home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add









2

Одним словом, я теперь решил с этим покончить и просто описать то, что существует как-то помимо меня, но вообще-то и во мне.

Здесь не будет объективности и выверенности дотошного мемуара, потому что невозможно восстановить подлинную картину чужой жизни по цепи тех эпизодов, которым я был случайным свидетелем, а лучше сказать – соглядатаем.

Это будет неподлинная, измышленная, притянутая за уши единичная история единичного объекта, уже, скорее всего, объективно и не существующего, ведь я ничего не могу проверить и подвергнуть трезвой критике. И смысл этой истории скорее всего лечебный. Для меня. Хотя, как мне кажется, я вовсе не болен.

Итак, его наличие в веществе моей памяти основано на фундаментальном свойстве серии особенных эпизодов, вспоминая каковые, я вообще могу судить о нем. Каждый из них, что так крепко запомнился и запал в меня, – похож на недомогание. Ведь и сегодня я вспоминаю и одномоментно хочу перестать это делать. Наверное, чтобы излечиться от несуществующей болезни. Мне становится очень тесно в этом психическом регистре.


И со страхом приступив к этому повествованию, я чувствую, что при движении вперед я обретаю связность и отстраненность одновременно… Будто я принес искупительную жертву этой «правде». Или принесен ей сам.

Я перестаю быть соучастником и вуайером, и таким образом моя болезнь оказывается вне меня.

Картины я превращу в кино. Куртины – обратно в картины. Я приложу к ним особенную вязкую силу, отвечающую за связность, сцепленность и последовательность. Как клейстер. Позволяющий им существовать, невзирая на полную ирреальность, на особенный дефицит достоверности. Ведь они слишком сильны.


Я до сих помню, точнее не помню, а имею в себе череду его изображений, созданных в те моменты, когда он моментально взглядывал на меня. Они отпечатались на особенной восприимчивой материи моего ума, материи, может быть, из тех же необыкновенных душевных волокон, что и плащаница.


Вот я встречаю его на 1-ой Астраханской улице с матерью.

Теплая весна.

Почти сошел снег.

Теплый сухой тротуар. Он так участливо и нежно ведет ее по солнечной стороне. Они влекут какие-то обескураживающие следы жизни, на полшага опережая свое прошлое. Он – мужественный, бравый и загорелый, но стареющий, она – совсем дряхлая маленькая старушка, подслеповато поднимающая сияющее нежностью лицо на него, как маленькая лукавая девочка. Смелая, без головного убора. Ее голубоватые с желтизной кудряшки, букли, собраны под сеточкой как выцветшие лепестки какого-то хилого комнатного растения. Фиалки? Глицинии? Аллегория Флоры, если бы та была способна к старчеству.

Он шествует, глядя под ноги, – или так мне кажется.


Но за что я поручусь – молниеносность взора, прорицающего меня до самых юношеских основ.

Словно он узнал меня, но так, как мне не хотелось.

Узнал так, что мне придется как можно скорее переселяться на другую темную несчастную улицу, в другой далекий бандитский район, в другой мрачный нечесаный и ужасный зверский город, умереть по пути туда, наконец.

Он ударял копьем наперевес, только лишь отвечая на мое приветствие.

Я и не помню, отвечал ли он, опережал ли мое «здрасьте», говорил ли что-то еще.

Но калибр зрачков его угрюмо блестящих глаз был смертоносен.

О нет! Это не слишком, не перебор. Я так чувствовал тогда.

Он словно взвешивал меня на мгновенном световом безмене и признавал чересчур легким. До обидного, не более каких-то неуловимых пяти граммов. Между кем будет разделено мое ничтожное, легкое как воробьиное перо, царство? Во мне не было ни для кого никакого интереса.

Я был для него не просто мальчиком, обычным нерадивым учеником в темной двухэтажной школе, где он преподает, (каковым я всегда представал учителям), нет, я был чем-то иным, каким-то индикатором того, что взор его действует по-прежнему и не потерял ранящей строгой силы. Он держал его как опущенное копье, словно поддерживал им себя, и вдруг посередине урока схватывал древко наперевес, и одного мига было достаточно и для укола, и для того, чтобы почувствовать всю свою легковесность.

