home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Предыстория

Судьба ребенка, о котором пойдет речь, настолько уникальна, что затмит собой судьбы массы успевших посидеть на престоле его старших «товарищей». Сейчас почти невозможно поверить в то, что во Франции, в одной из наиболее развитых на сегодняшний день стран мира, могли происходить такие мрачные и горестные события. Но, как говорится, «из песни слов не выкинешь», хотя трагическая история несчастного Луи-Шарля де Бурбона – именно то, о чем современные французы, пожалуй, не отказались бы забыть.

Начнем сначала. Настоящий дофин Людовик-Карл (Луи-Шарль) де Бурбон, герцог Нормандский родился в Версале в 1785 году. Это, пожалуй, один из немногих фактов, которые не оспаривают авторы десятков монографий, посвященных жизни несчастного французского принца. Став наследником престола за 10 дней до начала Французской революции, Луи-Шарль де Бурбон, герцог Нормандский, известный под именем Людовика XVII, так никогда и не правил своей страной: хаос Французской революции смел монархию Бурбонов. Людовика XVI и его супругу Марию-Антуанетту ждала ужасная смерть на гильотине[30]. Национальный конвент, казнивший монархов, провозгласил Францию республикой. В 1795 году было официально объявлено и о смерти Луи-Шарля, молодого короля без королевства, и его дядя, граф Прованский, занял несуществующий престол под именем Людовика XVIII. И тем не менее, не только во Франции, но и в других странах до сего дня выходят десятки книг, посвященных именно Людовику XVII. Складывается впечатление, что он привлек к себе куда больше внимания, чем его венценосные родственники.

Известно, что у французской королевской четы – Людовика XVI и Марии-Антуанетты – долгое время после свадьбы не было детей. Сейчас этот факт мало кого способен заинтересовать, но в 70-х годах XVIII века проблема бездетности монархов вызывала тревогу не только при французском, но и при австрийском дворе. Пока у короля не было сына, наследниками считались два его младших брата: граф Прованский и граф д'Артуа. Оба они мечтали о троне и оба в конце концов его получили.

После приезда в Париж брата королевы Иосифа, императора Священной Римской империи, уговорившего короля на хирургическое вмешательство, в 1778 году у четы рождается сначала дочь – Мария-Тереза-Шарлотта, а через три года и сын – Луи-Жозеф-Ксавье.

Рождение наследника престола внесло раскол в королевскую семью, и с этого времени оба брата короля становятся его врагами. Некоторое время они пытаются доказать, что отец ребенка совсем не Людовик, а когда это не удается – организуют целую кампанию по дискредитации королевской четы.

Тем временем у королевы появляются еще двое детей: в 1785 году – Луи-Шарль, получивший титул герцога Нормандского, а в 1786 году – Софи, которая меньше чем через год умирает. Накануне революции смерть от туберкулеза настигает и старшего сына короля; всего за месяц до штурма Бастилии наследником престола – дофином объявляют Луи-Шарля.

Уже само появление на свет этого ребенка было окружено тайной. Луи-Шарль родился в первый день Пасхи. Его беззаботное, как и полагается отпрыску венценосной четы, детство прошло в Версале. Но в день его рождения отец новорожденного наследника престола король Людовик XVI отчего-то помечает в своем дневнике, что родился «герцог Нормандский» (а не «мой сын»!) и что роды прошли удачно, добавляя при этом – и это совсем уж непонятно и неожиданно, – что все прошло так же, как и с его сыном…

В то же время известно, что граф Ферзен, которого принято считать фаворитом Марии-Антуанетты, не только был в июне 1784 года в Париже, но и встречался с королевой наедине. Более того, годы спустя узнав о смерти Людовика XVII, Ферзен запишет в дневнике, что утратил последний и единственный интерес, который у него оставался во Франции, и что всего, к чему он был привязан, больше не существует…

Все приближенные двора подмечали: король чаще именовал Луи-Шарля герцогом Нормандским, чем сыном (кстати говоря, данный титул был очень редким, последний раз он присваивался в королевской семье в XV веке). Разумеется, само по себе это еще ничего не доказывает. Остается надеяться на внешнее сходство, но и тут возникает проблема: на различных дореволюционных портретах у дофина совсем разные лица.

Естественно, что в начале революции юный принц не играл никакой политической роли в стране. Впервые он появляется на сцене только после казни своего отца. На протяжении пяти лет, с тех самых пор, когда толпа парижан 14 июля 1789 года штурмом взяла Бастилию, Франция находилась в брожении. Разрушение ненавистной тюрьмы, символа монархии Бурбонов, ознаменовало собой начало Великой французской революции. В октябре толпа голодных женщин отправилась в Версаль и принудила короля Людовика XVI, его жену Марию-Антуанетту и их двоих детей вернуться вместе с ними в город, где короля заставили утвердить довольно скромные реформы Национального собрания.

Надо сказать, что Людовик XVI, в общем-то, был человеком доброго сердца, но незначительного ума и нерешительного характера (что, правда, не помешало ему очень достойно встретить собственную смерть). Его отец, Людовик XV, не любил сына за его негативное отношение к придворному образу жизни и держал вдали от государственных дел. Воспитание, данное Людовику герцогом Вогюйоном, дало ему мало как теоретических, так и практических знаний. Наибольшую склонность он выказывал к физическим занятиям, а особенно – к слесарному мастерству и охоте. Несмотря на разврат окружавшего его двора, он сохранил чистоту нравов, отличался честностью, простотой в общении и ненавистью к роскоши. С самыми добрыми чувствами вступал он на престол, желая работать на пользу народа и мечтая уничтожить существовавшие злоупотребления, но не обладал необходимым умением смело идти вперед к сознательно намеченной цели. Он подчинялся влиянию окружающих, то теток, то братьев, то министров, то королевы, отменял принятые решения, не доводил до конца начатые реформы.

Осознавая, какая опасность нависла над ним, в июне 1791 года французский монарх Людовик XVI, вместе с семьей бежит из Парижа. В ночь на 21 июня они тайно выехали в карете в сторону восточной границы. Стоит заметить, что побег подготовил и осуществил шведский дворянин Ханс Аксель фон Ферзен, который был безумно влюблен в королеву Марию-Антуанетту. И все бы у королевской четы и их союзника получилось, если бы не вмешался так называемый человеческий фактор.

Владелец почты Друэ узнал в выезжающей из Парижа карете короля и, чтобы удостовериться в этом, вскочил на коня и пустился вдогонку. В Варенне, удостоверившись, что не ошибся, он ударил в набат. Сбежались люди. Король и королева были схвачены и под конвоем доставлены в Париж. Возвращение монархов было встречено гробовым молчанием народа, столпившегося на улицах.

