home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 7

Отличное место (для прогулки)

Мы должны всегда понимать, что мы видим, но прежде всего (и это самое сложное) мы должны всегда видеть то, на что смотрим.

Ле Корбюзье

Пропуская прохожего, я чуть не плюхнулась в нишу в стене здания – возможно, именно для этого ниша и предназначалась, хотя почему-то была усажена зубцами. Так что экспериментировать я не стала.

Я опоздала на встречу с Фредом Кентом. Google Maps поместил его офис на перекрестке Двадцать четвертой улицы и Бродвея, но когда я приехала, офиса там не оказалось. Я заставила себя вспомнить трудную математику, нужную, чтобы выяснить, какой улице соответствует адрес на Бродвее. И мне явно не следовало ожидать от всевидящего, но безразличного “Гугла”, что он сможет в этом разобраться.

До недавнего времени правила определения нью-йоркских адресов указывали в начале телефонных справочников, этих реликтов печатной эпохи, вместе с номерами скорой помощи, ФБР, а также инструкцией по выполнению приема Геймлиха. Это удобно. Правила позволяли удовлетворить насущную потребность: соотнести произвольные номера зданий с их положением в пространстве. Например, в случае Бродвея нужно отбросить последнюю цифру номера здания, разделить на два и в зависимости от исходного адреса вычесть из результата 29, 25 или 31. От вычислений я получала немалое удовлетворение: в голове вырисовался образ перекрестка, где находился пункт назначения. Знание этого метода служило признаком того, что человек – истинный обитатель Манхэттена. Точно так же понимание того, что на боковых улицах нечетные номера расположены на северной стороне, указывало на то, что человек прожил здесь достаточно долго, чтобы успеть познакомиться и с нечетными, и с четными номерами.

Сейчас справочники в полиэтиленовой обложке чаще можно увидеть в мусорных баках, чем у телефонов. Люди предпочитают обращаться к бесстрастному Google Maps. Что ж, сегодня он меня подвел, и я обнаружила себя примерно в километре от офиса “Проекта по изучению общественного пространства” (Project for Public Space), где должна была встретиться с директором Кентом.

Я отправила электронное письмо с извинениями, безуспешно попыталась позвонить, пробежалась и в конце концов села в такси. Когда я влетела в офис, там стояла тишина, если не считать доносящегося откуда-то стука клавиатуры. Я заметила Фреда Кента, который болтал с кем-то в другом конце комнаты. “Время не имеет значения”, – спокойно приветствовал он меня, отмахнувшись от извинений.

Что имеет значение для Кента – так это пространство: как используется или не используется городское пространство, удобно ли оно. Кент основал “Проект” 35 лет назад, поработав с социологом-урбанистом Уильямом Уайтом (“Холли”), исследователем поведения обитателей города. В 70-х годах Уайт с группой молодых волонтеров решил проверить, удобен ли для жизни современный город, а именно – Нью-Йорк. Для этого исследователи размещали камеры на зданиях и фонарях (довольно необычно для того времени), выходили на улицы с блокнотами для записи наблюдений и смотрели[16]. Они смотрели, где люди сидят и как взаимодействуют на тротуаре. Они замечали, кто прогуливается, а кто идет быстрым шагом. Они наблюдали за динамикой очередей на автобусных остановках. Однажды они даже записали на камеру один день из жизни мусорного бака на Лексингтон-авеню. Хотя, признаюсь, мне очень интересна жизнь мусорных баков, на прогулку с Кентом я отправилась в первую очередь для того, чтобы увидеть его глазами городской спектакль, главные роли в котором исполняют пешеходы.

Хотя Кент уже сорок лет возглавляет “Проект”, ведет он себя просто и совсем не по-директорски. Из-за его высокого роста людям пониже не очень удобно смотреть ему в лицо, однако он носит на лице полуулыбку, благодаря чему собеседник чувствует себя непринужденно. Сегодня он имел радостно-взъерошенный вид, который говорил о том, что есть вещи и поважнее выглаженной рубашки. В отличие от большинства жителей Нью-Йорка, которые изо всех сил стараются не выглядеть как туристы, Кент носил с собой фотоаппарат. Стоило нам выйти за дверь, как он начал искать случай им воспользоваться.