У него было точное прозвище – «Таракан». Но не из-за сивых прокуренных гвардейских усов, (подтверждавших, кстати, «поверхностность» всякой клички). А из-за острейшего топорщащегося взгляда, что после укола, опрометью уносился, будто исчезал в самом темном густом углу его склоненного темного лица. Как в щели.


Эти эпизоды и были серией уколов, полученных мной.

Он каким-то особым образом мог входить по моему взору в самого меня, в самую мою глубину. В тот миг меня у меня изымая.

В той моей, да как и вообще во всех школах великого сказочного и ужасного государства, было принято к датам «красного календаря» дарить учителям несколько подобострастные подарки – так, сущую неосмысленную безделицу – перекидные календари на сто лет, переворачивающие в небольшой коробочке жестяное время с глухим скорбным стуком, черные чугунные статуэтки классиков, одетых в демисезонное, на худой конец, просто пук глупых цветов «по сезону». Это были легкие искупительные жертвы, принося которые, мы словно умилостивили злых строгих божеств. Ведь после такого сердечного дара ни поголовного опроса, ни внезапных контрольных быть уже не могло.

На него эти жертвы не действовали. Он был из какого-то другого непостижимого пантеона. Методика легендарного педагога не знала холостого хода. Но дары он тоже получал, так как их отсутствие показалось бы дерзким вызовом, открытым конфликтом, публичным разрывом, а кому же это нужно в выпускном классе. И он получал строгие сугубо мужские дары – пепельницы, папиросницы, мундштуки, прибамбасы для трубки, сами трубки, и т. д. и т. д.

Но пощажен не был никто.

О его неумолимости ходили легенды. В этих историях испорченные аттестаты отличниц пересекались с пойманными шпаргальщиками на экзаменах и пронзительными, как зимний заволжский ветер, фронтальными опросами целых классов.

Я эти обрывки историй излагаю как степной бесписьменный эпос.

Какое отношение это имеет к тому, что хочу изложить я? Далекое и косвенное.


«Да, это почти что он» – говорит моя память тому видению, что возникает благодаря моей речи, ее синтаксису и интонациям. Но какая-то более глубокая, тихая часть моего существа усомняется в этом и, сомнение не дает мне уверенности, что, додумывая и выращивая что-то, может быть к нему не относящееся, я буду прав и не совершу предательства. Я могу оперировать лишь тем, что имею, все остальное – подвижное, без четких границ, проницаемое как дым, даже как тень от дыма. Оно будет фоном, мне бы хотелось дать его курсивом.


И он отрицаем не тем, что прошел дальше по улице мимо меня, заняв миллион мест в миллионе последующих мгновений, а тем, что боль давнего укола не забывается, и кроме этих вечно возобновляемых нокаутов я ничего не имею, сколько не стараюсь воссоздать внутри себя хоть какую-то связность его объективной жизни.

Вот незадача.

У меня ничего не выходит.

И эта маниакальность не смущает меня к сегодняшнему дню ни на йоту.

Лишь один праздный вопрос, – почему это? – задаю я самому себе.


Может быть, это редкий случай, что увиденное мной мужское существо излучало, – и я познал эту его непозволительную суть.

Ни мать, ни отец, ни те, кто любили меня в моей дальнейшей жизни, так на меня не взирали.

Они ведь не проницали меня, не требовали моей сущности, не намекали на жертву, пусть даже оптическую.

Может быть, в моей жизни не было встреч с гипнотизерами и практиками месмеризма? Хотя, вообще-то, нет, – несколько раз меня лечили матерые психиатры, перебиравшие самые разные – нежные и грубые слои моего пугливого подсознания.

…стальной взор моего отца, всегда отводимый им.

…карий, обволакивающий взгляд моей матери.

…и другие, другие, – всех тех, кто любил меня, ненавидел, жег, испепелял, стирал с карты будня липким латексом слез…


Но… проколот я был только тогда.

Словно подшит в страшное казенное дело.

На сером переплете черные литеры складывают мое имя.

И мне страшно.


