home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава десятая

СОКРОВИЩА ЦИСТЕРНЫ ФИЛОКСЕНА

«Но горе тому, кто захочет однажды

Проникнуть к святыне, смертною жаждой

Страстей самовластных прибой и отлив

В сердце мятущемся не покорив!»

(Даниил Андреев, «Песнь о Монсальвате»)

Город горел, наполняя улицы удушливым дымом. Бран, с окровавленной секирой в руке шел по скользким от крови каменным плитам, ведущим от дворца Буколеон к Ипподрому. Он шел, нагнув голову, словно борзая, взявшая верный след, и его ноздри трепетали от запаха крови, смешанного с гарью. Нужно было, во что бы то ни стало попасть на ипподром раньше рыцарей Пьера де Брешэля. Бран знал, кого он там встретит, и готовился к этой встрече. Он знал. Это была не его война, но упустить все выгоды, которые она сулила, означало быть глупцом. Бран глупцом не был.

Императоры в обреченном городе сменялись с неимоверной быстротой. С завидным постоянством очередной претендент на трон предавал действующего императора, чтобы в свою очередь тоже быть преданным. Еще вчера Византией правил Марзуфль, но сегодня в полночь он трусливо бежал, бросив осажденную крестоносцами столицу рушащейся империи. Базилевсом провозгласили Ласкера, но и этот еще до рассвета сел на галеру переплыл рукав Святого Георгия, и отбыл в Никею…

Навстречу Брану выскочил какой-то оторвавшийся от своих молодой оруженосец с выпученными, слезящимися от дыма глазами. На плече он тащил угловатый мешок, скорее всего с драгоценной посудой; при каждом шаге мешок немилосердно гремел металлом. Бран, не раздумывая ни секунды, обрушил оружие на голову незадачливого мародера. Хорошо поставленный удар раскроил голову парня до подбородка. Оруженосец, обливаясь кровью, рухнул на землю, из мешка его посыпались блюда и кубки, со звоном поскакал по мостовой серебряный тазик. Обычно в таких украшенных гравировкой сосудах константинопольские красавицы мыли свои прелестные ножки…

Опьяненный кровью, Бран не отдавал себе отчета, зачем он убил. Сейчас для него не было ни своих, ни чужих. Он не знал, кого презирал больше — грязных, озлобленных, пропахших потом пришельцев с крестами на плащах или византийцев, которые отсиживались в своих домах, трясясь от страха перед крестоносцами. Из ближайшего дома доносились отчаянные женские крики. Горе побежденным! Трусливые и ленивые греки, не пожелавшие защищать свой город, заслужили наказания. Теперь их жен и дочерей жестоко насилуют одуревшие от воздержания паломники.

Спасать несчастную не имело смысла и Бран поспешил к Ипподрому. Он был пуст, но стены и трибуны, казалось, еще хранили в себе вопли многотысячной толпы горожан, ржание лошадей и грохот конных квадриг. Прямоугольное поле ипподрома, поделенное на две части было украшено специально привезенными сюда древними памятниками. Бран, на секунду стряхнув с себя кровавый дурман, с удовлетворением оглядел бронзовую Змеиную колонну из Дельф — три исполинских медных змия, перевивавшиеся своими туловищами, и золотой треножник на их головах. Всякий раз, бывая здесь, он любил разглядывать скульптурные шедевры — Египетский обелиск из Карнака, коней Лисиппа… На этот раз Бран надолго задержал взгляд на четверке сытых, уверенных в себе бронзовых исполинов, профессионально оценивая работу гениального мастера.

— Бесподобно, — пробормотал он. — Бесподобно.

На одной из трибун он увидел знакомую одинокую фигуру и твердой походкой направился к ней.

— Я знал, что найду Вас здесь! — издали крикнул Бран.

Прокопий повернул голову и с удивлением посмотрел на приближающегося человека с секирой. Казалось, библиотекарь не узнавал его.

— А вы изменились, Бранислав, — сказал Прокопий, недоуменно глядя на окровавленное оружие и забрызганные кровью снятые с убитого крестоносца доспехи.

— Не называйте меня так. Теперь я — Бран, ясно?

Прокопий проигнорировал угрозу, слышавшуюся в его голосе.

— Ну, вот и все, — устало пробормотал он. — Город погиб… Вы странно выглядите для художника, Бранислав. Мне показалось, что мы с вами полностью рассчитались. Вы изготовили то, что я просил, я с вами щедро расплатился. Кроме того, помните, что вы дали клятву…

— Да, все пропало, — согласился Бран. — Скоро мародеры придут и сюда. Они заберут то, что хотят, и никто не сможет их становить. Никто!

