел ни разу. И потому лихорадочно припоминал все, что мог читать и слышать о повадках медведей и охоте на них. Будь здесь одна графиня, можно было бы преподнести любую фантазию, наверняка принятую за чистую монету, – но вот эта Луиза… В Северо-Американских Штатах, он читал, медведей в лесных областях хватает, эта шустрая девица, кто ее там знает, может оказаться сведущей в медвежьей охоте, с нее станется… Ну вот, она снова, уверенная, что Бестужев на нее не смотрит, глянула очень уж пытливо

Из щекотливого положения его выручила графиня, сама того не ведая. Опустившись в массивное высоченное кресло (спинка оказалась аршина на полтора повыше черноволосой головки), она непринужденно сказала:

– Присаживайтесь, князь, побеседуем. Господин Вадецкий, мне помнится, мисс Луиза хотела посмотреть доспехи в рыцарской галерее… Вы уже достаточно хорошо знаете дом…

Это было произнесено с улыбкой, вроде бы небрежно – но за ее словами стояла многовековая привычка повелевать. И упомянутые совершенно правильно расценили это как прямой и недвусмысленный приказ, покладисто покинули Дубовую залу.

– Князь, не приоткроете ли окно? – попросила графиня. – Несносного дыма осталось после ваших с Луизой упражнений столько…

Бестужев без труда справился с высокой аркообразной створкой – петли оказались прекрасно смазаны. Окно опять-таки сработано на старинный манер: маленькие квадратики стекла в массивной дубовой раме. В зале повеяло вечерней свежестью, чуточку сыроватой. Он вернулся к столу и, повинуясь жесту графини, опустился в соседнее кресло.

Графиня разглядывала его с бесцеремонным любопытством избалованного ребенка.

– Впервые вижу русского, тем более князя, – сказала она наконец. – Тем более обитающего в загадочной Сибири…

– Значит, мы в равном положении, – сказал Бестужев. – По чести признаться, я тоже впервые вижу воочию венгерскую графиню.

– И каковы же впечатления? – прищурилась графиня.

– Любой комплимент, по-моему, прозвучит невыразимо пошло…

– Браво, – сказала графиня все с тем же невозмутимым видом и пляшущими в глазах чертиками. – Я вижу, вы красноречие и галантность оттачивали отнюдь не в обществе медведих… медведиц… в общем, отнюдь не в обществе диких хищников.

Бестужев слегка поклонился. Он сидел как на иголках. Его так и подмывало спросить о Штепанеке – но до такой прямолинейной глупости не опустится и начинающий сыщик, следовало непринужденно, небрежно, как бы невзначай вплести этот вопрос в беззаботную салонную болтовню – или навести эту властную, капризную красавицу на соответствующую тему. Но это потребует немало времени и терпения, не будем торопить события. Луиза, Луиза… Нет, таких совпадений попросту не бывает! Ни за что в совпадения не верится.

– Мне кажется, вы несколько скованны, князь?

Придав лицу чуточку простоватое выражение, Бестужев улыбнулся:

– Откровенно говоря, я опасался…

– Чего?

– Того, что мое появление будет встречено без всякого восторга, – сказал Бестужев. – Мне приходилось общаться с венграми, и я давно понял, что некоторые их них нас, русских, прямо-таки ненавидят за… за старые дела.

– Вы о древней истории? – безмятежно улыбнулась графиня. – Я имею в виду, об участии ваших войск в разгроме кошутовского бунта? Да, некоторые видят в этом зло… Успокойтесь, князь, я к их числу не принадлежу. Признаюсь вам по секрету: я, в отличие от многих моих соотечественников, очень отрицательно к этому бунту отношусь и уж никак не признаю за ним гордого наименования «славной революции»… Крайне дурацкое было предприятие, в Венгрии я бы остереглась говорить об этом в полный голос, но здесь, в Вене, да еще с русским… Здесь много причин. Эти болваны – я о революционерах – совершенно не думали о восстановлении монархии. Одни намеревались создать нечто вроде республики благородных магнатов, другие и вовсе нянчились с чернью… Слишком много среди трибунов и вождей оказалось инородцев: словак Кошут, полячишки Бем и Дембинский, сербы Дамьянич и Видович, австрийцы Аулих и Мессенгауэр… Вот уж поистине венгерский мятеж! – иронически усмехнулась красавица. – Даже сам «великий поэт революции» Шандор Петефи только в двадцать лет стал зваться мадьярским именем, а до того преспокойно существовал как Александр Петрович, славянин… Бога ради, не подумайте, что я настроена против славян – мне просто смешны все эти господа, с таким пылом творившие венгерскую революцию, но сплошь и рядом не имевшие в жилах ни капли венгерской крови…