Был у меня на трамвайной остановке разговор с одним из моих одноклассников. Я к тому времени уже уехал в другой город, и проводил на родине только отпуск. Рассказчик был мне еще со школы неприятен, даже в какой-то мере противен, и он сейчас смотрел на меня откуда-то из мелкой мути совершенно мне неизвестной жизни, словно выловленный задохнувшийся карась из таза. Уйти сразу было нельзя и мне надо было его о чем-то спросить. Об учителях?..

– Ну, а Кузьминична?

– На высоте. Ее всякие проверяльщики новомодными методиками задолбали, а она: «Я воспитала неплохих учеников, среди них двенадцать докторов наук, знаете ли, дайте я доработаю по старинке, без ваших конгруэнтностей». Так их, прилипал!

– А Серафима?

– Умерла вслед за сестрой. Через полгода.

– А Таракан?

– Все в баню с собой молодняк водит.

– В какую еще такую «баню»?

– Да в обычную развалину, без сауны-бассейна, на Бахметьевской, скоро уже совсем сгниет или трамвай в нее въедет. Во блин, мать его ети, древний грек нашелся…

– Ну. Грек. Древний… – почему-то согласился я.


Я поймал себя на том, что от поясницы и живота поднимается горячая волна вверх к груди, шее, подбородку, заливая всего меня жгучей краской. Стыда, испуга, оторопи, будто меня на чем-то позорном и ужасном поймали. Будто я что-то, что изменит всю мою будущую жизнь, вспомнил и простодушно проговорился. Проболтался о том, что должен был навсегда в самом себе, на самой глубокой глубине сжечь и похоронить.

Я восклицаю почему-то:

– Так, значит, – то был он!

– Ты это о чем? – по-рыбьи окая недоумевает мой собеседник.

К его подбородку, действительно, прилипла мелкая чешуйка.

Но я уже не отвечаю ему, так как подполз мой красный трамвай, где в толчее я смог растворить алый жар, густой волной нахлынувший на меня. Подмывший меня как волна берег. Я вот-вот должен осыпаться и осесть в бурливое русло. Во внутреннюю сторону моей эпидермы. Весь. От пяток до макушки. Исчезнуть в потоке. Я почуял, сколько усталого времени я в себе скрываю. Будто меня нельзя колыхать, как чашу, полную всклинь.


совсем давний эпизод


Мы жили тогда, накануне получения долгожданной квартиры, всей большой семьей – папа, мама, я, младший брат, – у дедушки с бабушкой, еще там обитала старшая сестра бабушки и совсем древняя няня моей мамы. Все в трех комнатах анфиладой, сворачивающейся в спираль вокруг единственной голландской печки. Мой военный папуля поменял место службы, как говорили тогда «заменился», и нам было положено вскоре получить новое отдельное чудесное жилье. Но пока из удобств – умывальник на кухне, сортир на сто семей и прочие прелести невменяемого быта. Раз в неделю папа меня и брата водил в баню, у трамвайного разъезда, в субботу.

Перетерпев очередь, вдохнув песий жидкий дух заношенных тел в раздевалке мы добирались до тепла и воды.

Мне – двенадцать, братцу – семь, отцу – сорок четыре. В сумме шестьдесят три. Делится, то есть кратно черт знает скольким числам! Я обожаю считать всё. Складывать, делить и умножать. На досках судьбы.

Отец мылит хнычущему братцу башку.

Плещет ледяная вода, шипит злой кипяток, глухо звякают шайки, охая, старики в шапках, еле удерживая равновесие, лезут с веником и шайкой в парную.


И тут я увидел картину…


Меня, не соображавшего тогда на счет девиаций, она поразила взаимоисключающими качествами. Вернее, это я сейчас так то зрелище разумею, а тогда-то я просто стал пялиться и сглотнул большой глоток зримого банного воздуха.

Картина была объективно прекрасна как сон.

Но так же неуместна и чрезмерна одновременно.

Как мой папуля натирал мочалкой недовольного братца, так на соседней бетонной лавке крупный усатый человек помывал другого взрослого, навзничь лежащего под его мыльными медленными руками. Тот, лежащий был молодым светловолосым субъектом. Совершенно недвижным. Существом, погруженным в анабиоз пассами усача. Гения мыльной пены и мочалки. То одевающего его в кокон легчайших доспехов, то размазывающего белые хлопья по его спящему мокрому, какому-то холеному и непобедимому ландшафту.

