home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



***

Самые лучшие планы может поменять случай.

Нельзя вытянуть из моря полную сеть рыбы, если там нет косяка; нельзя ласкать любимую женщину, если она этого не хочет; нельзя построить дом, если нет участка, на котором он должен стоять, нельзя искать в Германии Янтарную комнату, прочёсывая страну вдоль и поперёк, если государственные учреждения заняты другими, более важными делами.

В Москве создали специальную комиссию по возвращению разграбленных культурных ценностей, её филиал располагался в Ленинграде, была собрана гора документов, но она мало что делала в разрушенной стране, которую необходимо восстановить. Немцы были побеждены, они голодали, расчищали руины городов, но учреждения работали, в страну возвращалась воля к жизни. Была основана Демократическая партия, появились такие имена, как Аденауэр, Шумахер, Хундхаммер и Хойс, жизнь снова возвращалась в разрушенную Германию... Тогда как у одного из победителей, России, остались чудовищные раны, нанесённые разрушительной войной, и они не могли затянуться так быстро. Материальные и людские потери, только убитых свыше двенадцати миллионов человек, были слишком велики, а страна оказалась в изоляции, поскольку вчерашние боевые друзья стали политическими врагами.

Две общественные системы — социализм и капитализм — снова столкнулись друг с другом. Союзники в войне с гитлеровской Германией — да, но никакого совместного сосуществования с коммунизмом. Между Востоком и Западом опустился занавес, железный занавес, и Россия осталась одна на своей выжженной земле.

Михаил Вахтер, Николай и Яна ездили в Ленинград, их встретили, как героев. Бесчисленные рукопожатия с директорами музеев, депутатами городского Совета и партийными работниками, про Вахтера написали в газете, поместив его фотографию и цитату: «Я никогда не прекращу поиски Янтарной комнаты!» Однако так же быстро, как ветер сдувает пыль, о Вахтере и его короткой славе забыли.

В ленинградском отделении спецкомиссии внимательно выслушали рассказ Вахтера, составили протокол и нарисовали на карте Германии предположительный путь Янтарной комнаты: от Кёнигсберга до Берлина, от Берлина до замка Райнхардбрунн, от замка до шахты «Кайзерода» возле Меркерса в Тюрингии, от Меркерса, возможно, на Франкфурт, а дальше, около Альсфельда, след теряется. Имя Фреда Сильвермана было подчёркнуто красным карандашом, как самого важного свидетеля.

— Всё это очень интересно, товарищ Вахтеровский, — сказал председатель специальной комиссии после долгой беседы и составления маршрута.


Искусствоведа звали Павел Леонидович Агаев, он постоянно испытывал чувство голода, а пожелтевшие глазные яблоки указывали на плохое состояние его печени. Когда он произносил предложение, содержащее больше десяти слов, у него начинался кашель.

— Мы должны всё проверить. Но пока что…

— Есть какие-то трудности? — озадаченно спросил Вахтер.

— Да, дорогой Михаил Игоревич. Мы вместе выиграли войну, но с последним выстрелом дружба закончилась. — В его голосе прозвучало огорчение, и он снова закашлялся.

— Необходимо связаться с капитаном Сильверманом, — сказал Николай.


Агаев устало посмотрел на него.

— Это невозможно. Я же сказал… Дружба с американцами закончилась. Ждать от них помощи? Это утопия! Участие в поисках Янтарной комнаты? Скорее можно заставить Лену течь в Монголию! Если художественные ценности оказались в руках американской армии, они этого не выдадут ни единым словом, ни звуком. Кто отдаст такое сокровище?

— Комната принадлежит русскому народу. Уже двести тридцать лет, товарищ Агаев, — воскликнула Яна.

— Даже если бы она принадлежала скифам за восемьсот лет до рождества Христова… теперь она у американцев. — Агаев посмотрел на Вахтера и постучал по объёмистому протоколу. — Если всё, что вы рассказали, Михаил Игоревич, верно.

— Это можно проверить, Павел Леонидович.

— Как раз нет. — Агаев показал большим пальцем на шкаф с документами за своей спиной. — Всё это — следы художественных ценностей. Гора предположений. И лишь небольшой холмик фактов. Но даже с этой кротовой кучкой мы не можем ничего сделать. Она на Западе!