«Любопытное создание, – подумал Бестужев. – А ведь она, надо признать, во многом права – уж мы-то, у себя в Охранном, прекрасно знаем историю вопроса. И помним, как разноплеменное революционное отребье прямо-таки носилось по Европе, словно собачонка с погремушкой на хвосте, очертя голову бросались в любые заварушки, в совершенно чужих странах, языка которых порой и не знали, – лишь бы вдоволь побушевать на баррикадах…»

– Вы, следовательно, монархистка? – спросил он.

– Не в том смысле, как вам, должно быть, представляется, – сказала прекрасная Илона. – Я – страстная почитательница прошлых монархий, князь. Тех времен, когда короли были настоящими королями. Понимаете? Когда король мог небрежно повести рукой и бросить: «Жалую вам земли от этой реки до тех вон гор!»… а потом, если возникнет нужда, без колебаний снести голову хозяину необозримых земель. Я слишком поздно родилась. Мне здесь неуютно, я имею в виду, в этом веке. Можете над этим смеяться – над моими убеждениями, над моим платьем и нарядами моих слуг…

– Мне и в голову не придет, графиня, – сказал Бестужев.

– А вы бы не хотели жить лет триста назад?

И тут Бестужев подумал, что триста лет назад ему, жандарму, было бы не в пример уютнее. И проще. И легче. Приказ Тайных дел государя Алексея Михайловича, Тайная канцелярия последующих императриц и императоров… Пресловутая «либеральная общественность», с пеной у рта защищающая сейчас разномастных революционеров, тогда не существовала в принципе, любому бунтовщику без затей сносили голову… Никакой либеральной прессы, никаких шустрых прилежных поверенных, чуть что взывающих к «общественности», никакой гнили в умах…

– А ведь вы меня понимаете, князь, – с улыбкой сказала графиня. – Ваше лицо сейчас стало несегодняшним, словно вы вдруг увидели себя в прошлом и поняли, что оно гораздо привлекательнее… Верно?

– Пожалуй, – сказал Бестужев чуть смущенно.

– Лицо у вас стало, я бы сказала, мечтательно-жестоким… Полагаю, вам тогда понравилось бы больше. Голову потерять было очень легко, но и награды не шли ни в какое сравнение с нынешними побрякушками. – Она небрежно указала рукой на фрачные ордена Бестужева. – Я вижу, вы им придаете значение, носите… Мне в прошлом году по причине известного юбилея его величество изволил пожаловать орден Елизаветы (это было произнесено с несомненной иронией, не особенно и скрытой). Разумеется, я не могла обижать императора отказом, это, в конце концов, невежливо… но ни разу его не надевала и не собираюсь.

– Быть может, я совершил бестактность, надев ордена при визите к вам?

– Да нет, отчего же, – безмятежно промолвила графиня. – Носите, если эти глупые побрякушки тешат ваше тщеславие… Один из моих добрых знакомых ордена прямо-таки обожает, не только выпросил у персов звезду Льва и Солнца, но и южноамериканских дипломатов обхаживает с той же целью. На груди у него прямо-таки живого места нет… Но я ему прощаю эту маленькую слабость, так что и вы можете не беспокоиться. Мне странно только одно: что к подобным пустякам чувствителен именно житель Сибири. Насколько я знаю, жизнь там у вас достаточно вольная, законы и столица далеко… Что-то наподобие Дикого Запада, правда? Про Дикий Запад мне рассказывала Луиза, там даже сегодня живут вольнее

Бестужев припомнил кое-каких своих шантарских знакомых из числа буйных золотопромышленников – и кое-какие собственные приключения, всерьез угрожавшие жизни.

– Вы правы, графиня, – сказал он тихо. – Жизнь в Сибири вольная, куда там американцам с их пресловутым Диким Западом… Простите, я, быть может, вас отвлекаю от обязанностей по отношению к гостям?

– Ну что вы, – сказала графиня. – Гости сами развлекаются, как им угодно, так уж у меня заведено. Я же предпочитаю общаться с новыми людьми, которые меня чем-то заинтересуют… Итак, вы сибирский князь, вы прекрасно стреляете, как я имела случай убедиться… А еще какие-нибудь увлечения у вас есть?

