home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




7

Эх, до чего же веселым и шумным был колыванский базар в это солнечное воскресенье в самом начале марта! Еще с вечера, как только утихла метель, в округе потеплело, а утром погода и вовсе так оттаяла, так разнежилась, что всем стало ясно: весна. Потому и на базар народ густо потянулся довольным, улыбчивым и благодушным. А как иначе — зиму, слава богу, пережили, солнце сияет в небе, как пятак начищенный, и кажется, что жизнь вместе с погодой поворачивает в лучшую, более теплую и ласковую, сторону. Голоса людские и конское ржание звенели в прозрачном воздухе по-особенному чисто и громко.

А еще слышно было, как, надрываясь, по-весеннему задорно горланили петухи.

Фрося ничего не видела и не слышала, потому как владела ею одна-единственная забота: с самого раннего утра толкалась она в тесном многолюдье, пробиралась вдоль торговых рядов и все искала глазами ловкую фигуру Васи-Коня, все ожидала: вот мелькнет он в толпе, пробираясь своей неслышной рысьей походкой, вот повернет настороженно голову, чтобы оглянуться…

Но Васи-Коня нигде не было.

Даже в дальнем углу большущей базарной площади, огороженной высоким забором из жердей, где торговали лошадьми и яростнее, чем на всем остальном базаре, спорили о ценах, знакомой фигуры не маячило.

Фрося совсем уже измаялась, ноги от бесполезного хождения гудом гудели, и она, выбравшись на безлюдное место, присела на толстую колоду, чтобы перевести дух. Развязала тугой узел цветастого полушалка, повернула лицо к солнцу и прижмурилась от яркого света, который так щедро скользил из поднебесья на землю.

— На солнышке, барышня, греетесь? — Вкрадчивый шепот прозвучал над самым ухом, так близко, что Фрося даже учуяла нехороший гнилой запах изо рта неслышно подошедшего к ней человека. Испуганно оглянулась. Нагнувшись, нависал прямо над головой у нее пристав Чукеев, которого она запомнила, когда он приходил в дом Шалагиных. Но тогда он был в шинели, при портупее и в огромных, тщательно надраенных сапогах. Сейчас же на нем красовался ободранный и залоснившийся от грязи шабур, расшлепанные пимы и заячья шапка с оторванным ухом — ни дать ни взять, мужик по сено поехал, но перепутал дорогу и оказался на воскресном базаре.

— Чего ты на меня так уставилась? — по-прежнему вкрадчивым шепотом спросил Чукеев. — В первый раз видишь? Чукеев я, пристав. Был ненароком в гостях у твоего хозяина. Вспомнила? Вот и ладно. А теперь, дорогуша, расскажи мне: кого ты сегодня так упорно ищешь? Весь базар вдоль и поперек прочесала. А?

Фрося захолонула: «Вдруг он меня обыскивать станет?» В кармане у нее лежало письмо Тонечки, написанное Василию. Ради этого письма и затеяна была поездка в Колывань. Ехать сюда они собирались вместе с Тонечкой, но после того, что случилось на концерте в гимназии, о поездке Тонечка даже и не заикалась — Любовь Алексеевна и слушать бы не стала. А вот Фросю отпустили, правда, для пользы дела той пришлось схитрить: якобы дальние родственники на крестины позвали, да и по родным местам соскучилась. Но, отправляясь в дорогу, Фрося честно предупредила Тонечку, что найти Васю-Коня будет непросто. Кто знает — где и когда у него дорога ляжет…

— А ты постарайся, Фросечка, — упрашивала Тонечка, — ведь не может такого быть, чтобы человек насовсем потерялся и чтобы от него даже следочка не осталось… Я в долгу не останусь, уж постарайся!

Фрося честно старалась и вот вместо Васи-Коня нашла себе докуку — пристава Чукеева.

— Чего молчим? А? Никак язык проглотила? — Чукеев цепко ухватил ее за плечо сильными короткими пальцами. — Давай, давай, рассказывай, не таись.

— Мне скрывать нечего, я к родичам приехала, а они на базар ушли — соседи сказали. Вот ищу, ищу, а их нигде нету…

— Родичи, говоришь… Ну-ну! Ты мне, девка, арапа не заправляй! Васю-Коня видела?

— Какого Васю-Коня? Знать такого не знаю! — Фрося дернула плечом, пытаясь освободиться от цепких пальцев, но Чукеев держал ее крепко и отпускать не собирался.

— Значит, так, девка, слушай меня в оба уха. Я с тобой в кошки-мышки играть не буду. Поднимайся, платочек подвязывай и чеши по базару. Вася-Конь здесь где-то, он как тебя увидит, сам выскочит. Вот мы с тобой его и встретим, как родные, на радость нашу. Только не вздумай знаки ему подавать — в порошок сотру! Все уяснила? А теперь ступай.

Фрося и рта не успела открыть, как Чукеев вздернул ее с насиженного места, поставил на ноги и подтолкнул крепким тычком в спину. Она пошла, неуверенно переставляя враз отяжелевшие ноги, боясь оглянуться назад, и только чувствовала затылком прожигающий взгляд пристава. О том, чтобы сбежать, у нее и мысли не возникало — очень уж напугал ее пристав, на плече прямо-таки горели следы его цепких пальцев.