— Тюрингия и Саксония находятся в советской зоне оккупации. — Николай указал на карту Германии. — Мы могли бы здесь что-нибудь разузнать.

— Товарищ, — Агаев уронил голову на ладони, — это значит проверить сотни населённых пунктов, замков, складов и шахт. Откопать сотни засыпанных подвалов, взорванных штолен, расчистить подземные туннели, опросить тысячи людей, взорвать стены бункеров метровой толщины — на это у нас нет ни времени, ни денег.

— Нет времени на Янтарную комнату? — Вахтер недоверчиво посмотрел на Агаева. — Я не ослышался?

— Товарищи, — измученно воскликнул Агаев, — вы думаете только о Янтарной комнате! Вспомните, что мы лишь четыре месяца назад выиграли войну и сейчас находимся в очень трудном положении. Даже якобы голодающие немцы имеют больше еды, чем наши граждане. У нас кочан капусты стоит на вес золота, или как греческая скульптура, а пирожок с мясным фаршем — такая же роскошь, как боярская трапеза. — После длинного предложения он сильно закашлялся. — Уместно ли сейчас говорить о Янтарной комнате, товарищи?

Не было больше никакого смысла разговаривать с Агаевым. Вахтеры и Яна поняли это, пожали председателю комиссии руку и снова оказались на улице. Куда ни глянь, они видели то, о чём он говорил, этого нельзя было отрицать. Везде стояли длинные очереди, чтобы купить хоть что-нибудь. Всё равно что. Было счастьем хоть что-нибудь получить, потом это можно было поменятьна одежду или съестное. Лишь бы что-нибудь давали.

Стоял прекрасный день позднего лета. Они немного прогулялись вдоль Невы, постояли на берегу перед Зимнем дворцом и Эрмитажем, вернулись на площадь Декабристов и сели на постамент памятника.

— Мы должны попробовать сами, мои дорогие, — произнёс Вахтер после долгого молчаливого раздумья. — Мы с Яной. А ты, Николай, останешься в Пушкине.

— Ни в коем случае. Мы должны быть вместе. Только один вопрос, папа: кто это оплатит? Это не просто прогулка…

— Я знаю, — недовольно произнёс Вахтер. — Это может занять несколько месяцев.

— Если мы везде будем упираться в стены, то и годы! — реалистично сказала Яна. — Сначала надо найти Сильвермана, но где? В основе всех поисков лежит Сильверман. Он один знает больше, чем все остальные, кого можно было бы спросить.

— Он хотел уволиться и обещал сразу же сообщить об этом.

— Куда? — спросил Николай.

— Я дал ему адрес в Пушкине. Екатерининский дворец.

— И ты действительно веришь, что его письмо дойдёт?

— Почему бы нет? Когда-нибудь… рано или поздно. Сейчас же мир.

— Нет, папа, ты ошибаешься. — Николай поскрёб носком ботинка по мостовой. — В немцев больше стрелять не будут, вот и всё. Теперь будут хитростью, ложью, политическим ядом раскалывать мир на две части. Пока ещё будут улыбаться с кислой миной, изображать стройный хор победителей, чтобы не сразу всё изменилось. Но если подождать, то через два, три или десять лет всё изменится. И хуже всего будет для нас: мы немцы в России. Мы живём здесь, как русские, говорим по-русски, думаем по-русски, наши имена звучат по-русски, но мы остаёмся немцами.

— Наш предок Фридрих Теодор поклялся прусскому королю…

— Американцы проверят письмо Сильвермана, которое он напишет нам, это письмо подвергнут цензуре советские учреждения, прежде чем оно дойдёт до нас… если вообще дойдёт.

— Нет, ни одно письмо, адресованное мне, не проверялось, — попробовал возразить Вахтер. — Каждое письмо доходило.

— Это было до войны, отец. — Николай встал и помог подняться Яне. — А сейчас? Война изменила мир и людей… основательно изменила. От прежнего мира не осталось ничего. Всё выглядит по-другому.

