home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава вторая

РЕЛИКВИИ ВЕЛИКОГО ГОРОДА

«Там было такое изобилие богатств, так много золотой и серебряной утвари, что казалось поистине чудом, как свезено сюда такое великолепное богатство».

(Робер де Клари)

Константинопольский рейд, насколько хватало взгляда, трепетал парусами, флагами и вымпелами. Вот она, армада пришельцев — быстроходные, маневренные, ощетинившиеся длинными веслами и носовыми таранами галеры, широкоскулые и крутобокие нефы с боевыми площадками, украшенными пестрой геральдикой щитов, а также суда с запирающимися воротами в корме, которые франки называют «юиссье», а венецианцы именуют «ускиеры».

— Что за язык у этих варваров, — с неприязнью подумал Прокопий. Куда как эстетичнее называть судно для перевозки коней привычным греческим словом — «гиппагога»!

Вот они, корабли с разбойниками, алчущими наживы, которые лишь прикрываются словами о гробе господнем…

Кажется, что нет им числа! Корабли прибывают и прибывают, заполняя собою залив. И повсюду — кресты, кресты…

Кресты, нашитые на одежду — красные, зеленые, черные… Кресты на щитах и наконечниках копий, кресты всех цветов на флагах, развевающихся над мачтами и реями… Огромный флот пришельцев, прорвав кованую цепь, перегораживающую вход в залив, подошел к самым стенам Города. Тяжелая венецианская галера с хищным птичьим именем «Орел» с ходу, будто гнилую нитку, разорвала слабые звенья ржавой цепи. Без труда были захвачены или потоплены ветхие, изъеденные червями корабли византийцев, пытавшиеся помешать незваным гостям…

Зачем явились сюда, под стены Великого города, эти воинственные паломники? Неужели, для того, чтобы сражаться с неверными?

Однако здесь не Палестина и не Сирия. Да и кто же тут «неверный», если и греки, и крестоносцы верят в одного и того же Бога, поклоняются одним и тем же святым реликвиям?

Против кого будут направлены прячущиеся в чревах кораблей тараны, баллисты и катапульты?

До слуха Прокопия доносились самые разные звуки. Над заливом слышалось пение псалмов, хлопанье парусов, отрывистые команды капитанов и военачальников, ржание коней, топот босых матросских ног по палубам, но перекрывал все это стук тысяч молотков: это на бортах судов сколачивались длинные лестницы и высокие осадные мостки, защищенные от стрел прочными кусками парусины и грубого холста. На боевых платформах устанавливались мангонели — колесные орудия, способные метать тяжелые камни на дальние расстояния. Крестоносное воинство явно готовилось к решительному штурму…

Всей этой орде паломников, науськанных римским папой, любезно предоставила свои суда жадная до византийского добра Венеция. Ни у одной страны мира, кроме нее, нет таких громадных тяжелых галер, которыми управляют десятки гребцов. Вот она, алая галера венецианского дожа Дандоло, украшенная роскошным парчовым балдахином и четырьмя серебряными трубами. Она выделяется среди прочих судов крестоносной армады. Над ее бортами плывут песнопения: это священники и клирики, подбадривая воинов, тянут и тянут «Veni creator spiritus»…

Говорят, дож снарядил за свой счет пятьдесят галер! Ну что же, у венецианских купцов давние счеты с греками, именно поэтому хитрый, полуслепой правитель Венеции избрал крестоносцев орудием, с помощью которого рассчитывал ударить по Византии. Можно только подивиться иудейской хватке венецианца, сумевшего превратить крестовый поход в очень доходную сделку. За предоставленные крестоносцам корабли и провизию дож обязал их уплатить восемьдесят пять тысяч марок! Кроме того, он сумел выговорить в пользу Венеции половину всей будущей добычи…

Какой добычи? Да вот же она! Весь этот огромный, богатейший, обессиливший от смут и смены правителей город обречен стать легким трофеем для крестовых рыцарей. Положение, в которое попал осажденный Константинополь, оставляет слишком мало надежд на будущее…

Будущее… Откровенно сказать, Прокопий уже давно страшился его. Гадание на лопатке ягненка, которого зарезали вчера вечером, только подтвердило худшие опасения, накопившиеся за последние дни, не посулив ничего хорошего впереди. Предсказания же по направлению полета птиц и числу птичьих криков уже давно в Константинополе никто не брался делать. Потревоженные легкокрылые чайки, обычно многочисленные у городских базаров, теперь метались над заливом, уступив место воронью, которое словно предвкушая обильную, кровавую пирушку, черными стаями зловеще кружило над Городом. От хриплых криков этих предвестников смерти кровь застывала в жилах.