Моментально усмотрев прекрасную возможность перевести разговор в нужное русло, Бестужев непринужденно ответил:

– Всевозможные технические новинки, новейшие изобретения, от полезных до курьезных.

– Вот как? – сказала графиня, поглядывая на него как-то загадочно. – Ну, кстати, о технике… Пойдемте. Я хочу, чтобы вы, подобно всем, кто у меня в первый раз, познакомились пусть и не с новинкой, но изобретением полезным, с точки зрения очень многих…

Она встала, и Бестужев торопливо поднялся следом. У него мелькнула мысль, что речь, очень даже возможно, идет как раз об аппарате Штепанека – почему бы и нет?

Графиня уверенно вела его на третий этаж, где было гораздо тише и вовсе не оказалось шумных гостей. Бестужев испытывал нешуточное возбуждение: долгожданная цель казалась близка…

Увы, увы… Еще с порога, окинув быстрым взглядом комнату, он понял, что жестоко ошибался. Он представления не имел, как выглядит в реальности загадочный аппарат Штепанека (из чертежей этого никак нельзя было понять), но здесь не оказалось никаких экзотических научных аппаратов. То, что предстало его взору, имело к технике самое отдаленное отношение – и не интересовало его никогда…

Единственная люстра под зеленым абажуром освещала прямоугольный стол из темного дерева: ряды квадратов с числами, кучки и аккуратные стопки золотых монет, небрежно брошенные ассигнации, посередине с характерным треском и щелканьем вертится нехитрое металлическое колесо, прыгает шарик… Самая обыкновенная рулетка. За столом в напряженном молчании сидят человек десять, стоит классический крупье в безукоризненном фраке и крахмальной манишке – пожилой, осанистый, похожий статью на английского лорда, в руке, конечно же, лопаточка на длинной ручке.

– Тринадцать, красное, чет!

Колесо остановилось, шарик прочно обосновался в углублении. Над столом пронесся обычный в таких случаях шумок: смесь разочарованных вздохов с радостными восклицаниями. Крупье проворно орудовал лопаточкой, распределяя выигрыши и проигрыши.

– Сыграете, князь? – Графиня смотрела на него требовательно и пытливо.

В казино Бестужев был один-единственный раз в жизни, да и то по служебной необходимости – ну а уж играть самому ему ни за что не пришло бы в голову. Однако сейчас приходилось повиноваться даме – точнее, называя вещи своими именами, довольно взбалмошной молодой особе.

Он заранее предпринял кое-какие шаги по поддержанию образа натуральнейшего князя из загадочной Сибири. В правом кармане пиджака у него лежала чуть ли не пригоршня золотых монет – на всякий случай, мало ли какая ситуация возникнет, где великосветский салон, там и карточная игра. А сибирские князья, это ведь всем известно, непринужденно таскают золото именно что в карманах, внакладку, пренебрегая пошлыми бумажниками и портмоне… Ну а секретные ассигнования, как уже было отмечено, вынесут и не такие представительские траты…

Одним словом, Бестужев небрежно выгреб из кармана столько золота, сколько в горсть влезло, положил эту блистающую кучку рядом с первым попавшимся номером. Соседи по столу, молодой поручик и пожилая дама в вечернем платье, покосились на него с несомненным уважением, не без зависти.

Крупье торжественно провозгласил в полном соответствии с правилами настоящих казино:

– Фет ву жу, мадам и месье! Рьен не ва плю!

И отработанным движением привел колесо в движение, запустил шарик. Вновь напряженная тишина, никто, казалось, и не дышит. Шарик подпрыгивал, трещал и постукивал… Остановился наконец. Протянув через стол лопаточку, крупье с бесстрастным лицом сгреб все до единой бестужевские монеты – потому что Бестужев, как оказалось, пополнил ряды проигравших. К чему отнесся совершенно равнодушно.

– Делайте ваши ставки, дамы и господа!

Бестужев встал из-за стола и вернулся к графине, все это время наблюдавшей за ним с жадным любопытством.

– И это все?

Бестужев пожал плечами:

– Сколько у меня с собой было, столько и проиграл. Не ставить же булавку из галстука или часы…

– Бедненький! – с деланым сочувствием протянула графиня, вновь выходя в тихий полутемный коридор. – Проигрались в пух и прах, мне, право, совестно…

Бестужев пожал плечами:

– Вздор… Деньги были небольшие… Зачем вы меня туда привели?

