home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


(8.00–11.45)

Церковные колокола звучно бьют пять раз.

Одинокий голубь семенит по сцене и вылетает в окно в другом конце помещения.

В темную кухню спускается ДАВИД, он раскрывает все двери, проверяет, нет ли кого поблизости, хочет убедиться, что ни во дворе, ни в столовых никого нет, открывает окно во двор, ставит на плиту кофе, берет чашку, включает радио — звучит музыка — снова выключает, заглядывает в отцовскую стеклянную будку, рассматривает себя в зеркале с разных сторон. Заходи чулан, берет крысоловку с двумя маленькими крысами, достав ведро, наполняет его водой, бросает в него крысоловку, затем опять поднимает, дразнит зверьков. И снова бросает в воду. Опять смотрится в зеркало, на этот раз с совершенно серьезным видом, подходит ближе, затем отступает, бежит к зеркалу, останавливается, принимает разные позы. Подходит к окну и раздвигает занавески — возвращается к зеркалу — игра становится немного серьезнее, он изображает разные эмоции — ненависть, страсть, отчаяние, кровожадность, страх, женственность, мужественность, пытается подражать различным кумирам — Монтгомери Клифту в фильме «Отныне и вовек» и Стену Гетцу на концерте, делает вид, что у него в руках фотоаппарат, фотографирует себя в зеркале и стоит неподвижно, обводя свои контуры в зеркале маминой губной помадой, подходит ближе, всматривается в свое отражение, целует его, спускает штаны, прячет член между ног, изображая девушку, отходит и достает длинную сигарету из отцовской пачки «Риц», курит, кривляясь, как женщина. Не слышит шагов на лестнице.


ГЕОРГ. Ты чем тут занимаешься, черт бы тебя побрал?

ДАВИД (вздрогнув, оборачивается). Кто? Я? Ничем! А что я такого сделал?

ГЕОРГ. Ах ты сукин сын…

ДАВИД (натягивая штаны). О чем речь? Тебе что-то не нравится? (Роняет сигарету.) Я просто одеваюсь.

ГЕОРГ. Да ты совсем сдурел! Вот скотина!

ДАВИД. А что такого?

ГЕОРГ. Ты ненормальный. Ты — не нормальный. (Подходит к окну и раздвигает занавески.) Разве нет?

ДАВИД. Конечно, конечно. (Поднимает окурок.) О чем ты? Не понимаю.

ГЕОРГ. Ничего, скоро поймешь.

ДАВИД. Да в чем дело?

ГЕОРГ. Побереги свою проклятую шкуру — слышал, что я сказал?

ДАВИД. Да-да, конечно, я все прекрасно слышал.

ГЕОРГ (смотрит в упор). Кошмар какой. А ну вали отсюда. (Толкает ДАВИДА.) Вали, кому говорят!

ДАВИД (отодвигается). Никуда я не пойду.

ГЕОРГ. Проваливай!

ДАВИД. С какой стати?

ГЕОРГ. Не могу рядом с тобой находиться.

ДАВИД. Вот сам и уходи.

ГЕОРГ (смеется). Что ты несешь! Я здесь на законных правах, не то что некоторые.

ДАВИД. Это кто же такое сказал?

ГЕОРГ. Угадай.

ДАВИД. Ты! (Стоят лицом к лицу.) Не трогай меня.

ГЕОРГ. Нет, ну надо же! Вот скотина.

ДАВИД. У тебя словарь есть?

ГЕОРГ. Это еще зачем?

ДАВИД. Нам надо посмотреть значение слова «остроумный».

ГЕОРГ. Что?

ДАВИД. По-моему, тебе сложно выражать свои мысли, Георг. Чего ты от меня хочешь?

ГЕОРГ. Не смей произносить мое имя!


ДАВИД молча ковыряется в ухе.

ГЕОРГ протягивает к нему правую руку, трясет ею, пытаясь что-то сказать, затем постепенно успокаивается. ДАВИД ждет.


Смотри, как бы я не выразил их на твоей заднице!


ГЕОРГ подходит к плите, замечает в ведре клетку с крысами, достает ее и ставит на мойку, вода вытекает. Затем в гробовой тишине наливает кофе, подходит к столу, кладет рядом с собой свежую почту, жестом давая понять ДАВИДУ, чтобы тот к ней не притрагивался, иначе ему не поздоровится.


Ишь ты, как мы изъясняемся!

ДАВИД. Ты думаешь? (Протягивает крысам стакан воды.) Не понимаю, зачем надо выращивать это у себя на лице, если в заднице у тебя и без того такие дикие заросли?

ГЕОРГ. Что?

ДАВИД. В зеркало посмотри.

ГЕОРГ (молча пьет кофе). В этой семье достаточно одного педика, который вертится перед зеркалом.


ДАВИД наливает кофе, раздумывая, остаться на кухне или уйти. Остается. Подпрыгнув, садится на барную стойку. ГЕОРГ читает газету. ДАВИД насвистывает «Конкорд», «Модерн Джаз Квартет», фортепьянную прелюдию Джона Льюиса, затем вибрафон Милта Джексона.

ГЕОРГ смотрит на него.


ДАВИД. Где хочу, там и сижу. А в свою комнату я пойду тогда, когда мне самому захочется.

ГЕОРГ. Ты ведь столько лет ныл, что тебе нужна отдельная комната, и вот ты ее получил! Почему бы тебе не побыть там? Ты вообще понимаешь, сколько мы на этом теряем — каждый день выходит на одного постояльца меньше — и все ради того, чтобы тебе было где бездельничать и валяться. А ты даже свистеть как следует не научился.

ДАВИД. Я свищу виртуозно, и ты это знаешь. У меня абсолютный слух.


Пауза.


А у тебя?

ГЕОРГ. И где же он, этот слух? (Без всякого интереса.) Скажите пожалуйста — виртуозно!


ДАВИД насвистывает.


(Продолжает читать газету.) Отвратительно. (Поднимает глаза.) Ты не слышал, что я сказал? Не слышал?

ДАВИД (поспешно). Ты что-то хотел? Чем я могу помочь?


Пауза.


Нет. (Насвистывает «Джанго», «Модерн Джаз Квартет».)

ГЕОРГ (после долгой паузы). И что же ты пытался изобразить?

ДАВИД. А ты не знаешь? Это же соло Джона Льюиса в «Джанго» — все точно, вплоть до мельчайших нюансов.

ГЕОРГ. Ну, тогда я Сара Леандер. (Совершенно спокойно.)

ДАВИД. С лица или с задницы?

ГЕОРГ. Слышь, ты! В этом доме девятнадцать комнат, неужели надо непременно находиться там же, где я?! Черт бы тебя побрал!


ДАВИД спрыгивает со стойки.


Я ему расскажу, что ты тайком куришь его сигареты.

ДАВИД. Давай, мне наплевать.

ГЕОРГ. Я матери расскажу, что ты воруешь у него сигареты.

ДАВИД. Давай, давай.

ГЕОРГ. Куда пошел?

ДАВИД (вежливо). Пока еще не решил, но, наверное, в киоск.

ГЕОРГ. Там только в восемь откроется.

ДАВИД. Сейчас уже восемь.

ГЕОРГ. Тогда вообще в девять.

ДАВИД. У меня сегодня день рождения.

ГЕОРГ. Ты останешься здесь, пока не спустится мать.

ДАВИД. Мама?

ГЕОРГ. Мы должны поговорить с тобой, мальчик мой.

ДАВИД. Со мной? (Хохочет.) Обязательно вдвоем?

ГЕОРГ (пропускает его слова мимо ушей. Отложив газету, просматривает остальную почту). Конечно же и на этот раз никаких писем от Бенгта Халлберга[1] тебе не пришло. Кто бы сомневался.

ДАВИД. Ну и что, мне наплевать.

ГЕОРГ (встает. Забирает у него чашку, когда тот отворачивается). И чему же ты тогда радуешься?

ДАВИД. Верни мою чашку! (В ярости.) Дай сюда!

ГЕОРГ. Неужели ты такой идиот, что веришь, будто Бенгт Халлберг будет писать тебе письма?

ДАВИД. Отдай чашку, я сказал.

ГЕОРГ. Не пора ли посмотреть правде в глаза?

ДАВИД. Дай сюда чашку, не то убью.