Высыпавшие на стены горожане, дивясь на крестоносный флот, громко обсуждали последние события. Среди прочего говорили и о том, что Император вчера выглядел подавленным, что на торжественную литургию в храм Святой Софии он явился в одном девитисии, не надев даже полагающегося для такого выхода цицакия!

Прокопий горько усмехнулся. Обыватель всегда остается обывателем! Что же необычного в перемене настроения нынешнего базилевса? Порфироносного понять не сложно. Должно быть, накануне он опять до икоты опился молодым вином…

Существует ли причина, которая заставила бы этого узурпатора, погрязшего в разврате и пьяных пиршествах, одуматься и заставить себя действовать на благо разваливающейся на глазах империи? Вряд ли! Государственные дела мало его интересуют. Император, не глядя, подписывает любую бумагу, даже если это бессмысленный набор слов. По Городу ходят шутки, что базилевс ставит свою подпись, даже если проситель требует распахать Босфор или желает, чтобы корабли стали плавать по суше. Подстать императору и его чиновники. Эти за взятку продадут все что угодно с потрохами. У них нет ни истинной веры, ни совести, ни чести! Можно ли положиться на этих продажных глупцов? Доверить им Город в то время, когда столица империи гудит, как потревоженный улей, а обозленный нищетой и налогами народ, того и гляди, заварит очередную смуту?!

Вероятно ли, чтобы состоящая из наемников, наспех набранная армия смогла удержать Константинополь? Армия, которая «отличилась» в последних неудачных войнах с сельджуками и болгарами? Разве можно положиться на тех, кто сражается только за плату?

— Нет! — ответил себе Прокопий и, с тоской оглянувшись, отчетливо понял, что Город действительно обречен…


Деньги кончились внезапно. Посланный на греческий рынок за продуктами Терентий принес оттуда только «полное лукошко проклятий» в адрес одесских карманников.

— Спасу нет, какое ворье! — сокрушался он, предъявляя на всеобщее обозрение прорезанную подкладку. — Народу столько, что не продыхнуть! Притулились ко мне поближе да кошелек-то и умыкнули! Я и пикнуть не успел. Эти — почище наших подлетов будут.

— А жратва где? — Степан засопел и ринулся к корзине.

— Яблоков вот натрес… — Терентий хмуро разглядывал носки своих сапог.

— У меня от яблоков твоих уже третий день буркотня в животе, — яростно зашипел Степан. — Мы ж тебя, остолопа, за мясом посылали!

— Сам ты остолоп! — рявкнул дядька с обидой. — Пасть закрой! С каких шишей тебе мяса? Я же говорю, кошель у меня увели!

— Раззява! — визгливо крикнул Степан. Не прошло и секунды, как оба уже катались в пыли, тузя друг друга руками и ногами.

— Эй, а ну разойдись! — Нарышкин ухватил бывшего сверху Терентия за шиворот и оттащил его в сторону.

— Что, подчистую все выгребли? — спросил он с участием.

— Все, сударь… Не гневайтесь. Оплошал я.

Сергей тяжело вздохнул и опустился на камень.

В Одессе компания обреталась уже неделю. За это время выяснилось, что отправиться в Стамбул, просто взяв билет на пароход, не получится. Имеющихся наличных явно не хватало для покупки билетов. Бумаги Степана были не в порядке.

В них не оказалось какой-то важной подписи. У Заубера документы отсутствовали вовсе. Однако это были еще цветочки. Верхом всего стали расклеенные в порту объявления о розыске важных государственных преступников. В них давались довольно точные приметы всей честной компании и даже гравированный портрет главаря банды. Нарышкин узнал себя с трудом, но в целом некоторое портретное сходство наличествовало.

— А господа сыщики не дремлют! — нахмурился «Гроза морей». — Несмотря на то, что этот губастый малый с их афиши больше похож на Дюка де Ришелье, чем на меня. Как ни крути, а ход в порт мне теперь заказан.

Ежедневные солнечные ванны, принимаемые на диком пляже в Аркадии, вначале действовали благотворно на всю компанию. Однако Степан, не поладивший с местными медузами, умудрился еще и обгореть. Он хмуро сидел на берегу в тени и, слегка подвывая, мазал воспаленную кожу лампадным маслом. Удовольствие от купания получали только Нарышкин с Катериной. Терентий занимался разведкой в порту и окрестностях, а Иоганн Карлович пропадал на Биржевой площади в здании «Музеума» Одесского общества истории и древностей. Манускрипт все время был при нем, и немец не переставал внимательно его исследовать.