– Хотите правду?

– Да, разумеется.

Графиня остановилась у высокого окна, повернулась к Бестужеву, загадочно глядя в полумраке:

– Мне просто хотелось посмотреть, как вы поведете себя за рулеткой.

– И каковы впечатления?

– Любопытный вы человек, князь, – сказала графиня. – У вас на лице не было и тени азарта, все это вас нисколько не занимало, вы словно выполнили некую повинность, будто билет предъявили кондуктору…

– Я вас разочаровал?

– Ну что вы. Просто я полагала, что сибирский князь должен быть человеком азартным…

– Я азартный человек, графиня, честное слово, – сказал Бестужев. – Но, по моему глубокому убеждению, этот нехитрый механизм ничего общего с азартом не имеет. Ну откуда там возьмется азарт? Число лунок давным-давно строго оговорено, как и красное-черное, чет-нечет… Это всего-навсего случай. Слепой случай.

– А что же тогда для вас азарт?

– Приключения, опасности… одним словом, то, чей исход зависит исключительно от человеческих усилий. Когда сам человек только и влияет на ход событий.

– Ах вот как… Любите приключения?

– Что скрывать… – сказал Бестужев с полузабытой уже лихостью черного гусара.

И подумал, что приключений в его жизни, если разобраться, было исключительно мало. Вполне возможно, кому-то стороннему многое им пережитое и могло показаться чистейшей воды приключениями, но для самого Бестужева это были либо исполнение служебных обязанностей, либо непростые жизненные ситуации, в которые лучше бы не попадать. Нет, не был он любителем приключений, терпеть их не мог…

– Я тоже, – призналась графиня. – Пойдемте?

Бестужев шел за ней, не задавая вопросов. Лестница на четвертый этаж уже была совершенно темной, и он едва различал ступеньки под ногами – но каблучки графини цокали уверенно, словно она могла видеть во мраке. Очередная анфилада, бледные пятна картин, странная, уродливая фигура справа… Бестужев едва не шарахнулся, но глаза успели привыкнуть к полумраку, и он сообразил, что видит полный рыцарский доспех.

Графиня внезапно остановилась, повернулась к нему:

– У вас богатое воображение?

– Не знаю, могу ли похвастать…

Она придвинулась, насколько позволяло пышное платье, понизила голос:

– Попробуйте представить, что никакого двадцатого века нет. Турки как раз движутся к Вене… кстати, старое крыло дома построено года за четыре до знаменитой битвы… но она еще не произошла, польский король еще не спас Европу, и никто пока не знает, как повернутся дела…[6] – Илона положила ему руку на плечо. – Попробуйте представить, что мы с вами там и тогда… У вас получится…

Она замерла, загадочно посверкивая глазами. Понемногу Бестужев стал погружаться в какое-то странное состояние: он, разумеется, не верил, что можно этак вот, запросто, перенестись в прошлое – но в том-то и дело, что здесь, сейчас совершенно ничего не осталось от двадцатого века: не доносилось ни одного звука, присущего исключительно этому прогрессивному и многообещающему столетию, старинная мебель и картины были почти что современниками битвы под Веной, а рыцарские доспехи и вовсе старше ее на несколько веков, перед ним стояла молодая женщина, чей пышный наряд ко дню славной битвы уже даным-давно вышел из моды, и его не носили даже старухи… Если поддаться полету фантазии, поневоле начинает казаться…

Он вздрогнул, стряхивая наваждение. Графиня медленно убрала руку. Она откровенно улыбалась:

Прониклись? Вас начало уносить… Князь, вы не считаете меня сумасшедшей?

– Господи, с чего бы вдруг? – искренне удивился Бестужев.

– А вот некоторые считают, вполне искренне.

– Пренебрегите.

– Я так и делаю, – улыбнулась графиня. – Конечно, я взбалмошная, не без чудачеств – но до сумасшествия мне еще далеко… Ну, может быть, когда-нибудь… Идемте.

Она уверенно направилась в глубину темного коридора. Бестужев шел следом, уже не пытаясь гадать, что она на сей раз выкинет. Впрочем, он был искренен и сумасшедшей эту очаровательную чудачку не считал – иначе пришлось бы зачислить в сумасшедшие и добрую дюжину лично ему знакомых шантарских богатеев, развлекавшихся порой так звонко и замысловато, что красавице Илоне, пожалуй, и в голову бы не пришло…

Она остановилась перед самой обычной, ничем на вид не примечательной дверью – узорчатые панели, затейливая ручка – открыла ее без труда и властно повела рукой:

– Заходите.

