home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



В. Кислов.

Послесловие 

Невозможно рассказать все, приходится действовать избирательно, (...) каждый выявляет то, что ему кажется важным, но часто ошибается.[65]

Раймон Кено

Произведения Раймона Кено поражают своей удивительной готовностью оправдывать самые различные интерпретации. Наряду с наиболее очевидной, а посему общепринятой оценкой (виртуозная стилистика и остроумная игра с языком), существуют другие, никоим образом не противоречащие, а, наоборот, дополняющие первое представление. И действительно, тексты этого автора допускают множество прочтений, причем каждое предполагает выбор определенной точки зрения и соответствующего видения. Кено открывается не сразу и не всегда легко; читающему следует настроиться и подобрать нужный ключ. В зависимости от направленности, каждый подход вычленяет новый аспект творчества: гуманизм и энциклопедизм, риторика и классицизм, абсурд и юмор, новаторство и формализм, комбинаторика и литературная машина, влияние традиционной китайской литературы и метафизический подтекст... На первый взгляд эта эклектичность кажется парадоксальной до невозможности, но, вероятно, для определения творчества Кено лучше всего подходит то, что можно назвать сознательной и осознанной парадоксальностью: «Я — яблоня. Я даю яблоки. А вы уж сами выбирайте, какие вам больше нравятся: круглые или вытянутые, сферические или грушевидные, гладкие или шероховатые, спелопрелые в пятнах или зелено-недозрелые. Неужели вам еще нужно, чтобы я обеспечил вас вилкой и ножом?» Каждый отдельно взятый плод необходим, но недостаточен для создания полного представления о дереве; только собрав воедино все элементы огромной живой мозаики, есть шанс составить общую картину причудливого растения.

Многоликость Кено-писателя с трудом поддается классификации, но становится понятнее, если обратиться к жизни Кено-человека.

Историю Венсана Тюкдена в «Последних днях» (1936) можно смело считать переписанной автобиографией самого Кено. Оба родились в 1903 году в Гавре, «откуда уходит столько кораблей», оба очутились в 1920-м в Париже, учились в Сорбонне, интересовались дадаизмом и кубистской поэзией, пытались заниматься литературой и философией (вплоть до предложения своей собственной философской системы), оба, зарабатывая близорукость, много читали (особенно Кено: в 1921 году он впервые прочел мистика Генона, что во многом предопределило характер всего его творчества). Оба студента часто бродили по городу, пересекали его с востока на запад, с севера на юг, вдоль, поперек, зигзагами, заранее разрабатывая «длинные маршруты, по которым следовали с предельной точностью». Эти прогулки сыграют свою роль, когда Кено будет вести рубрику «Знаете ли вы Париж?» в газете «Энтрансижан» (1936–1938) и опубликует около двух тысяч исторических и литературных анекдотов, любопытных и занятных случаев во всех областях городской жизни: топография, топонимика, архитектура, искусство.

В 1924 году Кено знакомится с Жераром Розенталем[66], Мишелем Лейрисом, Филиппом Супо и Пьером Навилем; последний представляет Кено Андре Бретону. Так на фоне студенческой философии вырисовывается сюрреализм — явление, с которым Кено оказывается надолго связан: сначала увлечение, затем отторжение и в конце концов — критическое осмысление. Кено посещает Центральное бюро сюрреалистических исследований, активно участвует в движении; его имя появляется на листовках и манифестах: «Декларация 27 января 1925 года», «Революция сначала и навсегда!»[67], «Hands off love»[68](текст в защиту Чарли Чаплина от пуританско-феминистского движения), «Позвольте!»[69]. В 1925 году в пятом номере журнала «Революсьон Сюрреалист» публикуется первое произведение Кено «Сюрреалистический текст», в № 9–10 — поэма «Башня из слоновой кости», в № 11 — критическая статья о выставке Де Кирико. Как позднее вспоминает писатель, эта деятельность казалась ему важной и вызывала «серьезное, хотя и сдержанное» отношение. Мишель Лейрис отмечает, что рассказы Кено, написанные в разные периоды жизни и опубликованные отдельным сборником уже после его смерти, имеют одинаковую абсурдистскую окрашенность, одинаковый сюрреалистический налет. Но в середине двадцатых годов, во время первых литературных опытов, Кено еще не собирается становиться литератором; сюрреализм привлекает его как средство самовыражения и образ жизни.

