home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



4

Многое утаил и о многом не рассказал Иван Михайлович, оттягивая до последнего момента и скрывая от Арины известие о том, что отбывает на войну. Самое главное, о чем не рассказал, заключалось в том, что накануне он съездил в Санкт-Петербург якобы для того, чтобы навести справки о своем прошении. На самом деле, он написал второе прошение и добился аудиенции у министра путей сообщения.

Министр встретил его хмуро и холодно. Отложил прошение в сторону, на край стола, постучал по нему указательным пальцем, словно желал вколотить невидимые гвоздики, и спросил, не поднимая головы и не глядя на своего посетителя:

– Как я понимаю, в этот раз вы добиваетесь отставки для того, чтобы отправиться на театр военных действий. Разрешите полюбопытствовать – в качестве кого? В качестве вольнопера?[3] Или вольного стрелка-охотника? Весьма разумно! Удивляете вы меня, Петров-Мясоедов, очень удивляете. И первым своим прошением удивили, и вторым – не менее. Так вот, никаких прошений я подписывать не буду. Вчера прочитал ваш отчет, который вы подали по итогам ревизии Китайско-восточной железной дороги и должен признаться, что все уязвимые места вы указали очень точно: укладка путей по временной схеме, нехватка специалистов и прочая… Пересказывать не буду. Резолюция следующая – направляетесь в распоряжение командира Заамурской железнодорожной бригады. Все необходимые документы уже оформлены, и вы их получите в канцелярии, вопрос с высшим командованием согласован. Надеюсь, что мне краснеть за вас не придется…

Министр поднялся из своего кресла, обогнул большой стол и остановился перед строптивым чиновником, внимательно его разглядывая. Неожиданно спросил:

– Жениться на своей певице не передумали?

– Никак нет, ваше высокопревосходительство! Не передумал.

Молча, неторопливо министр снова обогнул стол, уселся в кресло и сказал последнее, что должен был сказать:

– В Москве сейчас, насколько мне известно, находится полковник Гридасов, заканчивает формирование команды, призванных по мобилизации. Отправка в ближайшие дни. С этой командой и вы отправляйтесь. Впрочем, в канцелярии вам все скажут. Вы свободны.

Аудиенция была закончена. Петров-Мясоедов четко, по-солдатски повернулся и вышел из просторного кабинета министра путей сообщения с легким сердцем, ведь он и не ожидал, что дело его разрешится таким наилучшим образом. Еще одного чиновника для министерства, рассуждал Петров-Мясоедов, найдут без труда, а вот такой специалист, как он, на Китайско-восточной железной дороге, да еще в условиях боевых действий, будет на вес золота. Никакого самомнения и гордыни в его рассуждениях не имелось, он просто знал себе цену, ведь до службы в министерстве почти десять отдал строительству, а затем и эксплуатации железных дорог в Сибири. Не бумажки сочинял, а мерз на морозе, изнывал от жары, съедаемый гнусом, видел крушения, снежные заносы и знал беспокойную службу, как он любил иногда говорить, от шпалы до рельса, и от винтика до паровоза.

Полковника Гридасова, с которым дружны были еще с юнкерских времен, он отыскал без всякого труда, пригласил на свадьбу, которую пришлось играть, как по тревоге, и вот уже сегодня вечером сформированная команда должна была отправиться в долгий путь – на войну.

Но пока еще был полдень.

И ровно в полдень Арина с Благининым и Суховым подъехали к казармам. Иван Михайлович отправился сюда еще утром.

Все происходило быстро, спешно, и Арина, даже не успев оглядеться, невольно растерялась, когда увидела перед собой необычных зрителей. Стояли перед ней плотными шеренгами солдаты – от стены до стены. Массивные, полукруглые своды казармы нависали над ними, и она испугалась, что в малом пространстве голос не сможет зазвучать в полную силу, что затеряется он и потухнет в обильном многолюдье под низкими сводами. Но иного помещения, как сказал, извиняясь, Гридасов, в наличии не имелось, и ей ничего не оставалось делать, как согласиться.

Сбоку, почти у самого помоста, отдельной группой стояли офицеры, и среди них, выделяясь высоким ростом, Иван Михайлович. В военной форме, которая сидела на нем ловко и опрятно, он выглядел непривычно, даже казался чуть незнакомым. Но Арина не смотрела на его форму, важнее было увидеть лицо и глаза, а они оставались прежними.

