home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



23

Рассказывал когда-то Коврига потешный случай из нищенской жизни. Был в одной артели слепцов поводырь-мальчишка. И так его слепые бродяги зашпыняли, что довели до края — решил он от них сбежать. А как сбежишь? За руку держали, передавая друг другу, или веревкой привязывали. И все-таки нашел выход ушлый мальчонка. Сказал, что требуется мелкую речушку вброд перейти, хотя никакой реки поблизости не имелось. Слепцы поверили и, чтобы одежду не мочить, решили раздеться. Обувку, штаны, портки стащили, парнишке передали и сказали: веди. Он одежду здесь же оставил и повел, предупредив, что возле берега крапива растет, потерпеть придется. Крапивы имелось огромное поле. По узкой тропинке, держась друг за друга, забрались слепцы, ведомые мальчонкой, в самую непролазную гущину. А мальчонка отрезал веревку заранее припасенным ножичком и был таков. Ох и голосила же слепая артель, тыкаясь без штанов в разные стороны, пытаясь выбраться из крапивного плена!

Прошлым летом, вспомнив, Цезарь пересказал эту историю Бориске — просто так, под хорошее настроение. Бориска посмеялся над незадачливыми слепцами, но историю не забыл. Через несколько дней потащил Цезаря через проход, обещая сказать очень важное. Дошли они до самого края и остановились перед водопадом, который стеной рушился с высоты.

— Я все про твоего мальчонку думал и про слепцов, — Бориска, пытаясь перекричать шум падающей воды, наклонялся к самому уху Цезаря, — вроде и связки никакой нет, а вот придумалось. Давай изладим! Береженых, говорят, и черти стороной обходят.

Бориска и сам как черт был, ловкий и изворотливый. До последнего надеялся, что удастся живым выскользнуть, потому и притащил за собой хвост. Да только не удалось уцелеть — пришибли. Выбравшись изо рва, Цезарь мельком глянул еще на свой лагерь, который громили казаки, увидел мертвого Бориску. Но думать сейчас о нем не хотел, даже не злился — самому бы уцелеть.

Услышав впереди шум водопада, Цезарь зажег прихваченный с собой факел, укрепил его между камней и быстро выскользнул из шатающегося света в темноту. Дальше шел на ощупь, держась одной рукой за каменную боковину прохода. Только бы не пропустить, не проскочить мимо. Вот она, вот, родимая! Ладонь протиснулась в холодную, неширокую щель. Пальцы ухватились за край плоской плиты. Цезарь потянул на себя, и плита с глухим стуком вывалилась ему под ноги. Из углубления, выдолбленного в боковине прохода, Цезарь выкатил деревянную бочку, опоясанную широкими железными обручами, на ощупь вынул крышку и, не выпуская ее из рук, вполз в мягкое нутро. Изнутри бочка была обшита в несколько рядов толстой кошмой. Лежа на животе, он подтянул крышку, вставил на прежнее место и закрутил изнутри железные завертки, которые намертво скрепили крышку с бочкой. Теперь оставалась самая малость. Помогая руками, ногами, переваливаясь с боку на бок всем телом, Цезарь раскачал бочку, и она медленно покатилась по каменному склону — вниз.

«Умные люди на пустом месте сказки не сочиняют, — словно наяву зазвучал в памяти довольный голос Бориски, — в ней, в сказке-то, в бочке по морю-окияну плавали, а здесь — в воду упасть. Делов-то! Может, и надобности в ней не будет, а пусть стоит — вдруг нужда прижмет».

Нужда прижала, и понадобилась бочка!

Скатилась она и ухнула в грохочущий водяной пласт, полетела вместе с ним, невесомая, как соринка.

Все точно рассчитал Цезарь, пытаясь спасти свою жизнь.

Матросы и Данила долго топтались на месте, увидев горящий факел; опасаясь пули из темноты, вперед не двигались. Пошли, когда факел стал затухать, а желтый свет от его пламени начал съеживаться. Прижимались к боковинам прохода, крались, сторожа каждый свой шаг. Добрались до выхода. Проскользнули по узкой лазейке, вымокнув под летящими водяными струями, выскочили на волю, и в них сразу же нацелились стволы винтовок.

— Бросай оружье! — последовала грозная команда.

— Мы свои, — сказал один из матросов, но револьвер послушно положил на землю.

— Отставить, — послышался голос Окорокова, — пропускайте.

Матросов и Данилу пропустили, быстрым шагом к ним уже подходил Окороков, встревоженный и хмурый. Подошел, уронил только одно короткое слово, обращаясь к матросам:

— Ушел?

Матросы потупились, и один из них коротко доложил, что произошло.

Окороков сразу же приказал запалить факела, а через считанные минуты вместе с матросами и Данилой он уже был в проходе. Каменные своды озарились зыбким, но ярким светом. Все подземное пространство тщательно осмотрели, но везде их встречала глухая пустота. На валявшуюся каменную плиту и на углубление, которое она закрывала, глаз ни у кого не упал — проскочили мимо. Скоро встретились с казаками, которые двигались с противоположной стороны, но и те ничем не обрадовали: никого-с, ваше благородие.

Двинулись обратно. Когда уже подошли к водопаду, Прокопов остановился возле плиты, подсвечивая себе факелом, сунулся в углубление и сразу же закричал, перебивая шум падающей воды:

— Неладно здесь! Идите гляньте! Не иначе тут у него снаряженье имелось!