Оказалось, что так оно и есть. Год заканчивался, а товарищ Агаев и его спецкомиссия молчали. Пару раз Вахтер писал туда письма, но ответа не получил. Когда установили телефонную связь, он три раза звонил туда. В трубке он всегда слышал низкий, ворчливый женский голос, который говорил: «Он в Москве!», или «Он в Киеве!», или «Его сейчас нет! Где он? А почему вы спрашиваете, товарищ?»

После этого дерзкого и грубого вопроса Вахтер не стал больше звонить. В Москву, в Центральную комиссию, он написал длинное письмо, но в ответ получил лишь молчание. Только из Управления музеями ему стало кое-что известно. За его службу в Екатерининском дворце и многолетнюю хорошую работу было решено назначить ему почётную пенсию в размере ста рублей ежемесячно, выделить свободную квартиру в Екатерининском дворце и наградить орденом «Заслуженный деятель искусств». Городской совет Пушкина передал ему награду. Смотрителем оставался Николай Михайлович Вахтеровский.

— Сто рублей — это же богатство! — сказал Вахтер, прочитав письмо. — Да еще квартира! Жить можно. Но этого мало, чтобы на свои деньги искать Янтарную комнату.

В 1946 году, в пасхальный четверг, Николай и Яна сочетались браком в капелле Екатерининского дворца по православному ритуалу. Совершенно старомодно, хотя Яна была молодой коммунисткой, но любовь к Николаю перевешивала идеологию. Она стояла перед иконостасом и перед священником в праздничном платье, пел хор из шести мужских голосов, а Вахтер держал над головой Яны маленькую корону, как полагается, и пока священник произносил свадебное благословение, он подумал: «Как бы я хотел пережить этот день в Янтарной комнате. Как Иоганн Фридрих Вахтер, смотритель комнаты при царе Александре II, который женился там на своей Софии. Мои дедушка и бабушка. Благослови вас Бог, дети… Это прекрасный и одновременно печальный день. Нам остались четыре пустых стены, и никто не слышит наши призывы». Он упустил голову, пока священник произносил благословение.

Рапорт, который капитан Сильверман направил в штаб-квартиру Дипломатической секретной службы вместе с просьбой об увольнении, был внимательно прочитан. Заявление об отставке отложили и подшили в папку с личным делом. Через полтора месяца ожидания генерал Аллан Уолкер позвал его в своё бюро, пожал руку, предложил сесть в кожаное кресло, сам сел напротив и положил ногу на ногу.

— Вы хотите сбежать, Фред? — прямо спросил он.

— Это не совсем верное выражение, сэр, — Сильверман выпрямился в кресле. — Я думаю, что выполнил своё задание и хотел бы вернуться к гражданской жизни.

— Вы могли бы это сделать и в рамках нашей служебной деятельности, например, в качестве советника одного из наших посольств. На востоке будут создаваться новые. Мы ещё участвуем в этом хороводе и делаем вид, будто ялтинские решения обязательны, но каждый знает, что скоро всё пойдёт по-другому. Фред, я мог бы вам предложить посольство Венгрии. А попозже на остриё копья — в посольство США в Москве. Вас это не прельщает?

— Нет, сэр.

— В Будапеште такие девочки… другой бы уже утром улетел.

— Я не другой, сэр. Я — это я. Я прошу не о чём-то невыполнимом. Речь идёт об увольнении.

— Вы офицер, Фред. Капитан… Ваше производство в майоры лежит у меня на столе.

— Спасибо, сэр.

— США находятся в сложном положении. Мы вместе с Россией выиграли войну, но не любим русских. Совершено не любим! Скоро грядут серьезные изменения в мировой политике. Гитлеровская Германия перестала существовать, отныне мировая политика будет зависеть от Вашингтона и Москвы. Вы отличный офицер, Фред и мы в вас нуждаемся. Американский офицер не покидает свою команду, когда отечество в нём нуждается. — Генерал Уолкер посмотрел на Сильвермана испытывающим взглядом серых глаз. — Америка ведь стала для вас отечеством, не так ли?

Спина Сильвермана стала ещё прямее.

— Я не понимаю вопроса, сэр.

— Вы ведь немецкий еврей, Фред.

— С 1934 года я гражданин США, сэр.

