home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



10

С легким стуком свалился Козелло-Зелинский с лавки, ошалело сел на полу и тонким, визгливым голосом известил:

Гневно его перервав, отвечал Ахиллес благородный:

«Робким, ничтожным меня справедливо бы все называли,

Если б во всем, что ни скажешь, тебе угождал я, безмолвный».

В это же самое время Артемий Семеныч различил звонкий хруст шагов возле дверей избенки. Перехватил ружье. Успел еще глянуть на Егорку — тот уже был наготове, стоял, вжимаясь в стену, сбоку дверного проема. Хозяина никто не позвал и не окликнул, дверь наотмашь распахнулась, и гость в длинной широкой шубе тяжело перевалился через порог, подал голос:

— Эй, друг сердечный, просыпайся!

Сердечный друг встал на карачки, начал выпрямлять спину и продолжал завывать:

«Требуй того от других, напыщенный властительством, мне же

Ты не приказывай: слушать тебя не намерен я боле!»

— Ты чего, пьяный?! Или не проспался?

Ответ последовать не успел. Егорка точно в висок припечатал приклад ружья, и вошедший беззвучно свалился — даже не дернулся. Артемий Семеныч перепрыгнул через упавшего, выскочил в настежь распахнутые двери, настороженно озирнулся — больше возле избенки никого не было. Стояла лишь смирная лошадь, запряженная в легкие санки, покрашенная по бокам мохнатым инеем: видно, неближнюю дорогу одолела. Для полной уверенности Артемий Семеныч обежал вокруг избенки и еще раз огляделся — никого. Деревня при наступающем синем рассвете только-только просыпалась, обозначаясь прямыми столбиками дымов из труб.

— Ну и ладно, — пробормотал Артемий Семеныч, — теперь дай Бог ноги…

Не прошло и нескольких минут, а смирная лошадка уже послушно скакала в сторону лога, тянула разом потяжелевшие санки, в которых теперь сидел связанный молодой мужик, Егорка, Артемий Семеныч и ничего не понимающий Козелло-Зелинский, которого в последний момент решили прихватить с собой — от греха подальше. А там видно будет…

Игнат и Никита, строго выполняя отцовский наказ, дожидались в логу, замерзнув за ночь, как ледышки. Быстренько оседлали застоявшихся коней и тронулись на рысях по накатанной дороге — в Успенку. Крепко побаивался Артемий Семеныч оставаться здесь дольше: кто знает, не приедут ли следом за молодым мужиком и другие лихие гости… Поэтому и торопился ближе к своему дому — там надежней.

А дома их уже ждали. Бросив все дела, примчался Захар Евграфович, едва не запалив свою тройку в бешеной скачке. Вместе с ним, вершни, прискакали четверо его работников при ружьях. Остановился Луканин по старой памяти у Митрофановны и стал ждать возвращения Егорки. А что еще он мог предпринять? Да ничего… Только и оставалось — ждать. За время этого ожидания, показавшегося ему бесконечным, Захар Евграфович о многом успел передумать: каялся, что по его вине исчез Данила, грозился Цезарю, что все равно до него доберется и расплатится сполна, запоздало жалел, что не посвятил в свои планы исправника Окорокова, и тут же переиначивал: нет, не нужен исправник, сам кашу заваривал, сам и расхлебает…

Когда Егорка показался в воротах ограды, Захар Евграфович кинулся к нему, как к родному. А скоро уже скакал вместе с ним к Барсучьей гриве, где дожидался их Артемий Семеныч с сыновьями. Они так решили: в деревне появляться, пока светло, не следует, чтобы лишних разговоров и слухов не гуляло, лучше неспешно поговорить с молодым мужиком, которого стреножили в Емельяновке, послушать, что он скажет, а после уже думать — в какую сторону поворачивать оглобли.

Долетели до гривы одним махом. Зашли в сруб, и Захар Евграфович оставил там только Егорку и Артемия Семеныча — остальных выпроводил, чтобы не путались под ногами и не мешали. Связанный молодой мужик сидел в срубе на куче свежей щепы, был совершенно спокоен, из-под черной кудрявой бородки рдел яркий румянец. Что-то знакомое показалось Захару Евграфовичу во всем его облике, он подошел ближе, всматриваясь: где он мог его видеть? Мужик вскинул насмешливый взгляд, улыбнулся и вежливо поздоровался:

— Добрый день, Захар Евграфович. Как ваше здоровье, как ваша сестра поживает?

И он сразу вспомнил: Василий Перегудов! Тот самый молодой человек, который приходил в гости к Ксении вместе с Цезарем. Только бороды у него тогда не имелось. Захар Евграфович шагнул ближе, наклонился над ним, рассматривая, а Перегудов, не опуская взгляда, продолжал улыбаться, и казалось, что он искренне рад столь неожиданной встрече.

— Я тоже узнал вас, Перегудов, и думаю, что улыбаетесь вы совершенно напрасно.