В 1925 году он получает два университетских диплома: по истории философии и по социологии. Затем проводит два года в армии и участвует в военных действиях в Марокко вместе с героем еще одного частично автобиографического романа, «Одилия». Вернувшись с войны, оба они отходят от сюрреализма (их отталкивает одно и то же: отношение сюрреалистов к политике, морали и, конечно, интеллектуальной деятельности) и уходят в философию и математику. Если в Ролане Трави легко прочитывается сам Кено, то в остальных персонажах угадывается его сюрреалистическое окружение: Англарес — Андре Бретон, Саксель — Луи Арагон, Вашоль — Бенжамен Пере, Шенви — Поль Элюар, Эдуар Сальтон — Тристан Тцара. Отдаляясь от ортодоксальных сюрреалистов, Кено сближается с группой «диссидентов с улицы Дюшато», которую составляют братья Превер, Ив Танги и Марсель Дюамель. Как пишет последний, начинается «эпоха, когда никто из нас не думал ни о чем другом, кроме продления невероятно приятного состояния свободы». Кено все еще вечный студент и эпизодический преподаватель французского языка американским «туристам-гангстерам»; он уже работает в Национальном комитете ценных бумаг и векселей, но продолжает много читать.

В 1928 году он женится на Жанине Кан, сестре первой жены Бретона, а через год окончательно расходится с Бретоном по «сугубо личным», как он часто повторяет, и отнюдь не «идеологическим» причинам. В 1930 году выходит коллективный памфлет «Труп» с яростным текстом Кено «Деде», направленным против тоталитарных методов «Папы» сюрреализма («Андре Бретон / сунул палец себе в ж..у [и] подписал пакт с дьяволом»). В «Одилии» Кено-Трави заявляет: «Если бы я продолжал все, как и раньше, это превратилось бы в любовный роман»[70]. Другими словами, оставаясь близок сюрреалистам, он был бы вынужден выбрать фиктивность, литературную условность. Путешествие в Грецию открывает глаза персонажу Ролану Трави и его создателю Кено: с этого момента они оба ощущают в себе «зерно» свободной и духовной жизни, начинают отличать жизнь от литературы. Они взрослеют, «путы разорваны, иллюзии рассеяны, больше нет страха перед болезнью»[71]. В 1930 году Кено напишет в поэтическом сборнике «Рассекать волны»: «Я слово конец напишу, как заходят в порт. / Но этот конец всего лишь начало. / Я не брошу стихи на волю волны за борт. / Я приму их и разберу по порядку». Парадоксально, что Кено помещает эту стихотворную декларацию грядущего Начала в конце книги. Читатель вынужден снова обращаться к первой странице. Так начиная с первых литературных опытов уже заявлена тема цикличности, которая будет преследовать Кено всю жизнь. Но тогда, в тридцатые годы, более значимым остается выход из секты Англареса и «освобождение» от сюрреалистических уз. Многие тексты (например, «Символизм солнца» и «Отец и сын», задуманные как части единого проекта «Энциклопедия неточных наук», так и не нашедшего издателя), опубликованные романы «Репейник» (1933), «Последние дни» (1936), «Одилия» (1937) и самое автобиографичное произведение, стихотворный роман «Дуб и собака» (1937), полемизируют с сюрреализмом, доходя порой до ироничной и яростной критики в адрес «дьявольского наваждения». Вспоминая о своих друзьях того периода, Жорж Батай отмечает, что «в 1929 году никто не знал ничего о Превере и почти ничего о Кено. Им обоим было необходимо выйти, чтобы оказаться в состоянии творить»[72]. Разрыв с Бретоном и детством, литературная независимость, избавление от дьявольского начала, которое позднее будут олицетворять персонажи «Детей Ила» Бэби Туту, Пюрпюлан и Шамбернак, и, наконец, ожидаемое метафизическое Очищение: последняя строчка романа красноречиво указывает на то, как Кено переживал этот выход: «В бассейне кровоточило освобождение»[73].