— По паспорту. А в душе?

— Я воевал против Германии.

— Против нацистской Германии, которой больше нет.

— Почти вся моя семья погибла в концлагере.

— Это ужасное, незабываемое, неискупимое прошлое, Фред, а как вы видите своё будущее? — Уолкер наклонился к Сильверману. — Давайте поговорим, как два хороших друга. Что вы намереваетесь делать, когда покинете УСС и станете гражданским?

— Вернусь в Германию.

— Ага, всё же так. Как Фридрих Зильберман. — Уолкер откинулся на спинку кресла. — Как мне докладывают, вы хотите заняться активными поисками исчезнувшей Янтарной комнаты.

— Не только этим, сэр. Я хотел бы найти как много больше художественных ценностей, разграбленных нацистами, и вернуть их законным владельцам.

— Прежде всего русским.

— Так точно, сэр. Я знаю много мест, где нацисты прятали художественные ценности, и хочу проследить, куда эти сокровища делись после оккупации Германии.

— Эту информацию вы получили как сотрудник УСС и теперь хотите использовать её против США! — Уолкер повысил голос. — Вы не находите это подлым, Фред?! Воткнуть нож в спину?

— Значит ли это, что всё вывезенное американской армией теперь принадлежит США?

— Это решаете не вы и не я, решения принимают в другом месте. Вашей задачей было обнаружить места хранения, собрать сведения и передать командирам частей обнаруженные склады по списку. На этом ваша успешная деятельность закончилась. Разве вас не похвалил Эйзенхауэр, а Паттон и Брэдли и не пожали вам руку?

— Да. В Меркерсе, есть такой город в Тюрингии. Мы обнаружили там самое большое за всю историю войны хранилище сокровищ. Но где сейчас эти сокровища?

— Разве вас это касается, Фред?

— Там находились картины Рубенса, Караваджо, Тициана, Уччелло, Мазаччо, «Мужчина в золотом шлеме» Рембрандта, голова Нефертити… Куда всё это делось?

— Это говорит ваше немецкое сердце, Фридрих Зильберман, не так ли? — Уолкер поднял руку и энергично взмахнул, как будто Сильверман хотел возразить. — Итак, я должен вас уволить, чтобы вы стали нашим противником?

— Нет, сэр, я только хотел…

— К чёрту всё это, Фред. Я произведу вас в майоры, прижму присягой, как американского офицера, и этого достаточно! Мы отправим вас атташе по культуре в посольство Новой Зеландии. Там вы никому не причините вреда и можете изучать культуру маори.

— Сэр…

— Это моё последнее слово, майор Сильверман. — Уолкер резко встал, Сильверман последовал за ним и вытянулся. — Отметьтесь в Министерстве иностранных дел. Там уже в курсе. Ваш перевод в Веллингтон в Новой Зеландии состоится на следующей неделе. Всего хорошего, Фред. Надеюсь, вы станете всемирно известным исследователем маори.

Уолкер кивнул. Сильверману оставались лишь отступление и нестройные мысли: «Они не имеют права так со мной поступить. Я не смогу раскрыть разграбление художественных ценностей. Должен быть какой-то выход, и я его найду!»

На следующий день он написал письмо Михаилу Вахтеру и отправил по адресу: Екатерининский дворец, Ленинградская область, город Пушкин, СССР.

Письмо так и не дошло.

Лена не течёт в Монголию.

В 1956 году Михаилу Вахтеру исполнилось семьдесят лет. В Екатерининском дворце и в Пушкине устроили грандиозный праздник. Михаил Игоревич, или как его метко окрестили журналисты — «душа дворца Царского села», опять стал темой дня для газет. Они описали его жизнь и жизнь его предков, поместили фотографии, на которых председатель ленинградского городского совета повесил ему на шею цветочную гирлянду, как это делают в южной части Тихого океана, и прикрепили к пиджаку медаль. А представитель Министерства культуры Агаев с желтым лицом произнёс короткую хвалебную речь, которую, покашливая, закончил словами:

— Верность для него — не только мерило, но и опора, из которой он черпал силы, даже когда не сумел достичь своей цели и вернуть Янтарную комнату в Пушкин.