И случай не заставил себя ждать. Мы прошли примерно половину квартала, когда у нас на пути вырос огромный киоск с фаст-фудом. Кент остановился – но не чтобы выразить неудовольствие, а чтобы полюбоваться. Когда на тротуаре устанавливают киоск, он быстро обрастает полнящими его выступами, витринами, контейнерами. Кент щелкнул фотоаппаратом.

“Это не просто киоск… Это настоящий «Кадиллак» среди киосков, – восхищенно сказал он. – Уличная торговля очень важна [для города], потому что она заставляет людей замедлять шаг”.

Не успела я выразить протест (разве торговцы – не досадная помеха, встающая на пути, – кроме тех случаев, когда вам хочется соленых крендельков?), Кент вынес следующее суждение: “О, неправильная витрина”. Я проследила за его взглядом и увидела в углублении стены скромную витрину магазина одежды. “Она слишком задвинута вглубь. Лучше бы выставить ее – так люди будут дольше ее рассматривать”, – прокомментировал мой спутник.

Один из самых нелюбимых мною районов – Бродвей у Гринвич-Виллидж. Это место всегда заставляет меня задуматься, так ли уж я люблю гулять по городу. Тротуары здесь вечно запружены людьми с покупками, которые смотрят на витрины, в небо и куда угодно еще – но только не перед собой. Витрины здесь на каждом шагу, и это, на мой взгляд, порождает впечатление беспорядка. Я, должно быть, нахмурилась, потому что Кент, улыбнувшись, пустился в объяснения, показывая на толпу зевак перед входом в магазин одежды: “Видите? Люди прямо у входа, на пути у людского потока, поэтому вам тоже приходится идти медленнее”.

Я посмотрела на людей, которые копались в своих телефонах и стояли, лениво прислонившись к стене. Их было так много, что они начинали перегораживать тротуар, так что прохожие и те, кто входил в магазин, были вынуждены их обходить. И тут я поняла, что имел в виду Кент.

– Вы считаете, что идти медленнее – это хорошо, – предположила я.

– Ну конечно! Это социальное явление… Таков город.

С точки зрения Кента, плотность магазинов на Бродвее идеальна. Правильное городское пространство в понимании Уайта таково, что оно заставляет нас замедлять шаг. Я привыкла считать медленно плывущую толпу просто помехой. Однако Кент считал тех же зевак необходимым элементом городского ландшафта.

Уже в начале прогулки по Бродвею с Фредом Кентом мне в очередной раз с беспощадностью открылась истина: на вещи можно смотреть по-разному. Так и с пешеходами: на них можно смотреть не только с досадой. Можно признавать их роль в обогащении городской казны, а можно рассматривать как участников необычного уличного танца. Когда мы с Кентом остановились на перекрестке, вокруг образовалась толпа, и мы все вместе стали ожидать сигнала светофора. Мимо сплошным потоком неслись машины. Загорелся зеленый, и с обеих сторон улицы через дорогу хлынули люди. Кент воскликнул: “Это – пачка!”

Понятием “пачка” (platoon) исследователи, анализирующие пешеходное движение, обозначают большую группу пешеходов, сосредоточившихся в пространстве, но не связанных друг с другом. Пятая авеню в Среднем Манхэттене выполняет роль генератора пачек: светофоры по всей длине проспекта синхронизированы для движения транспорта, а не для того, чтобы обычный пешеход мог проходить перекрестки один за другим. С учетом скорости, с которой средний человек идет по городу (гораздо менее 2 м/с), пешеходам приходится останавливаться почти на каждом светофоре[17]. Большинство людей ходит со скоростью около 1,5 м/с. Когда зажигается зеленый свет, две пачки устремляются одна навстречу другой – и навстречу “вероятному столкновению”.