14 сентября 1791 года Людовик, которому не оставалось ничего другого, принес присягу новой конституции, но продолжал вести переговоры с эмигрантами и иностранными державами даже тогда, когда официально угрожал им через министерство. А 22 апреля 1792 года (как говорили, со слезами на глазах) объявил войну Австрии. Отказ Людовика санкционировать декрет собрания против эмигрантов и мятежных священников и удаление навязанного ему патриотического министерства вызвали волнение, а доказанные связи с иностранными государствами и эмигрантами привели к восстанию 10 августа. И уже 21 сентября 1792 года Национальный конвент проголосовал за упразднение монархии и провозгласил Францию республикой. Короля Людовика XVI судили как предателя страны и народа и приговорили к смертной казни за заговор против нации и ряд покушений на безопасность государства.

Низложенный монарх, титул которого был упразднен, вместе со всей семьей был заключен в замок-тюрьму Тампль. Все члены королевской семьи с этих самых пор стали именоваться по имени их предка Гуго Капета, просто «гражданами Капетами».

11 января 1793 года начался суд над королем в Конвенте. Людовик, как сообщают источники, держал себя с достоинством и, не удовлетворенный речами назначенных ему защитников, сам защищался против возводимых на него обвинений, ссылаясь на права, данные ему конституцией. Это не помогло. 20 января большинством голосов он был приговорен к смертной казни.

Людовик с большим спокойствием выслушал приговор и 21 января взошел на эшафот[31].

Его последними, произнесенными с эшафота, словами были слова о том, что он не виновен в преступлениях, в которых его обвиняют. «Говорю вам это с эшафота, – провозгласил Людовик, – готовясь предстать перед Богом. И прощаю всех, кто повинен в моей смерти».

Кстати говоря, имеются сведения, что во время казни Людовика XVI произошло весьма странное происшествие. В тот самый миг, когда нож гильотины отсек голову низложенному монарху, какой-то человек стремительно взобрался на эшафот, обмакнул руку в кровь поверженного короля и громко воскликнул: «Жак де Моле! Ты отмщен!»

Что это означало? Некогда замок Тампль, ставший впоследствии тюрьмой, был храмом рыцарей ордена тамплиеров. Тогда, в результате интриг по приказу правящего в то время монарха Филиппа IV Красивого и приговору церкви, возглавляемой Папой Климентом V, лидеры ордена были заживо сожжены. Жак де Моле, последний великий магистр храмовников, взойдя на костер, призвал на Божий суд троих, виновных в его смерти: французского короля Филиппа IV, его советника Гийома де Ногарэ и Папу Римского Климента V. Окутанный клубами дыма, тамплиер пообещал, что они не переживут его больше, чем на год. «Папа Климент! – вскричал Жак де Моле. – Король Филипп! Гийом де Ногарэ! Не пройдет и года, как я призову вас на суд Божий! Проклинаю вас! Проклятие на ваш род до тринадцатого колена!..»

Итог его проклятия поразителен и страшен. Климент V скоропостижно скончался уже месяц спустя. Гийом де Ногарэ умер через месяц после папы. Филипп IV – через семь месяцев после своего советника. Все это исторически подтвержденные факты. Что же касается проклятия до тринадцатого колена, то Людовик XVI был именно тринадцатым по счету представителем правящей династии от того момента. И как мы видим, он не умер своей смертью в кругу скорбящих друзей и близких.

Мистика? Магия? Может быть. А может быть, удивительное и непостижимое стечение обстоятельств. Верить или не верить в возможность реализации подобных «проклятий» – личное дело каждого. Тут следует лишь напомнить, что судьбы французских монархов всех тринадцати колен складывались явно не наилучшим образом.

Непонятным остается только одно: за что пострадал четырнадцатый представитель королевского рода, несчастный дофин, он же Людовик XVII? В связи с этим кое-кто пытается «подредактировать» предсмертное проклятие тамплиера и заменить тринадцать проклятых колен четырнадцатью. Но вряд ли это имеет какое-либо значение.

Так вот, именно там, в Тампле, утром 22 января Мария-Антуанетта, ее дочь Мария-Тереза, сестра Людовика XVI Елизавета и его камердинер Клери преклонили колени перед дофином и присягнули ему как Людовику XVII, следуя вековой традиции «Король умер – да здравствует король». Разумеется, ни о каких официальных процедурах, тем более о коронации, речи быть не могло. Однако это не помешало всем ведущим европейским державам заочно признать нового короля. Вслед за тем 28 января старший брат казненного монарха, граф Прованский, объявил в специальной декларации, что он принимает на себя регентство до совершеннолетия своего племянника, законного короля, и назначает графа д'Артуа наместником королевства. К этой декларации присоединилось большинство королевских домов Европы, а также республиканское правительство США, не признавшее, кстати говоря, Французской революции. Эмигранты чеканили монеты и медали с изображением Людовика XVII, издавали документы от его имени и выписывали паспорта за его подписью. Организовывались монархистские заговоры с целью освободить законного короля. От имени Людовика XVII с мая по декабрь 1793 года действовало роялистское[32] правительство во время осады Тулона.

Вообще, большинство роялистских выступлений, как во Франции, так и за ее пределами, отныне проходили от имени или во имя Людовика XVII. А сам несчастный дофин все это время продолжал оставаться в Тампле, отнятый у матери через пять месяцев после казни отца, переживший смерть ее самой и тети и разлученный с сестрой, одинокий и всеми покинутый.

Королева Мария-Антуанетта была осуждена на смерть через девять месяцев после казни короля. Суд был скорым и непреклонным. И, как говорят исследователи, бесчестным. Обвинительный акт королева получила в ночь на 14 октября, а утром следующего дня уже стояла перед судьями. Во время процесса она была спокойна и казалась погруженной в себя. Складывалось впечатление, что происходящее вокруг ее вовсе не интересует. Или она просто не могла поверить, что все это – реально…

Двое суток измученную женщину терзали грязными вопросами и обвинениями, на которые она, словно очнувшись ото сна, отвечала с яростью и негодованием. Ей вменяли в вину все подряд. Даже такие абсурдные вещи, как кровосмешение и сожительство с собственным сыном. Исходящие ненавистью якобинцы {21} пытались заставить и малолетнего Луи-Шарля дать показания против собственной матери. И вот 16 октября 1793 года в 4 часа утра судьи вынесли ей смертный приговор. Большинство исследователей Французской революции считают эту историю одной из самых позорных ее страниц…

Откладывать исполнение приговора никто не стал. По всему Парижу было расставлено невероятное количество вооруженной охраны и орудий на случай возможных беспорядков. В одиннадцать часов телега с Марией-Антуанеттой прибыла к месту казни. Там уже собралась огромная толпа, ожидавшая бесплатного развлечения – убийства бывшей первой дамы Франции. Порой отказываешься верить в то, насколько бесчувственны к чужой боли могут быть те, кто называет себя людьми…

С руками, связанными за спиной, королева, как описывали впоследствии этот трагический момент современники, держалась с восхитительным достоинством. Она была напряжена, но спокойна, а на ее бледном лице не читалось ни страха, ни страданий. Казалось, что душой своей она уже перешла в мир иной и все, что происходит вокруг, не имеет к ней больше никакого отношения. С громким лязгом упало лезвие гильотины. Когда палач высоко поднял отрубленную кровоточащую голову, мертвую тишину разорвал вопль толпы, тот же, что и при казни Людовика XVI: «Да здравствует Республика!»