Испуганными глазами Фрося смотрела по сторонам, видела лица торговцев, слышала их зазывные голоса; проплывали мимо свиные и говяжьи туши, короба с кедровым орехом, бочки с брусникой и облепихой, блестели свежеоструганным деревом сани и саночки, дуги и оглобли, сверкали разноцветной глазурью причудливые пряники, оплывал из тяжелых сот янтарный мед, метровые осетры пучили мерзлые глаза, но все это базарное изобилие зыбко покачивалось, словно в тумане. Фрося и сама покачивалась, как больная, голова у нее кружилась, и она даже растопырила руки для равновесия, боясь упасть посреди людской толчеи.

Базар жил своей жизнью, гулкой и шумной, как пчелиный рой, — торговал, зазывал, спорил до хрипоты, ругался, обманывал, и не было, казалось, ему никакого дела до испуганной девки, потерянно бредущей неведомо куда и зачем. Но это лишь казалось, потому что Фрося чувствовала: где-то здесь, совсем рядом, наблюдают за ней чужие, холодные глаза.

Она миновала торговые ряды, обогнула их и вдруг увидела, что по снегу, плотно притоптанному сотнями ног, тащится ей навстречу воз с сеном, влекомый приземистой рабочей лошадкой. Взяла в сторону, чтобы освободить дорогу, а тут, как на грех, — развеселая компания подвыпивших парней. Закричали, зашумели, окружили со всех сторон и потащили с собой. Фрося молча отмахивалась, упиралась, но ее легко подняли и понесли на руках. Только она открыла рот, чтобы закричать, как в ухо ей — жаркий шепот:

— Ты не брыкайся, дурочка, мы от Василия…

И — к возу с сеном. Фрося даже и ахнуть не успела, как в самой середине воза сено раздвинулось, открывая махонький лаз, и ее сунули в темное шуршащее нутро. Лаз закрылся, и она, скрючившись, ничего не понимая, только и смогла прижать обе ладони к лицу, оберегаясь от колючих сухих охвостьев. Воз между тем продолжал размеренно двигаться, и слышно было, как под полозьями саней едва различимо попискивает снег, потерявший свой голос в этот теплый день. Фрося попыталась чуть выпрямить согнутые ноги, но в колени ей уперлась толстая палка, и стало ясно, что тесный лаз был сделан заранее, до того времени, как на сани начали сметывать сено. Ни повернуться, ни пошевелиться, все тело затекало, наливаясь тяжестью, но Фрося терпеливо лежала, уже не пытаясь даже колыхнуться. Обреченно ждала — чем все закончится?

Шум базара стих, воз скатился под горку, поднялся наверх и снова двинулся по ровной дороге. Под полозьями по-прежнему попискивал снег, изредка всхрапывала лошадь, будто жалуясь на усталость. В тесной норе становилось жарко и душно, от густого сенного запаха голова начинала кружиться, и Фросе не хватало воздуха. Она уже не чаяла, когда остановится воз и ее вызволят на свободу.

Ехали долго. Наконец послышался глухой кашель возницы, а следом — неторопко и добродушно:

— Тпр-ру-у… Стой, милая, кажись, прибыли…

Лаз открылся, крепкие руки подхватили Фросю и вытащили наружу, поставили на землю, но затекшие ноги не держали, подсекались в коленях, и она повалилась набок.

— Стой, девка, не падай, разомнись сначала, кровь разгони…

Она открыла глаза, зажмуренные от солнечного света, по-особенному яркого после кромешной темноты, увидела приземистого мужика с окладистой русой бородой, который придерживал ее, не давая упасть, и причмокивал губами, пытаясь раскурить затухающую цигарку. Раскурил, выдохнул облаком вонючий дым и спросил:

— Ну, оклемалась? Дальше сама шагай, прямо в избу иди, ждут там тебя.

Фрося сделала несколько шагов, остановилась — в ноги ей будто десятки иголок воткнулись. Переждала, огляделась. Воз с сеном стоял в просторной ограде, отделенной от улицы глухим и высоким заплотом. Незавидная изба под черной крышей, с которой только что сбросили снег, была спрятана в глубине ограды, и в нее вело низенькое крыльцо в две ступеньки.

— Иди, иди, — подбодрил ее возница, — не оглядывайся, беды не будет.

Пошла. Шаткие ступеньки скрипнули, дверь в полутемные сени открылась без звука. Первым в избе она увидела Васю-Коня. Он сидел за столом перед большим самоваром и улыбался, сошвыркивая чай с блюдца. Его рысьи, всегда настороженные глаза смотрели сейчас на Фросю по-мальчишески озорно.

— Долго ты, девонька, ко мне ехала. Я уж с базару прибежал, самовар поставил, а тебя все нету и нету. Никак с приставом Чукеевым заговорилась? Да ты не удивляйся, лопотину скидывай, садись чай пить, заодно все и расскажешь. Зачем меня искала?

Вместо ответа Фрося достала письмо и молча положила его на краешек стола. Вася-Конь боязливо протянул руку и осторожно развернул…


предыдущая глава | Конокрад и гимназистка | cледующая глава