Нельзя сказать, что городское пространство применительно к пешеходному движению не анализировал никто и никогда. Однажды я провела вечер за книгой, которая в деталях объясняет, чего нам следует ожидать, ступая на тротуар. Очаровательный “Справочник пропускной способности автомобильных дорог” – плод трудов Совета по изучению транспортного сообщения (СТС), одного из негосударственных консультативных комитетов, которые пытаются проанализировать все аспекты современной цивилизации. СТС видит свою задачу в изучении не только активности на дорогах, но и пешеходного движения и других явлений, которые могут повлиять на пропускную способность городских магистралей. В справочнике СТС перечислено шесть стадий передвижения по тротуару: от свободного движения до ощущения, что вас зажали в толпе. На нижней границе шкалы (уровень А) пешеходу никто и ничто не чинит препятствий. В вашем распоряжении не менее 12,1 м^2 тротуара, и вы можете, с удовольствием сообщают авторы справочника, “двигаться в основном по избранному (вами) маршруту”, без нужды изменять его из-за других пешеходов. На уровне Б возникают “затруднения”: в поле зрения присутствуют другие пешеходы, и вам иногда приходится отступать к краю тротуара, хотя вы все равно продолжаете двигаться с нужной скоростью. На уровне В (ограниченное движение) вы идете, как хотите, но теперь на тротуаре вы не одни. Если навстречу попадаются другие пешеходы, могут возникать “незначительные столкновения”. Уровень Г подразумевает движение от ограниченного до плотного: некоторые пешеходы передвигаются группами, и вы не можете идти с нужной вам скоростью или с легкостью разойтись с людьми. Теперь в вашем распоряжении жалкие 1,4 м^2 тротуара. Это самая высокая “приемлемая” скорость потока для тротуаров. Уровень Д перегруженный: его можно описать словами “большая толпа”. Всем приходится идти медленно. Даже не пытайтесь напрямую пройти сквозь такую толпу. На уровне Е вы просто зажаты. Ваша скорость, вероятнее всего, не превышает 0,3 м/с. Если вам удается передвигать ноги, это можно считать удачей. По сути, вы стоите в очереди, причем такой, в которой столкновения с другими людьми постоянны и неизбежны. Это, на профессиональном языке, “плотная пробка”.

Вернемся на Бродвей. Наша пачка, идущая на юг, плавно протекла сквозь пачку, направляющуюся на север. Группа человек из сорока, вопреки предсказанию экспертов СТС, не допустила ни единого столкновения.

“Мы не сталкиваемся с другими людьми!” – поверх голов прокричал мне Кент. Он имел в виду не только ситуацию в конкретный момент – мы действительно ни с кем не столкнулись, – но и то, что узнали подсматривавшие за пешеходами специалисты по городской социологии. Они были удивлены: пешеход движется быстро, плавно и, что удивительно, бессознательно. Мы участвуем в коллективном танце, не понимая, что вообще танцуем.

В городе с интенсивным движением мы привыкаем вести себя как крошечные рыбки в большом пруду, искусно приспосабливаясь к поведению окружающих. Рыбы – это вообще хорошая модель нашего поведения. Изучение принципов “уличного движения” рыб позволило сформулировать несколько простых правил, благодаря которым рыбы избегают заторов, двигаясь в косяке из сотен, даже тысяч особей. Эти же правила объясняют удивительную синхронность поведения птиц в стае, которую мы наблюдали с Хадидианом, а также поведения саранчи и кочевых муравьев в составе роя и массовых миграций антилоп гну, китов и черепах. Косяки и стада выполняют впечатляющие развороты, а стаи изящно пикируют и парят, и все эти группы без труда обтекают препятствия. Миллионы кочевых муравьев вместе движутся по лесу в поисках пищи, однако на их тропинках никогда не бывает заторов, которые можно увидеть на любой федеральной трассе после пяти часов вечера. Такие примеры группового поведения особенно впечатляют, если вспомнить, что некоторые из этих животных имеют крайне примитивную нервную систему – скажем, у насекомых вообще нет того, что можно назвать мозгом. А вот у птиц мозг довольно крупный, но его размер, судя по всему, для подобного поведения не так уж важен. Важно то, что животные следуют трем простым правилам.

Первое правило: избегай столкновений и при этом соблюдай удобную близкую дистанцию. Величина “удобной близкой дистанции” – “личного пространства” животного – зависит от вида; однако все животные, руководствуясь этим правилом, следят за поведением ближайших соседей и реагируют на него. Именно это лежит в основе роевого интеллекта: каждый должен учитывать движение всех остальных.

Второе правило: следуй за тем, кто находится перед тобой. При этом не обязательно тот, за которым следуют, знает, куда направляется: он сам может просто следовать за тем, кто впереди. И так далее, до края группы. Однако даже первое животное в ряду не является лидером. В стаях и косяках роль лидера постоянно передается от одного животного к другому. И каждое из них ненадолго задает направление всей группе.

Наконец, третье правило: двигайся с той же скоростью, что и те, кто рядом. Каждое животное должно замедляться или ускоряться, ориентируясь на особей вокруг себя. Это кажется невозможным, пока не вспомнишь, как мало усилий требуется, чтобы идти с кем-нибудь рядом по улице: при этом мы совершенно не задумываемся о том, как нам удается двигаться с одинаковой скоростью.