ГЕОРГ. Тот, кто ни копейки не зарабатывает, ни на что не имеет права… Согласен? Раз не работаешь, так и не шастай сюда. Думаешь, тебе можно брать все что угодно, чтобы потом жрать по ночам у себя наверху? Что за хамские привычки! Ты что вообще о себе возомнил?

ДАВИД. Тебя не касается, что я о себе возомнил.

ГЕОРГ. Ну давай, ударь же меня. Попробуй ударь!.. Чего ты медлишь? Я жду! Давай же!

ДАВИД. Это не твой кофе.

ГЕОРГ. Да что ты говоришь! Каждая капля, выпитая тобой в этом доме, заработана моим трудом — в то время, пока ты валялся с книжкой и читал сутки напролет. Знаешь что, с меня хватит! Теперь ты пойдешь работать, хочешь ты того или нет. Хватит!

ДАВИД. Вот как.

ГЕОРГ. Да-да! И мама со мной согласна. Что, не веришь?

ДАВИД. Я верю только, что ты сам в это веришь.

ГЕОРГ. Давай-давай, посвисти мне тут еще. (Ставит чашку на стол.) Посмотрим, кто свистнет последним. Посмотрим… кого она выберет.

ДАВИД. Но ведь я тоже помогаю… Я делаю… Я ведь делаю… Что-то я делаю.

ГЕОРГ. Как же, делаешь! Все делаешь, только не умеешь ничего.


Пауза.


Какого черта ты вдруг возомнил, что станешь пианистом? Это тот самый педик из Стокгольма, что сюда приезжает, вбил тебе в голову такую идею? Да ты ведь даже в школе с горем пополам учишься, у тебя в голове все шиворот — навыворот. (Бьет себя по лбу.)

ДАВИД. Сильней бей!

ГЕОРГ. Предупреждаю: если я еще раз увижу тебя с этим гнусавым придурком, то… Только попробуй попадись мне в темном переулке со своим извращенцем, я тебе такое устрою — забудешь, кому надо жаловаться.


ДАВИД не уходит. Включает радио.

Голос Арне Турена[2]: «В ближайшее время будет написана последняя глава о жизни Чессмана. Найт повторяет свой приговор: Чессмана нельзя помиловать. Вчера вечером губернатор Гудвин Найт еще раз подчеркнул, что не собирается смягчать наказания Кэрила Чессмана, но новый адвокат последнего сообщил, что все еще надеется помочь молодому писателю избежать газовой камеры Сан-Квентин. Если ничего непредвиденного не случится, последняя глава жизни отчаянного тридцатидвухлетнего писателя Кэрила Чессмана будет написана в тюремной газовой камере через пять дней, в пятницу, в 10 часов утра. Последняя попытка спасти Чессмана предпринята сегодня. Доктор Вильям Ф. Грасвел, старший врач Сан-Квентина, телеграфировал губернатору: „Я твердо убежден в том, что этот человек психически нездоров. Я также уверен в том, что он совсем не ‘Бандит с Красным Фонарем’“. Писатели детективного жанра и другие представители литературных кругов Нью-Йорка заявили, что собираются ходатайствовать о помиловании Чессмана. Доктор Нигли К. Титерз, доцент университета Темпл и один из ведущих специалистов страны в области пенитенциарной системы, в обращении к губернатору предложил пощадить Чессмана, „чтобы использовать его в качестве подопытного кролика для науки. Он не рядовой преступник. Это очень одаренный человек. Моя просьба основывается на том факте, что обществу крайне мало известно о криминальной психологии. Наука должна извлечь пользу из этого случая, попытаться изучить, как и почему человек становится врагом общества“. После внимательного изучения ходатайства Эрл Уоррен, бывший губернатор штата, который в настоящее время исполняет обязанности председателя Верховного суда Соединенных Штатов, пришел к следующему заключению: „Раз население США всерьез отнеслось к принятию закона о смертной казни за похищение людей, то сейчас перед нами именно тот случай, который требует подобного наказания. Нет никаких особых предписаний о том, что закон не распространяется на людей, пишущих книги“. Кэрилу Чессману осталось жить двадцать семь часов. В очередном выпуске новостей в полдень мы сообщим, как…»


(Слушает, глядя на ДАВИДА, затем выключает радио.) Я тебе очень советую обратить внимание на одну вещь. Послушай, я не шучу…

ДАВИД. Как мне надоели твои упреки! Что там еще?

ГЕОРГ. Что еще? Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не смел ходить в мою комнату?!

ДАВИД. Как тут сосчитаешь, сколько раз ты мне это говорил, ты ж все время талдычишь одно и то же!

ГЕОРГ. Трогаешь мои пластинки… мой саксофон…

ДАВИД (кричит). Да не ходил я в твою комнату! Слышишь? Не ходил!

ГЕОРГ. Почему тогда мундштук вчера был весь в слюнях, когда я вернулся домой? Чего ты орешь?

ДАВИД. Ты разве вчера не запирал дверь в свою комнату? (Дверь открывается. Оба прислушиваются.) Вот и твоя мать.


Пауза.


Что это?


Кто-то спускается по лестнице, напевая нервным голосом: «Ах утро, ты прекрасно». Братья переглядываются.

МАРТИН входит на кухню, неся поднос с кофейником, чашкой, очками и пепельницей. На нем темно-серый костюм, белая рубашка, полосатый галстук-бабочка. На лице отчаяние. Застывшие волосы тщательно расчесаны на пробор и покрыты гелем. МАРТИН нервничает, пытается это скрыть, зная, что больше не в силах противостоять желанию выпить: сегодня то же, что и всегда? — тяжелые времена, одиночество, непонимание окружающих, презрение к самому себе. Дает выход своей нервозности, то и дело поправляя бабочку, одергивая манжеты, стряхивая с одежды невидимый пепел, переставляя вещи с места на место, ковыряясь в зубах и т. д. Насвистывает. Периодически притоптывает ногой, словно в такт своему внутреннему ритму. То и дело в его речи появляются интонации, полные жалости к самому себе, проскакивают свидетельства давно утраченного величавого изящества. Еще одно обстоятельство: он метрдотель, лакей, подавальщик, в пошлой роли подчиненного с его символическим ожиданием, откровенно демонстрирующий счастье и гордость оттого, что это все сделал он: смотрите, как я накрыл на стол и т. п.


МАРТИН. Кого я вижу! Good morning, good morning. Good morning[3].

ДАВИД. Ведь я не могу зайти в твою комнату, когда дверь заперта.

ГЕОРГ. Правда?

МАРТИН. Как спалось? (Пауза.) В чем дело?


ГЕОРГ наблюдает за тем, как тот суетится.


А? Я сказал «с добрым утром».

ДАВИД. С добрым утром, с добрым утром.

МАРТИН. Уже проснулся? Ты что, болен?

ДАВИД. Да, да, да, конечно.

МАРТИН. Есть в жизни место чудесам.

ДАВИД. Какой же ты у нас необычный. Ты что, пукнул, что ли?

МАРТИН. Вовсе нет.

ДАВИД. А чего тогда от тебя так пахнет?

МАРТИН (бросает крысоловку в ведро). Кофе, конечно же, не осталось. Интересно, кто это посреди ночи жарил тут турнедо на петрушечном масле — кому сказать спасибо? Почему ты не можешь есть вместе со всеми, как нормальные люди?

ГЕОРГ. Я тебе сто раз уже говорил — потому что он не нормальный! Ты что, не замечаешь?

ДАВИД (развеселившись). Какое опасное словечко.

ГЕОРГ. Про что ты?

ДАВИД. «Нормальный».

МАРТИН. Вот как. (Садится. Закуривает сигарету. Сидит в характерной позе, наклонившись вперед и облокотившись о стол. Курит, помешивая ложечкой в чашке, прокашливается, делает вид, что все в порядке.)

ГЕОРГ. Разве нет?

МАРТИН. Ты ко мне обращаешься? Да, вполне возможно.

ГЕОРГ. Что?

МАРТИН. Да так, ничего. Неважно… Похоже, сегодня будет жарко. Купаться поедете?


Пауза.


Я спросил, поедете ли вы купаться.

ГЕОРГ. Я, кажется, слышал эхо.