Кено признается, что чувствует себя «совершенно потерянным» и поставленным перед фактом полного отрицания всего: «больше нет ни литературы, ни антилитературы, которой являлся сюрреализм»[74]. Кено перестает писать. Вне групп остается одиночество, от которого Кено спасается в занятиях философией (он посещает лекции Анри Клода и Жака Лакана), в чтении (открытие Джойса и изучение «литературных безумцев»[75]) и в рисовании акварелей. Математика — еще одна отдушина. Но и здесь персонаж «Одилии» понимает, что «все эти годы верил в иллюзии и жил ошибочно»[76], что бесконечные и бесцельные расчеты расчетов превратили его в «неисправную вычислительную машинку». В это время Кено начинает интересоваться пиктограммами («единственное, что мне оставалось делать, — это пиктограммы, т. е. [то, что оставалось] вне или поверх письма и литературы»[77]), как если бы эта деятельность на перекрестке живописи, литературного письма, энциклопедизма и математической комбинаторики позволяла Кено обрести голос после молчания, последовавшего за разрывом. Ничего удивительного в том, что вход в литературу ассоциируется с другими голосами: психоаналитическим и мистическим. Любопытно, что начало интереса к психоанализу совпадает с началом литературной карьеры: в 1933 году был опубликован и отмечен премией «Дё Маго» первый роман Кено — «Репейник». Кено осмысливает эти события довольно неординарно, о чем свидетельствует парадоксальная запись в «Дневнике»: «неоднократно я пытался / старался / выйти из литературы / с помощью живописи / с помощью математики». Семилетний курс психоанализа окажет на Кено огромное влияние, которое писатель будет позднее отрицать с подозрительным постоянством и воодушевлением. Несмотря на иронию и сарказм поэмы «Дуб и собака», рассказывающей о психоаналитическом эксперименте, психоанализ имеет для Кено несомненное значение. Двойственная суть личности (дуб и собака — этимологически две составные части фамилии писателя), творчество, проблематика письма — все пронизано стремлением выйти, вырваться из породившего круга, все прочитывается под гнетом автобиографии. Призрак Бретона (Папы сюрреализма) еще долго бродит по текстам Кено: но если в раннем эссе «Отец и сын» автор открыто рассуждает о комплексе Эдипа и комплексе кастрации, то в последующих текстах тема дается через целую серию скрытых указаний, ссылок и намеков. Так, в романе «Каменная глотка» (1934) психоаналитическая проблематика выражается через головокружительную и трагическую историю семьи Набонидов. В этом же году Кено становится отцом, в этом же году он порывает с Батаем. Стараясь выйти из литературы, Кено в нее входит через другую дверь: начинается новый этап творческого постижения действительности. На фоне социологии и философии проявляется интерес к марксизму.

Еще за три года до этого Кено становится членом Демократического Коммунистического кружка Бориса Суварина и начинает сотрудничать в его журнале «Социальная Критика». Среди сотрудников журнала фигурирует и Жорж Батай, вместе с которым Кено публикует «Критику основ гегельянской диалектики», статью, о которой он позднее напишет: «...мы намеревались прийти на помощь склеротичной материалистической диалектике и предполагали ее обогатить и обновить, оплодотворив лучшими семенами буржуазной мысли: психоанализом (Фрейд) и социологией (Дюркгейм и Мосс), — в то время мы, конечно же, еще не знали о Леви-Стросе»[78]. В 1932 году Кено вступает в антисталинскую группу «Кружок Новой России» и в антифашистский «Единый Фронт». Стихотворения «Мюнхен» и «Для Других», равно как и отдельные части поэмы «Дуб и собака», являются, бесспорно, признаками ангажированности; при желании можно усмотреть определенную политизированность в «Детях Ила» и «Суровой зиме», в меньшей степени — в «Воскресенье жизни». Эту политическую ангажированность следует воспринимать — как всегда и все у Кено — всерьез, но с некоторыми оговорками; здесь, как и в других случаях политической мобилизации, Кено проявляет к догме «серьезное, но сдержанное отношение». Мы находим объяснение этой парадоксальной формулировки в «Одилии», наиболее полемичном из всех романов Кено. «Часть моих идей не очень хорошо сочетается с материализмом, даже диалектическим»[79], — заявляет Ролан Трави. И дальше добавляет, что верит во внутреннюю объективность математики и ощущает себя ближе к Платону, чем к Марксу. Три года сотрудничества в кружке Суварина (1931–1933) оказались действенным средством вытеснения остаточных явлений сюрреалистической групповщины, но малоэффективным для литературного развития. Намного позднее Кено назовет свои статьи этого периода «юношескими, довольно легкими, чтобы не сказать непродуманными». В кружке Суварина Кено сталкивается с теми же трудностями, с которыми Кено сталкивался в «рядах эстетствующих хулиганов», а Ролан Трави — в «секте» Англареса. Всем троим вновь приходится выходить из круга и взрослеть. Путешествие в Грецию не только излечивает тандем Кено–Трави от «злого хаоса и бессмысленности» сюрреализма, но и в значительной степени выводит на другой уровень миросозерцания. Открытие классической традиции влечет за собой стремление к традиционному универсализму. Кено читает Спинозу и Лейбница. Творчество все больше понимается как стремление к всеобщей и единой форме, выход из малых локальных кругов (политических и литературных кружков) в великий круг Традиции вне времени и мира. Чтобы основать новую литературу, нужно вычленить себя из современного социально-политического контекста. Но, проходя через свой первый «духовный кризис», Кено по-прежнему пытается осознать реальность мира и развитие Истории, а также понять уготованную ему роль. В этих поисках, на фоне прогрессирующей астмы и продолжающегося психоанализа, возникает фигура Гегеля и тема гнозиса.