Правила “избегания”, “приноравливания” и “тяготения”, позволяющие животным сохранять самостоятельность и при этом оставаться вместе, достаточны для объяснения поведения стад, косяков, стай и роев. Специалисты по искусственному интеллекту создали модели не обладающих интеллектом “боидов”, запрограммированных следовать лишь указанным правилам. Поведение “боидов” совпадало с поведением воробьев или муравьев.

А также – с поведением спешащих по своим делам высокоинтеллектуальных пешеходов. Люди на тротуаре следуют тем же правилам. Мы пытаемся избегать столкновений, но при этом не хотим отдаляться от других. Мы охотно следуем за другими и в результате образуем естественные пешеходные тропы, которые быстро заполняются людьми. И хотя мы не держимся вплотную к другим людям, как делают рыбы, мы все же предпочитаем не отходить далеко – обычно мы идем так, чтобы можно было смотреть через плечо идущего впереди человека, но при этом не наступать ему на пятки. На тротуаре формируются постоянно сужающиеся и расширяющиеся колонны.

Был лишь один элемент, с которым столкнулись мы с Кентом и который не учли специалисты по стайному поведению. Это простой факт существования других роев: на улице всегда есть люди, идущие в обратную сторону. У городских пешеходов есть особые навыки.

“Любопытно наблюдать, как люди из пригородов ведут себя в метро, – сказал Кент. – Они идут сквозь толпу как танк”. Их сразу можно отличить от “местных”. Они пробиваются вперед, но это только затрудняет движение, и в результате толпы гостей образуют заторы. “Но мы-то знаем город и можем…” – и Кент ловко уклонился от идущего навстречу пешехода.

Этот маневр можно обозначить как “шаг и уклонение”. Если движение на тротуаре плотное и столкновение кажется неизбежным, мы выполняем танцевальную фигуру из двух шагов. Продолжая идти вперед, мы слегка поворачиваемся в сторону, выставляя вперед плечо, а не нос, и таким образом делаем шаг не вперед, а вбок. Мы поворачиваем корпус, втягиваем живот и благодаря этому в большинстве случаев лишь слегка задеваем других людей (когда это все-таки происходит, мы прижимаем руки к телу и отворачиваем лица друг от друга).

Маневр был описан учеными в результате бессчетного количества часов наблюдений за людьми. Некоторые смельчаки в поисках данных даже сами выходили на улицу. Они начинали с вечно оживленной Сорок второй улицы между Пятой и Шестой авеню в Среднем Манхэттене и ходили туда-сюда, стараясь вести себя естественно, но при этом специально не отступали в сторону при встрече с другими пешеходами. Люди, с которыми они неизбежно сталкивались, воспринимали это как нарушение пешеходных правил – потому что исследователи не выполняли свои обязанности по уклонению. В 70-х годах, когда проводились некоторые из указанных исследований, самым обычным результатом была довольно безобидная ругань: “Ты что, ослеп?” Даже не сознавая, какие правила позволяют нам избегать столкновений с людьми, мы сразу же замечаем, когда другой эти правила нарушает.

Есть и иные поправки, которые городские пешеходы делают на окружающих. Когда пути двух пешеходов пересекаются, одна из сторон замедляется – может быть, на пятую долю секунды, – чтобы оба смогли дальше идти в том же направлении. Если сзади кто-нибудь быстрым шагом нас нагоняет, мы отклоняемся вправо или влево, чтобы дать пройти. Мы с Кентом наблюдали, что иногда такое приспособительное поведение бывает более явным. Навстречу нам по узкому участку тротуара шла пара, державшаяся за руки. Ожидая столкновения с ними, я прижала руки к телу и продолжала идти вперед. Тогда мужчина быстрым танцевальным движением передвинул спутницу, поставив ее перед собой, чтобы гуськом пройти мимо нас. Мужчина, который шел за ними, ступил в клумбу, чтобы пропустить нас, и оставил в грязи отпечаток.