— Вы на нем глазами уже дыру протерли, — шутил Сергей.

Из любопытства однажды он составил компанию Зауберу и отправился вместе с ним поглядеть на одесские древности. Ничего полезного для себя из этой прогулки он не вынес. В «Музеуме» было скучно, безлюдно и пахло пылью. Тут и там висели какие-то планы, литографии и линялые гравюры с видами старого города. Некоторый интерес вызвал отдел нумизматики с монетами времен Ольвии и «златниками» киевских князей. Наибольшее оживление Нарышкин испытал при виде выставленной в экспозиции железной трости, принадлежавшей Пушкину. Смотрителю музея пришлось дать небольшую взятку, чтобы тот разрешил подержать трость в руке.

— Тяжелая! — одобрительно крякнул Сергей. — Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!

Море, однако, привлекало Нарышкина гораздо сильнее древностей Одессы.

По неодобрительному выражению Степана, «купаться он был горазд». В воде «Гроза морей» мог торчать часами и весьма преуспел в нырянии, ловле бычков и собирании красивых камней. Погода стояла чудесная. Ночи были теплыми, поэтому несколько дней подряд ночевали на берегу в приморской балке. Место было дикое, посещаемое только рыбаками.

— Мы здесь действительно, как в Аркадии! — не переставал восхищаться Нарышкин. — Подходящее название, хотя я понятия не имею, что оно значит. Странно, что никто в Одессе не додумался построить здесь какой-нибудь курортный поселок. Надо бы подарить идею губернатору!

— Угу, — бурчал Степан. — Купаться мы сюда приехали!

Наконец к его огромному удовольствию погода испортилась. Море заштормило весьма прилично, и Нарышкину ничего другого не оставалось, как заняться делами. Перво-наперво пришлось подыскивать жилье. На оставшиеся деньги снять что-либо приличное в городе не было никакой возможности. Время гостиниц для компании, похоже, миновало. Крыша над головой нашлась неподалеку от Арбузной гавани. Довольно просторная, беленая известью мазанка фасадом выходила к причалам для «дубков» с херсонщины, до верху заваленных арбузами. Сотни этих лодок стояли в несколько рядов, сцепившись друг с другом бортами так, что между ними едва виднелись полоски грязной, усеянной арбузными корками воды. Вереницы грузчиков, растянувшиеся цепочкой, перекидывали арбузы из «дубков» на подводы биндюжников, сгружали их в тачки, тащили в мешках. За гривенник Нарышкин купил пять арбузов — каждому из компании по одному. Однако, не удержавшись, он сам слопал два и весь день бегал «до ветра» с расстроенным желудком.

Содержал мазанку немолодой близорукий инженер. Звали инженера Яков Аркадьевич. Фамилия его была весьма примечательна для Одессы — Ланжерон. Яков Аркадьевич был вдов и вскармливал на свой счет целую кучу растрепанных, сопливых ребятишек. Сколько их было точно, похоже, он сам не знал, так как все свободное от кормления и вытирания детских поп время проводил в большом сарае-мастерской за домом. Значительную часть рациона его хлопотливой, чумазой семьи составляли дармовые арбузы из гавани, это приводило к тому, что детские попы приходилось вытирать, пожалуй, слишком часто. В целом инженер Сергею понравился. Он был безобидным чудаком и за съем части дома запросил совсем немного.

— Я с этих детей прямо в отчаянии! — бормотал он в сердцах. — За ними скучать не приходится. Вы же видите сюда, я здесь сам-один, и рук у меня не десять, как хотелось бы кому-то, а всего два. И этими двума мне некогда даже зачинить фортку.

— А Вы какой инженер будете? — более от скуки, чем от любезности, поинтересовался Нарышкин.

— Что значит «какой»? — вскинулся Яков Аркадьевич. — Я, милостивый государь, инженер-мостовик. Когда при вас станут говорить, что мосты у нас в Одессе строил не Яша Ланжерон, плюньте этому негодяю на лицо. Когда я строил первый мост в Военной гавани, то приходила смотреть вся Дерибасовская. Да что Дерибасовская! Приходила вся Пересыпь! А когда эти спекуляторы заимели мосты разобрать, то за это плакала вся Одесса. Из Житомира и Бендер приезжали люди, чтобы плакать. Верьте моему слову! Я строил мосты в Карантинной балке, на Базарной, на Успенской, на Троицкой и на Еврейской тоже! Смотреть сам губернатор приходили!

