home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



6

После выпуска из училища Михаил не наведался в имение, а сразу отправился к месту службы в гарнизон, расположенный в маленьком и грязном городишке, недалеко от западной границы. Юношеские мечты о громких подвигах и блестящей карьере быстро растворились под серенькими и нудными дождями, которые крапали на городишко едва ли не круглый год. Серая, как шинель, служба, серые будни, серые развлечения: карты, походы в шинок, где услужливо суетился старый еврей, а после шинка — в публичный дом, где так же услужливо суетились напудренные девицы. Михаил стал подумывать о том, чтобы завершить неудавшуюся военную карьеру; выхлопотал отпуск и поехал в имение к Любови Сергеевне — хотелось ему не торопясь, в тишине и спокойствии обдумать свое положение.

Телеграмму он отправил заранее, известив о дате своего прибытия в уездный город, куда следовало выслать коляску, чтобы уже на ней добираться до имения.

Но его никто не встретил.

На почтовой станции, как назло, не оказалось лошадей, и поэтому пришлось устроиться в плохонькой уездной гостинице. Отобедав, Михаил снова отправился на станцию, чтобы выяснить: появились свободные лошади или нет?

Каково же было его удивление, когда увидел он на крыльце станции, на нижней ступеньке, Илью. Тот сидел в разодранной до пупа рубахе, мотал кудлатой головой, что-то невнятно бормотал и время от времени сердито стучал кулаком по ступеньке, словно хотел забить по самую шляпку невидимый гвоздь. Михаил кинулся к нему, схватил за плечо, пытаясь привести в чувство — показалось ему, что Илья пьяный. Но тот сердито отбросил его руку, поднял мутные глаза в ободке красных век и твердым, совершенно трезвым голосом выговорил:

— Беда, Мишаня. Беда у нас. Погоди, все скажу…

Поднялся со ступеньки, крепким шагом направился к колодцу. Бухнул на голову ведро воды, фыркнул по-лошадиному и прошел под дощатый навес, где стоял узкий стол и лавка. Сел, глухо позвал:

— Иди сюда, Мишаня. Рассказывать буду…

Рассказ его оказался коротким и печальным.

Месяца два назад Любовь Сергеевна сильно занемогла. Сначала жаловалась на головную боль, которая мучила ее сутками напролет, а затем стала задыхаться. Сообщать о своей болезни Михаилу не пожелала, чтобы зря его не тревожить — надеялась, что выздоровеет, да и доктор обнадеживал, что все обойдется. Сообщила своей сестре, которая и не преминула вместе с муженьком примчаться в имение. Пока сестра ухаживала за Любовью Сергеевной, муженек ее, Федор Арсентьевич, быстренько огляделся и все дела ухватил в цепкие руки, хотя они и дрожали от пьянства. Первым делом объявил, что хозяйку беспокоить теперь ничем нельзя, а распоряжаться отныне в имении будет он.

И распорядился.

Какие именно бумаги и каким образом оказались у Федора Арсентьевича, Илья не знал. Знал только об одном: что отныне единственной наследницей и владелицей всего имения стала сестра Любови Сергеевны. По закону и по завещанию. Как говорится, и комар носа не подточит. Сама же Любовь Сергеевна, тихо, никого не потревожив в ночной час, ушла туда, где нет ни печалей, ни воздыханий. Девятый день сегодня, как умерла. А что касаемо Михаила, то Федор Арсентьевич громогласно всем объявил: пожил-поел на чужих хлебах — и хватит, пусть Бога благодарит и покойную Любовь Сергеевну, что его из грязи вынули и в приличное заведение определили, теперь пускай сам о себе заботится. Похоже, что самого себя поставил Федор Арсентьевич хозяином имения, а безответная супруга и слова не могла возразить своему бойкому мужу. На похороны приехало много народа, которого раньше здесь и в глаза не видели, и большинство приехавших остается там по сей день, шумят, спорят, и деловито прицениваются к движимому и недвижимому, потому как Федор Федорович сказал, что жить здесь, в глухомани, он не собирается и имеет планы продать имение, только вот еще не решил — целиком его продать или по частям…

— Ну, порадовал я тебя, Мишаня? — Илья поднял на него мутные, тоскливые глаза и, помолчав, добавил: — А на похороны тебя вызывать, змей, запретил. Я все думаю, что помог он барыне на тот свет убраться, что-то подолгу они с доктором шептались, я сам видел… Что теперь скажешь, Мишаня?