МАРТИН. Сегодня наверняка опять будет жарко. (Прокашливается.) Мы могли бы съездить искупаться все вместе… как раньше.

ГЕОРГ. Когда это такое было?

МАРТИН. Когда? Да хотя бы когда мы ездили в Копенгаген… неужели не помнишь?

ГЕОРГ. Я?

МАРТИН. Ты что? Зачем ты так говоришь? (Расстроен и обижен.) Это был самый приятный момент в нашей жизни.

ДАВИД. Очень мило с твоей стороны рассказать нам об этом.

МАРТИН. Неужели ты не помнишь, мы ведь ездили в Копенгаген каждое воскресенье.

ГЕОРГ. А ты помнишь?

МАРТИН. Да, конечно, прости… Прости, что спрашиваю… Ты сегодня в город не собираешься?

ГЕОРГ. Что я там забыл?

МАРТИН. Ничего, я просто спросил…

ГЕОРГ. Просто так?

МАРТИН. Ну да. (Насвистывает «Покоюсь я в твоих объятьях».) У тебя ведь там девушка, да? А вы, милостивый государь?

ГЕОРГ. Он будет торчать как приклеенный возле зеркала.

МАРТИН. Возле какого зеркала?

ГЕОРГ. А может, ты проведешь весь день, лежа в ван ной? Ты разве не замечаешь, он целые дни проводит в ванной с книжками и чашечкой кофе. Ты чем там занимаешься? Учишься плавать?

ДАВИД (успевший прочитать газету раньше МАРТИНА). Смотри!

МАРТИН. Что там такое?

ДАВИД. Ты что, не видел? Не видел, что Стен Гетц в среду выступает в Копенгагене? Норман Гранц представляет «Джаз в филармонии» — Стен Гетц… Вот это да… Ты пойдешь? Можно мне тоже с вами? Папа, можно мне тоже пойти?

ГЕОРГ. Ни за что.

ДАВИД. Но мне так бы хотелось.

МАРТИН. Почему бы и нет?

ДАВИД. Я поеду туда во что бы то ни стало.

ГЕОРГ. Откуда же ты возьмешь деньги?

ДАВИД. Ничего, где-нибудь раздобуду.

ГЕОРГ. Снова своруешь из кассы?

ДАВИД. Ты здесь ничего не решаешь. Все зависит от мамы.

ГЕОРГ. А вот здесь ты не прав, черт бы тебя побрал, только не в этом вопросе.

МАРТИН. Ладно вам, хватит ругаться.

ГЕОРГ. Больше тебе сказать нечего?

МАРТИН. Мое мнение здесь роли не играет.

ГЕОРГ. Это точно. И все-таки?

МАРТИН. Можно я возьму? (Перебирает газеты, распечатывает письмо, читает, внезапно мрачнеет.)

ГЕОРГ. Что случилось?

МАРТИН. Это просто удар наповал.

ГЕОРГ. О чем ты?

МАРТИН. О погашении долга.

ГЕОРГ. И что? Ты ведь его уже выплатил.

МАРТИН. Когда я, по-твоему, успел это сделать? Я писал им и просил об отсрочке платежа…

ГЕОРГ. Ну и?..

МАРТИН. Они отказали, здесь так и написано, черным по белому.

ГЕОРГ. И что из этого?

МАРТИН. В каком смысле?

ГЕОРГ. Ну что такого?

МАРТИН. Ты что, глупый?.. В понедельник — то есть через два дня — я должен выложить двенадцать тысяч крон.

ГЕОРГ. Ну и?..

МАРТИН. А у меня только восемь. Где мне взять остальные, скажи на милость?

ГЕОРГ. Найдешь где-нибудь.

МАРТИН. Как, по-твоему, я их найду?.. (Почти срывается на крик.) Вы небось думаете, я деньгами сморкаюсь?!

ДАВИД. Разве нет, папа?

ГЕОРГ. Ведь это повторяется каждый месяц, чего ты так удивляешься?

МАРТИН. Что ты несешь! Ты знаешь, насколько снизился оборот? И знаешь, почему?

ГЕОРГ. Да плевать я на это хотел.

МАРТИН. А я тебе скажу, почему. С тех пор как алкоголь стали продавать свободно и упразднили талончики, наш оборот упал на шестьдесят восемь процентов… (Хохочет.) Шестьдесят восемь — уму непостижимо! Ты понимаешь, что это значит? Когда мы писали отчет в прошлом году, чистая прибыль была двести десять тысяч крон — это тебе не птичий помет… А в этом году, по моим подсчетам, — подумать даже боюсь — хорошо если хотя бы семьдесят заработаем… Вот такие дела, малыш.

ГЕОРГ. Я тебе не малыш.

МАРТИН. Да-да, конечно. Но тем не менее вот такие дела. Остается только не падать духом, правда? На что это ты так смотришь? Стараюсь, как могу. На большее я не способен.

ДАВИД. Ты не мог бы дать мне немного мелочи?

ГЕОРГ. На тебя.

МАРТИН. Ах да, прости, что спрашиваю.

ДАВИД. Не мог бы?

МАРТИН. На кой черт — извини за выражение — тебе нужна мелочь? Ну правильно, я и говорю, по-вашему, я по утрам деньгами сморкаюсь. На что ты их тратить собрался?

ДАВИД. Я тебе все верну.

МАРТИН. Ага, плюс по три эре за каждый четвертак. Нет, даже не проси.

ДАВИД (подходит к кассе и берет оттуда несколько монеток по двадцать пять эре).

МАРТИН (безразлично). Перестань, я сказал.

ДАВИД (кладет монетку в автомат для измерения скорости реакции, с молниеносной быстротой нажимает на кнопку). Ура, я самый быстрый, вот это скорость! Я снова вышел на красный! У вас никаких шансов — ну что, сразимся?

ГЕОРГ. Это ж для детей.

ДАВИД. В этой твоей неспособности приблизиться к нижнему порогу реакции «нормального человека» есть что-то глубоко обескураживающее. Сколько бы ты ни стоял, ни потел и ни пыжился… все без толку. Если получится, я отдам тебе своего Мейнарда Фергюсона — помнишь тот огромный граммофон, что я купил в «Магасин дю Норд»?.. Ну что, кишка тонка? Ха-ха-ха!

ГЕОРГ. Мне это не интересно.

ДАВИД. Не интересно? Да что ты говоришь. А если я левую руку уберу за спину? Или зажмурюсь? Ну мало ли что на меня найдет.

ГЕОРГ. Да ну… Нет у меня времени тренироваться тут целыми днями, как ты.

ДАВИД. Ну давай же. Я плачу.

ГЕОРГ. Вот дерьмо. (Нажимает на кнопку.) Чушь собачья.

ДАВИД (хохочет). Ну что, куда попал? Инертный? Буржуазный? Бессмысленный? (Удирает оттуда.) Пап, теперь твоя очередь. Давай же, черт побери. Ты тоже должен попробовать. (Аккуратно подталкивает сопротивляющегося отца к аппарату. Кладет в него монетку. Подначивает его.)

МАРТИН. Удивительное транжирство.

ДАВИД. Закрой рот и жми на кнопку.

МАРТИН (нажимает, показывает лучший результат, чем ДАВИД). Ха-ха, ну что, видали? Не ожидали небось?

ГЕОРГ. Да это все потому, что ты все время трясешься.

ДАВИД. Полный провал — ты нажал на кнопку до того, как лампа погасла.

МАРТИН. Неправда!


ДАВИД треплет МАРТИНА по волосам. Тот выглядит смешным. ГЕОРГ взволнован. МАРТИН слегка обрадован. Поправляет волосы.


Да-да, радуйтесь, пока есть такая возможность. (В кабинете звонит телефон.) Так, кто-то звонит. Теперь оставьте меня в покое. (Идет в кабинет.) Нет у меня времени с малышней возиться. — Гостиница, доброе утро… Нет, к сожалению, сегодня мы закрыты, у нас инвентаризация… Мы открываемся завтра в восемь утра… Конечно, все необходимые лицензии у нас есть, девять номеров для путешественников… Столовые первого, второго и третьего класса, на любой вкус… Как вы сказали? Секундочку, я запишу. Сколько? Да-да, завтра вечером, превосходно, номер на двоих и одноместный… Будет сделано… Милости просим… Большое спасибо… Всего доброго, до свидания.