Прокопий задумчиво кивнул головой.

— Вы теперь с ними? — спросил он прямо.

— Нет. Но я пришел забрать у вас реликвии. Их необходимо унести отсюда как можно дальше. Ни византийцы, ни крестовое воинство недостойно владеть ими, понимаете Вы!

Бран говорил сбивчиво, но чем больше слов вылетало из его уст, тем сильней он чувствовал, как крепнет стена отчуждения между ним и его собеседником.

— «Как можно дальше»… — повторил Прокопий. — И где же находится это укромное место, позвольте вас спросить?

— Оно находится на моей родине, в польской земле, Вы слышали о такой? Я унесу реликвии туда, где мой народ смог бы открыто поклоняться им. В самом сердце моего края, в городе на Вавельском холме, реликвии обрели бы подлинную силу, которая заключена в них. Если бы Копье попало в руки моего короля, весь мир узнал бы о его благородстве и милосердии. И тогда польский народ стал бы поистине великим и несокрушимым! Бран говорил, все больше распаляясь, а слова «благородство» и «милосердие», вырвавшиеся из его уст, прозвучали и вовсе угрожающе.

— Поздно, Бранислав, реликвии находятся в надежном месте, и я скорее умру, чем выдам Вам его, — печально улыбнулся Прокопий.

— Нет, ты скажешь, пес! Ты меня отведешь туда, сей же час! — визгливо крикнул Бран и в отчаяньи занес секиру над головой библиотекаря. — Говори или умри!

У входа на ипподром послышались крики и шум приближавшейся толпы крестоносцев.

— Нет, — твердо сказал Прокопий. — Никогда!

Бран дико взвыл, широко размахнулся, и секира со свистом опустилась на шею библиотекаря. Голова великого хартофилакса покатилась по ступеням к подножью трибуны, туда, где любили с триумфом проезжать перед ликующим народом увенчанные лаврами победители конных ристалищ. В ворота уже вбегали с обнаженными мечами члены крестоносного братства. Убийца дико посмотрел на укоротившееся тело, которое все еще содрогалось в предсмертных конвульсиях.

— Я все равно найду реликвии! — хрипло выкрикнул Бран и погрозил секирой небу. — Я разыщу их, будьте вы все прокляты!


Нарышкин, по правде говоря, вовсе не горел желанием донести до «тестюшки» радостную весть об освобождении Катерины. В последнее время Степан сделался невыносим, и все это чувствовали. Однако поведать отцу об освобождении из турецкого полона любимой дочери, как ни крути, следовало. Гроза морей подергал себя за вихры и отправился «докладать». К великому изумлению Нарышкина, его компаньона в доме вдовы не оказалось. Хмурая, опухшая с лица Мишель, глотая слезы и стараясь не глядеть на Сергея, сообщила о том, что Степан ушел в неизвестном направлении, о чем она нимало не сожалеет. В довершении рассказа она разревелась и швырнула в отставного поручика туфлей, отчего тот, весьма смущенный, поспешил как можно скорее ретироваться.

По возвращении первым, кого встретил Гроза морей, была заплаканная Катерина.

— Господи, да что они все сговорились? — Нарышкин сделал стремительный поворот, какой умеет делать на море разве что косяк кальмаров, в сердцах плюнул и спустился вниз к Перекакису, заказав себе бутылку вина и успевшую полюбиться «ишкембе». Здесь его и нашел Терентий.

— Худо дело, сударь, — пробормотал дядька, без приглашения усаживаясь за столик барина. — Степан-то Афанасич, похоже, того…

— Что «того»? — давясь требухой, осведомился Нарышкин.

— Отплавался, — с оттенком торжественной скорби объявил Терентий и перекрестил лоб.

Оказалось, что Степан возник в доме грека внезапно, как приведение. Когда несчастный отец увидел освобожденную дочь, он бросился ей навстречу, но вдруг пошатнулся, охнул и мешком осел на землю. Старика на руках внесли в комнату, пытались отпоить сильно разбавленным вином, терли виски уксусом, расстегнули ворот рубахи и распахнули окна, чтобы дать больному больше воздуха, но все безуспешно. Степан пришел в чувство, однако в разум так и не вернулся. Он лишь бессвязно мычал, и бессмысленно таращил в одну точку провалившиеся внутрь черепа глаза, не узнавая никого вокруг.

Напрасно Катерина, прижимая руки старика к груди, причитала: «Тятенька, это же я!». Напрасно Заубер пробовал отворить компаньону кровь и, подкладывая подушку тому под голову, пытался шутить: «Ну, Афанасьич, полно придуривайтся, постращать нас — и хватит. Мы еще с тобой будем повоевать!».

