home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 12

Смотрим – и видим

Вам известен мой метод. Он базируется на сопоставлении всех незначительных улик[38].

Артур Конан Дойль

Как выяснилось, я пропустила почти все.

Я хлопнулась на пол и принялась шарить под скамейкой возле входной двери, пытаясь нащупать ботинки. Мне нужны были ботинки. Сегодня я собиралась вернуться к маршруту своей первой прогулки по кварталу, пройти его снова – в одиночку – и выяснить, что я увижу теперь.

Со времени той первой прогулки город особо не изменился. Конечно, появилось несколько новых домов, несколько прежних исчезло; бури повалили много деревьев, взамен люди посадили другие. На улицах появилось больше велосипедистов и больше людей, осуждающих велосипедистов. В моем районе открылся продуктовый магазин и закрылось полдюжины ресторанов. Но это было то же пространство, тот же самый район, тот же город.

Я надеялась: что-нибудь изменилось. И самым вероятным “чем-нибудь” была я сама.


Шел дождь. Сначала я подумала, что это может помешать прогулке, но потом обрадовалась: удары капель по зонту! Я сделала шаг наружу, экспериментируя с тем, как звук меняется, когда я поднимаю над головой зонт. Приятная дробь легкого дождя, казалось, должна была создавать дополнительный шум, однако зонт будто слегка смягчал уличные звуки. Они не стали тише, но стук дождя преобладал. Я натянула капюшон дождевика. Он заглушил почти все уличные звуки, и вместо них я услышала свое шумное дыхание. Все звуки моего движения – стук обуви о бетон, прикосновение ноги к дождевику, шорох ткани между рукой и телом – передавались моим ушам.

Я решила отказаться и от капюшона, и от зонтика. Выпрямившись с видом человека, выходящего из дома и приветствующего новый день (и сжимая в руке блокнот), я пошла по улице.

Внезапно меня охватила паника. Все выглядело очень знакомым. Вот вишневое дерево; вот соседнее кирпичное здание; там ограда, плющ, улица, дорожное движение. Все выглядело так, как и всегда. Улица не стала кинематографичной. Я не научилась смотреть глазами ребенка или глазами художника. Я не чувствовала никаких запахов.

Пока я стояла, размышляя над этой плачевной ситуацией, мой взгляд остановился на стене моего дома. Нижний этаж был облицован – чем? Известняком? Я подошла. Камень покрывали полосы, будто по нему провели граблями. Он больше напоминал бетон, чем известняк. И тут я увидела О. И огромную С. Я пригляделась. Вся поверхность была сложена из окаменелостей. Букву О, с виду прописную, сопровождало множество строчных о: каждая, возможно, была диском древней морской лилии. Засечки на букве C образовывало множество маленьких сосудов, похожих на губки. Вокруг них были беспорядочно разбросаны сломанные раковинки и иглы. Чем внимательнее я присматривалась, тем сильнее увиденное напоминало фрактал: от целых раковин к кусочкам и отпечаткам, в которых могли лежать кусочки.

Совсем другое дело! Я прожила в этом доме шесть лет, не замечая популяцию морских существ возле входа.

Низ стены был в пятнах от дождя. Авторство самых крупных разводов явно принадлежало собакам. Я заметила, что кто-то слишком сильно полил растение на подоконнике: на известняке были видны грязные потеки.

Я услышала звук за спиной: липкий от влаги ход шин по асфальту, похожий на то, как отрывают от катушки полоску скотча. Одна птица чирикала, другая спела длинную песню из шести нот.

Это была новая улица.

Меня привлекла некая вещь в паре метров. Я буквально бросилась под ноги какому-то человеку, который проходил мимо и явно не ожидал встречи с прыгающими людьми. Объектом моего броска была глубокая щель в тротуаре. Я нагнулась и заглянула внутрь. Внутри жили десятки крошечных растений с двумя листочками, которые тянулись к свету. Ни на одном из них не было следов насекомых. Между ними теснились семена вяза, высохшие и бесцветные, дряблые от сырости. Щель в тротуаре указывала на время года: поздняя весна, когда растения начинают лихорадочно расти и размножаться. Отсутствие мусора – окурков, обрывков бумаги – в трещине свидетельствовало о том, что в этом районе добросовестно убирают улицы.

Над головой стайка птиц, казалось, влетела прямо в кирпичную стену многоэтажки. За ней погналась другая стайка, и я поняла, что птицы влетели в узкую щель между домами, шириной, наверное, сантиметров пять. Время от времени в воздух взвивалась птица, будто бы стена ожила. В щель были снесены веточки, трава и клочки бумаги, составившие вместе птичью многоэтажку. Выступающий ряд кирпичей служил балконом; на нем сидел самец в сверкающих черных и ярко-коричневых перьях, который чистил клюв движениями, какими обычно точат нож о точильный камень.

В здании неподалеку была распахнута дверь. Рядом шумели несколько мужчин, которые, судя по всему, собирались внести в дом парочку стиральных машин, печально стоявших на тротуаре. Один из мужчин, поймав мой взгляд, улыбнулся. “Там, наверное, гнездо”, – радостно предположил он. О да, у них там все забито, сказала я. Птицы, наверное, переезжают вместе со своей бытовой техникой. “Птичьи холодильники!” – сказал он. Мы обменялись приветствиями, и я пошла дальше – не потому, что была готова оставить этих суетливых птичек, а потому, что приятный обмен репликами с незнакомцем стоило закончить до того, как беседа станет неловкой.