Стоит напомнить, что после казни короля роялисты, находившиеся в изгнании, вслед за самой находящейся в заточении монаршей семьей провозгласили малолетнего дофина королем Людовиком XVII и назначили его дядю, графа Прованского, регентом до достижения Луи-Шарлем совершеннолетия. Действия роялистов противоречили решению Национального конвента, в соответствии с которым дофина предполагалось отдать на попечение сапожника Антуана Симона и его жены, что, собственно и было сделано. 4 августа 1793 года Симон с женой переехали в Тампль.

Так и хочется спросить: почему же не наоборот? Почему несчастный юный король, каковым его признали даже мировые державы, так и продолжал оставаться в заточении? Ответа на этот вопрос нет. Точнее, он-то, конечно, есть. Но он настолько горек, что любому гуманному человеку даже сложно будет его озвучить. Игрушка. Несчастный дофин стал просто игрушкой, никому ненужной, всем и каждому безразличной, он стал игрушкой в грязных политических играх бесчестных и аморальных политиков.

Единственный «плюс» приезда четы Симон состоял в том, что ребенок был переведен в более просторное помещение, и только. Хотя в свете того, что происходило дальше, «плюсом» это назвать будет затруднительно. Обращаясь с мальчиком так же, как они обращались бы с любым человеком своего класса, грубо и фамильярно, подвергая унижениям и побоям, поселившаяся в Тампле супружеская пара пыталась превратить монарха в республиканца. Они пытались любой ценой вытравить из ребенка всю память о прошлом, о собственных родителях и, мало того, научиться эту самую память оскорблять. В своих изощрениях они дошли даже до того, что принуждали Луи-Шарля громко петь «Марсельезу». Позднее, когда все вернулось на круги своя, садистские наклонности Симона и его жены получили достойное осуждение. Но какое это уже имело значение?

В январе 1794 года сапожник отказался от опеки над дофином, и мальчик снова был помещен в ту же самую камеру в башне Тампля, которая стала последней тюрьмой его отца. И его собственной. Его собственной?.. Вот тут-то и возникает вопрос, вопрос, который по сей день не дает покоя многим исследователям.

Итак, порученный заботам четырех охранников, которые ежедневно сменялись, ребенок оказался в такой изоляции, что Мария-Тереза, заточенная этажом выше, думала, что ее брат либо мертв, либо переведен из Тампля в другое место.

Надзор стражи заключался в охране (то есть исключении побега) и кормлении ребенка, о его лечении, умственном развитии, общении, даже физической чистоте не заботился вообще никто.

А что же в это самое время происходило за стенами Тампля?

Идейным вдохновителем эпохи революционного террора был бескомпромиссный революционер Максимильен Робеспьер. А через год, 27 июля 1794 года, лезвие гильотины, на которую он отправил так много людей, перечеркнуло и его собственную жизнь.

Если рассуждать логически, этот факт мог сыграть решающую роль в судьбе заключенного в Тампле несчастного короля без королевства.

В этот день – день возмездия тирану – Поль де Баррас, лидер Национального конвента, игравший решающую роль в устранении Робеспьера, прямо с места казни поспешил в Тампль, расположенный, кстати говоря, в самом центре города. И отправился он туда не просто так: у него была особая миссия. Де Баррас должен был засвидетельствовать состояние двух царственных заключенных, осиротевших детей Людовика XVI и Марии-Антуанетты: дочери монархов Марии-Терезы шестнадцати лет и девятилетнего сына Людовика Луи-Шарля.

Всеми покинутый дофин, которого Баррас посетил 28 июля, был крайне изможден. Ребенок, который предстал перед посетителем, совсем не напоминал некогда жизнерадостного юного принца. Баррас в своем отчете отмечал вялость и молчаливость мальчика, рассеянность его реакций. Возмутившись до предела, лидер Национального конвента настоял на более гуманном обращении с ребенком. Он дал указание перевести его (снова, снова перевести, но не выпустить, несмотря на свержение якобинской диктатуры!) в сравнительно просторное помещение. И даже это было по не совсем понятным причинам выполнено только в августе.

С мальчиком опять начали заниматься, уже не ставя задач перевоспитания. Правда, к этому времени дофин был уже очень болезненным и психологически деградировавшим; неоднократно посещавшие его члены термидорианского Конвента так же, как и Баррас, отмечали его вялость, молчаливость на грани немоты и крайнее физическое истощение.

Забота Барраса и Конвента, разумеется, не была вызвана соображениями гуманности. Сложившаяся в стране ситуация – падение популярности якобинцев и общенародная ностальгия по временам монархической стабильности – позволяла найти определенный компромисс между двумя противоборствующими силами. Достаточно очевидно, что установление в стране республики в сентябре 1792 года не привело к тому, что на следующий день все ее жители стали республиканцами. Роялистская оппозиция существовала даже в самые опасные времена якобинского террора, но вот во всеуслышание заявить о своем существовании получила возможность только после переворота 9 термидора. Еще в декабре 1792 года Конвент постановил, «что смертная казнь грозила всякому, кто предложил бы или попытался бы установить во Франции королевскую власть», и это постановление так и не было отменено. Но после падения Робеспьера тот же самый Конвент, что совсем недавно с восторгом принимал все его предложения, возвращает в свое лоно изгнанных депутатов и продолжает работу – на этот раз по переходу от экономической и политической диктатуры к либеральному парламентскому режиму, по выходу из создавшегося кризиса. На повестке дня встает задача закончить революцию, а это, по мнению большинства современников, было невозможно сделать без принятия новой конституции.

Разговоры о том, что необходим пересмотр конституции 1793 года велись еще весной, но только к концу июня 1795 года специально избранная комиссия (получившая по количеству своих членов название Комиссии одиннадцати) представляет для обсуждения свой проект, по которому Франция оставалась республикой с новым двухпалатным парламентом, состоявшим из Совета старейшин и Совета пятисот. Однако это произойдет несколько позже.

Первые месяцы 1795 года были, быть может, самой благоприятной возможностью для реставрации конституционной монархии во Франции. Каким же образом могла произойти эта реставрация? Изучение исторических материалов того времени приводит к выводу, что здесь главные надежды роялистов возлагались, как это ни удивительно, не на эмиграцию и не на графа Прованского, а именно на юного Людовика XVII, который, сам того не сознавая, стал на некоторое время одним из решающих факторов европейской политики. Этот легитимный король Франции своим присутствием на троне примирил бы нацию с ее правительством, и от его имени с помощью обновленной Конституции 1791 года новые правители государства могли бы находиться у власти, не боясь контрреволюции и, следовательно, не прибегая к террору.