С 1933 по 1939 годы Кено посещает лекции Александра Кожева о философии Гегеля (в 1947 году он опубликует курс этих лекций в издательстве «Галлимар»), конференции Анри-Шарля Пюэка, посвященные гнозису, манихейству и святому Иринею Лионскому, собрания Социологического коллежа. Кено страдает от астмы, но, по собственному выражению, не случайно: «Астма — это яростное напоминание о существовании Зла». Впрочем, о Зле напоминает не только астма: война в Испании, фашистская угроза в Европе... Кено вновь обращается к теории «дезангажированности», которую излагает в статьях, написанных для журнала «Волонте» (1937–1940). В конце 30-х годов писатель устраивается работать в издательство «Галлимар» рецензентом английской литературы, а накануне Второй мировой войны становится его ответственным секретарем. Этот год отмечен очередным разрывом, но на этот раз с мистицизмом; Кено возобновляет курс лечения с помощью психоанализа, который длится два года. Так начинается новый виток социальной и политической ангажированности.

В 1939 году Кено публикует «Лютую зиму» (роман, рассказывающий об излечении главного героя от ненависти к миру и к Истории — всеобщей и своей личной), призывается на фронт и проводит несколько месяцев на «странной войне», в которой французская армия почти не ведет боевых действий. После капитуляции Франции и демобилизации Кено возвращается в Париж. Он отказывается сотрудничать в «Галлимаре», лояльном к оккупационным властям, зато принимает участие в изданиях, близких к Сопротивлению: «Мессаж», «Фонтэн», «Л’Этернель Ревю».

После окончания войны Кено возобновляет свою работу в издательстве и входит в состав руководства Национального комитета писателей. Бурная общественная деятельность быстро уступает место «политическому скептицизму», который навеян — среди прочего — чтением «Греческих скептиков» Брошара и даосских «Анекдотов» Пиррона. Кено по-прежнему увлекается живописью, ходит на курсы рисунка и выставляет свои гуаши в галерее «Художник и Ремесленник». Живописные произведения самого Кено не привлекают внимания критиков, что не мешает ему интересоваться творчеством Шейсака, де Кирико, Дюбюффе, Лабисса, Миро, Пикассо... Свои размышления он излагает в двух текстах: «Миро, или Доисторический поэт» и «Вламинк, или Головокружение материи». Подход писателя к изобразительному искусству своеобразен; между письмом и живописью он усматривает определенную связь, видя не только графичность и образность письма (что принято отмечать в восточной традиции), но и определенный языковой, знаковый характер, присущий графике и живописи. Так, он отмечает, например, что Вламинк — «самый профессиональный писатель-живописец», Дюбюффе «рассказывает очень хорошо», а «живопись Миро не что иное, как особый язык».

Параллельно с живописью писатель интересуется кинематографом. В 1947 году вместе с Борисом Вианом и Мишелем Арно основывает киноассоциацию «Аркевит» и пишет сценарий «Зоней»[80]. В 1953 году он пишет сценарий для «Господина Рипуа» Рене Клемана, озвучивает «Дорогу» Федерико Феллини (1955), «Улыбки летней ночи» (1956) и «Горькую победу» (1957) Никола Рея, сочиняет песни для «Жервез» Клемана (1955), пишет диалоги для фильма Луиса Бунюэля «Смерть в этом саду» (1955). Кено снимает короткометражные фильмы: «Завтра» (1950), «Арифметика» (1951), «Елисейские поля» (1955), «Банг Банг» (1957), «Употребление времени» (1967) и даже играет роль Клемансо в фильме Шаброля «Ландрю» (1962). И, разумеется, осмысливает кино через литературу. Письмо Кено переваривает чисто кинематографические приемы и термины (планы, травеллинг, рапид, панорама...). Нет ни одного произведения, в котором хотя бы раз не упоминался кинематограф; он играет особо важную роль в «Жди-не-Жди» и полностью захватывает все действие другого романа — «Вдали от Рюэля», снятого по всем законам жанра. Кино у Кено связано с народными корнями, уходящими в ярмарки и балаганы, с происхождением «вне “интеллектуальных” кругов» и развитием на задворках «без помощи образованных людей». Почти ни в одном романе Кено не отказывает себе в удовольствии пройтись по ярмарке или аттракционам, поучаствовать в массовых развлечениях. С другой стороны, внимание к кинематографу отражает постоянный интерес писателя к исключительно важной проблематике времени. Для «Употребления времени» Кено предлагает различные варианты одного и того же «жизненного случая»: ускоренный, замедленный, статичный, уходящий в затемнение... «Так можно располагать временем, — говорит Кено, — и даже больше, разбивать его на куски, комбинировать эти куски и по желанию возвращаться назад. Время может стать ритмом, и можно даже сделать одновременными два различных момента». Кино как погружение в грезы, позволяющее обуздать время? Задорная экранизация «Зази в метро» (1960, реж. Луи Малль) по-своему отвечает на эти вопросы.