Надо сказать, что Бестужев какой-то миг все же колебался – мало ли какой сюрприз могла устроить очередному гостю эта взбалмошная особа. Но тут же устыдился собственных страхов: на дворе стоял двадцатый век, не имевший ничего общего с иными авантюрными романами, так что там, внутри, не могло оказаться ни голодного медведя на цепи, ни провала с острыми копьями на дне. Что за вздор…

Он сделал несколько шагов и остановился. Сзади послышался жесткий шелест старомодного платья, захлопнулась дверь – и в следующий миг справа вспыхнула неяркая электрическая лампа, розовый стеклянный шар на стене.

Ровным счетом ничего экзотического и уж тем более опасного. Обыкновенная дамская спальня, разве что роскошная, как и приличествует графине старинного рода, явно далекой от разорения.

– Триста лет назад, могу тебя заверить, нравы были чертовски незамысловатые, – сказала графиня, улыбаясь с лукавым вызовом. – Я перечитала массу старинных хроник, так что поверь уж на слово?

– Зачем? – только и нашелся сказать Бестужев.

– Потому что я так хочу. Ты наконец назовешь меня просто Илоной? И скажешь, что я – чудо?

– Ты чудо, Илона, – сказал Бестужев именно то, что думал. – Просто чудо. Но что, если…

– Глупости, – решительно оборвала она. – У тебя нет ни очаровательной молодой жены, в которую ты до сих пор влюблен, ни столь же обожаемой возлюбленной, с которой ты счастлив. У тебя усталые и грустные глаза совершенно одинокого человека. Как бы ты ни прикидывался веселым и довольным жизнью…

Самое печальное было, что она оказалась кругом права – видела его насквозь, как это женщины умеют. Ну а бежать отсюда – жандармский офицер в роли Иосифа Прекрасного, вот смех! – означало бы провалить все дело. Да и совершенно не хотелось бежать.

Илона придвинулась, насколько позволяло платье, закинула ему руки на шею и нетерпеливо прильнула к его губам. Какой век стоял на дворе, уже было решительно непонятно. Быть может, и вправду семнадцатый.

…Он определенно задремал, уставший и вымотанный последними событиями. Встрепенулся, открыл глаза, с некоторым трудом возвращаясь в реальность, осязаемую и, надо сказать, достаточно приятную. Илона, опершись на локоть, разглядывала его внимательно и серьезно.

– У тебя было странное лицо, – сообщила она без улыбки. – Беспомощное и жестокое одновременно.

Ее великолепные волосы ниспадали роскошными волнами – и как же она была очаровательна в этот миг…

– Не надо на меня так смотреть, – сказала она тихо. – Я не желаю, чтобы в меня влюблялись… да и ты этого не хочешь. Так что не нужно. Мне ужасно понравилось, что ты не стал нести романтический вздор, и уж тем более клясться в чем-то таком возвышенном… С чего бы вдруг? Конечно, я красавица и умница, но вряд ли могу кому-то за столь короткое время внушить возвышенные чувства… Лучше мысленно меня назови каким-нибудь нехорошим словом…

– Не смогу, – сказал Бестужев чистую правду. – Это жизнь. Се ля ви…

– Вот именно. А еще это – наследие предков. – Она отрешенно улыбнулась. – Моя прапрапра… в общем, очень далекая прабабушка во времена славного короля Матяша Корвина исключительно по своей инициативе завела любовную историю, о которой сплетничал весь двор. Как выразилась бы мисс Луиза с ее американским просторечием, закрутила сногсшибательный роман. Пренебрегая всеми тогдашними традициями и моральными устоями…

– И что?

– Прадедушка ее убил. Снес голову мечом средь бела дня, в своем дворце в Буде. Ему, конечно, ничего за это не было – такие стояли времена, правда, король Матяш запретил ему появляться при дворе год… А меня даже убить некому, такая скука… Я ведь должна перед тобой извиниться.

– Это за что же? – искренне удивился Бестужев.