Вахтер воспринял это предложение, как наглость. Николой и Яна с трудом уговорили его не возражать.

— Товарищ Агаев сам сожалеет. Если бы его ведомство выделяло столько же денег на Янтарную комнату, сколько платят бесполезным чиновникам, мы бы уже давно стояли перед этим чудом.

Он ничего не сказал, продолжил праздновать, позволил себя целовать, тряс бесчисленные руки и потом вернулся в Пушкин, где уже был готов большой праздничный ужин.

В течение прошедших одиннадцати лет мира произошли более или менее значительные события, в зависимости от того, с какой стороны на них смотреть и из какого государства. Горожане всё ещё стояли в очередях в магазины. Колхозы и совхозы выполняли плановые задания, но общий уровень жизни не рос, чего многие не понимали. Однако те, у кого было достаточно денег, знали парочку лазеек и откупоривали тайные источники, где получали достаточно мяса, яиц, сала, крымского шампанского и вина, грузинского коньяка и, конечно, водки, напитка всех напитков. Так же как и муку, манную и другие крупы, лук, огурцы и грибы, квашеные, солёные, сушёные или консервированные фрукты…

Товарищи, что человеку ещё надо в этом мире, кроме как хорошо покушать, хорошо выпить и хорошо выспаться рядом с тёплым женским телом! Нам нужна роскошь капитализма? Французская мода или духи? Английский гольф? Или американский антрекот и Голливуд? Немецкий «мерседес» или отпуск на Мальорке? Поднимите ваши обкалы, друзья — через десять лет здесь всё будет выглядеть ещё лучше. Мы можем сделать миру самый большой подарок: время. Времени, товарищи, у нас достаточно…

Это была идея Николая — поставить праздничный стол в пустой Янтарной комнате. На голые, разграбленные стены натянули жёлтую ткань, свет от множества ламп сиял на потолочных росписях и освещал неповторимый паркетный пол. Михаил Вахтер сидел во главе стола, а рядом с ним — его внуки Пётр и Янина, дети Яны, которых она родила девять и семь лет тому назад. Она стала красивой, зрелой, восхитительной женщиной, в свои тридцать четыре года оставаясь стройной, с некоторыми округлостями там, где им положено быть, а когда она смеялась, откидываясь назад, её блузка, платье или пуловер обтягивали их. Все мужчины завидовали Николаю и открыто об этом говорили.

В этот вечер Вахтера ожидал сюрприз, когда после ужина к нему подошла высокая, темноволосая женщина лет тридцати и представилась Василисой Ивановной Яблонской.

— Я привезла вам из Москвы прекрасный подарок, — сказала она тёплым контральто.

— Прекрасно! — рассмеялся Вахтер и поднял бокал. — Добро пожаловать, Василиса Ивановна, но если вы заметили, то мне сегодня исполнилось семьдесят. Что привело вас ко мне?

— Хочу исполнить вашу мечту. — Она помолчала и торжественно добавила: — Я должна сообщить вам решение Центральной комиссии в Москве о том, что поиски Янтарной комнаты будут возобновлены. Я назначена руководителем специальной комиссии. Мы будем работать вместе, Михаил Игоревич.

Вахтер охнул от радости, и по баварской традиции разбил рюмку о стену.

Все гости рассмеялись и подумали: «Что, дедуля, водка уже в голову ударила?», после чего их бокалы тоже полетели в стену.

Не в Москве, а в конечном счёте в Пекине, далеко от арены событий, приземлился Фред Сильверман. Генерал Уолтер, который уже три года находился на пенсии, действительно отправил проблемного майора сначала в Новую Зеландию, где тот оказался совершенно не у дел. В соответствии с древней, но снова и снова подтверждающейся истиной, время стирает все следы и через десять или тридцать лет не останется сколь-либо ценных воспоминаний или большинство свидетелей умрёт. Таким образом, Сильверман сидел на другом конце света, и чтобы хоть как-то разнообразить его жизнь, позже его перевели в Пекин. Для искусствоведа это было потрясающим событием. Он совершенно позабыл о ценностях, спрятанных нацистами в немецких и австрийских соляных рудниках.