Разумеется, сам десятилетний мальчик никак не мог возглавить страну в столь бурное время. Но в этом и не было никакой необходимости. Ему достаточно было бы стать символом, вокруг которого могла бы объединиться нация. Тем более что сын Людовика XVI мог «переехать» из Тампля в Тюильри без вмешательства иностранцев, не привнеся с собой ни восстановления старого порядка, ни крайне непопулярной интервенции.

Есть свидетельства о том, что Баррас и другой влиятельный термидорианец, Тальен, даже вступили в переговоры с роялистами, выдвигая следующие условия: не копаться в прошлом и сохранить революционерам нажитые за время революции состояния. По другим сведениям, подобные переговоры вели даже некоторые члены Комиссии одиннадцати. Кроме того, у термидорианцев были планы поставить во главе своего правительства короля-марионетку, и, по их мнению, это не только не ослабило бы власть членов Конвента, но и сделало бы ее более прочной.

В июне 1795 года прямо в Конвенте делегация города Орлеана осмелилась потребовать отпустить на свободу дочь короля, а незадолго до того сам Баррас распорядился, чтобы принцессе предоставили все необходимое для нормальной жизни и дали компаньонку. В скором времени Марию-Терезу выпускают на свободу. На этот же месяц, насколько можно судить, приходится и пик ширящихся по стране слухов об официальном признании Конвентом Людовика XVII королем Франции. Но сам ребенок по-прежнему продолжает оставаться в тюрьме…

В начале следующего года Конвент проголосовал за замену тюремного заключения Луи-Шарля ссылкой, однако мальчик к тому времени оказался уже слишком слаб для путешествия. 28 июня 1795 года дофин (а для других – Людовик XVII) скончался в Тампле.

О неожиданной смерти принца официально было объявлено тогда же, в июне 1795 года, и с тех пор Людовик XVII не выходит из поля зрения исследователей. Подавляющее большинство его биографов уверены, что на самом деле дофин остался жив, а на парижском кладбище Святой Маргариты похоронен совсем другой мальчик.

На момент смерти Луи-Шарлю было десять лет и два месяца. Было проведено вскрытие тела, назвавшее причиной смерти туберкулез лимфатических желез (от этой же болезни умерли дед, бабка, дядя и старший брат Людовика). Тело Людовика-Карла де Бурбона, герцога Нормандского было тайно погребено в общей могиле.


Вот так и произошло, что, став наследником престола и фактически королем после казни своего отца, Людовика XVI, юный отпрыск венценосной династии не только никогда не был коронован, но и ни единого дня не правил страной. Граф Прованский, узнав за границей о смерти племянника, провозгласил себя королем Людовиком XVIII. Под этим именем он занял французский престол в 1814 году де-факто, но отсчитывал начало правления с 1795 года; подписанная им Конституционная хартия 1814 года заканчивалась датой: «лета Господня 1814, царствования же нашего в девятнадцатое». Таким образом, несчастный ребенок из Тампля занял свое символическое место в среде французских королей.

Смерть короля-ребенка в июне 1795 года положила конец всем планам Барраса и Конвента; она оказалась не просто одним из наиболее трагичных эпизодов революционной истории, но и значительным политическим событием, которое вдребезги разбило все проекты роялистов, нанесло серьезный и непоправимый удар по их надеждам и устремлениям.

Даже нам, отделенным от происходящих тогда событий двумя веками, не трудно представить себе, какое впечатление в той обстановке произвела смерть молодого короля, на которого возлагалось столько надежд. Сразу же поползли слухи и сплетни; общество подозревало, что ребенок был убит, а точнее – отравлен. Но это было еще не все. Гораздо более неприятными и опасными были другие слухи: король жив, а в Тампле умер совсем другой ребенок. Король же спасен преданными ему дворянами и вскоре будет готов возглавить сохранившие верность войска…

Вот он, тот вопрос без ответа, о котором мы упоминали выше. К сожалению, убедительные доводы, говорящие в пользу спасения Людовика XVII, теряются в противоречиях, возбужденных самими исследователями, которые вплоть до сегодняшнего дня не отказались от попыток докопаться до истины. И по сей день вопросы: с чьей же все-таки помощью дофин мог бежать из Тампля, где содержалась в то время под стражей королевская семья, когда и кем был подменен, не стояла ли за всем этим какая-нибудь крупная политическая фигура Французской революции (нередко на эту роль назначается Робеспьер), заинтересованная в столь важном заложнике, – так и остаются без ответа. Но из-за появления версий о том, что на самом деле имела место не одна, а две или даже три подмены, совершенные в течение 1794–1795 годов, многие исследователи окончательно утратили интерес к несчастному Луи-Шарлю.

Но если же продолжать рассуждения о возможном спасении малолетнего дофина, стоит подумать в первую очередь о том, кому это было выгодно? Первый приходящий в голову ответ, конечно, таков: фанатично преданным своей идее роялистам. Если же это были не они, то для того, чтобы кто-то другой был заинтересован в исчезновении Людовика XVII из тюрьмы, в любом случае необходимо, чтобы политические условия Франции того времени допускали возможность восстановления монархии, ведь иначе спасать короля просто не за чем. Давайте посмотрим, так ли это было…

В ответе на этот вопрос исследователи тоже отнюдь не единодушны. В то время как одни из них уверены, что в последние годы XVIII века роялисты были абсолютно неспособны серьезно угрожать республике, другие, наоборот, удивлены тем, что павшая монархия тогда не оказалась восстановленной. Однако ни те, ни другие в подтверждение своих точек зрения, как правило, не приводят никаких аргументов, ссылаясь исключительно на так называемую личную убежденность. Ну, а любые версии без аргументов принять сложно.

При этом многочисленные документы, датируемые именно 1795 годом – письма и петиции в высший законодательный и исполнительный орган страны (Конвент), пресса и памфлеты – недвусмысленно указывают на реальную опасность роялистской реставрации {22}. Монархизм, как мы уже говорили, становился еще более популярным благодаря тому, что королевская власть после стольких лет хаоса революции начинала ассоциироваться со стабильностью и порядком. Жажду перемен сменяло ностальгическое стремление к покою.

С другой стороны, существуют многочисленные свидетельства о том, что подобная возможность существовала: депутаты Конвента вели о ней переговоры как с роялистами в эмиграции, так и с руководителями Вандейского мятежа {23}.

Нельзя не учитывать и тот факт, что именно весной 1795 года Конвентом было принято решение о создании новой конституции Франции, для чего и была избрана соответствующая комиссия, та самая Комиссия одиннадцати. Некоторые исследователи уверены, что ее члены также участвовали в упоминавшихся выше переговорах с роялистами; а среди современников встречаются даже намеки на то, что первоначально Комиссия хотела предложить проект отнюдь не республиканской конституции или же выступить за создание сильной единоличной власти (например, учредив пост президента), способной эволюционировать в монархическую форму правления.