Даже те, кто останавливается посреди тротуара, приспосабливаются к другим пешеходам. Съемки Уайта показали, что люди в городе (не только туристы) часто останавливаются поболтать в гуще людского потока. Пешеходы, занятые разговором, который заставляет их идти медленнее или даже совсем остановиться – например, приветствуя приятеля, которого давно не видели, произнося слова прощания или отвечая на реплику, – оказываются прямо на пути у других. Как ни странно, эти другие – пешеходы, испытывающие неудобства, – плавно обходят их, как косяки рыб, обтекающие риф. Возможно, камеры исследователей стояли слишком далеко и не уловили проклятий. Однако вероятнее, что городской пешеход, двигающийся к своей цели, просто огибает людей на тротуаре, как обошел бы неодушевленное препятствие: никому не придет в голову обругать фонарный столб.

Все эти танцевальные па действенны по одной причине: мы постоянно смотрим – вперед и друг на друга. Мы делаем это не просто чтобы посмотреть, кто идет перед нами; мы постоянно, непрерывно осматриваемся, чтобы рассчитать, как должны двигаться относительно окружающих нас людей. Мы постоянно поворачиваем голову, поглядывая на тех, кто сзади и по сторонам. Когда голова направлена вперед, мы изучаем пространство перед собой. Наши глаза совершают саккадические движения. Находясь внутри длинной овальной защитной зоны, которая начинается от наших ног и простирается вперед примерно на четыре плитки тротуара, мы быстро отмечаем направление и скорость всех, кто направляется в нашу сторону. Мы также мельком оглядываем лица других людей и понимаем, смотрят ли эти люди вперед, как и мы сами – на свои длинные защитные овалы, – или на что-нибудь странное либо опасное, что может находиться у нас за спиной. Направление взгляда и наклон головы несут информацию. Чаще всего люди смотрят туда, куда они идут, то есть перед собой. Но, увидев пункт назначения, они устремляются в его сторону. Если кажется, что человек вглядывается в дверь здания, стоящего ниже по улице, то это скорее всего означает, что он туда и направляется. Можно также посмотреть на его голову: мы делаем опережающие движения головой, когда собираемся повернуть за угол. Наша голова опережает тело на 8° и на семь шагов, будто она торопится миновать поворот. Посмотрите на голову пешехода, и вы сможете с точностью до шага предсказать его маршрут. Мы знаем это без подсказки и даже не осознаем свое знание.


Смотреть и видеть

Важная роль, которую играют эти взгляды в успехе всего танца, становится заметна, когда в дело вступает относительно новый вид пешеходов: люди с телефонами. Их повадки во время разговора изменяют динамику людского косяка. Теперь уже нельзя сказать, что каждая рыба в глубине своего древнего мозга понимает, где находятся остальные члены косяка. Люди, разговаривающие по телефону, даже не особо используют свои рыбьи мозги: все их внимание направлено на человека, с которым они беседуют. Они не замечают, когда кто-либо подходит слишком близко; они забывают наблюдать за своими защитными овалами и отступать в сторону, чтобы избежать столкновения. Они уже не следуют правилам, благодаря которым перемещение по оживленному тротуару протекает плавно: они не выравнивают свое положение относительно других (постоянно отклоняются от курса); не избегают столкновений (и часто сталкиваются); не проскальзывают между другими людьми (а натыкаются на них). Они более не соблюдают общественный договор о правостороннем движении и петляют по полосам пешеходного движения. Люди, сочиняющие эсэмэс, ничуть не лучше, а обычно и хуже: они даже не поворачивают голову перед тем, как повернуть, а идут, ссутулившись и уставившись на свои большие пальцы, набирающие сообщение. Я подозреваю, что если реконструировать маршрут говорящего по телефону человека и синхронизировать его с разговором, можно понять, как тот прошел: прямолинейные вопросы и ответы соответствовали бы движению вперед; смена темы и уход от прямого вопроса соответствовали бы зигзагообразному движению из стороны в сторону.


Интересно, что не все аспекты поведения человека в толпе зеркально отражают роевое поведение животных. На первый взгляд, кузнечики Anabrus simplex и пустынная саранча замечательно взаимодействуют между собой, маршируя в одном направлении в составе караванов длиной несколько километров. Но они не просто взаимодействуют. Они еще и занимаются каннибализмом. Оказывается, один из способов обеспечения плавного движения роя – пытаться съесть животное, идущее впереди вас, и при этом не быть съеденным животным, идущим за вами. Поэтому не сразу ясно, идут животные вместе или спасаются друг от друга.