ДАВИД. Я понимаю, что ты должен лизать задницу постояльцам, но неужели надо делать это с такой готовностью, с таким рвением? Я тут написал сочинение про Авраама, не оставшееся без внимания, — про того самого, который принес в жертву своего сына, — и сделал из него официанта… Смешно получилось, мне пятерку поставили.

МАРТИН. Из тебя бы вышел отличный поэт.

ГЕОРГ. Тебе самому в поэты пора.

ДАВИД. Кстати, завтра Чессмана отправят в газовую камеру.

МАРТИН. Неужели они еще не казнили этого негодяя?

ДАВИД. Он невиновен. Зачем ты так говоришь?

ГЕОРГ. Конечно виновен. Так же, как и ты.

ДАВИД. В чем же это?

МАРТИН. А вот и Элин. (В кухню входит ЭЛИН, в руках у нее чашка и два подарка. Во рту сигарета.)

ЭЛИН (глядя на крысоловку). Я же говорила, чтоб вы не смели выставлять крысоловку на видное место! (Вынимает ее из ведра.) О господи! Да они до сих пор живы!.. Давид! Вынь их оттуда! (Отодвигает крысоловку подальше от себя.) Выпусти их в лесу.

ГЕОРГ. В каком лесу?

ЭЛИН. И чтоб это больше не повторялось!

ДАВИД (берет крысоловку, идет к двери, потряхивая ею, как маракасами). Выступает Кармен Миранда вместе с партнером.

МАРТИН. Доброе утро, дорогая. Наконец решила спуститься?

ЭЛИН (кашляет). Почта пришла?

МАРТИН. Все же с этим кашлем тебе следует обратиться к врачу.

ГЕОРГ (раздраженно). Не забудь его с собой прихватить, хватит тут перхать уже.

МАРТИН. Почему ты так говоришь? Мне просто жаль маму, она уже давно ходит с таким кашлем… Очень действует на нервы. Ты и сам это понимаешь.

ГЕОРГ. Тебе ее жаль? Это что-то новенькое.

МАРТИН. В каком смысле?

ЭЛИН (наливает себе кофе, смотрит в окно. Слышится голубиное воркование). Давид.

ДАВИД (из-за дверей). Что?

ЭЛИН. Это ты ночью расхаживал под окном?

МАРТИН. Вот будет здорово, когда здесь построят настоящую автостраду… Наверное, и народ скорее сюда потянется.

ЭЛИН. Может быть. (Входит ДАВИД.) Что ты с ними сделал?

ДАВИД. Искусственное дыхание.

МАРТИН. Хотя в таком случае они просто-напросто будут проезжать мимо.

ЭЛИН (садится, закуривает). И я тоже.

ДАВИД. Что это?

ЭЛИН (протягивает ему подарки). У тебя ведь сегодня день рождения.

ДАВИД. Ах да, точно. На день рождения ведь дарят подарки.

МАРТИН. Открой и посмотри.

ДАВИД. Что это?

ГЕОРГ (с иронией). Что это?

ДАВИД (Разворачивает свертки. Это сборник стихов Экелёфа «Бессмыслицы» и белая футболка). Как мило… Большое спасибо, у меня как раз есть точно такая же.

МАРТИН. Давид, мальчик мой… сегодня у тебя день рождения… никогда бы не поверил в то, что… (Внезапно его переполняет сентиментальное воодушевление, жестокость временно отступает.) Что когда-нибудь буду вот так вот сидеть за одним столом с такими прекрасными молодыми людьми, правда, мать? И за что нам, собственно говоря, это счастье? Я все вспоминаю тот августовский день в тридцать девятом, когда мы ездили смотреть виллы… Мы как раз только что уговорили твоего отца подписать поручительство. Проходили весь день и успели посмотреть бог знает сколько вилл. Под конец, ближе к вечеру, ноги у меня стали заплетаться, и я подумал: «Все, больше ни шагу не сделаю, хватит, едем домой, в город, в нашу двухкомнатную квартирку в Скиллингренде — там и останемся»… Но тут Элин говорит: «Нет, давай обойдем еще один квартал — тот, что за углом». — «Да там и домов-то никаких нет, — сказал я. — Только горы щебня». И тут перед нами появляется самый прелестный домик из тех, что я когда-либо видел. Ну я и говорю: «Такой дом наверняка не продается». — «Это точно, — ответила ты. — Но мне так хочется пить, может быть, позвоним в дверь, попросим стакан воды?» — «Ну что ты, не стоит». Но она все-таки позвонила. Дверь ей открыла маленькая женщина, первое, что она сказала: «Неужели маклерское бюро уже дало объявление?» А Элин сделала вид, будто ни капельки не удивилась… А к следующей пятнице мы уже купили дом и начали переезд. У меня был свободный день, и я помогал Элин вешать занавески… Помнишь тот день, когда мы вернулись в город? Мы были так счастливы…

ГЕОРГ. Ты что, издеваешься?

МАРТИН. Ты тогда оставался у бабушки.

ГЕОРГ. А где твой подарок?

МАРТИН (еще безразличнее). Поди его разбери, что ему надо. У него ведь есть все что душе угодно. (Достает старый коричневый бумажник, вынимает оттуда пятьдесят крон.) Вот тебе полтинник, ступай и купи то, чего тебе хочется. Сделай одолжение, Давид.

ДАВИД. Спасибо, папа. Большое спасибо.

ЭЛИН (считает, что МАРТИН дал слишком много, но ничего не говорит). Что это за книга?

ДАВИД. Стихи. Бессмыслицы.

ЭЛИН. Но ведь ты именно такую хотел.

ДАВИД. Так она называется: «Бессмыслицы».

ГЕОРГ. Значит, у тебя сегодня день рождения?

ДАВИД. Похоже, что так… Ты-то наверняка мне ничего не купил? Да-а, бьюсь об заклад, ты не такой дурак.

ГЕОРГ. Купил, конечно. (Выходит за дверь.)

ДАВИД. Ничего себе.

ЭЛИН. Очень мило с его стороны.

МАРТИН. Да… ты становишься взрослым, Давид.


Пауза.


(Себе под нос.) И что с тобой дальше будет?

ДАВИД. Наверняка какая-нибудь пластинка.

МАРТИН. Люди не могут не волноваться о том, как сложится судьба их детей.

ДАВИД. Все будет хорошо.

МАРТИН. Ты ведь понимаешь, что мы с мамой за тебя переживаем.

ДАВИД. Почему? Неужели я даже день рождения не могу отметить в тишине и спокойствии?

ГЕОРГ (возвращается). Да уж, будь так любезен.

ДАВИД. Это мне? Да? (Очень доволен.) Спасибо, не стоило беспокоиться. (Снимает обертку, достает книгу.) Большое спасибо.

МАРТИН. Можно взглянуть?

ЭЛИН (берет книгу, рассматривает ее). Да, ты сегодня разжился книгами.

МАРТИН. Как она называется?


ЭЛИН протягивает книгу ему.


ГЕОРГ. Называется «Насилие».

МАРТИН. «Насилие»? Куда подевались мои очки?

ГЕОРГ. Это книга о том, как в Америке два еврея-педика убили маленького мальчика, а тело запихнули в канализационную трубу. Потом они пытались отмыть его член селитрой.

МАРТИН. Вот оно что… А эти двое, их, случайно, звали не Леопольд и Лейб или что-то вроде этого? Да, ужасная была история. Просто ужасная.

ГЕОРГ. Черт его знает, как их там звали. Надеюсь, эта книга тебя хоть чему-то научит.

ДАВИД. Спасибо тебе, Георг, большое-большое спасибо. Никогда не забуду этот подарок.

ЭЛИН. А что ты будешь делать со своими голубями. Давид?

ДАВИД. В каком смысле?

ЭЛИН. Тебе не кажется, что скоро их станет слишком много? По-моему, во время жары здесь стоит ужасны)! затхлый запах.

МАРТИН (раздраженно). Что с тобой?

ДАВИД. (Книга приводит его в ужас, он дрожит и чувствует слабость, которая снова вернется к нему позднее, но он уже не поймет, откуда это взялось. Он тотчас начинает вытеснять мысли о возможной причине.) Ничего… Ничего страшного.

ЭЛИН. Ты пьешь слишком много кофе.