– Я тебя поначалу приняла за одного из этих международных авантюристов. Когда ты только что появился. Здесь уже был один такой, представился черногорским князем, но, как очень быстро выяснилось, вульгарно подбирался к моим брильянтам… Хорошо, хорошо… – Она прикрыла ему губы ладонью. – Не нужно возмущенно доказывать, что у тебя и в мыслях ничего подобного не было, я и так верю. Испытание рулеткой и вообще… Я очень быстро сообразила, что ошиблась. Может быть, и никакой ты не князь Партский… очень уж дурацкое имя, кстати, у меня немало знакомых среди русских дворян, их имена звучат совершенно иначе…

«Скотина Вадецкий, – подумал Бестужев. – Следовало уговориться предварительно…»

– И все равно, – безмятежно продолжала Илона. – Я в тебе не усматриваю ничего из того, что мелодраматически именуется «злодейскими замыслами». А значит, какое мне дело до того, когда ты врешь, а когда говоришь правду… – Она убрала ладонь. – Хочешь что-то сказать?

– Илона, ты настоящее чудо, – искренне сказал Бестужев.

– Я знаю, – безмятежно сказала Илона. – Я же умница, это тоже наследственное… – Она прыснула. – Но самое смешное, что в наследство я получила еще и излишнюю доверчивость, которая, пусть и очень редко, дает себя знать… Нет, я не о тебе. Тут другое. Прапрабабушки – да и иные прапрадедушки – в свое время оказались столь наивны и доверчивы, что отдали кучу денег всевозможным алхимикам, обещавшим золото из глины, эликсир бессмертия и дающие неуязвимость от пуль и стрел талисманы. С астрологами связывались, за дурацкие гороскопы платили горстями золота… – Она фыркнула и продолжала наигранно печальным тоном. – Вот и я однажды поступила в лучших фамильных традициях… Ты и правда интересуешься разными техническими чудесами? Изобретениями?

– Правда, – сказал Бестужев, насторожившись.

– Да, очень искренне прозвучало… Тогда тебе будет интересно. Вставай и пошли.

Она соскользнула с постели, накинула пеньюар, подпоясалась. Видя удивленный взгляд Бестужева, мотнула головой:

– Вон там, в шкафу, есть халат. Правда, будет интересно…

Бестужев довольно проворно извлек из шкафа роскошный мужской халат с шелковыми лацканами, сунул босые ноги в мягкие турецкие туфли с загнутыми носами. Противоречить он и не собирался. Во-первых, Илону явно охватил очередной приступ взбалмошности, во-вторых… А почему бы и нет? С нее станется посреди ночи (собственно, уже вот-вот и утро наступит) поднять из постели Штепанека, чтобы продемонстрировать гостю аппарат. Особа вроде нее с каким-то там изобретателем самого что ни на есть простого происхождения будет обращаться бесцеремонно…

Интересно только, зачем она извлекла из ящика изящного ночного столика немаленьких размеров ключ на длинной цепочке? Не может же она держать бедного изобретателя взаперти, как ее буйные и спесивые предки держали, по слухам, алхимиков?

Бестужев пошел следом, не задавая вопросов. Стояла совершеннейшая тишина, гости, видимо, давно угомонились, а то и разъехались. Илона бесшумно, как привидение, скользила впереди в своих мягких туфлях, на ходу высвобождала ключ из спутавшейся комком цепочки.

Спускаться по лестнице она не стала, направилась в конец коридора, остановилась перед дверью слева, вставила ключ в замок и легко повернула. Зажгла электрический свет – государь Франц-Иосиф наверняка при виде ярко сиявших ламп поклялся бы, что ноги его здесь не будет…

Не особенно и большая комната с единственным окном – очевидно, нечто вроде бывшего чулана, такой уж вид – была практически пуста, только посередине, на деревянной подставке высотой человеку до колен и размером с обеденный стол в квартире средней руки чиновника возвышался аршина на три некий предельно загадочный… аппарат? агрегат? сооружение? Бестужев так и не сумел подобрать нужного слова. Это ни на что знакомое не походило. Несколько то ли колес, то ли исполинских шестеренок размером со штурвал корабля, расположенных то горизонтально, то вертикально, сверкающие металлические рычаги наподобие паровозного кривошипа, катушки тщательно намотанной медной проволоки, блестящие шары чуть поменьше бильярдных на стержнях разной высоты, шестерни поменьше, с тарелку и с чайное блюдечко, пучок электрических проводов, какие-то циферблаты с одной-единственной стрелкой… Причудливое было сооружение и абсолютно непонятное. В одном Бестужев был уверен: – это никак не может оказаться телеспектроскоп Штепанека, он же дальногляд. Достоверно, по косвенным обмолвкам, известно, что он умещается в два чемодана, и у него есть нечто вроде объектива, как у камеры-обскуры или фотоаппарата. По косноязычному описанию Вадецкого, не питавшего склонности к технике: «Два таких ящика, один с объективом, другой со стеклянной стенкой, на которой и появляется изображение…» Нет, это никак не дальногляд…

– Каково? – с оттенком гордости поинтересовалась Илона, подошла к таинственному сооружению и провела пальцем по самой большой шестеренке, чей обод был украшен ограненными стеклянными призмами размером с кулак. – Производит впечатление?