Это было лежбище диких морских котиков или отдыхающих тюлений на запретном острове далекого архипелага.

Все сияло в липкой патоке солнечного света, косо пробивавшегося в мокрое мужское копошение через потные окна…

Словно это был какой-то последний день.

С улицы, кажется, это была осень, доносится венозный свист заваливающегося на крутом повороте трамвая. Жирный железный звук виража.

Во рту у меня делается едко, словно у меня ржавая стальная челюсть старика.


Голые мужчины, подростки, юноши, старые люди, протискиваются через липкий воздух, некоторые задевают татуировками друг о друга.


Так как в этой истории я должен быть сугубо достоверным, то не могу сказать, что он, тот усач, тогда посмотрел на меня.

Он был слишком занят.

Белый бесформенный кокон, неживую глыбу, он превращал в объем плоти, которая была ему невероятно дорога.

И эта «дороговизна» для меня, тогдашнего мальчика, близорукого подростка, очкарика, спрятавшего слабые очки в карман штанов в раздевалке, была очевидна.

Он будто источал вокруг себя щедрое ликование, выплескивая шайку за шайкой стеклянные фартуки воды на блестящее оживающее тело другого человека.

Будто уже что-то произошло.

Недоступное моему тогдашнему разумению.

Но вот тот поднялся, встал пошатываясь.

Двинулся куда-то как Голем.


Отдельность, отдаленность его мутного непроявленного опыта, как и вообще всей его сокрытой жизни, которой я был несколько раз столь остро и ближе близкого прикосновенен, является для меня гарантией чужого существования. Некой щедрой процедурой, удостоверяющей, что чужая жизнь, идущая помимо меня, – есть, наличествует, избыточна.

Вот она – тут.

Ни дар и ни кража, и, тем более, ни жертва.

И она, эта жизнь, – есть, кипит и колышется в плотской оболочке другого совершенно недвижимого существа. Покоящегося на лавке.

Садящегося.

Встающего во весь рост.

Проявляющего свою власть.

Свой закон обладания собою.


Особенным, преступным, проницающим взором я был словно исключен из правильного течения времени настолько, что увидел все как серию чуть размытых моей близорукостью картинок со стороны. Его, их, себя, сияющее время, мокрый воздух и шум прогрохотавшего трамвая. Именно увидел, узрел. Почти подглядел и похитил, домыслив.

Мой домысел… Значит довел до мысли.

Мне совершенно безразлична его практика. Всё его остальное.

То, что он делал во всю дурную бездну времени.

Так как это мне ничего не сулит.

А не обещая, ни к чему не понуждает.


У меня есть странное желание.

Неосуществленное, оно теперь определенно неосуществимо.

Вот оно: я как будто в первый раз в своей жизни прохожу улицей, о которой знаю так много только из смутных тревожных снов. Прохожу другим. Как-то попирая привычку. Не привычным путем, а наоборот, так, как ходил очень редко. Меня несет течение мимо того крыльца, где несколько раз видел его, курящего свою черную как сажа трубку.

Это летний день и скоро завечереет.

Плохой асфальт тротуара, взрытый с исподу корнями разросшихся пирамидальных тополей. Сторона улицы теневая. Чуть-чуть смеркается.

Посередине улицы чернеет траншея.

Он по-прежнему сидит в той же позе.

И он может всегда перегородить мне дорогу.

Так вот.

Я взволнован.

Мне трудно представить, как я подхожу, представляюсь и прошу рассказать о военном прошлом. Ведь он воевал. Кончил войну молодым офицером. В школе на каком-то стенде мутнело под плексигласом с процарапанными усами его туманное молодое фото, переснятое с документа.

Меня всегда останавливало даже в мыслях то, что я не мог себе представить, как он на меня посмотрит.

Еще одного укола к тем, так давно прошившим меня, я бы присовокупить не смог.



предыдущая глава | Магический бестиарий | три военные истории