МАРТИН. Да, но это мы виноваты… Помню, как бабушка давала тебе кофе, когда тебе был всего один год. Ты сидел у нее на коленях и прихлебывал кофе. Она так любила тебя.

ДАВИД. Неправда! Подлые враки! Я всегда убираю за ними.


МАРТИН насвистывает «Wonderful, wonderful Copenhagen».


ЭЛИН. Ну что тебе за радость от них?

ДАВИД. Дождь все дерьмо смывает. Я имею в виду с крыши.

ЭЛИН. Ночью сверкала молния.

МАРТИН. Сегодня ночью?

ЭЛИН. Ты ведь не лег спать, как обещал?

ДАВИД. О чем ты? Вчера я пошел спать и лег под утро.

ЭЛИН. Если у тебя проблемы со сном, позволь Мартину дать тебе таблетку.

ГЕОРГ. Никаких проблем не было бы, если б он днем делал что-то полезное.

МАРТИН. Тебе было сложно уснуть, еще когда ты был младенцем. Я укачивал тебя ночи напролет. В конце концов мы отвезли тебя в больницу, где тебя научили засыпать.

ГЕОРГ. Неужели поговорить больше не о чем?

ДАВИД. А как насчет торта?

МАРТИН. Какого торта?

ДАВИД. Ну того, дурацкого, со взбитыми сливками.

МАРТИН. Дурацкого? Ведь он всегда тебе нравился!

ДАВИД. А теперь разонравился.

ЭЛИН. Не придумывай, ты всегда обожал торт со взбитыми сливками.


МАРТИН достает сигареты и золотую зажигалку.


Куда ты собрался?


МАРТИН направляется в свою стеклянную будку.


Неужели нельзя хоть минуту побыть вместе с нами? Обязательно надо забиться в какой-нибудь угол? Останься. Куда ты спешишь?

МАРТИН (кашляет). Просто хотел просмотреть заказы.

ЭЛИН. Боже мой, но сегодня же еще только девятое мая!

МАРТИН. Знаю, знаю. Но у меня еще не просмотрены заказы за предыдущие дни. Сама потом будешь ругаться: что у тебя тут творится? Не видишь?

ЭЛИН. Что ответили с пивоварни?


МАРТИН качает головой.


Покачали головой?

МАРТИН. Можно сказать, что так.

ЭЛИН. Согласились?

МАРТИН. Вот, сама прочитай. (Протягивает ЭЛИН письмо.)

ЭЛИН (читает). И что теперь делать?

МАРТИН. Понятия не имею. Даже не спрашивай. Не знаю, что делать. От меня тут уже мало что зависит. Время ушло.

ЭЛИН. Какое бессовестное письмо! Почему ты не написал им раньше? Они не могут просто взять и послать тебя к черту! Мы ведь всегда аккуратно погашали долг.

МАРТИН. Им на это наплевать.


Пауза.


Им наплевать, что с нами будет! Я могу выложить восемь тысяч, а после этого остаться ни с чем. Больше у меня нет ни копейки…

ЭЛИН. А как же Шмидт?

МАРТИН. Никогда. Ни за что на свете. Даже не проси.

ЭЛИН. Почему нет? Тебе надо поговорить с ним.

МАРТИН. Я сказал, никогда! Только через мой труп.

ЭЛИН. Вместо того чтобы сидеть здесь и закупать еду и спиртное, когда у нас тут ни одного посетителя.

МАРТИН. Я не пойду к нему на поклон! Слышала, что я сказал?

ЭЛИН. Хватит кричать.

МАРТИН. Есть границы тому, что можно сделать, не теряя… Не теряя…

ЭЛИН. А вот и нет. Только не в твоем случае.

МАРТИН. Не могу я, черт бы тебя побрал!

ГЕОРГ. Не кричи.

МАРТИН. А ты не лезь, тебя это не касается.

ГЕОРГ. Почему ты не решаешься попросить Шмидта?

МАРТИН. Не решаюсь? Думаешь, я чего-то боюсь?

ЭЛИН. Ведь у него столько денег, что он может вообще за себя не платить.

МАРТИН. Это наш лучший клиент. Как, по-твоему, будет смотреться, если я заявлюсь к нему и попрошу в долг? Понимаешь? Ты ни капли не смыслишь в том, как надо себя держать.

ГЕОРГ (злобно хохочет). Что? Держать себя? А как он здесь наблевал, помнишь? Хорошо он тогда себя держал?

МАРТИН. Говори что хочешь.

ЭЛИН. Вчера он досидел тут до половины одиннадцатого. Он приподнял край скатерти и блеванул на клеенку. А затем опустил скатерть обратно, аккуратненько разгладил ее и поставил на место вазу с цветами и пепельницу.

МАРТИН. Вот это хамство… Кто его обслуживал?

ЭЛИН. Агнета.

ГЕОРГ. А помнишь, как на прошлой неделе он так нажрался, что Бергрен не решился даже домой его отвезти. Его положили в седьмом номере, и там он то же самое сделал: заблевал всю постель, а потом накрыл ее одеялом и покрывалом и ушел домой. Представляю, какие там цветочки наутро выросли.

МАРТИН. Да, такого я еще не слышал. Почему мне не рассказали?

ЭЛИН. Пусть оплатит хотя бы счета из прачечной.

МАРТИН. Ну и свинья этот Шмидт.

ДАВИД. Не сдавайся, пап. Нет ничего хуже, чем смириться и опустить руки. Испробуй свои силы!

МАРТИН (вздыхает). Если и справимся, то придется сократить штат, а мать против.

ЭЛИН. Зарплаты персоналу — это не главная статья расходов.

ГЕОРГ. А по-моему, сократить надо Давида.

МАРТИН. Прошу тебя, не начинай.

ГЕОРГ. Ты за то, чтоб он тут шатался с наглым видом все лето? Тогда я отсюда съезжаю. (К ЭЛИН.) Ты меня, наверное, не слышишь. Или ты заставишь его устроиться на работу, или я отсюда съезжаю.

ЭЛИН. Куда ты собрался съезжать?

ГЕОРГ. Об этом можете не беспокоиться.

ЭЛИН. Ты останешься здесь.

ГЕОРГ. Тогда тебе придется найти кого-то, кто будет работать столько же, сколько я: красить стены, ездить по делам, мыть посуду, чинить потолок, подавать посетителям, убираться, накрывать на стол, работать граблями…

МАРТИН. Неужели надо обсуждать это прямо сейчас?

ГЕОРГ. Представь себе!

МАРТИН. Хорошо, давай об этом поговорим. Чего бы ты хотел от меня?

ГЕОРГ. Устрой ему взбучку. Пусть у него совесть проснется. Могу помочь, если сам не справишься.

ЭЛИН. Давид… Чем бы тебе хотелось заняться?

ДАВИД. Мне б хотелось убить вон того типа.

ГЕОРГ (злобно). Пусть делает ту работу, какую скажут, иначе вылетит отсюда. Или он, или я. Если вы сейчас же его не выставите, я сам свалю. Надоело! (Возмущенно, с отчаянием.) Не могу его больше видеть! Вы только взгляните… (Встает.) Чего ухмыляешься?.. Ты ненормальный.

ЭЛИН. Куда ты?

ДАВИД. Жирдяй. Пока!

ГЕОРГ (побелев от гнева). Что ты сказал?

ЭЛИН. Георг, успокойся!

ДАВИД (по-английски). Успокойся, Джордж.

ГЕОРГ. Что ты сказал?

ДАВИД (по-английски). Джордж.

ЭЛИН. Иди в свою комнату.

ДАВИД. Почему это? Ведь я не Георг.

ЭЛИН. Уйди, я сказала.

ГЕОРГ. Не надо, мама, пусть останется. А вы вставайте на его сторону.

ЭЛИН. Я ни на чью сторону не встаю. Я с тобой совершенно согласна, он должен найти работу.

ГЕОРГ (уходит). Вы еще увидите.


МАРТИН заходит в стеклянную будку. Садится, закуривает.


ЭЛИН (достает салфетки, штук сорок, начинает сворачивать их). Ну зачем ты его подначиваешь?

ДАВИД. Ничего не могу поделать, его сальная брутальность пробуждает во мне все нехорошие черты.