Защитников версии о спасении дофина обычно условно делят на «эвазионистов» и сторонников конкретных претендентов на престол, выдававших себя за Людовика XVII (а таковых в истории Франции было около шести десятков). Если последние отстаивают подлинность полюбившегося им «героя», то первые просто утверждают, что юному королю так или иначе удалось спастись.

Однако если все-таки принять версию о чудесном спасении юного короля, остается непонятным, почему же те силы, которые смогли похитить его из Тампля, не объявили во всеуслышание о том, что он жив, после заявления Конвента о смерти узника.

Ответить на этот вопрос можно так: во-первых, сразу же после того как стало известно о смерти дофина, граф Прованский поспешил издать декларацию о собственном воцарении и о готовности возглавить роялистское движение. Лидеры Вандейского мятежа также заявили о смерти Людовика XVII в специальном манифесте от 26 июня 1795 года. В этих условиях появление «спасенного» дофина могло только внести раскол в ряды монархистов.

Во-вторых, существует огромное количество свидетельств того, что роялисты планировали выиграть выборы в новые органы власти, а это дало бы вполне реальную возможность для реставрации мирным путем, причем в форме не абсолютной, а конституционной монархии.

Таким образом, объяснить, почему Людовик XVII – если он действительно избежал смерти – не был предъявлен мировой общественности, вполне возможно. Кроме того, очевидно, что сам десятилетний мальчик вряд ли мог рискнуть в то время (да и в любое другое тоже) самостоятельно объявить о своих претензиях на трон.

Кроме всего прочего следует заметить, что смерть юного принца сопровождалась рядом странных и весьма необычных обстоятельств. Памятуя об этом, сторонники версии о спасении дофина задают массу вопросов, безусловно требующих ответов.

Но вернемся к тем событиям, что предшествовали смерти дофина. В октябре 1794 года Комитет общественной безопасности усиливает охрану здания тюрьмы, принимая постановление о направлении в помощь постоянной охране еще и членов секций. С тех пор в Тампле побывало более двухсот представителей населения столицы. Можно ли предположить, что никто из них никогда не видел наследника престола? А если видел, неужели не поднял бы шум, если бы обнаружил подмену (благо обвинить в ней могли Робеспьера)? Это одно из самых «труднопроходимых» мест теории о спасении Луи-Шарля. Преодолеть его можно двумя путями: либо бегство датируется еще январем 1794 года, либо правда то, что только девять членов секций знали кронпринца прежде (а их свидетельства весьма спорны, хотя и подтверждены документально).

Тут можно добавить, что неоднократно навещавшие царственного узника члены Конвента (если им верить) утверждали, что, по крайней мере, с июля 1794 года по февраль 1795-го перед ними представал один и тот же мальчик. При этом все отмечали его апатию, переходящую в умственную отсталость, равнодушие, крайнюю молчаливость.

В начале мая 1795 года, когда велись переговоры с Испанией о выдаче Людовика XVII, охрана докладывает в Комитет о прогрессирующем ухудшении состояния здоровья узника. К нему немедленно присылают доктора Дессо, весьма известного в Париже медика. Сохранилось его свидетельство о первой встрече с дофином, где он говорит о том, что нашел в камере Тампля ребенка-идиота, практически умирающего, жертву абсолютной нищеты, полностью заброшенное, опустившееся от жестокого обращения существо. Дессо прописывает мальчику лечение от истощения, а во второй половине мая направляет в Конвент доклад, который таинственным образом исчезает, так и не достигнув адресата. В тот же день Дессо обедает с некоторыми депутатами Конвента, а по возвращении домой у него проявляются симптомы сильного отравления, в результате которого врач умирает.

Впоследствии жена племянника Дессо утверждала, что дядя ее мужа во время своего визита в Тампль не узнал в больном принца, о чем и известил Конвент. Если это так – то не удивительно, что почтенный доктор был поспешно отправлен на тот свет. Ведь маловероятно, что подменить узника Тампля могли без ведома членов Конвента.

6 июня в Тампле появляется новый эскулап, никогда до того ребенка не видевший, – доктор Пеллетен. А 8 июня мальчик умирает. Однако по приказу Комитета общественного спасения факт этой смерти тщательно скрывается даже от охраны, увидевшей останки только после вскрытия. Тогда же было организовано и некое подобие опознания, в котором участвовали комиссары секций и полиции. Знал ли кто-нибудь из них настоящего сына короля в лицо, трудно сказать.

На этом странности, сопровождающие смерть наследника престола, не заканчиваются. По закону того времени свидетельство о смерти любого гражданина обязательно должно было быть подписано «двумя наиболее близкими родственниками или соседями». Самый близкий родственник дофина, то есть его сестра, находился в непосредственной близости, в Париже жило немало бывших слуг королевской семьи и гувернантка принца мадам де Турзель. Их адреса были прекрасно известны Комитету, и тем не менее никто из них не был приглашен. Таким образом, можно утверждать, что настоящее опознание проведено не было.

Еще большее количество вопросов порождает сам протокол вскрытия. Врачи якобы забыли указать хотя бы одну так называемую особую примету на теле мальчика, что, как правило, в то время делалось, а также каким-то образом ухитрились ни в одном месте документа не написать, что было произведено вскрытие именно Луи-Шарля де Бурбона. В протоколе было указано лишь то, что медики, войдя в камеру, обнаружили в кровати тело ребенка, которому на вид было около 10 лет и который, со слов комиссаров, был сыном покойного Луи Капета. Двое из новоприбывших узнали в умершем мальчике ребенка, которого лечили на протяжении нескольких дней. Надо сказать, что руководивший вскрытием доктор Жанруа долгое время был консультантом Людовика XVI и не мог не знать его сына. Зачем бы ему спрашивать у комиссаров, кто перед ним?

Идем дальше. Дважды, в 1846-м и 1894 году, на кладбище Святой Маргариты проводились поиски могилы дофина и эксгумация трупа. Так вот, установлено, что ребенку, найденному на том месте, где похоронили узника Тампля, было от 15 до 18 лет. Кстати говоря, тот же доктор Жанруа то ли по неосторожности, то ли с умыслом потом отметил, что за сорок лет своей практики никогда не видел у десятилетнего ребенка столь развитого мозга.

Не удивительно, что все эти факты наводили исследователей на вполне определенные мысли. Неужели дофину все-таки удалось бежать? Если да, то как? Возможно, о его спасении позаботился сам Конвент?

Здесь источники предлагают массу вариантов ответов. Многие исследователи ссылаются на хранившееся в архивах Тампля свидетельство о том, что 18 июня 1795 года во время инспекции была обнаружена секретная дверь, через которую можно было пробраться в замок незамеченным. Кое-кто верит в многократно повторявшееся свидетельство вдовы Симон о том, что Луи-Шарль не только остался жив, но и даже приходил ее навестить (но если вспомнить, как она и ее муж обращались с несчастным дофином, то не совсем понятно, с чего бы ему это делать?). В качестве организаторов побега называют практически всех охранников Луи-Шарля, давая полную свободу воображению в ответе на вопрос о том, кто же мог стоять за их спинами.

