home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



28

Метался неистовый ветер и над рекой Талой, вздыбив на ней крутые валы с белыми гребнями. Они с разгону, с глухим плеском бились в борт «Основы», вставшей на якорь, и крупные брызги долетали до палубы. Иван Степанович Дедюхин решил не рисковать и, как только на реке поднялась крутая волна, приказал остановить машины. Теперь прохаживался по пустой палубе, посматривал на кипящую воду Талой и загадывал: как долго эта завируха свистеть будет? Хотелось, конечно, чтобы поскорее утихомирилась, а еще хотелось как можно быстрее оказаться дома, в Белоярске. Пожалуй, впервые за годы своей речной службы испытывал Иван Степанович неодолимое желание — прикрыть навигацию, которая толком еще не начиналась. Прикрыть, прихлопнуть и сверху плюнуть. Это же сущее безобразие нынче, а не навигация. Вместо тихого, спокойного плавания — стрельба, война, а вместо парохода — черти что и сбоку бантик. Народу теперь на «Основе» было набито, как семечек в шляпке подсолнуха. И больше половины этого народа, в том числе и иностранцы, сидели под строгой охраной. А ну как взбунтуются да вырвутся? «Оборони и сохрани», — думал Иван Степанович, размеренным шагом меряя палубу и покрепче натягивая на голову фуражку, чтобы ее не сдернуло ветром. Прекрасно понимал старый капитан, что история, в которую он невольно попал вместе со своей командой, нешуточная, что каша заварилась крутая — ложкой не провернешь. И хотя сути всей этой истории не знал, да и не любопытствовал, не такой он был человек, чтобы с расспросами приставать, желание имел лишь одно — поскорее из нее выбраться. А как тут выберешься, если волна на реке все круче, а ветер рвет все сильнее…

Он уже собирался спускаться вниз, когда увидел, что на палубе появился исправник Окороков. Хмурый, сердитый, он тоже поглядел на Талую, покачал головой и подошел к капитану, спросил с робкой надеждой:

— Иван Степанович, как думаешь, надолго?

— Да кто его знает, сколько он дуть будет! В одночасье не стихнет — это точно.

— В Белоярск нам нужно, Иван Степанович, скорее нужно.

— Утишится, ни часа не задержимся.

Окороков потоптался еще на палубе и спустился вниз. «Над ветром власть свою исправниковскую не употребишь, — думал Иван Степанович, глядя ему вслед, — тут любой приказ в реке утонет».

Об этом же самом думал и Окороков, сознавая свою полную беспомощность: не прикажешь ведь капитану снять пароход с якоря. Утонуть на бушующей реке — дело не хитрое. Требовалось ждать, а терпение было на исходе. Чтобы хоть чем-то заняться, он еще раз проверил караулы, убедился, что службу они несут исправно, а варнаки и иностранцы ведут себя тихо и смирно.

Больше заняться было нечем, и он осторожно постучался в каюту Нины Дмитриевны.

— Входите, господин исправник, — послышался приветливый голос, — слышу шаги и уже знаю, что вы идете, можно и не стучаться.

На столике у Нины Дмитриевны были разложены исписанные бумажные листы, она их любовно оглаживала пухлыми ладошками, и на лице у нее цвела счастливая улыбка. Подняла на Окорокова сияющие глаза, спросила:

— Чаю не желаете? Худо-бедно, а жена ваша, обязана поить-кормить, но я совсем испортилась. Вы бы построжились на меня, поругали, непутевую.

— В следующий раз поругаю, Нина Дмитриевна, а сегодня желания не имею. И чаю не хочу, благодарствую, — Окороков осторожно присел за столик, хотел положить на него большие руки, но столик был занят бумагами, и он опустил широкие ладони на колени.

Нина Дмитриевна между тем достала из круглой картонной коробки рулон вощеной бумаги, отмотала от него изрядный кусок, оторвала и принялась наглухо запаковывать исписанные листы. Запаковала, перевязала суровыми нитками и убрала обратно в коробку.

— Если мы, не дай бог, станем тонуть, господин исправник, первым делом спасайте эти бумаги. Обо мне можете не думать, даже если я захлебнусь. Прошу уяснить — это не шутка.

— Да какие могут быть у нас шутки, — ответил ей Окороков, — я уже забыл, когда в последний раз смеялся.

— Еще будет время повеселиться. А в бумагах, господин исправник, чтобы вам было ведомо, чистосердечное признание лейтенанта Коллиса и такие же признания его подчиненных. Если говорить кратко, замысел был довольно прост. Создать в одном из глухих и недоступных мест Сибири этакое своеобразное поселение с небольшим количеством народа. Затем отправить в это поселение иностранцев под видом научной экспедиции, заодно доставить оружие и динамит. Иностранцы все увиденное подробно записывают, делают фотографические карточки, а после возвращения в родные пенаты поднимают в газетах вселенский вой: Российская империя, захватив огромные пространства, не может управлять на этих пространствах, не может использовать свои богатства, а власть метрополии в диких краях сведена к нулю. Люди, отторгающие центральное правительство, уходят в глухие места, налаживают там самостоятельную жизнь, и, согласно этому тезису, наш обычный уголовный элемент объявляется страдальцем, денно и нощно мечтающим лишь об одном — об отделении от метрополии и об устройстве своей жизни по образцу Соединенных Штатов Северной Америки. Наше правительство, само собой разумеется, направляет войска, чтобы навести порядок, начинается стрельба и снова вселенский вой: в России у народа нет права выбора, его лишают возможности жить по демократическим законам, — одним словом, весь просвещенный мир должен вздрогнуть и вступиться за несчастных и гонимых. Английская торговая компания — фальшивая вывеска, работают под этой вывеской очень умные приказчики, не знаю, какие они торговцы, но агенты отменные.

