home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



VII 

Пьянье обедал у себя в будке, чтобы не упустить эвентуального клиента, ежели таковой подгребет; правда, до сих пор в этот час ни один ни разу не пришел. Прием пищи в будке имел, таким образом, двойное преимущество: поскольку клиентов в это время точно не бывало, Пьянье мог спокойно подзаправиться. Пищей в этот раз служила тарелка горячей картофельной запеканки, которую прямо с пылу с жару около часу дня притаранила ему Мадо На Цырлачках.

— А я-то надеялся, сегодня будут потрошки, — сказал Пьянье, наклоняясь за литровкой красного, что стояла у него в углу.

Мадо На Цырлачках передернула плечами. Потрошки? Извечный миф! И Пьянье это прекрасно знал.

— Что там этот тип? — спросил Пьянье. — Чего делает?

— Доедает. Молчит как вкопанный.

— Вопросов не задает?

— Не.

— А Турандот не заговаривает с ним?

— Не решается.

— Не больно-то он любопытен.

— Да дело не в этом, просто он побаивается.

— Ага...

Пьянье врубился в запеканку, температура которой снизилась до приемлемого градуса.

— А чего еще будете? — спросила Мадо На Цырлачках. — Бри? Камамбер?

— Бри хорош?

— Так себе.

— Тогда камамбер.

Мадо На Цырлачках уже уходила, когда Пьянье поинтересовался:

— А чего он жрал?

— В точности то же, что и вы. Без вариантов.

Десяток метров, что разделяли будку Пьянье и «Подвальчик», она преодолела бегом. Ладно, придется ее еще поспрошать. Информацию, полученную от нее, Пьянье счел совершенно недостаточной, однако пребывал в процессе углубленных размышлений, пока не появился сыр, притараненный возвратившейся Мадо.

— Так что там тип? — осведомился Пьянье.

— Допивает кофе.

— И чего говорит?

— А ничего.

— Как он ел? С аппетитом?

— Скорее, да. Все подмел.

— А что он взял на закуску? Сардинку или салат из помидор?

— Я ж вам сказала: в точности то же, что и вы. Никаких закусок.

— А пил чего?

— Красное.

— Маленький или большой стакан?

— Большой. Выпил все до капли.

— Ага, — протянул с явным интересом Пьянье.

Прежде чем приняться за сыр, Пьянье задумчиво произвел привычное сосательное движение, дабы извлечь волоконца мяса, застрявшие между различными зубами.

— А в сортир? — задал он очередной вопрос. — В сортир он не ходил?

— Не.

— Даже отлить?

— Не.

— И грабки не мыл?

— Не.

— А какая у него сейчас рожа?

— Да никакая.

Пьянье вонзил зубы в здоровенный бутерброд с сыром, который он старательно приготовил, отодвинув корочку сыра к дальней части и оставив, таким образом, самое вкусное напоследок.

Мадо На Цырлачках рассеянно наблюдала за ним, не торопясь обратно, хотя рабочий день еще не кончился и кое-какие клиенты небось дожидались, когда им принесут счет, в том числе, кстати, и субчик. Она облокотилась о будку и, пользуясь тем, что Пьянье жевал и тем самым был лишен возможности говорить, завела речь о своих личных проблемах.

— Человек он серьезный, — сказала она. — И профессия у него в руках. Очень хорошая профессия. Ведь таксист — это же неплохо, верно?

— (жест).

— И не старый. И не слишком молодой. На здоровье не жалуется. Крепкий из себя. И, наверно, что-то отложить успел. Короче, все при нем. Одна только беда: больно уж Шарль романтичен.

— Уга, — подтвердил Пьянье в промежутке между двумя откусами бутерброда.

— Меня просто трясет, когда я вижу, как он сидит, сунув нос в брачные объявления или там в переписку с редакцией в женских журналах. Да неужто вы и вправду верите, говорю я ему, будто сыщете там пташечку вашей мечты. Если уж она и впрямь такая сказочная пташечка, так она сумеет свить свое гнездышко и без всяких объявлений, ведь верно?

— (жест).

Пьянье как раз произвел последний заглот. Покончив с бутербродом, он степенно выпил стакан вина и поставил бутылку на место.

— А что Шарль? — спросил он. — Что он тебе на это отвечает?

— Да шуточками все отделывается, мол, а тебе, пташечка, часто удавалось свить гнездышко. Короче, несерьезно ведет себя (молчание). Не хочет меня понять.

— Надо с ним поговорить.

— Да я уж подумывала, вот только оказии все никак не представляется. Например, встретимся мы на лестнице. Ну, трахнет он меня по-скорому, что называется, на ступеньках дворца[*]. Только в такие минуты я не способна поговорить, как надо бы, у меня совсем другое настроение (молчание), не для разговора по душам (молчание). Вот пригласить бы его как-нибудь вечерком поужинать... Как думаете, он не откажется?

— Во всяком случае, отказаться с его стороны было бы крайне невежливо.

— Беда в том, что Шарль не всегда бывает вежлив.

Пьянье жестикульнул, выражая несогласие. Из дверей кафе раздался крик Турандота: «Мадо!»