Тут стоит рассказать и еще об одной версии, по которой Людовик XVII на самом деле умер еще в январе 1794 года и был похоронен у подножия башни – когда Тампль сносили, там и в самом деле был найден какой-то скелет. Почему же еще тогда не заявили о смерти дофина?

Приходится констатировать, что такое важное событие, как смерть прямого наследника престола, не было надлежащим образом зафиксировано ни революционерами, ни сторонниками реставрации. Но можно ли объяснить это случайностью и безответственностью? Вряд ли.

Как у версии о чудесном спасении дофина, так и у предположений о его трагической смерти в холодных тюремных застенках было, есть и будет достаточное количество поклонников. Но существует ряд вопросов, ответы на которые помогут нам сформировать собственное отношение ко всей этой ситуации.

Начать хотя бы с того, что, как мы уже упоминали, после смерти Людовика XVI его сына сразу же признали королем все крупнейшие европейские державы (Англия, Испания, Россия, Австрия, Пруссия, Сардиния), а Екатерина II даже подписала специальный указ, по которому высылке из Российской империи подлежали все французы, отказавшиеся присягнуть новому королю. А вот после смерти дофина признавать королем графа Прованского, провозгласившего себя Людовиком XVIII, мировые лидеры совсем не торопились. В июне 1795 года министр иностранных дел Австрии Тугут писал послу в Лондоне, что нет никаких реальных доказательств смерти мальчика. А один из офицеров армии Конде позднее отметил в своих воспоминаниях, что на самом деле никто не верил в безвременную кончину юного наследника престола.

На чем же основывалась эта уверенность? Если говорить о русском царе, то достоверно известно, что Александр I до 1813 года практически не отвечал на письма Людовика XVIII, обращавшегося к нему «господин мой брат и кузен», а если же и удостаивал ответом, то титуловал лишь «господином графом».

Кстати говоря, даже в заключенной в апреле 1814 года конвенции о перемирии с Францией Людовик XVIII называется не королем, а «Его Королевское Высочество Мсье Сын Франции, Брат Короля, Наместник Французского королевства».

После Реставрации Людовик XVIII приказал провести эксгумацию тел своего брата, сестры и Марии-Антуанетты, а также распорядился поставить им памятник, не проявив при этом ни малейшего интереса к телу и памяти Людовика XVII, несмотря на многочисленные петиции. Неслыханное событие. И оно, конечно же, не осталось незамеченным современниками.

В конце концов власти отдают распоряжение провести исследования на кладбище Святой Маргариты, где было захоронено тело ребенка, умершего в Тампле. Останки обнаружены, однако внезапно все работы почему-то прекращаются. А в Искупительной часовне, иначе говоря, склепе, воздвигнутом Людовиком XVIII вскоре после этого события, места усопшему дофину опять не нашлось.

До 1821 года во многих церквях, в соответствии с распоряжением правительства, служили заупокойные мессы по убиенным Людовику XVI и Марии-Антуанетте. Службы по дофину не заказывались. И это неудивительно, поскольку король сам вычеркнул имя племянника из утвержденного им текста молитвы «Memento». Более того, когда духовенство по собственной инициативе решает провести в 1817 году соответствующую службу, уже объявленную в «Moniteur», Людовик XVIII отменяет ее, а на удивленный вопрос руководителя придворного церемониала отвечает: «Мы не совсем уверены в смерти нашего племянника». При повторной попытке отслужить заупокойную мессу в июне 1821 года ее в последний момент по приказу из дворца заменяют обычной поминальной молитвой. По католическим законам служить заупокойную мессу по живому рассматривалось как наведение порчи, и король, безусловно, это знал. Правда, многие рассматривали нежелание Людовика XVIII давать разрешение на проведение заупокойных месс по дофину не уверенностью или подозрением, что его племянник жив, а простой жадностью, неуважением и безразличием к покойному. 21 января и 16 октября – дни смерти королевской четы – всегда считались при дворе траурными, в то время как 8 июня нередко устраивались балы, как и в обычные дни.

В склепе в аббатстве Сен-Дени, где покоятся останки казненных членов королевской семьи, имеются два медальона с изображением обоих дофинов: Луи-Жозефа-Ксавье и Луи-Шарля. На первом – даты рождения и смерти, на втором – лишь надпись: «Людовик XVII, король Франции и Наварры».

Ну и еще одно: чем можно объяснить удивительную снисходительность правительства Реставрации к некоторым активнейшим участникам революции? Известно, что в то время, когда большая часть республиканцев была выслана из страны, Поль Баррас не только не был отправлен в ссылку, не только сохранил звание генерала, но и был принят на государственную службу, а после его смерти в 1829 году гроб разрешили покрыть трехцветным революционным стягом. Возможно, эту редкостную благосклонность короля поможет объяснить сообщение одной из придворных дам о том, что еще в 1803 году Баррас уверял ее в том, что дофин остался жив?

Кроме того, достоверно известно, что при всех последующих режимах, в том числе и при Реставрации, получала пенсию (с перерывом в несколько лет) сестра Робеспьера Шарлотта. И если еще можно принять в качестве аргумента, что Наполеон был благодарен Робеспьеру-младшему, которого знал лично, то чем объяснить благосклонность Людовика XVIII? Некоторые исследователи высказывают мнение, что король был благодарен Робеспьеру, поскольку тот казнил нелюбимого им брата. Но тогда абсолютно нелепыми начинают казаться репрессии против остальных «цареубийц». Правда, существует версия, что Шарлотта с самого начала было попросту агентом Людовика XVIII. Но при нем ее пенсия была уменьшена втрое по сравнению с периодом Империи…

Среди всех этих мнений, фактов и вымыслов кажутся наиболее правдоподобными две точки зрения. Первая, которой придерживался хорошо знавший Шарлотту в последние годы ее жизни А. Лапоннере: Людовик XVIII платил Шарлотте за то, чтобы она не публиковала свои мемуары. Но в тексте, который был в конце концов напечатан, нет ничего, подрывающего устои монархии, а с другой – полиция даже не пыталась его конфисковать. Сторонники второй точки зрения уверены в том, что Шарлотта наверняка знала от брата, что дофин остался жив, и именно за это ей и платили.

Идем дальше. Широко известна фраза Наполеона, произнесенная им однажды в ярости в адрес европейских дворов и французского правительства в эмиграции: «Если я захочу сбить с толку все их притязания, я заставлю появиться человека, чье существование удивит весь мир!»