ЭЛИН (доброжелательно). Кого ты сегодня играешь?

ДАВИД. Сегодня, мама, я играю самого себя.

ЭЛИН. Не понимаю, почему ты такой.


Пауза.


ДАВИД. Не понимаешь?

ЭЛИН. Нет. Мальчик мой.


Пауза.


Разве это так сложно — жить среди людей, как все остальные?

ДАВИД. Что за чушь. Среди каких людей? Где они?

МАРТИН. Не смей разговаривать с матерью в таком тоне.

ЭЛИН. Не можешь же ты просидеть там всю жизнь.

ДАВИД. Что за чушь.

ЭЛИН. Тебе же хуже будет.

ДАВИД. Возможно. Чушь какая.

МАРТИН. Ты слышал, что я сказал? Не смей так разговаривать с матерью.

ЭЛИН. Кем бы ты хотел стать?

ДАВИД. Что? Кем стать?

ЭЛИН. Кем бы ты хотел быть?

ДАВИД. Когда?

ЭЛИН. Что?

ДАВИД. Ничего.

ЭЛИН. Давид.

ДАВИД. Не знаю.

ЭЛИН. Чего не знаешь?

ДАВИД. Сам не знаю.

ЭЛИН. Не пора ли об этом задуматься?

ДАВИД. Я уже пробовал. Без толку.

ЭЛИН. Но чего бы тебе хотелось?

ДАВИД. Черный пиджак.

ЭЛИН. Чем бы тебе хотелось заниматься? Ты же не можешь шататься без дела днем и ночью.

ДАВИД. Ночью я сам найду чем заняться.

ЭЛИН. Хватит качаться на стуле.

ДАВИД. Лучше мне вовсе уйти.

ЭЛИН. Что?

ДАВИД. Лучше мне поблагодарить тебя, попрощаться и уйти.

ЭЛИН. Бу-бу-бу! И куда же ты пойдешь?

ДАВИД. Потом поймешь. Я тебе открытку пришлю.

ЭЛИН. Да ты ни одного дня не выдержишь в людях.

ДАВИД. Почему это? Там уж, черт побери, наверняка не хуже, чем здесь.

ЭЛИН. Как ты противно ругаешься.

ДАВИД. Разве я не прав? В чем дело?

ЭЛИН. Не говори так.

ДАВИД. Тебе не придется меня терпеть. Почему ты раньше меня не отпустила? Мне очень жаль, но ведь Иван ушел из дома еще в Первую мировую войну, когда ему было шестнадцать, а ты говоришь, что я на него похож. Тебе ведь плевать, что я делаю, лишь бы я не маячил перед глазами. Ты даже с официантками объединяешься против меня!

ЭЛИН. Неправда.

ДАВИД. Мне надо уйти. Надо. А ты оставайся с этим пластмассовым чревовещателем! (Хохочет.)

ЭЛИН. Какой жестокий смех.

ДАВИД (встает, собираясь уйти). А ты сиди здесь, сиськи мни! (Расчетливо, с ненавистью.) Я знаю, кто ты на самом деле? Поняла? (Не уходит.)

МАРТИН (выходит из будки). Что ты делаешь?

ЭЛИН. Ты что, не видишь?

МАРТИН. Обязательно делать это прямо сейчас?

ЭЛИН. Если есть желание, можешь помочь.

МАРТИН. Ты снова делаешь работу за Мону. Какой тогда смысл платить ей деньги? Ты объяснишь мне или нет?

ЭЛИН. Мало ей, по-твоему, неприятностей в жизни?


Пауза.


Она домой идти боится, там ее ждет пьяница муж. В один прекрасный день он убьет ее.

МАРТИН. Понимаю, но всех не обогреешь. Только не надейся на благодарность… они смеются у тебя за спиной, потому что считают тебя за дурочку.

ЭЛИН. Господи, Мартин, я ведь всего лишь складываю салфетки. Мне совсем не сложно это сделать, пока я вяжу.

МАРТИН. Да, конечно, ты все всегда успеваешь, знаю. Мне страшно повезло, что ты у меня есть, иначе все было бы по-другому. Все они до сих пор не ушли только из-за тебя.

ЭЛИН. Ну вот и все.

МАРТИН. Что будешь делать теперь?

ЭЛИН. Положу салфетки в сервировочный шкафчик, спущусь в подвал и разберу вчерашние скатерти. (Убирает салфетки, надевает розовый нейлоновый халат.)

МАРТИН. Неужели надеть больше нечего?

ЭЛИН. Ты сам собирался его надеть?

МАРТИН. Тебе нечем заняться?


Пауза.


Голубей покормил?

ДАВИД. Им пора худеть, а то слишком много гадят.

МАРТИН. Ты заправил кровать?

ДАВИД (смотрит на него с удивлением). У тебя как с головой?


Сверху доносится музыка. ГЕОРГ в своей комнате, играет «Line for Lyons» Джерри Маллигена, он подыгрывает на тенор-саксофоне, который звучит чуть громче других инструментов. ДАВИД слушает с видимым удовольствием.


МАРТИН. Начинается… Ну сколько можно. Опять это ужасное завывание. Нет моих сил.

ДАВИД. Тихо.

МАРТИН. Есть в этом доме хоть одно место, где можно побыть в тишине?

ДАВИД. Ну почему нельзя помолчать! Будь добр, иди к себе в кабинет и займись реквизицией… реквизируй прямые проборы!


Музыка продолжается. МАРТИН выдыхает сигаретный дым в лицо ДАВИДУ, пренебрежительный издевательский жест.


МАРТИН (вздыхает, вдруг словно теряет ко всему интерес). И что мне с тобой делать.

ДАВИД. Купи мне граммофон.

МАРТИН. Граммофон?

ДАВИД. Ну да, граммофон.

МАРТИН. Зачем он тебе? У тебя ведь уже есть. (Показывает на радио.) Думаете, я сморкаюсь деньгами?

ДАВИД. Виниловые пластинки на нем не проигрываются, только граммофонные.

МАРТИН. Тебе вполне достаточно.

ДАВИД. Это тебе так кажется. Его можно слушать только по ночам. И то вы не разрешаете.

МАРТИН. Не пойти ли тебе в свою комнату, чтобы заняться там чем-нибудь интересным? Чем угодно. А может быть, покатаешься на велосипеде?

ДАВИД. Зачем? Мне и так хорошо. Хочешь отделаться от меня?

МАРТИН. Отделаться?

ДАВИД. Что вы все время меня преследуете, как ФБР, — ты, мама и этот Эдгар Гувер?

МАРТИН. Почему сразу «отделаться»? Сиди на здоровье, раз хочется.

ДАВИД. Спасибо.

МАРТИН. И что же тебе известно о ФБР?

ДАВИД. Да уж побольше, чем тебе.

ЭЛИН (проходя мимо). Хватит качаться на стуле.

ДАВИД. Признайтесь, что у Толстяка есть все что угодно, так было всегда. Железная дорога, саксофон, настольный хоккей, своя комната. А теперь он вообще бороду отрастил… Стоит ему о чем-нибудь заикнуться, как это тотчас у него появляется. А что есть у меня? Пыльный «Люксор» с кучей шеллачных пластинок, которые больше не продаются. Приходится до дыр затирать мои старые любимые песни.

ЭЛИН. Давид, он ведь работает.

ДАВИД. Да с чего вы взяли, черт побери!

МАРТИН. Ты все время ругаешься… Чему вас только в гимназии учат.

ДАВИД. Так чего вам еще не хватало? Прекрасный ребенок, который начал работать еще в колыбели! Какого черта вы меня завели?

МАРТИН (встает). Если вы будете продолжать в том же духе, можете убираться отсюда. Я пошел составлять меню на следующую неделю.


ЭЛИН кашляет.


Как ты себя чувствуешь? Ты куда?

ЭЛИН. Пойду в подвал, разберу грязные скатерти, посмотрю, какие из них еще можно заштопать, так, чтобы это было незаметно. Можно их пополам разрезать, будет вполне опрятно.

МАРТИН. Господи… с ума сойти.

ДАВИД. Мы тебя навестим, как обычно.

МАРТИН (вздыхает). Что я наделал?

ДАВИД. Сказать тебе? Хочешь, скажу? Да? Знаешь, как тебя называют официантки? Долина вздохов. Пристав теней. Унесенные ветром. Отныне и вовек. Жажда.