Позднее интерес к живописи сменяется увлечением джазом, «символом утверждения современной молодежи». Вместе со своими друзьями Превером, Сартром, Вианом Кено «живет в ритме джаза»: в 1947-м он слушает Клода Лютера, в 1948-м — Дюка Эллингтона. В 1949 году на сцене «Красной Розы» Ив Робер ставит спектакль «Упражнения в стиле», а Жюльет Греко поет самую популярную песню года на стихотворение Кено «Если ты думаешь». Кено работает на радио, организует театрально-поэтические проекты, ведет литературную хронику в газетах и журналах параллельно с интенсивной светской жизнью. Участвует во многих жюри (в частности на Каннском фестивале в 1952 году) и комитетах; в 1948-м становится членом Математического общества Франции, а в 1951-м избирается в Гонкуровскую академию. Кено руководит изданием коллекции «Знаменитые писатели» (первые два тома выходят в 1951-м, третий — в 1952-м), становится директором «Энциклопедии Плеяды» (первый том выходит в 1956-м). Под его руководством публикуются «История литератур», «Идеальная библиотека» и «Антология молодых авторов». В статье, представляющей новую Энциклопедию, он пишет: «Что угодно, но только не итог; эта энциклопедия должна быть инициацией, подготовкой, отправной точкой. ...В этом проекте не будут скрыты ни степень нашей неуверенности, ни вся глубина нашего незнания. Читатель будет учиться не знать, сомневаться. Энциклопедия — это еще и критическая работа»[81]. И это заявляет сам Директор Энциклопедии и сотрудник издательства, переводчик с английского, феноменальный читатель и эрудит, страстно увлекающийся математикой и иностранными языками (запись в «Дневнике» свидетельствует о том, что он изучал «латынь, греческий, английский, немецкий, испанский, итальянский, португальский, румынский, арабский, иврит, датский, коптский, египетский иероглифический, тибетский, китайский, бамбара, волоф и провансальский»[82])! Диссидентская позиция Кено по отношению к академическому энциклопедизму напоминает его сдержанное и критическое отношение к сюрреализму. В предисловии к роману Флобера «Бувар и Пекюше» Кено подчеркивает необходимость критического и скептического подхода к источнику знаний: неудача флоберовских «горе-энциклопедистов» проистекает из-за отсутствия метода и наивной веры в правду написанного. Задачей Энциклопедии является не только предоставление знаний: «Учить учиться — значит уметь не знать, не отрицать новое и не противиться поиску». Кено предлагает читателю надежные инструменты анализа и призывает его стать свободным и критическим гражданином в образованной демократии.

Бурная деятельность Кено затрагивает многие области, но уже в конце 50-х годов писатель выходит из всех жюри и комитетов, устраняется от публичной жизни. Остается работа в издательстве «Галлимар» и, конечно же, литература. В этот период его отношение к социальной и политической деятельности более чем критично: «Зло Запада и Современности: действие. И его последствия: насилие / пропаганда»[83]. Почти открыто цитируя Генона, Кено заявляет, что «свобода разума и духа» не оставляет существу, участвующему во Вселенском проекте, другого места, кроме позиции «на краю или поверх политических доводов». Подобная позиция в период властвования экзистенциализма в духе Сартра («литературная ангажированность — долг писателя») свидетельствует не только о смелости, но и о глубоком осмыслении и переживании проблемы. На коллоквиуме в Серизи Кено говорит о возможности поставить под сомнение «левую идею вообще, [поскольку] срок ее годности уже истек». В середине 60-х годов, в эпоху крайней идеологизации и повального увлечения фрейдизмом и марксизмом, Кено, успев к этому времени отойти и от того и от другого, уклоняется от всех политических дискуссий. «Я думаю, что мне нечего сказать, поэтому предпочитаю молчать», — говорит он и ссылается на принцип отказа Пиррона и правило не-деяния Лао-цзы, скромно вуалируя источники под покровом ’патафизики. Начинается новый «рациональный» период, отмеченный «возвращением к письму» через Энциклопедию, ’Патафизику и УЛИПО, которым он останется верным до конца своих дней.