Степан хмурил брови, силился что-то вымолвить, но в результате издавал лишь слабые нечленораздельные звуки.

Поверхностно знакомый с медициной Заубер был вынужден констатировать апоплексический удар. Жизнь старика могла оборваться в любую минуту.

Узнав про такие дела, Нарышкин поднялся к больному и посидел у его изголовья, понимая, что ничего утешительного сказать не может.

— Ну, ты это… — пробормотал Гроза морей, стараясь придать своему голосу больше бодрости. — Ты давай, что ли, поправляйся. Чего еще придумал, в самом-то деле…

Ничего, впрочем, не менялось. Глаза Степана, глядевшие из глазниц, словно из дупла, бессмысленно пялились в потолок, исхудавшая грудь почти не подымалась в такт еле заметному дыханию, а руки повисли, будто обрубленные снасти бегущего такелажа. Нарышкин, многозначительно переглянувшись с Заубером, вышел вон и осторожно прикрыл за собой дверь.

Спустившись в таверну, он заказал еще вина и всю ночь беседовал со стаканом.

Катерина ночь провела у изголовья умирающего. Под утро Степан, казалось, пришел в себя. Катя растолкала задремавшего в остатках бараньего бульона Сергея и шепотом позвала его к постели отца: «Тятя зовет, рукой поманил!».

Сергей, морщась и утирая с лица налипший жир, приблизился к постели.

Степан слабым жестом попросил его наклониться.

— Покаяться хочу… — еле слышно прошептал старик.

— Сделаем, не беспокойся, дядька за попом отправлен. Должен же быть в этом басурманском городе хоть один наш поп?! Терентий — он из-под земли достанет! — обнадежил умирающего Сергей.

— Не… не то… не успею… перед тобой покаяться хочу, — каждое слово давалось Степану с трудом.

— Я Трещинскому… рассказал все об Вас… Наткнулся на него случайно, когда…по городу бродил. Я ему про катаконбу выложил все… Он обещал Катю… вызволить.

— Эх, дурень ты, дурень, — беззлобно сказал Нарышкин. — А ты-то сам как узнал про подземелье?

— Не мог у вдовы в доме, как прикованный, сидеть…ни часу. Удрал…сыскал вас а потом шел… следом…

Степан жадно, будто птенец червяка, попытался схватить порцию воздуха, и из груди его исторгся слабый стон. Последним усилием, холодеющими и квелыми пальцами он схватил Сергея за рукав.

— Теперь тот человек все знает… берегись, барин… прости. Бес попутал… Катю вызволить хотел… береги ее… — Степан повел взором в сторону дочери, попытался улыбнуться, но вышло криво, губы его дрогнули и вытянулись в струну, он откинулся на подушки и затих.

— Будь покоен, Степан Афанасич. Все сделаю! — глотая ком в горле, произнес Нарышкин.

Утренний покой таверны нарушил вой Катерины.

Похороны прошли назавтра же. Пригодился найденный Терентием священник. Степана отпели по православному чину и опустили в сухую, каменистую землю христианского участка кладбища на окраине Перы. В обмен на грубо сколоченную дядькой домовину земля исторгла на божий свет обломок античной капители и груду битых черепков.

— Забавно, — пробормотал Сергей, глядя на фрагмент колонны. — Ионический ордер… Мы когда-то точно такую в академии художеств рисовали. Он отвел увлажнившиеся глаза и огляделся. Тесно посаженные кипарисы создавали густую тень, но их зеленые кроны то тут, то там пропускали солнечный свет, скользящий по поверхности памятников. Высокие надгробные камни таинственно и торжественно мерцали белизной, и Нарышкину стало казаться, что он среди развалин сказочного разрушенного города. Сергей вспомнил, как он вместе со своей компанией бродил по Лавре в Петербурге в самом начале их приключений. И вот теперь окраина Стамбула…

Последнее пристанище Степана находилось в очень занятном месте, если только слово «занятно» допустимо применять к усопшим. Все здесь говорило об интернациональном характере населения города мертвых. Пришедших сюда со всех сторон окружали надписи и по латыни, и на современных языках — напутствия молиться за души усопших: образцы французской куртуазности, немецкой сентиментальности, итальянского красноречия, скупые английские перечисления дат рождения и смерти, возрастов и болезней. На армянских надгробиях, кроме дат, были еще высечены эмблемы рода торговой деятельности или ремесла усопшего.

Одни памятники поражали пышностью, другие отличались суровой простотой. Сергей обратил внимание и на цилиндрический постамент из песчаника, вокруг которого обвивались звенья корабельной цепи.