– Пожалуй, – согласился Бестужев, успевший обойти вокруг эту махину, но не приблизившийся оттого к разгадке ни на шаг.

– Тебе не приходилось читать роман Уэльса «Машина времени»? Когда-то он был в большой моде…

– Приходилось, – кивнул Бестужев. – Занятное чтение.

– Так вот, это и есть машина времени. Самая натуральная.

– Ты шутишь?

– Нисколечко, – сказала Илона. – По крайней мере, изобретатель клялся всеми святыми и техническим прогрессом, что создал машину времени, почерпнув идею у мистера Уэльса…

– Так-так… – кивнул Бестужев. – И во сколько тебе это обошлось, если не секрет?

– Примерно в сорок пять тысяч крон, – покаянно призналась Илона. – Ты знаешь, вполне вероятно, он был не обманщиком, не примитивным шарлатаном, а искренне верил, что это будет работать… Он и вправду закончил весьма солидное учебное заведение в Берлине, я потом нанимала сыщика, он все проверил… Действительно, дипломированный инженер-электротехник, издал две книги по своей специальности, даже был профессором в Тюбингене…

«Это не Штепанек, разумеется, – подумал Бестужев. – Штепанека к ней привез Вадецкий всего пару дней назад, он не успел бы за это время смастерить этакое угробище…»

– И ты поверила? – спросил Бестужев со всей возможной деликатностью.

– А как мне было не поверить? – сказала Илона. – В конце концов, сейчас что ни день появляются самые поразительные изобретения, каких лет десять назад и представить было невозможно. Кстати, мой дедушка до сих пор не верит в аэропланы, считает их ловким надувательством для выкачивания денег у простаков – и переубедить его невозможно, а доказать наглядно пока нереально: авиаторы в наших местах еще не появлялись, а ехать самому куда-то, чтобы убедиться… Он категорически отказывается и твердит, что аэропланы – сплошной обман. Одним словом, все, что он говорил, выглядело чертовски убедительно. Он исписывал страницы формулами и цифрами, чертил диковинные схемы… Ученые над ним смеялись – но, с другой стороны, иные светила науки точно так же вышучивали те изобретения, что потом оказались крайне полезными…

– Резонно, – сказал Бестужев.

Прошлое… – сказала Илона с непередаваемой интонацией, завороженно глядя куда-то вдаль. У меня закружилась голова, и трезвый рассудок отказался служить. Когда я представила, что могу оказаться в прошлом и своими глазами увидеть… Да я бы осталась там навсегда! И не горевала бы об этом столетии нисколечко.

Она настороженно покосилась на Бестужева, явно ожидая, что он начнет вышучивать. Бестужев промолчал, и она облегченно вздохнула.

– И что ты сделала потом? – спросил он.

– А что я могла сделать? – печально сказала Илона. – Судиться с ним, как с вульгарным аферистом, было бы величайшей пошлостью, недостойной Бачораи. А другие методы, – она мечтательно закатила глаза, – в нашем веке считаются предосудительными… Нет, конечно, у меня наверняка хватило бы решимости проткнуть этого горе-изобретателя дедовской саблей, но в двадцатом веке к таким вещам уже относятся не так, как триста лет назад, и я стала бы посмешищем для бульварных газет. А этого никак нельзя было допустить, дело не во мне, а в славной фамилии Бачораи…

– Интересная махина, – сказал Бестужев, чтобы ее приободрить.

– Да уж конечно! – грустно улыбнулась Илона. – Самое смешное, что она и работает… то есть не работает, конечно же, но в действие приводится…

Она подошла к черной эбонитовой доске на стене, уверенно опустила рубильник с деревянной ручкой. Что-то басовито, надрывно загудело, послышался скрежещущий визг (Бестужев хотел из предосторожности отодвинуться подальше, но Илона осталась на месте, и он не рискнул показаться трусом). Гудение усилилось, стало ровным, огромная шестерня колыхнулась и медленно пришла в движение, стала набирать обороты. Одна за другой большие и маленькие шестеренки, дернувшись, начали вращаться, размеренно, плавно, практически бесшумно ходили кривошипы, шары на стержнях двигались вверх-вниз, куски граненого стекла понемногу слились в сплошные сверкающие круги. Кое-где проскакивали короткие фиолетовые искры.