’Патафизический коллеж был образован 22 палотена 75 года ’патафизической эры[84] (11 мая 1948 года по обычному календарю) для изучения ’патафизики — «науки о воображаемых решениях, которая символически предоставляет очертаниям свойства предметов, описанных их виртуальностью»[85], дисциплины, чьи основы изложил Альфред Жарри в книге «Деяния и мысли доктора Фостролля»[86]. Согласно другим определениям, это — «изнанка физики», «наука частного и несократимого» или «наука исключений», которая учитывает, что в мире существуют только исключения, а «правило» является исключением исключения. Впрочем, по мнению Доктора Фостролля (объявленного Несдвигаемым Куратором), и сама вселенная — не больше чем «самоисключение». Коллеж представляет собой научное общество, призванное исследовать все области человеческих (не-) знаний — ’Патафизика принимает все и не отказывается ни от чего, поскольку все патафизично — открывать, формулировать и закрывать Законы вселенной, т. е. осуществлять «корреляцию исключений». Коллеж разрабатывает свой календарь, в котором канонизированы многие ’патафизические персонажи, предметы, явления (от св. Иеронима Босха (демонарха) до св. Лазара (вокзала)), и свою награду: знак Великого Жидуя девяти степеней. Научная деятельность Коллежа — серьезное мероприятие, которое некоторые (слишком поспешно и не всегда безошибочно) оценивают как театрализованную игру, чистую спекуляция разума, не предполагающую никакого действия и практических результатов; существование Коллежа основывается на философском скептицизме, который выражается, кроме всего прочего, в пародировании всевозможных академий и институтов. Эта идея материализуется в том, что является неоспоримым шедевром Коллежа: в его организационной структуре с многочисленными комиссиями, комитетами, отделами, с их фантасмагорическими правилами, обязанностями и должностями. Вступая в Коллеж в 1950 году, Кено становится Трансцендентальным Сатрапом (как и Марсель Дюшан, Макс Эрнст, Борис Виан, Мишель Лейрис, Рене Клер, Поль-Эмиль Виктор, Эжен Ионеско, Жак Превер, Жан Дюбюффе), вливается в корпус Оптиматов (который включает в себя среди прочих Ман Рэя и Хуана Миро) и регулярно публикует свои тексты в периодических изданиях Коллежа: «Тетради», «Довольнонебыстинные Досье» и «Subsidia Pataphysica». Вероятно, в деятельности Коллежа писателя привлекает то, что привлекало всегда: дистанция между научностью и иронично-скептическим отношением, сочетание жесткой логики с абсурдностью, культивирование парадоксальности и незабываемая работа над «литературным безумием», но, возможно, Коллеж — это еще и интерес к масонству, мистике и мистификации. Для Кено это увлечение оказывается фактором равновесия; экстравагантная и шутливая «’патафизическая деятельность» противопоставлена слишком серьезной энциклопедической работе (если только не наоборот, добавил бы ’патафизик). Но Коллеж — это еще и уход от политических и гражданских «долгов» и «прав», пародия на всевозможные церемонии, награждения, привилегии. Это, в конце концов, пародия на демократию, когда в 1959 году Сатрап Кено назначается Великим (единственным) Избирателем его Великослепия (бессменного при жизни) Вице-Куратора Коллежа, голосует тайно за восьмидесятидвухлетнего барона Молле (легендарного секретаря Аполлинера)[87], сам же подсчитывает свой голос и объявляет итоги голосования. ’Патафизический Диплом Кено как нельзя лучше отражает его обязанности и отношение к ним: «Великий Хранитель Предлога при Палате Незаметных Исполнений».

Подкомиссия Эпифаний и Итифаний, входящая в «Комиссию Непредвиденного» при ’Патафизическом Коллеже, принимает под свое крыло УЛИПО (Цех[88] Потенциальной Литературы[89]), который Кено основывает вместе с математиком Франсуа Ле Лионнэ в 1960 году. И здесь Кено оказывается не единственным ’патафизиком; его ближайшие соратники по УЛИПО также являются членами Коллежа: Ле Лионнэ — Регент Стратегии и Скашиальной Тактики Хронономии, Арно — Регент Общей ’Патафизики и Риториконозной Клиники, Дюшато — Регент Диежематики (науки интерпретации), Латис — Датарий. 22 песка 99 года п. э. (1961 год) № 17 «Довольнонебыстинных Досье Коллежа» публикует первый отчет УЛИПО под названием: «Упражнения потенциальной литературы. Паталегомены к любой будущей поэтике, которая соизволит представиться как таковая». Разумеется, ’патафизический дух не мог не затронуть новую подкомиссию, по крайней мере в начале ее деятельности: УЛИПО также играет в секретность и структурированность (выборы, голосования, постановления, которые стенографирует однажды и навсегда назначенный Окончательно Временный Секретарь и т. п.), имеет свою хронологию (новый календарь), терминологию и даже эмблему, напоминающую масонский знак...