На надгробии был немного грубовато высечен православный крест. Фамилию усопшего и даты стерло время, но осталась надпись на русском: «Спи спокойно, дорогой товарищ!». И подпись ниже: «Экипаж клипера „Забияка“».


Погребение Степана обошлось недорого, но на простой деревянный гроб и крест, услуги могильщиков и батюшки были истрачены последние средства, оставленные Нарышкину страстной вдовой. Просить у Мишель других денег Сергей не решился. Его положение и так было двусмысленным, тогда как Перекакис, поначалу льстиво поджавший хвост, день ото дня становился все наглее и стал уже намекать, что если компания не заплатит ему за постой и стол, он обратится в местную полицию.

— Съезжать нам из таверны надобно, — с невеселыми думками обратился Сергей к Терентию, когда они тащились с кладбища. — А не то грек к кавасам побежит.

Он глубоко вздохнул и оглянулся на шедшую позади Катерину. Она больше не выла, не причитала, хлопоты, связанные с похоронами, не позволяли ей распуститься в истерике. Но, когда дело было сделано, Катю накрыла волна скорби: она села на могильный холмик и в отчаянье закрыла лицо руками. Сергею стоило больших трудов поднять девушку и заставить шагать вперед. Но идти было некуда, а ночевать на кладбище никто не хотел, памятуя недавнюю встречу с местными нищебродами…

— У вдовы клянчить денег неудобно, — посетовал Нарышкин, — но если и даст, то придется опять как-то выкручиваться. А это мне уже совсем не с руки, да и Катерину жалко. Я ж не султан какой-либо, чтобы двух баб по очередке пользовать.

Дядька деликатно обошел женскую тему.

— Тут, сударь, Моня наш объявился. Я покамест попа разыскивал, этого хитрована и повстречал. Земляков он тут сыскал. С ними уже и коммерцию обтяпал…

— А-а, я говорил, что Брейман и у турка на колу землячков себе найдет! Ну и что он, процветает? — заинтересовался Гроза морей.

— Он тут недалече. Чудодейственной землицей с могилы басурманского праведника торгует. Говорит, враз исцеляет от бесплодия и всяческих напастей. И бабы, и мужики здешние в охотку берут.

— Что, и впрямь помогает?

— Если бы! Так, слюногонка одна, — отмахнулся Терентий, скривив губы. — Да уж больно баклан этот складно втирает. Я, было, сам едва попробовать не покусился.

— Земли что ли? — хмыкнул Сергей. — Что-то ты крутишь! К чему ты мне Моню сватаешь?

— Я так думаю, что надоть к нему на откормление пойти, — поделился соображениями дядька.

— Ты что ж это, старый черт, совсем ожидовить нас хочешь? Я и так жалею, что с жульем этим связался, честь свою дворянскую замарал!.. …Едва не замарал, — слегка конфузясь, поправился Нарышкин.

— Что ж с ними поделаешь! Криво рак выступает, да иначе не знает, — резонно сказал Терентий. — Зато этот финтерлей темноголовый уже собирается контрабандой в Одессу ворочаться! И нам домой пора, а то видит бог — сгинем тут на чужбине.

Старый моряк кивнул на могильные плиты, тянущиеся вдоль дороги.

Сергей еще раз оглянулся на остатки товарищества, бредущие с кладбища. Катерина отстала и шла теперь рядом с немцем, который деликатно поддерживал ее под локоть.

— Ну что ж, — пробормотал Нарышкин, — денег нет, а есть хочется… Веди нас к евреям, что ли…

Пока Сергей пил вино в греческих тавернах, Заубер и Терентий обследовали подземелья Стамбула, а Катерина «томилась» в турецкой неволе, Моня Брейман развел бурную деятельность. Впрочем, иной он и не знал, ибо все, что ни делал, выходило бурливо, кипуче и имело шумные, не всегда приятные последствия.

Для начала Моньчик прошелся по городу, потерся на рынках, а затем отправился в Балат — еврейское гетто турецкой столицы. Жители района говорили на ладино, представлявшем из себя средневековое кастильское наречие с вкраплениями идиш и турецкого. Что и говорить, тарабарщина для непосвященного человека это была редкостная, и, тем не менее, Моня быстро нашел с аборигенами общий язык. Недолго думая, он заявился в синагогу Ахрида, кафедра которой была устроена в виде корабельного носа. Коренные жители Балата считали, что это нос одной из галер Баязеда, на которых изгнанные из Испании евреи добирались в Константинополь. Впрочем, были и такие, которые свято верили, что кафедра не что иное, как нос самого Ноева ковчега.

Вопросы веры и привели Моню в Балат.