МАРТИН. Вот как.

ДАВИД. Правда, мам?

МАРТИН. Ты не мог бы сходить за сигаретами?

ДАВИД. А что мне за это будет?

МАРТИН. Тебе будет хорошая оплеуха, если ты сейчас же не сменишь свой наглый тон.

ДАВИД. Я попробую. (Небольшая пауза.) Десятки вполне достаточно.

МАРТИН. Ты в своем уме? Видела бы тебя сейчас твоя мать.

ДАВИД. Это моя мать, а не твоя.

МАРТИН. О господи, за что мне такое.

ДАВИД. Ладно, пятерка.

МАРТИН. За то, чтобы пройти триста метров до киоска? Ты же туда бегаешь по сто раз на дню. Я тебе сегодня уже полтинник дал.

ДАВИД. Как хочешь. Тогда иди сам.

МАРТИН. Если бы я так разговаривал со своим отцом… даже не представляю, что бы он сделал. Он бы меня до полусмерти избил.

ДАВИД. Договорились, две кроны. Тебе какие купить?

МАРТИН. Сам знаешь. Я курю только «Риц». Пачку длинного «Рица».

ДАВИД. Хорошо, только свитер надену.

МАРТИН (кричит вдогонку). Куда ты так полетел, шею сломаешь!

ДАВИД (со второго этажа). Что ты сказал?

МАРТИН. Да так, ничего. Я сказал, не лети так.


Пауза.


Ты уже здесь.

ДАВИД (надевает свитер). Давай деньги!


МАРТИН достает бумажник и дает ему деньги. ДАВИД убегает. МАРТИН подходит к окну и наблюдает за ним. Затем идет к двери, ведущей в подвал, прислушивается. Возвращается на кухню, трясущимися руками быстро открывает бар со спиртным, достает бутылку водки, снимает с горлышка ограничитель. На лице отображается внутренняя борьба. Убирает бутылку обратно, зажмурившись, тяжело дышит, затем снова отвинчивает крышку, пьет из горла, закрывает бар, почти убегает оттуда к себе в кабинет, берет с полки пузырек с успокоительными таблетками, вытряхивает их так, что несколько падает на пол, проглатывает несколько штук, другие собирает, пытается запихать обратно в пузырек, дышит тяжело, словно пробежал стометровку. Возвращается на кухню и запивает водой. Пытается успокоиться, снова подходит к окну, отодвигает серую занавеску, приманивает голубей, воркует, весьма искусно им подражая, разговаривает с одним из них, в какой-то момент становится трогательным и гротескным.


ЭЛИН (возвращается из подвала). Что ты сказал?

МАРТИН. Ой! О господи! (Хватается за сердце.) Боже мой, как ты меня напугала!.. Сердце покалывает… Ой-ой-ой… Больше так не делай, ты меня до смерти перепугала! Ну почему ты всегда так тихо подкрадываешься?

ЭЛИН. Сколько времени?

МАРТИН. Скоро десять, как будто сама не видишь.

ЭЛИН. Что ты делаешь? (Ищет свои сигареты, закуривает, садится.)

МАРТИН. А что? Ты меня напугала.

ЭЛИН. Ты белый как полотно.

МАРТИН. Чему тут удивляться, ты бродишь по дому, как отравленная крыса.

ЭЛИН. Тебе нехорошо?

МАРТИН. Все в порядке. То есть мне нехорошо.

ЭЛИН. Ясно.

МАРТИН. Живот прихватило. (Задыхается, хватает ртом воздух.) Бывает.

ЭЛИН. Что — бывает?

МАРТИН. Не знаю. Откуда мне знать!.. Это язва. Мне нельзя молоко.

ЭЛИН. Попей воды.

МАРТИН. Ты очень любезна.

ЭЛИН. Что будем делать с Давидом?

МАРТИН. С Давидом? А что с ним?


Пауза.


Элин, я не знаю.

ЭЛИН. Не пора ли подумать об этом?

МАРТИН. Ты считаешь, это я виноват?

ЭЛИН (не знает, что на это сказать). Он наверху?

МАРТИН. Нет, он ушел. (Насвистывает мелодию из «Дикой утки».)

ЭЛИН. Ну и?..

МАРТИН. Чего ты от меня хочешь? Чтобы я вышвырнул его на улицу?

ЭЛИН. Возьми его в ежовые рукавицы. Попробуй быть настоящим отцом.

МАРТИН. Ты думаешь?..

ЭЛИН. Чем это так пахнет?

МАРТИН. Что?

ЭЛИН. Чем это от тебя пахнет?

МАРТИН. От меня? Ничем. Я жевал пастилки от кашля. Что, уже и пастилки нельзя пожевать? (Резко выдыхает в ее сторону.) Чувствуешь? Это пастилки. Что теперь скажешь? Можно мне наконец пойти поработать?

ЭЛИН. Мы говорили о Давиде.

МАРТИН. Это ты говорила о Давиде.

ЭЛИН. Не я, а Георг. Но я с ним совершенно согласна.

МАРТИН. Ты ведь и сама знаешь, как лучше. Тебя он боится гораздо больше, чем меня.

ЭЛИН. Тогда ты должен помочь мне. Если он прибежит к тебе, стой на своем.

МАРТИН. Ну да… Сделаю все, что смогу. Договорились? Я тут меню на завтра составил — у тебя нет минутки, чтобы взглянуть?

ЭЛИН. Мартин. Ты должен подняться к нему в комнату и поговорить с ним в тишине и спокойствии. Объяснить ему, что дальше так продолжаться не может… В понедельник можем съездить на биржу труда. Стыд да и только — он сидит дома целыми днями. На улицу его не выпихнешь, даже в летний лагерь не хочет.

МАРТИН. Да ладно тебе, он же был в «Орлятах» несколько лет назад.

ЭЛИН. Ты разве не помнишь, во что это вылилось?

МАРТИН. Так можно мне, наконец, зачитать меню?

ЭЛИН. Что?

МАРТИН. Я все же пытаюсь вести дела.

ЭЛИН. Читай что хочешь.

МАРТИН. Благодарю. (Откашливается.) Начнем с деликатесных бутербродов. Тарталетки с жульеном. Прозрачный суп из бычьих хвостов — на закуску. А потом, пожалуй, заливное из морского языка.

ЭЛИН. Завтра рыбы не будет.

МАРТИН. Отчего же? Завтра сюда приедет торговец рыбой, чтобы навестить свою мать в доме престарелых. Я попросил его прихватить несколько морских языков.

ЭЛИН. Но ведь это дополнительные расходы.

МАРТИН. Возможно.


Пауза.


У нас гостиница или дешевый кабак?.. Далее. Рябчики — подходит? Телятина, грибы в горшочках, соус с белым вином и…

ЭЛИН. Разве рябчиков не достаточно?

МАРТИН. Кто у нас придумывает меню — ты или я?

ЭЛИН. Но ведь это ни к чему.

МАРТИН. Кто здесь старший официант?

ЭЛИН. Просто не понимаю, зачем нам столько разных блюд, если все равно никто не приходит.

МАРТИН. Сейчас у меня нет сил тебе объяснять.

ЭЛИН. Ты ведь не собираешься сегодня готовить телячьи мозги? Мы же хотели оставить телятину на понедельник.

МАРТИН (кричит). Черт побери, да она протухнет к этому времени! Ты что, не понимаешь? Она протухнет! Вот тогда пусть твоя Мона и подает ее, да? Плевать я на все хотел. Десерт огласить или как?.. Замороженный пудинг из фруктов подходит или подадим груши?


Пауза.


Вина: амонтильядо, марго… Нет, это слишком изысканно. Вина вычеркиваем. Водка, легкое пиво, темное пиво. После чего мы можем спокойно снять картину Дарделя в столовой первого класса и повесить на его место Ларса Нормана!

ЭЛИН. Скотобойне тоже надо платить?

МАРТИН. Естественно. Ты что, не соображаешь?

ЭЛИН. И хлебопекарне?

МАРТИН. Им надо было заплатить три недели назад… Платить надо всем, кроме меня. А как же!

ЭЛИН. Да?

МАРТИН. Да, Элин. Не знаю, почему так выходит: я работаю по восемнадцать часов в сутки — так же, как и ты, а дела медленно, но верно идут все хуже и хуже.