Михаил молчал: он не знал, что ответить — слишком уж внезапно и непоправимо навалились на него эти известия. Только и смог прошептать, не размыкая крепко сжатых зубов:

— Дай срок, Илья, скажу…

Но вот и срок прошел, целых три дня, а сказать Михаилу было нечего, его визиты по уездным властям закончились ничем: есть завещание, оформленное в установленном порядке и по всем правилам, и, согласно этому завещанию, господину Спирину не положено выдать из имения Остроуховой Любовь Сергеевны даже и сухой травинки.

Вернувшись в гостиницу после очередного неудачного визита, Михаил, не раздеваясь, прилег на кровать и забылся коротким сном, а во сне увидел себя мальчишкой. Будто идут они с Ковригой по пустому полю, а впереди перед ними синеет озеро. Очень хочется пить. Они все убыстряют шаги, почти бегут, а озеро отодвигается и отодвигается… Так и не достиг он во сне синего озера, проснувшись от нестерпимой жажды. Долго пил воду прямо из пузатого стеклянного графина, а когда осушил его до самого дна, грохнул об пол с такой силой, что звенящие осколки весело разлетелись по всему номеру. Было у Михаила такое чувство, будто вновь оказался он на длинной и пустынной дороге с нищенской сумой через плечо.

Вскинулся Илья, который спал в углу в этом же номере, не желая возвращаться в имение, ошалело спросил:

— Ты чего бушуешь, Мишаня?

— Как ты Федора Арсентьевича называл — змеем?

— Истинно так, он и есть змей, самый настоящий, без подмесу.

— На змеев тоже охотники имеются. Слушай меня, Илья…

Илья выслушал, ни о чем не спросил, лишь кивнул кудлатой, растрепанной головой и пообещал:

— Все, Мишаня, сделаю, не сомневайся.

И сделал.

Под вечер встретил его недалеко от имения, куда Михаил приехал, наняв подводу, проводил в укромную ложбину, где щипал траву оседланный Воронок, и велел дожидаться темноты, сообщив:

— У меня все готово. Как угомонятся, дам знать.

Уже в сплошной темноте в имении мигнул фонарь — раз, другой, третий… Михаил взлетел в седло и пустил Воронка крупной рысью.

Вдвоем с Ильей они сразу в нескольких местах запалили имение, и когда убедились, что огонь набрал силу и что потушить его невозможно, тихо выехали на дорогу и пустились по ней во весь мах.

Выскочив на дальний пригорок, Михаил остановил Воронка и привстал на стременах, чтобы лучше разглядеть огромное зарево, которое вздымалось в ночной темени на полнеба — ярко и страшно горело старинное имение, где прожил он благополучные свои годы. Больше они уже никогда не повторятся — в этом он был твердо уверен, как уверен и в том, что отныне начинается у него новая жизнь, которая никаким боком не будет походить на прошлую, уже прожитую.

Подъехал отставший Илья, тоже обернулся, поглядел и сказал:

— Ладно, хватит любоваться, поскачем дальше…

А куда — дальше?

Решили пока вернуться в уездный город. Илья быстренько нашел барышника, продал ему лошадей и пришел в гостиницу. Выложил перед Михаилом деньги, спросил:

— Выходит, прощаться будем, Мишаня?

— Деньги себе оставь. А прощаться… прощаться, Илья… Давай не торопиться, я утром скажу, что надумаю.