— Ошибаетесь, Захар Евграфович. Улыбаюсь я именно от радости. Искренне боялся, что вы не появитесь здесь, а эти варнаки осерчают и зарежут меня. Или просто пришибут — не знаю, что им приятней покажется. А вы меня не зарежете, не пришибете, я вам живой нужен, желательно в добром здравии и благодушном расположении духа. А иначе говорить ничего не буду…

— Ска-а-жешь, — Егорка выступил из-за спины Захара Евграфовича и тоже наклонился над Перегудовым, — как миленький скажешь. Щепки запалю под задницей — ты у меня такой разговорчивый станешь… Куда Данилу дели? Ну?! Говори?!

— Данилу? Какого Данилу? — Перегудов совершенно безбоязненно смотрел Захару Евграфовичу в глаза, и с губ у него не исчезала добродушная усмешка. — А, парня этого, который здесь распоряжался! Да-да. Увезли вашего Данилу, за Кедровый кряж. На то и щуки имеются, чтобы карась не дремал. А парень ваш задремал. Вот и заимел неприятность. Вы меня здесь о том о сем спрашиваете, а его там, за Кедровым, спрашивают — о том о сем. Такой расклад, — усмехается над нами судьба…

Артемий Семеныч все это время стоял, привалившись плечом к срубу, слушал витиеватый разговор, молчал и морщился, словно дерьма нанюхался. Но при последних словах Перегудова встрепенулся, отвалился от сруба, плюнул под ноги и вмешался:

— Я тебе так скажу, птица ты залетная. Свистну сейчас своих ребятишек, они тебе головенку оторвут и господину Луканину подарят. Вот он с ей и будет беседовать. Не допущу, чтобы дочь моя еще и соломенной вдовой осталась. Признавайся — как Данилу выручить? Или ребятишек свистну.

— Подожди, Артемий Семеныч, не горячись, — попытался остепенить его Захар Евграфович.

— А ты не указ мне, господин Луканин, — взъярился Артемий Семеныч, — я на службу к тебе не поступал! Своими командуй. Я этого варнака взял, я ему и решку наводить буду. Игнат! Никита!

Братья Клочихины мигом просунулись в широкий проем сруба, готовые выполнить любой отцовский приказ.

И неизвестно, чем бы завершилась горячая перепалка, если бы следом за Клочихиными не просунулась в проем еще и всклокоченная голова Козелло-Зелинского. Он помигал из-под очочков бесцветными глазками и заторопился, боясь опоздать:

— Я очень-очень извиняюсь, уважаемые, только не доводите до смертоубийства! Кажется, я знаю, чего нужно. На кожаной карте секрет один имеется, я в силу вредного своего любопытства взял да и разгадал его. Там проход указан через Кедровый кряж, а на том варианте, с которого я перерисовывал, данного прохода не обозначено. Что получается? Получается, что нам известен проход через Кедровый кряж, поэтому данного господина, моего заказчика, совсем не требуется лишать жизни.

Перегудов дернулся, заорал, словно под ним и впрямь зажгли щепу, попытался вскочить на ноги, но Егорка ловким тычком усадил его на место и для надежности припечатал носком сапога под вздых. Перегудов зазевал, беззвучно открывая рот, и едва-едва отдышался. А когда отдышался, насмешки во взгляде уже не было, да и улыбка исчезла. Совсем другой человек сидел на куче щепок — злой, загнанный в угол, готовый зубами рвать глотки, чтобы выскочить за пределы деревянного сруба. Без опаски относиться к такому человеку — равносильно, что свою голову на плаху укладывать. Все, кто стоял вокруг Перегудова, прекрасно это понимали. И общее понимание, словно ведро холодной воды на костер, потушило вспыхнувшую было ссору.

Даже Артемий Семеныч остыл, постучал носками валенок о нижний венец сруба, стряхивая с них мокрый снег, а те комочки, которые не отскочили, соскреб щепочкой и, выпрямившись, спокойно, уже без сердитой искры, взглянул на Луканина, будто спросил без слов: и чего мы дальше делать станем?

Ответ у Захара Евграфовича был наготове:

— Просьба к тебе, Артемий Семеныч, имеется. Прошу — не откажи.

И дальше, торопясь, опасаясь, чтобы Клочихин снова не зауросил, изложил эту просьбу: пусть бы Артемий Семеныч вместе с сыновьями и Егоркой приглядел за постройкой постоялого двора, пока не вернется Данила, а заодно приглядел бы и другое — не появятся ли в округе чужие люди. Сам же Захар Евграфович, прихватив Перегудова, Козелло-Зелинского и бумаги, в сей же час отправится в Белоярск, пойдет по властям и будет думать — как выручить Данилу. Дней через пять-шесть, самое большее — через неделю, он снова будет здесь, в Успенке.

Артемий Семеныч выслушал его, потеребил курчавую бородку, долго молчал и наконец глухо, будто тяжелое бревно на землю, уронил одно лишь слово:

— Ладно.


предыдущая глава | Лихие гости | cледующая глава