Коллективное поведение некоторых представителей пустынной саранчи очень полезно для роения. Существует нейропсихологический механизм, который объясняет, что именно заставляет одинокую саранчу искать общества. Коллективное поведение этих насекомых коррелирует со значительным повышением содержания серотонина в центральной нервной системе. У человека серотонин участвует во многих аспектах поведения, включая групповое. Некоторые из самых обычных современных антидепрессантов модулируют действие серотонина, увеличивая его количество в нашем мозге. Предположительно, повышение количества серотонина также позволяет нам спокойно двигаться в составе роя из представителей нашего вида – а в некоторых случаях даже воспринимать это как награду.


Выбравшись на следующем перекрестке из своей пачки, я огляделась. Кент как раз осматривал противоположную, западную сторону улицы. Я восприняла это как приглашение. Я слегка изменила направление, и мы вместе перешли через дорогу, не обменявшись ни словом.

Нужно сказать, что мы перешли дорогу не по пешеходному переходу. Истинного жителя Нью-Йорка можно легко вычислить в другом городе, потому что он делает то, что спонтанно сделали мы: зевая по сторонам, перешли улицу. На проезжей части я посмотрела вверх, на кабину грузовика, который ехал прямо на нас. Водитель решил не сбивать нас и сбросил скорость.

Только что произошло два классических уличных события: одно историческое, а другое психологическое. Историческое событие заключалось в том, что мы поддержали гордую городскую традицию переходить дорогу где нам заблагорассудится. Фраза “идти, зевая по сторонам” была впервые применена сто лет назад для описания поведения пешехода, не привыкшего и не подготовленного к безопасному передвижению по городу. Это было одно из множества слов с умеренно негативным оттенком, которыми обозначались неумелые пешеходы. В статье 1924 года в “Нью-Йорк таймс” упоминались “виражисты, которые поворачивают круто, не предупреждая об этом”, “бегуны, которые бросаются к цели и затем обратно”, “ретроактивные пешеходы, которые движутся как крабы”, “идущие по левой стороне растяпы”, “флегматики”, а также “те, кто бежит, бросаясь из стороны в сторону”. Все это категории людей, заслуживающих осуждения за хаос на дорогах и тротуарах. Фраза “ехать, зевая по сторонам” не прижилась, хотя ее и предлагали многие зевающие по сторонам пешеходы, которые видели в быстрой езде по улицам настоящую угрозу.

Переход улицы в неположенном месте – это нарушение правил дорожного движения, однако я охотно это делаю. Свое поведение я аргументирую тем, что, переходя дорогу в нарушение правил, слежу за своими действиями внимательнее, чем тогда, когда бездумно следую сигналам светофора. Здесь есть психологический компонент: внимание. Кент согласился со мной: “Вы находитесь в большей безопасности, потому что принимаете решения на основе зрительного контакта”.

Во время прогулки, когда мы переходили улицу в неположенных местах, я установила больше зрительных контактов, чем за весь оставшийся день. В городе зрительный контакт устанавливают с большой осторожностью. Когда мы летним днем идем по тротуару, заполненному на уровне Г, зрительные контакты применяются лишь для навигации. Пристальный же, заинтересованный взгляд имеет определенное окраску. Он может быть вызывающим или непристойным: я ненавижу тебя или я хочу тебя. Но если таким взглядом обмениваются водитель и пешеход, он может указывать направление движения. Неотрывно глядя на другого человека, вы можете в некоторой степени контролировать его, заставляя обойти вас стороной. Психолог, с которой я как-то гуляла, рассказала мне про игру с квазиконтролем сознания. В автобусе она пыталась “усадить” людей, устанавливая с ними зрительный контакт. “Никому не нравится, когда на него смотрят, поэтому люди продвигаются дальше по салону”, – объясняла она. Но как только она отворачивалась, “отпуская” их, пассажиры садились. Правило, запрещающее устанавливать зрительный контакт с незнакомцами, наделяет его большой силой. Напротив, в обстоятельствах, когда предполагается наличие зрительного контакта, один человек теоретически может “переместить” другого, просто посмотрев влево или вправо – и заставив последнего изменить свое положение так, чтобы снова установить зрительный контакт. Я предлагаю студентам это проверить: для этого нужно посмотреть правее лектора. Нередко такой взгляд заставляет лектора (в некоторых случаях – меня саму) сдвигаться влево, чтобы вернуться в поле зрения людей в аудитории.