Подступились с факелами, посмотрели и снова уперлись в тупик — какое такое снаряжение? На этот вопрос даже Прокопов ответить не смог.

В голову никому не могло прийти, что человек может ринуться в водяную стену на верную гибель, пусть даже и неизвестное снаряжение у него имеется.

Окороков вдыхал горький дым, который источал горящий факел, и от досады, терзавшей его, готов был стукнуться головой в тускло поблескивающий камень. Так стукнуться, чтобы бездарная и невезучая голова его раскололась, как гнилой арбуз. Самому себе был сейчас противен исправник и думал с тоской: «О чем же я вам докладывать буду, милейшая Нина Дмитриевна? О том, что я круглым дураком оказался?»

А милейшая Нина Дмитриевна в это время, очаровательно улыбаясь, мило беседовала с лейтенантом Коллисом и даже угощала его чаем, как дорогого гостя. Беседовали они очень непринужденно, как старые приятели. Говорили по-английски, и со стороны могло показаться, что разговаривают за вечерним чаем благородный сэр и не менее благородная миссис где-нибудь в старинном родовом замке в предместьях Лондона, а не в тесной каюте старого парохода, стоящего на якоре в верховьях глухой и мало кому ведомой реки Талой.

— Погода в Сибири холодная, — ворковала Нина Дмитриевна, подвигая Коллису маленькую стеклянную вазочку с колотым комковым сахаром, — и люди, конечно, хотят согреться. Поэтому они много пьют чая. Из-за сложностей доставки его из Китая чай у нас, к сожалению, дорогой, но все равно его покупают и пьют из самоваров — это медные большие такие котлы, я вам обязательно покажу, когда мы вернемся в Белоярск…

— А когда мы вернемся? — осторожно кашлянув, перебил ее воркование Коллис. — сколько времени мы будем здесь стоять?

— Любопытство — это слабость женщин, но никак не суровых мужчин, наберитесь терпения, господин лейтенант. В свой срок мы обязательно окажемся в Белоярске, и вы своими глазами увидите, как благодарные сибиряки будут встречать истинных рыцарей науки. Они будут встречать вас, как героев. Кстати сказать, вы не забыли точную хронологию приключений, которые произошли с нами на реке Талой?

Лейтенант Коллис помрачнел и после долгой паузы тяжело выдавил из себя:

— Не позабыл.

— Вот и прекрасно! Пейте чай, ни о чем печальном не размышляйте, а я, к великому сожалению, вынуждена вас покинуть, — Нина Дмитриевна поднялась из-за узкого столика и выпорхнула из каюты, оставив Коллиса с полным стаканом чая в серебряном подстаканнике. Широко распахнув дверь, она ее за собой не закрыла, и Коллис в светлом проеме хорошо видел угрюмого матроса с винтовкой, стоящего на карауле.

Не выскочить.

Да и выскакивать некуда. Если даже удастся сбежать с парохода, все равно в глухих и диких местах в одиночку едва ли удастся выжить. Со своими людьми все эти дни Коллис был разлучен, но, с присущим ему практическим умом, верно предполагал, что этой странной женщине удалось добиться от его подчиненных того же самого результата, какого добилась она и от него, заставив написать подробный отчет о том, как формировалась экспедиция и для каких целей она формировалась. Лейтенант Коллис, по здравому размышлению прекрасно осознавая, что масштабная операция, которую готовили несколько лет и в которой отводилась ему не последняя роль, окончательно рухнула, и, совсем не желая оказаться после русского суда на сибирской каторге, выложил в своем письменном отчете все, что знал, надеясь, что чистосердечное признание позволит ему выбраться живым из этой глухомани и достигнуть родных берегов. Только бы добраться… Остальное сейчас не имело для него никакого значения.

Он взял кусок сахара, раздробил его на крепких зубах и запил крепким, запашистым чаем. Глаза Коллиса в ободьях страшных почерневших синяков были неподвижны и светились печально.

Наверху, на палубе, нагретой полуденным солнцем, шаркали тяжелые мокрые швабры — Иван Степанович грязи и беспорядка на своем пароходе не допускал, хоть небо разверзнись. И сейчас, пользуясь тем, что «Основа» стояла на якоре, объявил аврал. Всем кроме караульных нашел заделье: чистили, мыли, скребли, наводили лоск и блеск. Сам Иван Степанович прохаживался на мостике, наблюдая сверху за командой, иногда отдавал короткие приказания и строго следил, чтобы исполнялись они неукоснительно и мгновенно.

Нина Дмитриевна, поднявшись на мостик, прищурилась и всплеснула ручками:

— Иван Степанович! Вы только поглядите — какая прелесть! Какое буйство природы! Нет, вы посмотрите, Иван Степанович! Слов не хватает, чтобы весь восторг выразить!

Иван Степанович огляделся вокруг, ничего неожиданного не обнаружил и недоуменно пожал плечами, искренне не понимая восторгов Нины Дмитриевны: чего, спрашивается, голосить, по какой причине? Спросил о том, что его действительно волновало:

— Когда тронемся, Нина Дмитриевна? И куда пойдем — вниз, вверх?

— Вниз пойдем, Иван Степанович, в Белоярск пойдем, миленький. Вот еще нужных людей дождемся и сразу тронемся.

Окороков с казаками и с уцелевшими людьми Цезаря, которые понуро брели, словно каторжане на этапе, появился лишь через три дня. Хмурый, злой и неразговорчивый.


предыдущая глава | Лихие гости | cледующая глава