— Иду! — отвечала она, сообщив этому слову скорость и громкость достаточные, чтобы преодолеть разделяющее их пространство. — Но в любом случае, — это она уже адресовала Пьянье, и не столь громозвучно, — я все никак не могу в толк взять, чем эта баба, которую он надеется найти по объявлению, может быть лучше меня: шахна у нее из золота будет или что?

Очередной зов Турандота не позволил ей выдвинуть очередные гипотезы. Она понесла грязную посуду, а Пьянье остался наедине с ремонтируемой обувкой и улицей. Он тут же взялся за работу. Неторопливо скрутил одну из своих пяти ежедневных цигарок и степенно закурил ее. Судя по его виду, можно было даже подумать, что он над чем-то усиленно размышляет. Докурив цигарку почти до самого конца, он тщательно пригасил ее и охнарик по привычке, оставшейся со времен оккупации, спрятал в железную коробочку. И в этот миг прозвучал вопрос:

— Не найдется ли у вас случайно шнурка, а то у меня порвался.

Это оказался субчик, продолживший свое выступление в нижеследующем духе:

— Нет ничего отвратнее рваного шнурка, не правда ли?

— Ничего не могу вам ответить, — ответил Пьянье.

— Мне бы желтый. Но если вам угодно, сойдет и коричневый, только не черный.

— Счас гляну, есть ли у меня, — сказал Пьянье. — Но не гарантирую, что у меня имеются все упомянутые вами цвета.

Однако он даже не шелохнулся, ограничившись тем, что продолжил разглядывать собеседника. Тот же изображал, будто не замечает этого.

— Я ж не прошу у вас шнурков всех цветов спектра.

— Каких?

— Всех цветов радуги.

— К сожалению, в настоящий момент такие у меня отсутствуют, да и другого цвета тоже нет.

— А вон в той коробке у вас случаем не шнурки?

Пьянье почернел, как пьявка.

— Послушайте, я не выношу, когда мне указывают.

— Но вы же не откажетесь продать ботиночный шнурок человеку, которому он позарез необходим. Это же все равно что отказать голодному в куске хлеба.

— Знаете что, не берите меня на жалость.

— А пару башмаков? Вы и пару башмаков откажетесь продать?

— Ну вы совсем того! — вскричал Пьянье.

— Это почему?

— Я — сапожник, а не торговец обувью. Ne sutor ultra crepidem[13], как говорили древние. Сечете по-латыни? Usque non ascendam anch’io son pittore adios amigos amen[14][*] и тепе. Но навряд ли вы способны это оценить. Вы ж не кюре, а мусор.

— Позвольте, однако, осведомиться, с чего вы это взяли?

— Мусор или сатир.

Субчик спокойненько пожал плечами и произнес без убежденности, но и без горечи:

— Оскорбления — вот благодарность за то, что возвращаешь потерявшегося ребенка родственникам. Оскорбления.

И, тяжело вздохнув, добавил:

— Тем еще родственникам.

Пьянье оторвал задницу от стула и спросил с угрозой:

— А чем это не нравятся вам родственники? В чем вы их можете упрекнуть?

— О, абсолютно ни в чем (вздох).

— Нет уж, выкладывайте.

— Дядюшка-то пидор.

— Неправда! — возводил Пьянье. — Неправда! Я запрещаю вам так говорить!

— Вы, голубчик, ничего не можете мне запретить. Вы мне не начальник.

— Габриель, — с эмфазой возговорил Пьянье, — честный гражданин, честный и уважаемый гражданин. Между прочим, все жители квартала любят его.

— Еще бы, обольстительная особа.

— Вы у меня уже вот где сидите с вашими оскорбительными предположениями. Еще раз повторяю, Габриель никакой не пассивник, это же яснее ясного.

— Где доказательства? — спросил субчик.

— Да ничего нет проще, — отвечал Пьянье. — Он женат.

— Это ничего не доказывает, — сказал тип. — Возьмем, к примеру, Генриха Третьего. Он тоже был женат.

— И на ком же? (улыбка).

— На Луизе де Водемон.

Пьянье усмехнулся.

— Если бы эта дамочка и вправду была королевой Франции, это было бы известно.

— А это всем известно.

— Вы небось слышали это по телеку (гримаса). И вы верите всему, что там плетут?

— Да это можно прочитать в любой книжке.

— Даже в телефонном справочнике?

Субчик не нашелся с ответом.

— Вот видите, — снисходительно заметил Пьянье.

И продолжил крылатым выражением:

— Не следует, поверьте мне, судить о людях столь поспешно. Да, Габриель танцует в ночном клубе у гомосеков в костюме севильянки. Ну и что из того? Что это доказывает? Кстати, дайте-ка мне ваш башмак, я вдену шнурок.

Субчик разулся и в ожидании конца операции по замене шнурка стоял, как цапля, на одной ноге.