«Ванечка, милый, для тебя буду петь…»

Сухов и Благинин тронули гитарные струны, она запела и сразу ощутила, что голос ее даже в малом пространстве летит широко, вольно, не встречая преграды. Он парил над непокрытыми головами солдат и офицеров, уходил за толстые кирпичные стены казармы и летел к русским деревням, затерянным в снежных равнинах, к маленьким уездным городкам, где совсем недавно отзвонили к заутрене, летел над всей огромной и холодной землей, которая уже накрыта была черной тенью предстоящих потерь и слез.

Арина пела, словно молилась.

И песни-молитвы ее были горячими и чистыми. Звучала в них лишь одна-единственная коленопреклоненная просьба – останьтесь живыми, потому что без вас, родных и любимых, мир поблекнет, лишится радости и наполнится неизбывной печалью…

Бессонная ночь, а они с Иваном Михайловичем даже глаз не сомкнули, обострила все чувства, казалось, что окружающее видится сейчас совсем по-иному – более ярко и резко.

«Ванечка, миленький…»

Как он трогательно и неумело оправдывался, пытаясь объяснить ей, что решение свое – пойти на войну, он потому скрывал до последней минуты, что не хотел ее огорчать раньше времени, а искренне желал, чтобы как можно дольше она была счастливой в эти последние дни перед разлукой… И когда говорил все это, сбиваясь и путаясь, был совсем непохожим на самого себя, словно не Иван Михайлович Петров-Мясоедов, всегда уверенный и спокойный, стоял перед ней, а нашаливший мальчишка, доказывающий, что шалость свою он совершил не по злому умыслу, а из самых добрых побуждений… Арина не выдержала, подбежала к нему и ласково, осторожно прижала ладошку к его губам:

– Не надо, Ванечка, не говори, я ведь сразу обо всем догадалась. Обманывать ты не умеешь и в следующий раз лучше не берись…

Иван Михайлович замолчал послушно, подхватил ее на руки и на руках унес в спальню.

А рано утром, когда посветлели окна, он протянул Арине тонкий конверт, видно, заранее припасенный, и прежде, чем отдать, сообщил:

– Это письмо для моей матушки. Я тебя очень прошу – выбери время, съезди к ней. Она немножко сурова характером, но думаю, что вы подружитесь. Я ничего ей подробно не писал, только послал телеграмму. А письмо ты сама передашь. Думаю, что так будет лучше. Выполнишь?

– Зачем ты спрашиваешь, Ванечка?! Конечно, выполню, и поеду в самое ближайшее время, вот отпою концерты в феврале и сразу поеду.

– Я еще вот что хотел сказать… Если со мной…

– Не смей! – Арина топнула босой ногой в ковер, и даже кулачки сжала. – Не смей! Я тебе запрещаю! Слышишь меня?! Даже думать запрещаю!

И такой она была искренней и сердитой в своем гневе, так сверкнули ее глаза, что Иван Михайлович не нашелся, что сказать, повернулся и пошел к ночному столику, где лежали у него коробка с папиросами и спички.

Сейчас он стоял неподвижно, не хлопал, как другие, после каждой песни, но чувствовался в этой монументальной неподвижности невыразимый восторг, который во всю силу проявлялся во взгляде, устремленном на сцену.

Но вот и кончился час, отведенный на концерт. Не успели еще отгреметь оглушительные в тесноте казармы аплодисменты, как раздалась зычная команда:

– Выходи строиться!

И шеренга за шеренгой потекли солдатики серым ручейком, который скоро иссяк – под низкими казарменными сводами остались только офицеры. Но и они, торопливо поблагодарив Арину, очень быстро ушли, вместе с ними ушел Гридасов, и подковки его сапог простучали по каменному полу громко и скоро.

– У меня к тебе просьба, Аришенька, огромная просьба – не приезжай на вокзал. Давай сейчас здесь попрощаемся, и я тебя до экипажа провожу… Так лучше будет. Понимаешь меня, не обидишься?

– Не обижусь, Ванечка. Я все понимаю.

Она прижалась к нему, вдыхая чужой, незнакомый запах военного кителя, замерла, а затем, отстранив от себя слабым движением рук, первой направилась к выходу.


предыдущая глава | Несравненная | cледующая глава