К еврейскому счастью Бреймана, в саду синагоги как раз праздновалась свадьба, и, по его собственному выражению, «люди уже шуршали столом». Один почтенный балатский лавочник выдавал свою дочь за сына другого не менее почтенного торговца. К слову, все торговцы здесь считали себя почтенными или стремились таковыми стать.

Поскольку в Балате мирно уживались сразу четыре конфессии, то на торжество к евреям собрались и греки, и армяне, и мусульмане. То есть налицо было полное собрание нужных людей.

Коммерческая идея Мони, обдуманная еще в бытность его «паломником», базировалась на вере, надежде и любви. За основу была взята вера в то, что земля с могилы мусульманского святого способна исцелять от бесплодия женщин и наделять способностью к продлению рода мужчин. У людей приобретших атласные мешочки с могильным прахом должна была появляться надежда на то, что все так и получится, и любовный пыл не будет растрачен зря.

Идея была настолько хороша, что Моне удалось растолковать свой план даже на пальцах и плохом идише. Там же, в саду у синагоги, была составлена компания, не имевшая официального названия, но ее заинтересованными пайщиками стали Шлёма — лавочник, выдавший дочь замуж, и его соседи — рек и армянин.

Поскольку предприятие изначально попахивало шариатским судом, то в число официальных представителей стамбульские компаньоны войти не пожелали, и весь риск Моня брал на себя. На небольшой капиталец, предоставленный интернациональным сообществом, он снял лавчонку и принялся усиленно распространять слухи о чудодейственном средстве. Одновременно шустрый еврей организовал местное производство симпатичных атласных мешочков. Разумеется, наполнять их содержимое землей с настоящей могилы святого никто не собирался. А вот пыли на улицах Стамбула было предостаточно…

Самое удивительно, что дело пошло, причем покупать чудодейственное средство приходили не только мусульмане. Секрет заключался в том, что Моня изначально задрал цену. Прах продавался почти на вес золота. Старшим женам и богатым седеющим мужам и в голову не могло прийти, что их дурят за такие огромные деньги. Люди пожимали плечами, но мешочки покупали исправно. Строгого рецепта по применению стамбульской пыли Брейман не давал, полагаясь на вдохновение покупателя, поэтому кто-то посыпал ею голову, кто-то пробовал втирать в кожу, но чаще всего доверчивые турки использовали прах здешних мостовых как приправу.

— Такая интересная женщина и стесняется брать нужную вещь! — кричал Брейман турчанкам, потрясая заветным мешочком. — Я вас умаляю, разве это дорого! Вам несходно, мадам? Считайте, ше я и не предлагал! Не маячьте, отходите. Ступайте, купите себе глосиков и наешьтесь ими до икоты, может тогда живот у вас и вырастет!

Через неделю о предприятии Мони знал весь Стамбул. Через две Моня почувствовал себя состоятельным человеком и тут же сообразил, что дело надо сворачивать. И хотя грек с армянином каждый день до упаду пили за его здоровье, Моня стал подумывать о красивом отходе. На этот случай он зафрахтовал небольшой парусник и набил его контрабандным, хорошо расходившимся в Одессе товаром. Отплытие было назначено на утро, но вечером явился Нарышкин «сотоварищи» и спутал Брейману все карты.

— Ой, вы мне даже не говорите за ваши дела, у меня у самого такие дела, ше только бы успеть пятки салом смазать, — попытался отмахнуться Брейман. — Вы же видали рожи тех одесских херувимчиков, ше решили нам насорить своими червонцами? Их же можно выставлять в кунсткамере, и люди будут убивать, только за посмотреть и прослезиться. Эти хари не больше похожи на людей, чем бичок с арбузной гавани на предводителя одесского дворянства! Вы знаете за царя Ирода? Так вот то, ше он сделал за свою жизнь — то конфекты по сравнению с тем, ше они сделают с бедным евреем, если он не вернет с процентами тачку денег!

Моня ткнул себя в грудь:

— Нет, и не уговаривайте меня задержаться! Если у вас в кармане водится монет, я таки возьму вас до Одессы, но только завтра же…

Продолжить Моня не смог. Он хотел привести еще какие-то веские аргументы в защиту своей позиции, но получил от Нарышкина более серьезный довод в ухо и кубарем покатился в угол своей лавчонки.

— Значит так, тля ты библейская, слушай меня сюдой! — Гроза морей метал из глаз молнии. — Ты не только задержишь отправление своей поганой контрабанды, ты еще и с нами в катакомбы полезешь, чтоб не сбежал, а будешь артачиться, узнаешь, что такое шариатский суд в моем исполнении. Придавлю как клопа! Понял меня, червь ветхозаветный?

Сергей клубился, словно туча, над поверженным коммерсантом.