Некоторые исследования указывают на то, что дорожные знаки, светофоры, пешеходные переходы и бордюры, которые должны защищать пешеходов в полном машин городе, на самом деле снижают уровень безопасности. Нидерландский инженер Ханс Мондерман выдвинул идею “голой улицы”, свободной от этих защитных приспособлений. Согласно его идее, если мы вынуждены смотреть друг на друга – пешеход на пешехода, пешеход на водителя, водитель на водителя, – то можем использовать зрительный контакт для корректировки своего маршрута. Эту идею сейчас пытаются реализовать власти нескольких городов; в голландском Драхтене на главном перекрестке, через который ежедневно проходят десятки тысяч машин, велосипедов и пешеходов, движение всегда остается медленным, идеально плавным.

Когда мы перешли дорогу, мой взгляд, как это часто бывает, переметнулся с лиц других пешеходов на то, что у меня под ногами. Я спросила Кента, много ли внимания он уделяет тому, что под ногами.

– Дизайнеры считают это очень важным, – уклончиво ответил он. Я знала геолога, который тоже считал это важным.

– А вы…

– А я считаю, что нет. Вот что важно, – показал он на стену. Это была длинная скучная стена вокруг отделения одного из самых популярных в городе банков. Кент нахмурился.

– Проходя мимо банков, люди ускоряют шаг: там им делать нечего. Раньше в маленьких городах на втором этаже банков устраивали танцевальные залы, чтобы люди привыкали к этому месту, чтобы оно ассоциировалось с удовольствием. Но сейчас банк – это скорее место, куда вы заходите, когда вам нужно в туалет.

Я попыталась припомнить, когда в последний раз банк ассоциировался у меня с удовольствием. Танцевальный зал, в котором, скажем, исполняли бы на фортепиано Гершвина, определенно улучшил бы мое мнение о банках, которые как грибы растут в моем районе.

Мы с Кентом быстро прошли мимо. Мы шли на запад по длинной улице, которая когда-то была промышленной. Позднее здесь поселились художники, а теперь вовсю торговали дизайнерской одеждой и хайтеком. Я продолжала смотреть под ноги. Внизу что-то сверкнуло: весь тротуар был утыкан маленькими стеклянными куполами, подсвеченными снизу. Это, объяснил Кент, следы индустриального прошлого этой улицы. Единственным источником дневного света, доступным рабочим в подвалах, служили эти небольшие купола на тротуаре. С введением искусственного освещения все стало наоборот: теперь купола сами стали источником света.

Сегодня такие купола редкость: увидеть их – все равно что найти у себя в кошельке медный цент начала XX века. Мы заметили их лишь потому, что смотрели под ноги. Забавно: мы вышли из дома, чтобы прогуляться и посмотреть по сторонам; то, что лежало под ногами, не должно было нас интересовать. Оказывается, однако, что пешеходы всех возрастов тратят немало времени на то, чтобы смотреть под ноги – примерно на шаг впереди. Недавно было показано, сколько именно времени на это уходит. Экспериментаторы отправляли испытуемых прогуляться, а сами с помощью специального прибора регистрировали движения их глаз, пока те шли по ровному, ничем не примечательному тротуару. Испытуемые тратили примерно 1/3 своего времени на разглядывание ближайших к ним или отдаленных участков маршрута – почти столько же, сколько они тратили на осмотр объектов по сторонам.

Если эти результаты показательны, то можно предположить, что мы должны знать о тротуаре абсолютно все. Однако, думаю, если бы я остановила на улице случайного пешехода и начала расспрашивать его, я бы получила в ответ что-то вроде: “Ну, тротуар как тротуар”: серый бетон, залитый в квадратную форму. Вот, пожалуй, и все. Тротуары кажутся нам неинтересными, поскольку мы к ним привыкли. Иногда чем чаще мы смотрим на что-нибудь, тем реже мы это видим.

Мы настолько привыкли к транспортной функции тротуара, что нам сложно представить, как могло быть иначе. Однако прежде тротуар представлял собой общественное пространство.

Хотя тротуарам как явлению уже 4 тыс. лет, бывали времена, когда их популярность сходила на нет. В XIX веке тротуары начали свое последнее восхождение: 267 м тротуара в Париже 1822 года разрослись до 259 км в 1847 году. Тогда тротуар начали отделять от проезжей части столбиками или камнями яйцевидной формы. Эти знаки, по сути, образовали новую часть ландшафта: бордюр, край тротуара. Они стали выполнять не только отведенную им роль (направлять праздношатающихся), но и превратились в место, где могут писать собаки (в предрассветный час здесь можно встретить и относительно прямоходящих любителей мочиться на улице). До начала XX века многие тротуары строили из дерева или засыпали гравием. Владельцы зданий отвечали за содержание и уход за дорожками перед домом. Однако расположение зданий или дверей почти никак не регулировалось, поэтому тротуары перед домами были настолько неровными, что соседние участки иногда приходилось соединять лестницами.