После этого зрелища стали мелькать с бешеной скоростью. Похожие на гусениц мягкие зеленые семена лежали на мокрой земле наряду с маленькими зелеными гусеницами. Мимо проревел грузовик, кричаще желтыми буками рекламирующий свою фирму. Он со стуком проехал по металлической плите, которую оставил кто-то, работавший под землей. Три оранжевых конуса бездыханно лежали неподалеку. Я вспомнила, как шла по этой улице с сыном, высматривая оранжевые вещи: это было в оранжевый период, когда он выучил это слово и искал повсюду этот цвет. (Надо отметить, что особенно трудно найти сиреневые вещи; оранжевые на удивление многочисленны.) Из мусорного бака на углу торчала большая голая ветка. Я посмотрела на ближайшее дерево, будто ожидая, что оно будет сиять от удовольствия, наконец-то сделав генеральную уборку. Коричневая собака, мне по пояс, выйдя из-за угла, покосилась на торчащую ветку. Собаку вела женщина под зонтиком; когда она прошла мимо, по запаху шампуня я поняла, что она недавно вымыла голову. Собака повернулась ко мне; я улыбнулась. Будто в ответ она ткнулась носом в сгиб моего локтя, оставив на нем влажное пятнышко. За ней прошел парень без зонтика, который, скособочившись, набирал сообщение на телефоне; он, оступившись, сошел с тротуара.

Ворота были приоткрыты. За ними виднелась частная парковка на задах жилого дома. Внутренняя стена здания увита плющом. Никого. Я быстро огляделась и нырнула внутрь.


Я прошла всего половину квартала. Обычная прогулка стала неизмеримо богаче. В XIX веке опытные анатомы хвастались, когда могли определить животное – и даже реконструировать его – по одной-единственной косточке. Точно так же, по малым уликам, можно реконструировать жизнь города. Чтобы увидеть обычный квартал, нужно понимать, что все видимое имеет историю. Все предметы когда-то появились в том месте, в котором видите их вы, все они когда-то были изготовлены и имели определенное предназначение. Кто-то прикасался к ним (или не прикасался), кто-то прикасается сейчас (или не прикасается). Все это – улики.

С другой стороны, чтобы увидеть квартал, нужно понимать ограниченность нашего восприятия. Мы стеснены рамками своих сенсорных способностей, принадлежностью к виду Homo sapiens, невеликим объемом своего внимания (хотя последний можно расширить). Мы и собаки ходим одними улицами, однако видим при этом разное. Мы живем бок о бок с крысами, однако активность нашего вида приходится на сумерки другого. Мы ходим рядом с другими людьми и не знаем, что известно им, не знаем, что они делают. Мы заняты собой.

Мой квартал – как и любой другой – наполнен звуками и образами. Я смогла разглядеть детали, которых не замечала раньше, не благодаря опыту своих спутников как таковому; это случилось просто благодаря их заинтересованности в определенных вещах. Я выбрала этих людей из-за их способности стимулировать мое собственное избирательное внимание. Опытный человек может только указать на то, что он видит, а дальше вы должны самостоятельно настроить мозг так, чтобы тоже это увидеть. Подхватив мелодию, научившись подпевать, вы не останетесь прежним.

Моя первая прогулка теперь казалась мне основой, грунтом для будущей картины: необходимым, но скрытым нанесенными впоследствии слоями краски. На некоторых полотнах, даже таких плотно написанных, как работы Рембрандта, есть участки, на которых проступает грунт. Это не от лени живописца; смысл этих участков изменяется в зависимости от контекста. Непрорисованный участок окружен мазками розовой и красной краски, образующими нос, или ухо, или глаз изображенного человека; незакрашенный кусочек холста превращается в ноздрю, или завиток уха, или уголок глаза – и уже больше никогда не станет просто базовым слоем. Моя первая прогулка стала таким грунтом, на который легли слои следующих прогулок.

Эффект, который эти прогулки оказали на мою голову, оказался почти осязаемым: мой взгляд прояснился. Теперь мое сознание может подготовить глаза к внезапному обнаружению галла на листе, к шуму кондиционера, к тошнотворно сладкому запаху мусора на улице (или аромату мыла на лице). Сознание может настроиться на звуки моего дыхания, удары моего сердца или смещение центра тяжести, когда я иду по тротуару, деля пространство с другими пешеходами. Я могу почувствовать, как во время ходьбы головки моих бедренных костей вращаются в суставных ямках, а руки движутся в такт шагам. Я могу услышать разговор у себя за спиной, у себя перед носом, в проезжающей машине – или просто заметить позвякивание жетончиков на своей собаке, когда она идет рядом по улице. Прогулки стали для меня не столько физическим перемещением, сколько умственным путешествием. Это затягивает. Боюсь, что я стала неудобным спутником – слишком склонным останавливаться и глазеть. Я могу “отключить” эту привычку, однако она нравится мне. Меня восхищает способность радоваться – способность, которой обладаем мы все, но о которой постоянно забываем.

Иногда утомляет, когда вам постоянно велят смотреть, не отвлекаться, быть здесь и сейчас: вас принуждают и ругают за невнимательность. Почти все люди, которых я приглашала на прогулку – а некоторые из них профессионалы в искусстве внимать и смотреть, – упрекали себя за то, что не были достаточно внимательны.

Не изматывайте себя. Это не обязанность, а просто возможность. Наша культура поощряет невнимание; мы все дети этой культуры. Но, добравшись до финала этой книги – или, возможно, полистав ее в магазине, – вы приобщились к новой культуре, которая ценит внимание. Целая вселенная ждет. Так что смотрите!


Глава 11 С высоты собачьего носа | Смотреть и видеть | Благодарности