Кого имел в виду император? Кого имела в виду его возлюбленная Жозефина, когда говорила: «Знайте, мои дети, что не все мертвые покоятся в своих могилах»? Кстати, учитывая давние связи Жозефины с Баррасом, а также то, что одного из охранников дофина порекомендовала именно она, не исключена ее особая осведомленность о происшедшем. Существует даже легенда о том, что императрица по неосторожности поделилась этой исключительно важной информацией с Александром I в момент его пребывания в Париже. А через несколько дней после этого события Жозефина внезапно умерла…

Кроме всего прочего известно, что одна из секретных статей Парижского договора от 30 мая 1815 года гласила о том, что, хотя высокие договаривающиеся стороны не уверены в смерти сына Людовика XVI, ситуация в Европе и общественные интересы требуют, чтобы ими был поставлен у власти Луи-Станислав-Ксавье, граф Прованский, с официальным титулом короля. Но два года после этого он будет на самом деле только регентом, пока не подтвердится, что он – истинный государь. Текст с такой информацией опубликовал в 1831 году Лабрели де Фонтен – библиотекарь герцогини Орлеанской. Что имели в виду высокие договаривающиеся стороны? Способность графа Прованского управлять вообще? Вряд ли она нуждалась в подтверждениях.

И еще один момент: когда после Реставрации Людовик XVIII захотел обновить конкордат[33] с Папой, тот отклонил формулировку «Людовик XVIII, возведенный на свой трон» и после долгих переговоров согласился на «возведенный на трон, который занимали его предки». Весьма интригующее изменение формулировки, не так ли?

Большинство исследователей отмечают двойственную позицию сестры дофина Марии-Терезы-Шарлотты (впоследствии герцогини Ангулемской) в вопросе о том, мог ли Луи-Шарль остаться в живых. Следует учесть, что она о смерти матери, тети и брата узнала одновременно, уже после Термидора. По выходе из тюрьмы дочь казненного короля пишет Людовику XVIII письмо, наполненное скорбью о гибели отца, матери и тети. О смерти брата ей к тому времени было прекрасно известно, однако в письме о нем нет ни слова. После смерти Марии-Терезы остались письма к ее доверенному лицу, барону Шарле, из которых ясно видно, что она все же не была уверена в смерти брата и надеялась, что ему удалось спастись, но с каждым новым лжедофином эти надежды таяли. В 1849 году герцогиня Ангулемская составляет завещание, в начале которого идет речь о том, что она сама скоро воссоединится с душами своих отца, матери и тети. И вновь ни слова о брате. Не исключено, конечно, что у всего этого были некие корыстные мотивы, докопаться до которых исследователям, впрочем, так и не удалось.

Кстати, во время вскрытия ребенка, умершего в Тампле, доктор Пеллетен извлек сердце умершего и бережно хранил его все эти годы. Зачем бы ему это делать, если умерший не был кронпринцем? Может ли быть так, что сам доктор оказался введенным в заблуждение? Или он преследовал некие собственные интересы, не зависящие от того, был ли покойный дофином или нет? Ведь после Реставрации Пеллетен пытался предложить сердце узника Тампля и герцогине Ангулемской, и Людовику XVIII. Оба отказались…

Тогда же, во время вскрытия, комиссар Дамон срезал у ребенка прядь волос. И вновь августейшие особы отклонили попытки вручить им эту реликвию. Кроме того, когда впоследствии было проведено сравнение ее и пряди, хранившейся у Марии-Антуанетты, экспертиза показала, что образцы не имеют ничего общего. Был ли Дамон простым обманщиком, или причина несовпадения кроется гораздо глубже?

Все, кто знал лично сестру Луи-Шарля, дочь Марии-Антуанетты Марию-Терезу, утверждали, что герцогиня Ангулемская до конца своих дней так и не была уверена в том, что ее брат мертв.

Попытки установить точное место захоронения дофина и идентифицировать его останки, предпринимавшиеся и в XIX, и в XX веке, не увенчались успехом. В 2000 году был проведен анализ ДНК сердца, которое, как принято считать, было изъято при предполагаемом (с тем, что таковое вообще имело место, тоже можно поспорить) вскрытии Людовика XVII и сохранено в спирте потомками врача, а затем переходило от одного европейского аристократа к другому. Эксперты пришли к выводу о том, что его генетические признаки совпадают с признаками ДНК, извлеченной из волос Марии-Антуанетты и волос сестры Людовика. Этот факт считается доказательством того, что дофин действительно умер в Тампле в 1795 году. (Впрочем, этой точки зрения также нашлись оппоненты.)

После проведения этой экспертизы 8 июня 2004 года сердце было погребено в базилике Сен-Дени под Парижем, усыпальнице французских монархов. Сосуд с сердцем поместили в гроб, покрытый синим знаменем с золотыми королевскими лилиями. На погребении присутствовали представители всех королевских домов Европы.


Теперь стоит попытаться ответить на последний и самый главный вопрос, если Луи-Шарль все же спасся: почему же ни при одном из последующих режимов права принца так и не были признаны? Вряд ли реальной причиной могло стать обилие лжедофинов, которое, конечно отнимало время и силы специалистов на идентификацию личности каждого претендента. Что же помешало Луи-Шарлю в действительности «восстать из мертвых»? Что и когда пошло не так у тех, кто дергал за веревочки в трагическом спектакле под названием «Людовик XVII»? Ответа на это история до сих пор не знает.

Однако если предположить, что юному королю так или иначе удалось спастись, но «авторы» сего действа по каким-то причинам утратили к нему интерес, то возникает следующий вопрос: неужели до конца своей жизни сам Луи-Шарль так и не открыл никому из окружающих тайны своего происхождения? Это маловероятно. Ситуация осложняется тем, что подобной «тайной» спешили поделиться около 60 человек. Вполне возможно, что истинный кронпринц и заявлял о себе, но так и остался неузнанным. Кто же именно из массы кандидатов был подлинным Людовиком XVII (если он вообще входил в их число)?


Основная масса явившихся миру лжедофинов не представляет для нас ровным счетом никакого интереса, поскольку абсурдные претензии этих претендентов не вызовут у читателя ничего, кроме смеха и ощущения напрасно потраченного времени. Но есть несколько человек, по праву заслуживающих самого пристального внимания. И первый из них, о ком стоит рассказать, это Карл-Вильгельм Наундорф. Он был, пожалуй, самым убедительным из претендентов, хотя на первый взгляд казалось, что претензии этого «часовщика из Веймара» (как он сам вначале себя рекомендовал), говорящего на немецком и даже не знающего французского языка, просто нелепы.

Никому не известный прежде, Наундорф в 1810 году появился в Берлине (как потом сам объяснил, под давлением обстоятельств). Он открыл прусскому министру полиции по фамилии Ле Кок свое «настоящее» имя и якобы представил ему даже соответствующие документы, в частности письмо, подписанное Людовиком XVI. Ле Кок, приняв документы для передачи прусскому королю, взамен выдал претенденту паспорт на имя Наундорфа.