Илья, как всегда, не тратя зря слов, кивнул, бросил котомку на пол в углу номера и мгновенно уснул. Михаил в эту ночь не спал, лежал на кровати, вглядывался в мутно белеющий потолок и не знал, что ему делать дальше. Понимал, что самое верное и безопасное решение — это отправиться к месту службы, в гарнизон, и служить там, забыв о том, что произошло. Но все существо его восставало и не желало принимать этого решения. Восторг, с которым он глядел на взметнувшееся на полнеба зарево, не проходил, будто что-то случилось за ночь, словно перевернулась душа и он обрел новое зрение, увидел: кроме серой службы, которая ждет его в гарнизоне, есть иная жизнь — опасная и грозная, которая может захлестывать без остатка.

Задремал Михаил лишь под утро. И почти сразу проснулся от осторожного стука в дверь. Илья уже был на ногах, тревожно смотрел на него и одновременно на окно, в которое весело сочился солнечный свет. Михаил кивнул, и Илья, поняв его без слов, бесшумно раскрыл окно, распахнул створки — если уж придется прыгать, чтобы никакой задержки не случилось.

— Кто там?

— Господин хороший, — донесся из-за двери приглушенный голос коридорного, — извиняйте великодушно, вас одна дама желает видеть…

— Какая дама? Я никого не жду!

— А я без приглашения, милый друг, — зазвенел в ответ напевный женский голос, — нам очень нужно поговорить, Михаил. Поверьте, вам ничего не угрожает.

Илья взмахнул рукой, показывая, чтобы Михаил не открывал двери, но тот, сам не понимая почему, отщелкнул медную, тускло сверкнувшую защелку, и увидел перед собой Марию Федоровну, одетую в черное траурное платье, в черной же шляпке с темной вуалью, которая закрывала почти все лицо. Мария Федоровна быстро переступила через порог, защелкнула за собой дверь и повернулась к Михаилу, медленным, красивым движением тонкой руки приподняла вуаль. На него в упор смотрели огромные голубые глаза, влажные, словно в них стояли слезы. Они завораживали, а знакомый голос с трудом доходил до сознания:

— Михаил, это невежливо, даже неприлично… Спалили имение и уезжаете, не попрощавшись. Мы могли бы поговорить, нам есть что вспомнить…

— Что вам нужно? — собрав всю свою волю, перебил ее Михаил. — Я не поджигал никакого имения!

— Поджигали, не поджигали… — Мария Федоровна легким величавым шагом пересекла номер и оказалась у раскрытого настежь окна, выглянула и спокойно, напевно известила: — Вот эти господа сейчас и разберутся — кто виноват, а кто невиновен… Гляньте, Михаил, будьте любезны!

В узком и высоком проеме окна хорошо было видно, что по площади перед уездной гостиницей, взметывая сапогами летучую пыль, степенно и важно вышагивая, будто гусаки, двигаются трое городовых, придерживая на боках тяжелые шашки в черных ножнах.

— У вас нет времени, Михаил, и выбора тоже нет. А я все-таки желаю вам добра. Сейчас коридорный выведет нас через черный ход, и мы спокойно покинем этот городишко. Решайтесь, иначе будет поздно.

Михаил быстро взглянул на Илью, тот насупился и отвернулся.

— Хорошо, ведите, — через силу выдавил из себя Михаил и схватил саквояж с вещами, который уложил еще ночью.

Расторопный коридорный, низенький и худенький парень, похожий своими ухватками на мальчишку, вывел их через черный ход на другую улицу, где уже стояла коляска с крытым кожаным верхом. Михаил подсадил в нее Марию Федоровну, запрыгнул следом за ней, но, прежде чем коляска рванулась с места, успел еще оглянуться — где Илья? Тот, не оборачиваясь, быстро уходил по деревянному тротуару. Михаил хотел окликнуть его, но Мария Федоровна положила ему на плечо узкую руку в темной перчатке, останавливая, и сказала негромко:

— Не надо. Он не вернется.

Коляска между тем набрала ход, полетела, мягко приседая на рессорных шинах, и вот уже мелькнули окраинные домики уездного городка, а впереди выстелилась прямая дорога с полосатыми верстовыми столбами — до самого горизонта.

Клубилось пыльное облачко и не отставало от коляски.


предыдущая глава | Лихие гости | cледующая глава