Создание УЛИПО может рассматриваться не только как возвращение Кено к коллективной творческой работе, но и как продолжение его полемики с сюрреалистами; позитивная и конструктивная реакция на «интуицию» и «иррациональность» в литературной деятельности. Кено высказывается недвусмысленно и довольно категорично: «Ошибочно ставить в один ряд вдохновение, исследование подсознательного и освобождение; случай, автоматизм и свободу. Эта свобода, заключающаяся в слепом следовании любому импульсу, на самом деле является настоящим рабством. Классик, который пишет свою трагедию, соблюдая некоторое количество известных ему правил, более свободен, чем поэт, который пишет все, что приходит ему в голову, и который оказывается рабом других, неизвестных ему правил»[90]. Случайному и хаотичному творчеству улиписты противопоставляют сознательное и осознанное построение, серьезную научную работу над поэтической формой. Согласно своему определению, УЛИПО работает над потенциальными возможностями литературного текста, который не всегда исчерпывается своей «обманчивой видимостью». Кено отмечает, что «любая фраза содержит в себе бесконечное множество слов, из которых мы замечаем лишь очень ограниченное количество; другие так и остаются в своей бесконечности или в нашем воображении»[91]. Причем потенциальность не является случайной, но наоборот, это вероятность или множество вероятностей, запрограммированное автором в произведение. УЛИПО определяет два основных направления своей деятельности: аналитическое (изучение литературного наследия для нахождения возможностей, неиспользованных и/или недооцененных самими авторами) и синтетическое (выработка новых литературных приемов). Другими словами, анализУЛИПизм призван открывать, а синтезУЛИПизм — изобретать, причем оба -улипизма тесно взаимосвязаны. Главной задачей определяется создание целого арсенала как старых, уже существующих, так и новых литературных приемов и структур, которыми «поэт сможет пользоваться по своему усмотрению, каждый раз, когда ему захочется обойти то, что принято называть вдохновением»[92]. Этот арсенал, или Институт Протезирования Литературы, должен постоянно обогащаться и модернизироваться, следуя изменениям самого языка. Приемы и структуры предполагают определенные правила пользования. Улиписты — «крысы, задавшиеся целью построить лабиринт и из него выбраться» — работают исходя из правил, которые сами же себе и навязывают: акростихи, липограммы, панграммы, палиндромы, количественная трансформация текста, использование определенных размеров в определенном порядке и т. д. Ограничение является не средством, а основополагающим принципом, при реализации которого неоценимую помощь оказывает инъекция математических законов в литературное творчество, идет ли речь об ограничениях в рамках той или иной игры (шахматы, го, таро...) или о пределах действия той или иной формулы. Эти эксперименты могут находить свое приложение во всех областях языка: так сочиняются поэмы по Булю, поэмы метаморфоз для ленты Мебиуса и т. д. По аналогии с Таблицей химических элементов Менделеева УЛИПО классифицирует ограничения и составляет таблицу «Кеноеева». Научный подход к этим исследованиям нисколько не противоречит их игровому характеру. Согласно определению Ж. Лесюора, УЛИПО — это «организм, целью которого является попытка рассмотреть, как и какими средствами можно ввести в язык, учитывая предположительно опекающую его научную теорию (т. е. антропологию), эстетическое удовольствие (эффективность и фантазию)»[93]. Кено отмечает, что топология, или теория чисел родились отчасти из того, что некогда именовалось «увлекательной математикой», а высчитывание вероятностей было всего лишь «сборником забав». Слияние математики и литературы в деятельности УЛИПО неудивительно, если учесть, что Кено всегда интересовался «Королевой наук». Но этот интерес не является исключительно потребительским: в результате своих исследований Кено предлагает такие новые понятия, как «S-аддитивная последовательность» и «гиперпростые числа», он пишет целый ряд математических работ, часть которых публикуется в виде статей или отдельных брошюр: «О кинематике игр» (1935), «Место математики в классификации наук» (1948), «Бурбаки и математика завтрашнего дня» (1962), «Меккано, или матричный анализ языка» (1966).