ЭЛИН. Именно это я и хотела сказать.

МАРТИН. Не видать никакого просвета. Правда?

ЭЛИН. Не надо было арендовать этот сарай.

МАРТИН. Ой, только не начинай опять! Я же не виноват, что этот проклятый социал-демократ парой росчерков на бумаге угробил всю мою жизнь, все стремления и разрушил все, что мы сделали. Ну разве я виноват?

ЭЛИН. Мне казалось, что когда-нибудь будет лучше.

МАРТИН. Так ведь и стало. Стало лучше! Мы работаем на самих себя, хоть это сейчас и не приносит дохода… Но ведь это дело принадлежит нам! Неужели для тебя это ничего не значит? Может, на почте тебе нравилось больше?.. Хочешь опять вернуться и разъезжать туда-сюда?.. Они ни в чем не нуждаются, никогда не выходили голодными из-за стола, у них было все, чего бы они ни пожелали… Они чертовски избалованны, просто стыдно. У каждого своя комната, а я… у меня даже кабинета нормального нет, где я мог бы спокойно сидеть и вести дела. Приходится сидеть в этой каморке у всех на виду.

ЭЛИН. Мне никогда здесь не нравилось… Я не хотела сюда переезжать. Все мои друзья и знакомые…

МАРТИН. Знаю я, что они говорят! Я знаю, что они обо мне думают… Но кто из них может похвастаться годовым доходом в двести десять тысяч крон?.. И после этого я должен остаток своих дней проработать официантом? Для других надрываться? Этого ты ждешь, да? Ни за что! К Я никогда туда не вернусь. Скорее покончу с собой… Вот когда ты сможешь снова переехать в Стокгольм и жить там на деньги, полученные по страховке. А я в состоянии себя обеспечить. Я никому ни копейки не должен!

ЭЛИН. Ты уже восемь месяцев не делал взнос по страховке.

МАРТИН. Что ты такое говоришь? Я? О чем ты? Ты что, рылась в моем личном архиве?.. Платил я по страховке, чтоб ты знала.

ЭЛИН. Нет.

МАРТИН. А я говорю, да.

ЭЛИН. Нет, Мартин.

МАРТИН. «Нет, Мартин»… Верь во что хочешь, черт побери… Помнишь, как нам было… Ты вообще думала когда-нибудь о том, каково мне было приходить домой в три часа ночи, не видя тебя целыми днями? Я тогда за десять лет ни разу толком не выспался. Каково мне, когда рядом ребенок, который орет всю ночь напролет, и жена, к которой нельзя прикоснуться!

ЭЛИН. Но ведь потом стало легче.

МАРТИН. Нет, Элин.


Пауза.


Мне не стало… Совсем. Моя жизнь была адом. Вдобавок ко всему твои родственники и друзья считали меня последним дерьмом… Негодяи… Но теперь у меня все получилось… Теперь у нас все хорошо, раз они могут приехать, остановиться в гостинице и наесться до отвала.

ЭЛИН. Я скажу им, что не стоит больше к нам приезжать.

МАРТИН. Это ни к чему. Пусть приезжают. Если бы ты только решилась… Если бы ты только смогла мне помочь… Я хоть на один день избавился бы от этой проклятой мнительности.

ЭЛИН. Разве я не могу…

МАРТИН. Не можешь!

ЭЛИН. Вот, значит, как. Только у нас начались неприятности, ты снова взялся за свое.

МАРТИН. Делать мне больше нечего. Прекрати.

ЭЛИН. Если бы мы только съездили в Стокгольм… Посидели бы там пару часиков, перекусили бы, повеселились, а Мона бы нам позвонила.

МАРТИН. Сим-салабим!

ЭЛИН. Ничего подобного.

МАРТИН. Все, хватит! Слышишь? Слышишь, что говорю? С ума сойти. Чего ты от меня хочешь? Если бы ты хоть раз в жизни смогла… Элин, если бы ты смогла полюбить меня.

ЭЛИН. Я могу, Мартин.

МАРТИН. Какая же она, твоя любовь?

ЭЛИН. Моя любовь безнадежно сильна.

МАРТИН. Элин… (Берет ее руку.) Только не говори, что я не справлюсь.

ЭЛИН. Мои слова не имеют никакого значения, все равно от них лучше не будет.

МАРТИН. Да… Конечно… Я просто подумал… может быть, мы могли бы заложить украшения?..

ЭЛИН. Нет.

МАРТИН. Нет?

ЭЛИН. Нет… Никогда.

МАРТИН. Конечно.

ЭЛИН. Мамины украшения — никогда.

МАРТИН. Я знал, что ты скажешь… А ведь это был бы просто залог, оформленный на твое имя. Мы выкупим его, как только у нас появятся деньги.

ЭЛИН. Неважно. Это единственное, что осталось у меня от родителей.

МАРТИН. У тебя есть еще люстра.

ЭЛИН. С люстрой я тоже никогда не расстанусь. Даже не думай.

МАРТИН. Но ведь ты же моя жена! Для тебя это пустые слова? Почему ты не хочешь помочь своему мужу?.. Куда там, тебе такое и в голову не придет.

ЭЛИН. Я никогда не заложу их и не продам.

МАРТИН. Конечно нет. Но и Эрика с Марианной ты никогда попросить не сможешь. А ведь у них денег как грязи.

ЭЛИН. Да уж, куры не клюют.

МАРТИН. А ведь мне было бы достаточно всего четырех тысяч. Ну почему ты не можешь им позвонить?

ЭЛИН. Нет.

МАРТИН. Почему?.. Объясни хотя бы.

ЭЛИН. Нет, не хочу. Я не хочу их больше просить.

МАРТИН. Конечно… Что я тебе сделал? Что? Нет… Лучше б я умер… Вот тогда бы вы с детками порадовались. Вот что я тебе скажу: если ты не попросишь Эрика с Марианной, другого выхода у меня не будет… Понимаешь?.. Мы обанкротимся у всех на глазах. Я этого не переживу… Я не выдержу этого… понимаешь? Я помню, каково жилось папе… Вот тогда ты сможешь убираться ко всем чертям вместе с мамочкиной люстрой. (Встает и уходит в свою будку.)

ДАВИД (возвращается с пачкой сигарет, встречает в дверях ЭЛИН). Мам, что случилось?


ЭЛИН молча проходит мимо.


Что случилось, мам? (Идет через кухню к стеклянной будке.) Ты что наделал?

МАРТИН. Ничего.

ДАВИД. Почему мама плачет?

МАРТИН. Она не плачет.

ДАВИД. Почему мама не плачет?

МАРТИН. Ты когда-нибудь видел, чтобы она плакала?


ДАВИД подходит к холодильнику, пьет молоко.


Разве можно пить такими большими глотками?.. Ты что, хочешь желудок порвать?

ДАВИД. Тебе нужны твои чертовы сигареты или нет? Из-за чего вы поссорились?


МАРТИН уходит.


Почему у тебя такая прическа?

МАРТИН. Какая?

ДАВИД. С пробором.

МАРТИН. У меня всегда такая была, с тех пор как я прошел конфирмацию. Тебе что-то не нравится?

ДАВИД. Да нет, все отлично. Он такой точный, что даже приятно немного — словно разрез, как будто голый под гильотиной. (Делает пробор, как у МАРТИНА, у себя в волосах.) Ты его каждый день для просушки вывешиваешь?

МАРТИН. Вот как…

ДАВИД. Ага.

МАРТИН (тихо). Не понимаю, о чем ты. Нормальная прическа.

ДАВИД. Не пора ли, отец? Как ты считаешь? Отец, я не думаю, что ты это сделаешь.


МАРТИН молчит.


Мне горько называть тебя «отцом», когда я хочу сказать «папа». Ведь ты ни тем ни другим не являешься… А может, скоро им станешь? Не делай такое одухотворенное лицо.


МАРТИН берет сигареты и снова уходит в будку. ДАВИД прижимается лицом к стеклу, словно отражая выражение лица МАРТИНА. Затем выходит из кухни. МАРТИН остается сидеть, сохраняя обиженный и отчаявшийся вид.

ЗАНАВЕС.


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА: | Пьесы | (12.00 –16.30)







Loading...