И когда эти биржевые зайчики порешили-таки меж собой, чтобы балку засыпать, я не плакал. О, нет! Я с них смеялся. Я плюнул этим подлецам на их физиогномию и ушел. Если эти гаврики много себе понимают, то пускай им Моня Фрейденберг и Веня Шнеерзон делают хорошие мосты!

Яков Аркадьевич гордо тряхнул седой головой, на которой будто корона высилась потертая фуражка инженерного ведомства, но неожиданно скосил глаза куда-то в сторону и, меняя тон, прикрикнул:

— Роза, где ты нашла эту каку, иди и скорей положь ее там, где взяла!

В один из дней битый, но добившийся своего Степан в сопровождении Катерины отправился на привоз за продуктами, Терентий как обычно ушел в порт, а Нарышкин и Иоганн Карлович пошли прогуляться к морю.

День выдался свежий, и прогулка взбодрила обоих. Сергею нравилось находиться в обществе немца. Заубер, похоже, испытывал сходные чувства. От Градоначальнической улицы они дошли до Водяной заставы, прошли мимо Дюковского сада и спустились в Водяную балку. Всю дорогу навстречу им тянулись раздрызганные «валки» водовозов, обыватели, катившие бочки с водой на тачках, бабы с ведрами и коромыслами. Из балки веяло прохладой. Домики на Бугаевке и Колонистской утопали в винограде и фруктовых садах. Недостатка в колодцах здесь не испытывали, а во многих дворах были устроены цементные бассейны, в которых плескались дети и домашняя птица. Пахнувшая навозом Водопойная площадь была запружена скотом, утоляющим жажду из длинных корыт. В Колодезном переулке за гроши Нарышкин купил бутыль молодого вина, и это значительно скрасило прогулку.

— Благодать! — Сергей потянулся, словно сытый кот, и его лицо озарилось широкой улыбкой. — А что, Иоганн Карлович, может нам с Вами остаться здесь и перестать гоняться за царскими библиотеками и призрачным златом-серебром?

Заубер улыбнулся в ответ, но отрицательно качнул головой и задумчиво посмотрел на небо.

— Это не есть правильно, Серьожа, — сказал он. — Мы пройти большой, весьма большой дорога. И сейчас нельзя сидеть и как это… сложить руки, будто половецкий истукан в музеум. Вы понимать, что происходить? У меня есть мнений, что господин Трешчинский охотился не за царский библиотека. Ему отшень нужен был рукопис, который к нам попадать! Этот манускрипт есть ключ, — Заубер огляделся по сторонам и понизил голос. — Ключ к расшифровка тайна…

— Тайны чего? — спросил Нарышкин тихо.

— Тайна, где есть спрятано величайшее сокровищ Византия!

Возникла пауза, в продолжение которой оба собеседника внимательно смотрели друг на друга. Слышно было, как за соседним забором плескались карапузы. Женский голос истошно закричал: «Митька, поросюк сопливый, ты куда запропастил наше чайное ситечко?!».

— И что же, это самое византийское сокровище… Оно очень большое? — спросил Сергей, глядя немцу в глаза.

— О да! — прошептал Иоганн Карлович, — Вы себе не иметь представлений, какой бесценный клад там скрываться!

Иоганн Карлович набрал в легкие воздух и сделал долгий выдох, во время которого он подозрительно оглянулся по сторонам. За забором, сложенным из валунов, послышался громкий плеск, и чей-то томный голос протянул: «Яка приемна вода! Дуже приемна! Цей бассейн мени подобаеться!»

Заубер снова оглянулся, и, понизив голос, повторил:

— Там, в Константинополь спрятан великий сокровищ! Отшень великий!

Сергей отвернулся, полагая, что речь опять пойдет о несметных кучах злата-серебра, болтовня о которых уже набила ему порядочную оскомину. Он позавидовал тем, кто плескался сейчас за забором.

— Серьожа, Вы должен выслушать меня отшень внимательно, — Иоганн Карлович взял Нарышкина за руку. Из-за стекол penz nez глаза немца смотрели тревожно.

— Это есть не только земной сокровищ! Там, в Истанбул находиться величайший реликвий христианства! Вы понимать меня?