Так или иначе, но никто не выносил эти сведения на публику, богатая событиями история грабежа художественных ценностей замалчивалась. Лишь однажды просочилось полное горечи замечание бывшего руководителя Центрального сборного пункта коллекций Висбадена, господина Вальтера Фермера, в котором он сказал: «Мы не могли себе представить, что американцы готовы поступить с нами так же, как это делал Гитлер. Мы были готовы взять на ответственное хранение картины, бывшие собственностью других стран. Получилось по-другому, и эти картины заполнили пробелы в американских коллекциях».

Частные, неизвестные коллекции извлекали из этого пользу, и в сейфах коллекционеров или просто инвесторов скапливались сокровища. Так бесследно исчезли во время американской оккупации всемирно известные произведения искусства из Берлинских музеев, которые перевезли в соляной рудник Граслебен. Американские спецслужбы конфисковали списки почти всех складов с их точным расположением. Лишь спустя несколько лет удалось назвать ряд пропавших произведений. Исчезли «Сокровища Приама», золотой саркофаг из египетской коллекции, восемьдесят скульптур из драгоценных камней индийской коллекции, тридцать четыре ящика восточноазиатского искусства, пятьдесят ящиков с другими скульптурами, триста тридцать античных ваз, знаменитая картина Менцеля «Концерт в Сан-Суси» и удивительный «Мальчик из Наксоса», высшее проявление греческой красоты и гармонии.

Эти сокровища и ещё многие не были вывезены русскими в качестве трофеев, как об этом громко заявляли, а исчезли на Западе во время американской оккупации.

За несколько лет после войны происходили странные вещи: немецкие служащие и руководители отделов берлинских музеев, которые пережили конец гитлеровского рейха, принялись за дело и начали искать ценности, отбывшие последним транспортом из Берлина шестого и седьмого апреля 1945 года в Граслебен и Меркерс. И тут произошли странные события.

Руководитель античного отделения был доставлен в клинику с безвредным геморроем, прооперирован, рана хорошо зажила и он чувствовал себя здоровым и крепким. В день выписки он неожиданно умер. Диагноз: рак слепой кишки.

Через четыре дня руководитель отделения скульптуры, который переживал больше всего, проглотил смертельную дозу цианистого калия, после того как составил список пропавших экспонатов. Список нигде не нашли, только мёртвое тело.

За своим письменным столом был найден застреленным руководитель музея этнографии. Этот случай признали самоубийством, как и отравление цианистым калием. Но из-за чего самоубийство? Для этого не было ни малейшей причины.

Летом 1945 года внезапно умер реставратор картиной галереи. Сообщили, от инфаркта. Но никто не припоминал, чтобы он жаловался на сердце. Он был вполне здоров.

Бесследно исчез другой реставратор из Национальной галереи, который седьмого апреля составил точный инвентарный список эвакуированных картин.

И человек, составивший этот список странностей и загадок, больше никогда не говорил об этом. Друзья шептали, что он очень боялся. Боялся, что его убьют.

А время и годы расширяли покрывало забвения над всеми предположениями и правдой.

Сильверман в далёком Пекине собрал обширный материал. Ему было теперь сорок четыре года, он работал советником посла, его ждала приятная старость. О Янтарной комнате он не вспоминал уже десять лет, она считалась пропавшей и потерянной, после того как ее увезли из шахты Меркерса. Про исчезновение трёх грузовиков с двадцатью ящиками и смерть бедного Ноя Ролингса, которые были позором американской транспортной службы, все основательно забыли. Всего лишь очередной инцидент на войне, подобных случаев было тысячи. К чему теперь громкие слова? Доклады Сильвермана покоились в сейфах УСС. Во время войны много чего пропало, многие города превратились в дымящиеся руины, кому какое дело до комнаты из янтаря? Это не предмет первой необходимости. Зато стоит посмотреть, что стало возможным после проигранной войны: немецкое экономическое чудо! Важно создать сильный блок против Востока.

Сильверман приспосабливался к новому мышлению, даже если это была маскировка. Янтарная комната больше не обсуждалась. После ухода на пенсию генерала Уолкера УСС возглавил новый руководитель, не имеющий представления о Сильвермане и не знающийисторию этого дипломата на далёком востоке.