— Ничего не доказывает, — продолжал Пьянье, — кроме того, что дурачье ржет. Верзила в костюме тореро может вызвать улыбку, но если тот же верзила переоденется севильянкой, все будут покатываться со смеху. Между прочим, это не все, он танцует еще «Умирающего лебедя», как в Опере. В пачке танцует. Ну, тут уж зрители со стульев валятся. Вы мне станете говорить про человеческую глупость. Заранее согласен, но это его профессия, и она ничуть не хуже любой другой, разве не так?

— Тоже мне профессия, — сказал субчик, ограничившись лишь этими тремя словами.

— Тоже мне профессия, тоже мне профессия... — негодующе передразнил его Пьянье. — А вы всегда гордитесь своей профессией?

Субчик ничего не ответил.

(взаимообоюдное молчание).

— Держите, — сказал Пьянье. — Вот ваш башмак с новеньким шнурком.

— Сколько я вам обязан?

— Нисколько, — ответил Пьянье.

И добавил:

— Вы, между прочим, не больно-то разговорчивы.

— С вашей стороны несправедливо обвинять меня в подобном, ведь это я к вам подошел.

— Но вы же не отвечаете на вопросы, которые вам задают.

— Например, на какие?

— Любите ли вы шпинат?

— С маленькими греночками — люблю, а так — нет.

Пьянье на миг погрузился в задумчивость, после чего вполголоса выпустил очередь черных слов.

— Что-нибудь не так? — поинтересовался субчик.

— Дорого бы я дал, чтобы узнать, зачем вы явились в наши окрестности.

— Я привел потерявшегося ребенка к его родным.

— Этак вы меня и впрямь заставите в это поверить.

— И навлек на себя массу неприятностей.

— Ну, не таких уж и страшных, — заметил Пьянье.

— Я вовсе не имею в виду историю с королем сегидильи и принцессой при голубых джиннах[*] (молчание). Все куда ужасней.

— В каком смысле? — испуганно спросил впечатлительный Пьянье.

— Я привел девочку к родным и — потерялся.

— Ну, это пустяки, — молвил успокоенный Пьянье. — Повернете вон там налево, пойдете прямо и как раз упретесь в метро. Как видите, совсем просто.

— Да не в этом дело. Я себя, себя потерял.

— Чего-т я вас не понимаю, — вновь встревожился Пьянье.

— А вы спрашивайте меня, задавайте вопросы и поймете.

— Но вы ж не отвечаете на вопросы.

— О, какая несправедливость! Разве я не ответил вам про шпинат?

Пьянье почесал в затылке.

— Ну, например...

Однако, смешавшись, он так и не закончил.

— Спрашивайте, — настаивал субчик, — спрашивайте же.

(молчание).

Пьянье потупил взгляд.

Субчик поспешил ему на помощь:

— Может, вы хотели узнать мое фамилие?

— Да, — согласился Пьянье, — точно, ваше фамилие.

— А я не знаю.

Пьянье поднял глаза.

— Здорово это вы, — сказал он.

— Ну не знаю я, не знаю.

— Как так?

— Как? Да вот так. Я не выучил его на память, (молчание).

— Издеваетесь? — спросил Пьянье.

— Ну почему же?

— А что, собственную фамилию надо выучивать на память?

— Вот вы, — сказал тип, — как вы зоветесь?

— Ну, Пьянье, — ответил, не чуя ничего худого, Пьянье.

— Видите, вы знаете на память свою фамилию — Пьянье.

— Ну да, — пробормотал Пьянье.

— Но со мной-то хуже всего, — сказал тип, — что я не знаю, была ли она у меня раньше.

— Фамилия, что ли?

— Да, фамилия.

— Этого не может быть, — подавленно пробормотал Пьянье.

— Может, еще как может. И вообще, что значит не может быть, если так оно и есть.

— Выходит, у вас никогда не было фамилии?

— Очень даже похоже.

— А у вас из-за этого никогда не бывало неприятностей?

— Не слишком много.

(молчание)

Субчик повторил:

— Не слишком много.

(молчание).

— А возраст? — вдруг спросил Пьянье. — Может, вы и возраста своего не знаете?

— Естественно, не знаю, — отвечал субчик.

Пьянье испытующе воззрился на физиономию собеседника.

— Вам, должно быть, лет...

И остановился.

— Трудно сказать, — буркнул он.

— Не правда ли? Так что, когда вы зададите мне вопрос о моей профессии, а я не отвечу, виной тому будет вовсе не мое нежелание.

— Разумеется, — согласился с ним перепуганный Пьянье.

Запинающийся гул мотора заставил субчика обернуться. Мимо прокатило дряхлое такси, везущее Зази и Габриеля.

— На прогулку отправились, — заметил субчик.

Пьянье от комментариев воздержался. Ему хотелось, чтобы и субчик тоже отправился прогуляться.

— Мне остается лишь поблагодарить вас, — сказал субчик.

— Не за что, — ответил Пьянье.

— А к метро, значит, туда? (жест) — спросил субчик.

— Туда.

— Крайне полезные сведения, — заметил субчик. — Особенно во время забастовки.

— Но вы сможете свериться с планом, — сказал Пьянье.

И изо всех сил принялся колотить по подметке, а субчик ушкандыбал.


предыдущая глава | Упражнения в стиле (перевод Захаревич Анастасия) | VIII