— Нет. Не понимать, — Сергей высвободил руку. — То есть не совсем понимаю, о чем Вы.

Заубер, раздражаясь его неведением, покачал головой:

— Погребальный покров Христос, ну, как это… плач… пласчаница! Это вам хоть что-то говорить?

— Не знаю, — честно признался Гроза морей.

— Как, Вы не знать? — удивился немец. — Для нее в Константинополь даже специально строить базилика. Каждый пятница пласчаница выносить для поклонений перед народ! — Заубер смотрел уже с торжествующим укором. Тревога в его глазах пропала совсем.

— Серьожа, Вы понимать, что это реликвий, которой нет цена!

— Ну, — неопределенно протянул Нарышкин.

— Уфф, — выдавил из себя Иоганн Карлович. — А венец Иисус из терновник? Вы слышать про него?

— Терновый венец?

— О да! — радостно воскликнул Иоганн Карлович, вновь хватая Сергея за руку. — Вы знать про риза и пояс богомуттер… то есть Божья матерь?!

— Богородица, — догадался Нарышкин, в очередной раз высвобождая руку.

— О да, Богородитца! — немец закивал головой. — Церков Богородитца был отшень почитаемый в Царьград. Житель Византия считать, что когда Риза с молитвой погружать в Босфор, то подниматься буря и сокрушайт флот неприятель!

— Это все? — поинтересовался Нарышкин, пряча руки за спину.

— Найн, — взвился Заубер, делая хватательные движения и не находя рук собеседника. — Найн, там находиться мандилион!

— Что? — вздрогнул Сергей.

— Ман-ди-ли-он, — произнес по слогам Иоганн Карлович. — Это есть платок с нерукотворный портрет Иисус!

— Ну, — снова протянул Гроза морей.

— Я Вам говорить про величайший реликвий, а Вы изволить мычать, как баран! — взорвался Заубер.

— Бараны не мычат. Они блеют, — поспорил Нарышкин, дивясь внезапной раздражительности всегда спокойного немца.

— Какой в этом разница, Серьожа! Вы же есть христианин! Там, в Истамбул скрыт самый загадочный святынь — копье Лонгин! Вы читать библий? Римский воин Лонгин проткнуть в бок Христос, который был распят на крест.

— Я читал, — вставил Нарышкин, стараясь вспомнить уроки закона божьего.

— Копье долгий время был в Иерусалим, а затем, когда город захватить персы, его привезти в Константинополь. Там его хранить в позолоченный ларец, который закрываться на шесть пар застежка и особый замок с серебряный ключ.

— Это очень занятно! — искренне сказал Сергей, чувствуя возрастающий интерес. — Как вы говорите, что ларец был позолочен?

— О да! — закивал головой Заубер. — Позлачен!

Он прикрыл веки и, слегка покачиваясь, стал произносить, словно читал заклинание:

— Железный наконечник быть острый, будто шип, и иметь в свой нижний часть отверстий, дабы закрепить его на древко. Длина наконечник составлять приблизительно один пядь и цвай… два дюйм, ширина — около два дюйм. На конец острия виднеться следы свежий кровь. Да, именно свежий кровь, — повторил Иоганн Карлович.

— Копье находился на почетный место в храм Богородица Фаросская. Рыцар Робер де Клари видеть его там и оставлять свидетельство.

И еще. Это есть отшень важный момент! Древний пророчество говорить, что тот, кто будет завладеть копьем, станет держать в своей рука судьба мира!

Нарышкин ошалело завертел головой, чувствуя, как по лицу неожиданно прошла тугая струя свежего ветра. Кроны тополей закачались. В саду за забором с тупым стуком посыпались на землю яблоки. Женский голос завопил: «Фроська, дывись, рушник улетает!».

— Это есть знак! — тихо сказал Заубер.

— Рушник? — переспросил Сергей.

— Найн. Этот ветер есть благовестительный знак свыше! — Заубер поднял назидательный перст и повел им перед носом Нарышкина.

— Погоди, минхерц! — Сергей отступил на шаг назад. — Никак я в толк не возьму всю эту библейщину!

— Это не есть библейщина! — жестко сказал Заубер. — Мы с Вами стоять на пороге величайший момент. Мы должен отыскать самый великий артефакт в историй, а Вы при этом не иметь ни малейший вера! Это отшень и отшень печально. Вы обладать сила, но вам не хватать крупитца ум и познаний в ваш голова! Без этот познаний Вы, герр Нарышкин, не есть авантюрист. Вы есть просто мелкий безмозглый сошшка!