В этой ситуации Сильверман увидел для себя хороший шанс. Сначала он отправил в Вашингтон справку врача посольства о состоянии своего здоровья. Доктор Гумберт Сайкононе, наполовину японец, провёл с Сильверманом много бесед, пока между ними не сложились доверительные отношения. Тогда Сильверман и рассказал ему про Янтарную комнату. Сайкононе, оставаясь в душе японцем, вспомнил о том, что американские войска после захвата японских островов растащили из храмов, могил и святынь всё самое ценное. Он пожал Сильверману руку и сказал:

— Я напишу, что вы больны, Фред, поддержу ваше заявление об увольнении и объясню послу, что человек вроде вас заслужил спокойствие и в последние годы жизни должен наслаждаться отдыхом во Флориде или на калифорнийском побережье.

— В таком случае вы должны сочинить мне чертовски коварную болезнь, Гумберт. — Сильверман задумчиво посмотрел на Сайкононе. — Если получится…

— Попробуем!

Доктор Сайкононе нашёл болезнь, которую вряд ли можно было поставить под сомнение, а звучало это так серьёзно, что полностью оправдывало увольнение Сильвермана на пенсию. Как говорилось в справке, Сильверман страдал от начинающего нефросклероза, сосудистого заболевание почек с вовлечением мелких сосудов. Этого должно быть достаточно.

И действительно. Сильвермана вызвали в Вашингтон, в Министерство иностранных дел, где его принял приветливый служащий, пожал руку, но не подавал вида, что сочувствует больному.

— Мы рассмотрели ваше заявление, мистер Сильверман, — сказал он. — Как вы себя чувствуете?

— Неважно. Очень часто тошнит. Это происходит совершенно неожиданно из-за почечной недостаточности— Сильверман хорошо выучил рекомендации Сайконена. — Иногда такое чувство, будто внутри что-то разрывается.

— Лучшей болезни не придумаешь, — попытался пошутить служащий. — Мы понимаем ваше положение. Вы готовы через месяц уйти в отставку?

— С удовольствием. Я хотел бы уехать в Монтеррей и играть там в гольф.

— Движения на свежем воздухе будут вам полезны. — Это звучало одобрительно, но Сильверман понимал, что думает про него этот человек: «Бедный парень. Хочет играть в гольф и не знает, что скоро умрёт от отказа почек». — Мы всё подготовим, мистер Сильверман.

Уже через три недели в отель, где остановился Сильверман, пришло сообщение, что он с почётом уволен из дипломатической службы и разведслужбы. Он получил большой, красивый документ, рукопожатие государственного секретаря и немалую пенсию. Теперь он перестал быть американским госслужащим, бывшим майором УСС, больше никаких «особых случаев», как при генерале Уолкере. Теперь он был совершенно свободен в своих действиях, мог путешествовать по всему свету и, естественно, играть в гольф в Монтеррее, к югу от Сан-Франциско.

Из Вашингтона он позвонил доктору Сайконену в Пекин.

— Гумберт, я перед вами в вечном долгу. Вот уже девять часов, как я стал просто Фредом Сильверманом, пенсионером.

— Поздравляю, Фред! — ответил Сайконен. — Чем теперь займётесь?

— Продам фирму отца, соберу все деньги и поеду в Германию. Но прежде хочу задать вам один вопрос, для успокоения совести: у меня ведь нет почечной недостаточности?

— У вас почки, как у школьника, — рассмеялся Сайконен. — Если бы всё зависело от почек, то вы проживёте сто лет. Всего хорошего в холодной Германии!

— Спасибо, Гумберт! Возможно, эти сто лет мне и понадобятся.

Сильверман положил трубку. «Это мой последний разговор с официальным американским учреждением, — подумал он. — Теперь надо раздобыть денег, купить билет до Франкфурта и стать другим человеком. Немецкий еврей возвращается в Германию, чтобы найти русскую Янтарную комнату. Он возвращается в страну, где истребили всю его семью. Это несколько абсурдно, но необходимо. Я единственный, кто знает больше других».


предыдущая глава | Янтарная комната | cледующая глава