К середине 60-х годов интерес Кено к формальным структурам ослабевает; параллельно его участие в деятельности УЛИПО утрачивает былую восторженность и продуктивность. Кено сожалеет о «недостаточности» коллективных экспериментов и несколько отстраняется от руководства цехом. В 1970 году, отвечая на вопрос анкеты «Думаете ли вы по-прежнему о собственной работе в рамках УЛИПО?», Кено категорично отвечает: «Откровенно говоря, нет». В очередной раз Кено осознает, что «движется по кругу», и стремится это движение прекратить. Рациональные игры с цифрами и буквами отходят на второй план, начинается последний период, отмеченный исключительно метафизическими поисками. Может показаться парадоксальным, что отречение Кено от католицизма в 1918 году открывает ему путь к восточной метафизике, путь, которым он с большей или меньшей уверенностью следует всю жизнь. Влияние обратившегося в ислам Рене Генона было поистине ключевым и определяющим для творчества Кено: он перечитывает все работы этого автора, а к некоторым (например, «Множественное состояние Бытия» и «Символизм Креста») обращается неоднократно. Кено продолжает испытывать это влияние и в период сюрреализма, и в разные периоды «ангажированности». В «Мертвом эссе», тексте 1926 года, отмеченном индуистской метафизикой и чтением «Веданты», Кено пишет о трех периодах жизни для использования «всех возможностей индивидуального характера» и главном, четвертом, где должны свершиться «возможности универсального порядка». Путешествие в Грецию оказалось для Кено знаком и предвестием вселенской гармонии, другой, более высокой реальности: «Я ничего не ждал [от Греции]; я вернулся оттуда другим»[94]. Другим вернулся из Греции и персонаж «Одилии» Ролан Трави, открывший для себя под «ничем не омрачаемым небом» неведомое ранее состояние возвышенности.

Многое в романах Кено объясняется поисками «Центра мира» (название еще одной книги Генона), света, гармонии, единства противоположностей, разрешения противоречий. Восточная метафизика является писателю «Альфой и Омегой», совокупностью воззрений, увековечивающих («отменяющих») время и раскрывающих «символ Слова». Кено пишет в «Дневнике», что «вступил на духовный путь летом 1935», и добавляет: «я пустился в путь с правильными принципами, думаю, благодаря Генону: ни визионерского экзотизма, ни стремления к фантастике и прочим тщеславностям». Многие персонажи Кено, подобно автору, «ищут мудрости», многие ее находят, что еще не гарантирует избавления от плотского «плоского существования»: обретает «индивидуальность» и «знание» Этьен Марсель в «Репейнике», приближаются к мудрости Ролан Трави из «Одилии» и Венсан Тюкден из «Последних дней», избавляется от «мрака ненависти» Леамо в «Лютой зиме». Знание, мудрость и терпимость — первая стадия восхождения к гармонии и универсальному; Кено вступает на этот путь, обобщая разнообразный духовный опыт: индуизм, конфуцианство, суфизм... В «Дневнике» он признается: «Все же моя религиозная восприимчивость (хотя плевать все хотели на мою религиозную восприимчивость) совершенно не христианская. Я — мусульманин»[95]. К этому духовному синкретизму, вероятно, следует отнести ветхозаветный «стиль» и «тематику» отдельных глав «Каменной глотки». В конце 30-х Кено открывает для себя еще несколько «главных книг»: «Тайная Индия» Брунтона, «Греческие скептики» Брошара и «Даосские анекдоты о Пирроне». Вместе с автором на путь «философского озарения» встают персонажи; некоторые, как, например, Пьеро («Мой друг Пьеро»), Валантен Брю («Воскресенье жизни») или Жак Л’Омон («Вдали от Рюэля»), сами того не ведая, выбирают принципы дао. В начале 40-х годов Кено возвращается к католицизму, молится и ходит в церковь. В 1950-м публикует «Маленькую портативную космогонию», которая дает своеобразное научно-философское толкование Бытия и пытается определить место и предназначение человека. Кено читает греческих мыслителей, Генона, Лао-цзы и продолжает искать: «Где Дао? Здесь. Здесь. И еще тут. А в этом мусоре? И тут тоже. / Искать божественное даже здесь. / Принятие реальности»[96]. В 1956 году он совершает поездку в СССР и доезжает до Ташкента и Самарканда. Запад все больше разочаровывает, Восток продолжает притягивать. Отказываясь от всей «светской» оболочки, Кено все больше погружается в духовные поиски. «Я ищу свой путь, Учителя, Правду»[97], — пишет он в 1962 году. Это — путь восхождения от знания к мудрости, от прозрения к трансцендентности: «Подниматься. Подниматься постоянно. И еще: то, что наверху, подобно тому, что внизу. В центре трансцендентальное. Так что не надо хитрить»[98]. Кено продолжает перечитывать Генона, китайских мыслителей, внедряет математику в сферу метафизики и по-прежнему страдает от астмы. В 1972-м умирает его жена. В 1975-м, за год до смерти самого Кено, выходит его последнее произведение — «Элементарная мораль», построенное по принципу китайской «Книги перемен».


Р. Барт. ЗАЗИ И ЛИТЕРАТУРА [*]   | Упражнения в стиле (перевод Захаревич Анастасия) | * * *