— Так бы сразу и сказали, ше вам сильно надо. Разве ж я имею что против старых друзей… — проблеял Моня в ответ.

На том и порешили.

Из лавчонки был второй выход во внутренний дворик. Оставив Заубера и Терентия сторожить притихшего Бреймана, Сергей и Катерина вышли на воздух. Пора было бы уже и объясниться.

— Ну вот и схоронили мы твоего батюшку, — пытаясь придать своему голосу как можно более участливости, сказал Сергей. — Как жить-то теперь будем, Катя?

Девушка ничего не ответила, только пожала плечами.

— Я так думаю, надо нам в Россию возвращаться, имение поправить, а там, глядишь, и заживем… — неуверенно продолжил Нарышкин. — Сыт я здешними красотами по горло.

Катерина все так же молчала.

— Но сперва нужно наше дело до конца довести. Если его не доделаем, то смерть отца твоего вроде как напрасной будет…

Говоря это, Нарышкин в большей степени убеждал сам себя.

После смерти Степана Сергей вдруг ощутил безразличие к цели своих приключений. Навалилась усталость. Призрачное сокровище Византии больше не манило его. Для себя он решил, что если назавтра не получится найти святые дары, он воротится на родину и возьмет Катерину замуж. Пора бы уже угомониться, остепениться… опять таки — сам давно уже не мальчик…

— Делай как знаешь, Сережа… — в ответ его мыслям тихо ответила Катя.

Чуть свет Моня с Нарышкиным отправились в порт, дабы задержать на время отплытие посудины контрабандистов. Велеречивый Брейман, капая слюной и боязливо косясь на Сергея, объяснил задержку рейса некими чрезвычайными интересами, сулившими исключительные выгоды. За отдельную плату капитан принял во внимание его доводы и согласился взять на борт еще четырех пассажиров. Через час после переговоров вся компания, включая Катерину, стояла у входа в цистерну Филоксена.

— Рабочий сегодня не будет, а сторож давайт храпака без задний нога, — с воодушевлением сообщил Заубер.

Построенная во времена императора Константина цистерна была вторым по величине водным резервуаром в столице. До прихода турок ее худо-бедно поддерживали в рабочем состоянии, после чего забросили, правда, в семнадцатом веке обширное подземелье использовалось в качестве мастерской по окраске шелковых нитей…

— И кто такой этот Филоксен? — поинтересовался Сергей у Заубера.

— О, это был такой человек из императорский совет, он как это… вдохновлять строительство, — ответил немец, спускаясь в подземелье первым.

— Был у него, значит, свой интересец, — с уверенностью решил Гроза морей. — Должно быть, расподлец последний, со строителей червонцы драл.

Сергей зажег фитиль лампы и на колонах заплясали причудливые тени.

— Это да. Это может быть. Тут каждый колонна подписан бригадир строительный артель, за этот право, вероятно, надо было заплатить, — отозвался Заубер.

— Башковитый ты, Иоганн Карлыч, — подал голос Терентий. — И откудова всех этих премудростев знаешь?

— Я читаль много умный книжки, и теперь все это храниться в мой голова, — честно ответил немец, осторожно, но уверенно ведя компанию к спуску на второй ярус.

— Ну хорошо, разумник ты наш книжный, а как мы в этот раз нужное место найдем? И потом, как нам воду-то спустить? — опять приступился к немцу Нарышкин.

— Правильно сударь, — поддержал барина Терентий. — А то так и рюматизм подхватить вся недолга.

— Есть одна идей, только надо будет потрудиться, — Заубер достал из заплечного мешка и развернул в руках план подземелья. — Дайте мне здесь свет!

Терентий наклонил к нему свою лампу, которая тут же бросила на каменные столбы зловещую тень.


— Смотрите, это есть чертеж второй ярус: двести двадцать четыре колонна в шестнадцать ряд по четырнадцать колонна в каждый. Так?

Нарышкин внимательно посмотрел на план. Каждая колонна в нем представляла собой небольшой кружок в центре квадратика — колонной базы. Эти кружки и квадратики выстраивались в ряды. Шестнадцать рядов по четырнадцать колонн…

— Скорее, это похоже на шашки, а не на шахматы, — поделился увиденным Гроза морей.

— Теперь смотреть здесь: если мы будем отсчитать по восемь колона с каждый угол, то получать как бы четыре шахматный поле. На каждый из них надо решать наш шахматный этюд.

Заубер, что-то бормоча себе под нос, стал проделывать загадочные пассы над планом подземелья.

— Ты, Иоганн, бросай свое шаманство. Рассказывай, что у нас там вытанцовывается, — буркнул Сергей.