— Что! — Сергей был поражен. — Да Вы… Ты, что себе позволяешь! Я же тебя, немчишку, в бараний рог сворочу! Он расправил плечи, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и вместе с тем понимая, что драться с Заубером ему совсем не блазнится.

Немец блеснул стеклами penz nez, гордо вскинул голову и напустил на себя черство-мраморный вид.

— Как Вам будет угодно! — ответил он и, щелкнув каблуками стоптанных туфель, нервной походкой зашагал вверх по улице.


Бредя назад, в сторону арбузной гавани, Гроза морей никак не мог успокоиться:

— Ну и трепачок мне задал господин Заубер! Ах, он ботанист хренов. Архивный юноша! Ишь, как стеклами-то сверкнул, штудиозус!

Нарышкин шел, бурча проклятия и не разбирая дороги, отчего путь его был долог. Бредя по Водяной балке, он вышел к губернаторской даче с рощами белых акаций, ясеня и орешника, а затем каким-то образом оказался в центре города на Херсонской. Там уже рукой подать было до хорошо вымощенных гранитными кубиками Ришельевской, Греческой и Дерибасовской. Нарышкин бредучей поступью прошествовал по приморскому бульвару, постоял у памятника «основателю», где долго вглядывался в позеленевшее лицо бронзового Дюка, а затем спустился по Потемкинской лестнице. Он пришел в себя только у маяка на Большом Фонтане, когда город уже вовсю жег очищенное конопляное масло в фонарях, и вышедшие на работу одесские фонарщики проворно карабкались вверх-вниз по своим приставным лестницам.

— Нет, минхерц, шалишь! — сказал Гроза морей, мысленно продолжая разговаривать с Заубером. — Я тебе еще докажу, что крупица ума у меня есть.

— Я тебе, брат, не мелкая сошка! — с некоторой угрозой пробормотал он и погрозил маяку внушительным кулаком.

На следующее утро, не говоря никому ни слова, Нарышкин отправился в публичную библиотеку.

В просторном пыльном зале было покойно и почти безлюдно. Над пухлым романом краснел гимназического вида прыщавый юнец, да морщила нос забаррикадированная медицинскими изданиями неинтересная суховатая мамзель. Непривычно озираясь, Нарышкин спросил сначала одну книгу, потом, не найдя нужного, — вторую, а затем разошелся и, изрядно погоняв важеватого обходительного библиотекаря, булдыхнул себе на стол целую кипу книг и журналов. Он стал просматривать их сперва осторожно, с подозрением, но неожиданно тема захватила его, и Сергей принялся вовсю шелестеть страницами, время от времени покрякивая, хлопая себя по ляжке и вставляя небольшие замечания: «Ишь ты! Ах, вон оно как! Ну, ты подумай!».

Гимназист и серьезная барышня бросали на него удивленные взгляды, но Гроза морей был так увлечен, что не замечал этого. От книг он оторвался лишь под вечер, когда почувствовал, что его афедрон изрядно отсижен, а перед глазами крутится вертопляска из слов и букв. Сергей устал, но был доволен. Он готовился к разговору с «заносчивым немцем» и так спешил, что промахнул центр города на едином дыхании и даже не завернул по пути ни в одно заведение.

«Становлюсь водопийцей», — подумал он с легкой гадливостью, однако путь свой продолжил, не сворачивая.

Возле Ланжероновой хаты его караулила Катерина, прохаживаясь взад— вперед вдоль палисадника и поплевывая семечки, которые изящно доставала из грязноватого бумажного кулечка.

— Жду, жду, прямо извелась вся! — проворчала она, морща носик. — Хочете семок?

— Благодарю, — отмахнулся Сергей. — А что, Иоганн Карлович здесь?

— Куда ж ему деться, — хмуро сказала девушка, преграждая Нарышкину путь. — Что, так ничегошеньки и не скажешь?

— Потом, Катенька, я спешу! — Сергей легко поднял ее на воздух, обхватив за талию, немного помедлив, чмокнул в губы, после чего отставил девушку в сторону и прошел к крыльцу.

— И зачем только я в тебя, вертопляса такого, врюхалась! — краснея и сжимая кулачки, гневно бросила Катерина. Кулек с семечками жалобно хрустнул в ее руке.


Глава первая ПРИЗРАКИ ВИЗАНТИИ | Авантюристы | Глава третья КОПЬЯ И КОПИИ