— Какую роль играл Цезарь?

— О, Цезарь свое славное имя почти оправдал. Он ведь не только лагерь построил и людей собрал, он еще повсюду расставил своих человечков, нам еще выяснить предстоит — кто они? Цезарь со своим горбатым расстригой прекрасно знали обо всем, что происходило в Белоярске. Но самое главное заключается в том, что они раскусили своих хозяев и решили их надуть — чисто по-русски.

— Не понимаю. Каким образом?

— Догадались, какая им уготована роль. Догадались, что после отъезда иностранцев о них станет известно и что против них двинут войска. Воевать они не собирались, и план у них был следующий. Не выпуская иностранцев с парохода, сделав их своеобразным щитом, посетить два-три прииска, коротким налетом забрать золото, а затем сойти в глухом месте на берег и распрощаться с иностранцами — плывите, господа почтенные, куда вам заблагорассудится. А сами бы отправились искать новую благодатную долину — опыт-то у них уже имелся.

— Лихо, — только и сказал Окороков. Помолчал и спросил:

— И куда теперь пойдут эти бумаги?

— Сие, как понимаете, мне неведомо. Предполагаю, что отправят копии по ведомству иностранных дел, и ни одна шавка за границей не тявкнет. А мы господина Коллиса и его друзей-товарищей с великими почестями проводим из Белоярска, напишем во всех наших газетах о рыцарях науки хвалебные оды и… и будем ждать очередной пакости. На этом они не успокоятся, слишком сладкий пирог лежит в Сибири. Очень им хочется до этого пирога дорваться, очень…

— Да, свою работу, Нина Дмитриевна, вы лучше меня выполнили. Цезаря-то я упустил…

— Ничем утешить не могу, господин исправник. За Цезаря вы не передо мной и в другом месте отвечать будете. Увы!

Она развела пухлыми ручками и замолчала.

— Отвечу, — согласился Окороков и понурил голову.

Если бы услышал их кто-нибудь сейчас из знакомых белоярцев, невольно бы поразился. Как говорят между собой муж и жена? Ведь говорят они, как два казенных человека, занятых только служебными делами. Да что за отношения у них? И было бы это удивление вполне уместным. Но суть заключалась в том, что не являлись они мужем и женой, а значились в секретных списках департамента полиции Министерства внутренних дел Российской империи особо тайными и особо ценными агентами, которые подчинялись только Александру Васильевичу. В его скромном до аскетичности кабинете они впервые друг друга и увидели. Бухнуло тогда сердце в широкой груди Окорокова, ворохнулось неведомое до сих пор сладкое чувство, и он испуганно отвел взгляд в сторону. Всего лишь секунды длилось это замешательство, но от Александра Васильевича оно не укрылось, и долгую, обстоятельную инструкцию своим агентам он закончил строгими словами:

— На людях вы должны иметь вид идеальных любящих супругов, а в реальности… В реальности вы — оловянные солдатики. Понимаете меня? Оловянные солдатики! Понимаете? Не слышу ответа!

— Да, — одним коротким словом, но вразнобой ответили ему Окороков и Нина Дмитриевна.

И за все время пребывания в Белоярске они не нарушили суровую инструкцию Александра Васильевича ни словом, ни жестом, ни действием. Понимали, что не должно и не может быть между ними личных отношений, которые могут оказаться досадной обузой в критический момент, когда вспыхнет жалость к близкому тебе человеку и бросишься ему безрассудно на помощь, забыв о главном — о своем задании. И будет оно бездарно провалено. Все они знали, все понимали и выполняли неукоснительно. Но когда Окороков вернулся от Кедрового кряжа и когда Нина Дмитриевна увидела его живым и невредимым, она не сдержалась: приникла к нему, едва он вошел в каюту, и даже, кажется, всхлипнула, но сразу же и отпрянула. Отвернулась и сухо потребовала доклада. И ничего, казалось бы, внешне не изменилось после этого, кроме одного: когда они оказывались наедине и речь не шла о служебном деле, Окороков смотрел на Нину Дмитриевну долгим, тоскливым взглядом, который был красноречивей любых слов.

Именно так, подняв голову, он сейчас на нее и посмотрел.

— Не надо, господин исправник, — нахмурилась Нина Дмитриевна, и между тонкими дугами выгнутых бровей залегла прямая морщинка, — ты сам знаешь… Мы люди подневольные, государевы мы с тобой люди. Забыл?

Да нет, ничего он не забыл. Окороков снова низко опустил голову.

В это время раздался стук в дверь каюты, и Иван Степанович, не скрывая радости в голосе, доложил:

— Ветер-то стихает. Дальше какие распоряжения будут?

— Домой, Иван Степанович, домой, голубчик! — весело отозвалась ему Нина Дмитриевна.


предыдущая глава | Лихие гости | cледующая глава