Заубер повторил отрывок из манускрипта:

«На этом поле, сам с собой играя,

На третий ряд бойцов своих сдвигая,

И, если конница противника к царю поскачет дважды,

Ее слоном ты грозно должен встретить.

Свети свечой: в том месте будет рыба,

Под ней сокровища ты обретешь однажды».

— Так это есть несложно. Конь скакать к царю… цвай раз. Это есть ходы — айнс, цвай. Навстречу ему ходить слон.

— И кто кого из них съел? — полюбопытствовал Сергей.

— О, это не есть важно, — отмахнулся Заубер. — Главное, я подсчитать, что в место их рандеву получаться «d4». Мы отмечать такой колонна на каждый из шахматный поле. Получаем четыре колонна. Вот их нужно проверяйт, — удовлетворенный своими рассуждениями, Заубер заулыбался.

— Ну хорошо, и как проверять по пояс в воде? — возмутился Нарышкин. — Ведь ты сам сказал, что ее там выше колена.

— О, это отшень просто: нужно вокруг колонна сделать тюк-тюк-тюк ломиком. Там, где иметься пустота, звук будет другой, — невозмутимо парировал немец.

— Ну да, герр профессор! А вода? Через воду звуки совсем по-другому слышатся! Дайте-ка мне кирку.

Сергей снял висевший на плече у Заубера мешок, достал из него инструмент и занес над головой, собираясь показательно стукнуть им об пол.

В этот момент откуда-то с нижнего яруса донеслись приглушенные звуки ударов железа о камень.

Компания оторопела.

— Что это? — с дрожью в голосе спросила Катерина.

— Это не иначе, как наш старый «друг» Левушка Трещинский! — перейдя на шепот, предположил Сергей. — Опередить нас хочет, бестия.

Нарышкин отдал кирку немцу и выхватил из ножен подаренную кадиаскером шпагу.

— Терентий, ты, брат, останься с Катериной, а мы с Карлычем и господином Брейманом вниз пойдем.

— Как же, останусь я тут в темнотище! Хватит уже с меня, натерпелась. Ни на шаг теперь от себя не отпущу! — Катерина решительно двинулась вслед за Сергеем.

— Ладно, будь по-твоему, — согласился Гроза морей. — Пойдем вниз все вместе. Старайтесь не шуметь, надо посмотреть, сколько их там.

— Если говорить за меня, так я не полезу. Тоже, нашли адиета, — заартачился Моня. — Ше я с этого буду иметь?

— Полезешь за милую душу, — пообещал Нарышкин. — А иметь ты с этого будешь целый букет оплеух, я лично прослежу.

Нарышкин первым спустился на второй ярус и осмотрелся, загасив свою лампу.

В царившем полумраке сложно было определить расстояние до дальнего угла подземелья, откуда и доносились звуки. Однако было видно, что там при свете ламп и смоляных факелов вовсю шла работа. Шестеро турок по пояс в воде долбили кирками каменную кладку стены бассейна. Руководил работами стоявший на мостках европеец.

Дело спорилось, часть кладки уже была разрушена и вода из резервуара с шумом устремлялась куда-то в провал.

— Они отыскать место стока, — догадался немец.

— Отлично, половина работы за нас уже сделана. Теперь надо разогнать турок и прищучить негодяя Левушку, — у Сергея чесались руки поквитаться со своим бывшим однополчанином.

Заубер схватил его за рукав:

— Мы не должен спешить!

— Вы думаете за то, ше они побегут, как цуцики, от вашей шпырялки? — Моня указал взглядом на обнаженную шпагу. — Не делайте мне смешно!

— Хорошо, — согласился Сергей, мысленно пообещав себе прибавить к Мониному «букету» еще пару развесистых «бутонов». — Тогда придется покараулить да поглядеть, чем дело кончится. И тихо там! Сидим тише воды, ниже травы.

Через некоторое время кладка у стены была, по-видимому, окончательно разрушена, и Гроза морей скорее почувствовал, нежели углядел, как уровень воды стал понижаться. Турки вылезли на мостки и загалдели по-своему. Слов было не разобрать, но Сергей догадался, что речь идет о том, чтобы получить «бакшиш» за выполненную работу. Поскольку расчет требовал дневного света, то рабочие и их предводитель стали подниматься вверх по ближней к ним лестнице. Очевидно, имелся еще один вход в катакомбы…

Когда гортанные голоса стихли, Сергей обернулся к своим:

— Терентий, зажигай лампу, уходят! Этот чистоплюй, пожалуй, подождет, пока все здесь не просохнет. У нас мало времени, все за мной!

Воды в бассейне теперь почти не оставалось, она хлюпала под ногами, когда компаньоны спустились в скользкий резервуар.