Понемногу все пришло в некий ритм, махина работала неспешно и равномерно, как хороший часовой механизм, без особого шума и дисгармоничного лязга, все вертелось, выдвигалось, опускалось, стрелки на циферблатах, пометавшись поначалу, замерли на определенных делениях.

– Действует, как видишь, – сказала Илона, печально кривя губы в детской почти обиде. – Вот только толку от нее нет никакого, не собирается она ничего и никого во времени перемещать…

– Все равно занятная вещь, – сказал Бестужев. – Я бы у себя в особняке такую поставил, курьеза ради.

– Нет уж, я ее никому не отдам и не продам, – сказала Илона. – Пусть стоит под замком, как памятник моему глупому легковерию. Ключ только у меня, получается, как в сказке о Синей Бороде – запертая комната, хранящая страшную тайну властелина замка.

– Жаль, что мне не удастся увезти из Вены какой-нибудь технический курьез, – сказал Бестужев, видя великолепную возможность повернуть разговор в нужном направлении. – В Петербурге и в Берлине мне повезло. Забавные аппараты попались, совершенно бесполезные, но веселящие гостей…

Илона подняла рубильник. Понемногу останавливались шестеренки, перестали перемещаться вверх-вниз шары, незадачливое детище неведомого изобретателя-шарлатана вновь выглядело мертвым нагромождением железа.

– Ну, делу легко помочь, – сказала Илона самым обыденным тоном. – Вадецкий как раз привез ко мне одного забавного изобретателя, он придумал что-то вроде кинематографа, только это не совсем кинематограф… В одной комнате устанавливается объектив, а в другую по проводам передается изображение того, что там происходит: цветное, четкое… Занятная игрушка, но она мне быстро надоела, скучно стало…

– И куда ты ее дела? – спросил Бестужев, затаив дыхание.

– Я этот аппарат вместе с изобретателем уступила Руди фон Гессеру, – сказала Илона так же обыденно. – Он был у меня, очень заинтересовался, вот я и отдала без всякой жалости, мне самой аппарат надоел…

Насколько мог небрежно Бестужев произнес:

– Любопытно было бы посмотреть. Я очень интересуюсь кинематографом, у меня есть несколько аппаратов…

– Это не совсем кинематограф. Ты видишь в стеклянном ящике все, что происходит в соседней комнате… в общем, там, где установлен объектив…

– Все равно это, должно быть, интересно…

– Да, поначалу. Но прискучит быстро. Если хочешь, я телефонирую Руди, поедешь к нему в гости и сам посмотришь. Я скажу, что ты мой друг, это ведь будет чистая правда…

– И далеко ехать?

– Ну что ты, он сейчас в своем венском особняке.

Ну, наконец-то! Снова обозначился след… и пускаться по нему следовало незамедлительно, потому что весьма опасные конкуренты так и наступали на пятки…

Илона безмятежно продолжала:

– Можешь поехать с Луизой, она тоже заинтересовалась этим аппаратом и хотела его посмотреть. Журналистка, сам понимаешь, они в Америке любят разные диковины и курьезы…

Вот теперь у Бестужева не осталось никаких сомнений, что эмансипированная заокеанская гостья профессора Клейнберга и мисс Луиза, столь прекрасно владевшая оружием, – одно и то же лицо. Абсолютно невероятное было бы совпадение… Вот только для кого она работает? Или ею движет всего-навсего извечная любовь репортеров к сенсациям?

Илона, еще раз бросив печальный взгляд на несостоявшуюся машину времени, направилась к выходу. Бестужев пошел следом, обуреваемый жгучим нетерпением: так и подмывало кинуться из особняка сломя голову в поисках неведомого Руди – но об этом, разумеется, и речи быть не могло, ни один воспитанный человек так себя вести не будет…

– Я, к сожалению, с тобой поехать не смогу, – сказала Илона с какой-то очень уж загадочной улыбкой. – Приличия не позволяют. Насколько я знаю шалопая Руди, он с аппаратом развлекается так, что дамам там появляться не стоит…


Глава седьмая Предприимчивый молодой человек | Сыщик | Глава девятая Новые осложнения