Теперь мы чаще всего ходим по бетону, который заливают в квадратные или прямоугольные формы. Бетон кладут поверх водозащитной пленки и утрамбованного песка. Есть и другие варианты: каменные плиты, булыжник, кирпич, асфальт. Однако бетон недорог, он отражает солнечные лучи, а не нагревается, и по нему удобно ходить: он не расползается в стороны, как кирпичи, и не становится скользким, как камень. Мне жаль разочаровывать вас, но бетон не доходит до самого центра Земли: стоять на тротуаре не всегда так безопасно, как кажется. Нередко тротуар снизу полый: он прикрывает подвальные помещения. Впрочем, бетон долговечен: он живет десятки лет, в течение которых жвачка и пятна газировки собирают пыль и темнеют.

Сейчас я любовалась особенно темным участком тротуара – перед стоявшим на углу киоском с сигаретами и журналами. Этим пятнам может быть лет восемьдесят, подумала я с легким отвращением.

В это время (почти полдень) на улице было полно людей, при взгляде на которых Кент улыбался: они прогуливались, болтали. Вокруг царило оживление. На пути возник еще один передвижной киоск, который занимал тротуар примерно наполовину. Именно против таких явлений были направлены муниципальные постановления в эпоху зарождения тротуаров. В начале XX века в Нью-Йорке существовало даже муниципальное Бюро по борьбе с загромождением, которое отвечало за удаление с тротуара бочонков с мертвой рыбой, тюков с товарами, горшков с цветами, бездомных и зевак. Эти меры должны были гарантировать пешеходам свободу передвижения. Думаю, Кент был рад тому, что Бюро в конце концов упразднили. “Загромождение”, как ни странно, иногда идет на пользу. Однажды в публичном лектории, расположенном недалеко от места нашей прогулки, я задала вопрос Иэну Кузину, специалисту по математической биологии из Принстонского университета, изучающему коллективное поведение животных: почему толпа плавно вытекает в двери аудитории и как люди движутся по тротуару, избегая заторов? Кузин заговорил о динамике жидкостей: он описывал движение жидкостей и газов, уподобляя его движению людей.

“Это кажется парадоксальным, но наличие барьера может усиливать поток”, – сказал он. Брусок или доска в проеме двери, при условии, что те хорошо видны, или препятствие на дороге чуть в стороне от ее середины – все это делает движение через дверь или по дороге плавнее. Этот парадокс относится к “задаче об упаковке”: “Чтобы уместить многое [в небольшом пространстве], мы можем поместить препятствие недалеко от центра и заставить людей избегать его. Это нарушает симметрию, и тогда в пространстве возникают гораздо более эффективные осциллирующие потоки”.

Если проход узкий, толпа (или жидкость, или газ) осциллирует, проходя то в одном, то в другом направлении. Она самоорганизуется. В определенном смысле препятствия выполняют ту же роль, что и мои прогулки: заставляют меня замечать новое. Так что препятствие может облегчать движение, а не затруднять его.

Тут внезапно остановился сам Кент. Мы прошли сквозь квартал по лабиринту улиц, который привел обратно к его офису быстрее, чем я ожидала. Когда мы поднялись в офис, Кент заметил, что я с восхищением осматриваю просторное помещение, в котором яркими пятнами рассеяны цветные стулья, и шутливо процитировал Уайта: “Просто место, где приятно посидеть”. По мнению Уайта, то, как ощущает себя человек в городской среде, сильно зависит от того, имеется ли там “какая-нибудь мелочь”, которую он сам может контролировать. На видеозаписях Уайта видно, как пришедшие пообедать рабочие, прежде чем усесться, подгоняют стулья под свой рост[18]. Одна из идей Уайта такова: люди могут чувствовать себя хорошо даже в шумном месте, если там приятно посидеть.

Кент уселся и пожелал мне всего хорошего. Я медленно вышла на оживленную улицу, теперь выглядевшую совершенно по-другому.


Глава 6 Животные среди нас | Смотреть и видеть | Глава 8 О значении ногтей на больших пальцах