— Черт, тут внизу что-то шевелится, — посетовал Гроза морей.

— Ой! — тихо взвизгнула Катерина.

— А что вы хотеть, это же небольшой подземный озеро. Нормально, что в нем кто-то обитать, — резонно ответил Заубер, считая колонны.

— Фу ты, нечисть! — выругался Терентий, отбросив от себя что-то ногой.

Нужную колонну, согласно расчетам Заубера, отыскали далеко не сразу. Знака не было ни в одном из четырех вариантов решения шахматной головоломки. Рандеву слона и «конницы» никак не могло состояться. Компания нервничала, то и дело поглядывая в сторону лестницы.

— Погоди, Иоганн Карлович, а с чего ты взял, что надо отсчитывать эти самые шахматные поля с углов, — наморщил лоб Нарышкин. — Почему бы не предположить, что все гораздо проще. Поле только одно, и находится оно в центре подземелья, греки ведь любили симметрию, это я еще, слава богу, по академии художеств помню.

— Точно так! — немец постучал пальцем себе по лбу. — Я есть гросс думкопф… глупый башка!

Он сделал пометку карандашом, нарисовав в центре подземелья квадрат со сторонами в восемь колонн.

Задача с «заблудившимися» слоном и лошадью, решенная на новом участке, выявила искомую колонну, однако знака рыбы на ней не оказалось.

— Тупик, — упавшим голосом сказал Иоганн Карлович.

Внезапно Сергей хлопнул себя по лбу, ибо в процессе подземных поисков это была, пожалуй, самая популярная часть тела.

— Да ведь в тексте сказано «свети свечой»!

— И что? — Заубер оторвался от созерцания колонн. — Что это означать?

— А то, что лампа дает слишком много лишнего света. Из-за этого контуры знака попросту не видны. Слабое освещение лучше выявит светотень. Нам в свое время так ставили свет, когда мы рисовали гипсы. Нужна свечка, понимаете?

— О да, рихтиг! — немец согласно закивал и оглянулся в растерянности. — Но где нам взять этот свечка?

— У меня есть, — Катерина извлекла из полы своего халата огрызок свечи. — Страшно было сидеть взаперти да еще в темнотище, вот я и пригрела к рукам. Думала, «авось сгодится», — пояснила она.

— Есть! — воскликнул Заубер. Свеча очертила на камне выбитый в нем знак рыбы. Он стоял чуть повыше базы колонны, и найти метку удалось, только отодвинув источник света на определенное расстояние.

— Вот оно! — не сдерживая восторга, воскликнул Иоганн Карлович. Осторожно простучали пол под знаком, и в одном месте звук выдал полое пространство.

Ковырнули плиту киркой, но с первого раза она не поддалась. Терентий приволок забытый турками ломик, и дело пошло шибче. Наконец плиту удалось извлечь из пола. Под ней обнаружилась кирпичная кладка. Несколько ударов кирки проломили и ее.

— Давайте, Серьожа! — Заубер дрожащей рукой подтолкнул Нарышкина к пролому.

— Может лучше ты, Иоганн? — неуверенно сказал Сергей.

Немец молча покачал головой и закрыл глаза. Его губы шептали: «Unser Vater in dem Himmel! Dein Name werde geheiligt. Dein Reich komme…».

Нарышкин неуверенно опустился на живот и пошарил в проломе рукой.

«Отче наш, иже еси на небеси…», — зашептал и он, чувствуя странный жар во всем теле. На секунду, только на какое-то мгновение, ему показалось, что пальцы наткнулись на струю горячего упругого воздуха.

«…Und vergib uns unsere Schulden, wie wir unsern Schuldigern vergeben…»

«…И прости нам долги наши, яко же и мы прощаем должникам нашим…»

— Есть! — радостно воскликнул Сергей и извлек из пролома тяжелый резной ларец.

В наступившей тишине раздался только один звук. Это судорожно дернул кадыком, проглатывая вставший поперек горла ком, Моня Брейман.

Один за другим Нарышкин стал извлекать наружу увесистые, усыпанные драгоценными камнями ларцы и покрытые искуснейшей резьбой деревянные киоты. На колоннах заиграли изумрудные, аметистовые и рубиновые всполохи.

— Шеб я так жил! — сказал Моня, с трудом удерживаясь на ногах. Катерина неожиданно разрыдалась.

— Успокойся, — Нарышкин прижал девушку к себе. — Вот мы и нашли его!

— Amen! — выдохнул Иоганн Карлович.


Глава девятая ПЕРЕПОЛОХ В ГАРЕМЕ | Авантюристы | Глава одиннадцатая КЛИНКИ И РЕЛИКВИИ