Так что же это были за обстоятельства, вынудившие претендента раскрыться и рассказать о себе «всю правду»? Ведь это произошло не в 1810-м, а только в 1825 году, когда он оказался замешан в мошенничестве при продаже дома и попал под суд. При проверке документов и установлении личности выяснилось, что в Веймаре никогда не проживал человек с таким именем, то есть прусские власти выдали ему фальшивый паспорт. Суд не поверил рассказам авантюриста о его «королевском происхождении» и приговорил самозванца к трем годам тюрьмы. Но ему удалось бежать из Пруссии в Париж.

Здесь следует отметить, что когда в 1833 году претендент, оставив в Пруссии семью, приехал в Париж, его признало множество людей, прекрасно знавших дофина: бывшие слуги королевской семьи, де Жоли, последний министр юстиции Людовика XVI, де Бремон, бывший секретарь монарха, де Рамбо, бывшая воспитательница принца. Дошло до того, что даже сестра Луи-Шарля, герцогиня Ангулемская, вынуждена была обратить пристальное внимание на претендента и прислала к нему своего представителя с целым опросным листом. Правда, от встречи с людьми Марии-Терезы ее «брат» по непонятным причинам отказался. Специально занимавшиеся этой проблемой исследователи отмечают, что Наундорф сохранил воспоминания о детстве дофина, даже самые интимные, что он так хорошо знал Тампль, Версаль, Рамбуйе и Тюильри, что без труда смог указать, какие изменения произошли во дворцах со времени пребывания там королевской четы.

Таким образом, все развитие событий показало, что Наундорф действительно знает и помнит факты, которые могли быть известны только Людовику XVII. Но как это возможно, если на самом деле он не был кронпринцем?

Несмотря на все доводы, права Карла-Вильгельма Наундорфа на престол так и остались непризнанными. После провала всех попыток занять место на французском троне Наундорф был вынужден эмигрировать в Англию, а затем в Голландию.

После отъезда из Франции «дофин» стал посвящать время изобретательству, в частности созданию новых взрывчатых веществ, причем, как говорили, весьма успешно. Не удовлетворившись этим, Наундорф сделался еще и «пророком». К нему регулярно стал наведываться лично Иисус Христос, утешать и хвалить его и его сторонников. Был ли Наундорф настоящим Людовиком XVII? Уже два века профессиональные исследователи и любители ищут ответ на этот вопрос. Ряд придуманных претендентом историй явно фантастичен. В двух изданных томах его переписки никаких признаков того, что все это писал сын короля, нет. Он ничего не рассказывал даже собственной жене о каких-либо местах в Париже, связанных с его «родителями», зато сообщает дату рождения. И это после шестнадцати лет совместной жизни!

Один из исследователей выяснил, что в мае 1788 года дофину делали прививку от оспы на обе руки. В то же время известно, что при посмертном осмотре тела Наундорфа был найден след от прививки только на одной руке. Это и не удивительно: в 1810 году все жители Берлина принудительно вакцинировались против оспы. В то же время все остальные отметины, присущие дофину, на теле Наундорфа имелись. Практически совпадают и антропометрические данные.

К тому же до сих пор не придумано никаких объяснений удивительной осведомленности Наундорфа. Проведенное почерковедческое исследование показало большое сходство его почерка с почерком дофина. Остается только согласиться с тем, что наряду с загадкой Людовика XVII существует и загадка Наундорфа. Даже если он и не был сыном Людовика XVI, считают некоторые исследователи, Наундорф был каким-то образом замешан в деле исчезновения дофина. Иного логичного объяснения его исключительной осведомленности нет.

По утверждениям претендента, на него не раз совершались покушения в Париже, а затем и в Лондоне. Как уже упоминалось, последние годы жизни авантюрист (или нет?..) жил в Голландии, где король дал ему и его потомкам право носить фамилию Бурбон.

Карл-Вильгельм Наундорф умер в августе 1845 года. Вот свидетельство его лечащих врачей: «Мысли больного в бреду в основном возвращались к его несчастному отцу Людовику XVI, к жуткому зрелищу гильотины, или же он соединял руки для молитвы и сбивчиво просил о скорой встрече на небе со своим царственным отцом».

Трудно лгать в бреду… Вывод из всего этого напрашивается следующий: либо претендент настолько жаждал стать монархом Франции, что эта мысль стала доминирующей в его сознании и не покидала Наундорфа до последнего вздоха, либо он на самом деле удивительным образом спасшийся из Тампля дофин Луи-Шарль де Бурбон. Или его предсмертный бред – только игра?.. Играл, даже находясь на смертном одре? На его могиле в Делфте написано: «Здесь покоится Людовик XVII, герцог Нормандский, король Франции и Наварры. Родился 27 марта 1785 года, скончался в Делфте 10 августа 1845 года».

Однако со смертью Наундорфа эта история не закончилась. Еще более удивительным может показаться поведение его многочисленных потомков, которые, несмотря на то что они и так официально носят фамилию де Бурбон, до сегодняшнего дня не перестают обращаться в различные судебные инстанции с требованием признать их происхождение и объявить не имеющим силу акт о смерти Людовика XVII. Более того, именно Карл Людовик Эдмонд де Бурбон выступил с предложением провести экспертизу ДНК с привлечением независимых экспертов. Это само по себе говорит уже о многом. Соответствующие инстанции сие прошение проигнорировали. Тогда одна из сторонниц Наундорфа передала его семье медальон с прядью волос Марии-Антуанетты, который и был подвергнут исследованию вместе с останками претендента. Помимо этого, при личной встрече с Монсеньером – как Наундорфа называют его сторонники – не может не поражать его удивительное сходство с Генрихом IV. Сама по себе эта деталь, безусловно, не может служить доказательством принадлежности «кандидата в дофины» к царскому дому, но и не может не давать еще одного козыря всем стремящимся видеть в Карле-Вильгельме Наундорфе своего принца.

Одним словом, эта драма до сих пор продолжается. Так называемое «дело Людовика XVII» в отношении Карла-Вильгельма Наундорфа и по сей день нельзя считать закрытым.


Следующего прогремевшего на весь мир кандидата в дофины звали Брюно Матюрен.

Родившийся 10 мая 1784 года и проживший всего 41 год Брюно Матюрен выдавал себя за дофина Луи-Шарля де Бурбона, он известен также под прозвищем Принц-башмачник. С достаточной точностью установлено, что этот претендент на трон Франции появился на свет в семье сапожника Брюно в Везене в префектуре Шоле. Оставшись сиротой в очень юном возрасте, он перешел на попечение старшей сестры, бывшей в то время замужем также за сапожником, неким Делоне.

Впрочем, судьба ремесленника явно пришлась не по вкусу будущему претенденту на роль дофина, поэтому в возрасте 11 лет он ушел из дома. Его первым прибежищем стала скромная ферма в 50 милях от родительского дома. На вопрос хозяина о его имени, Матюрен отрекомендовался «малым из Везена», что было понято как то, что он «сын барона Везена», эмигрировавшего из Франции во время революции. Матюрен спорить не стал – ему, как и всем остальным самозванцам, чужое легковерие было на руку.

Правда, в этой ситуации прямого обмана, можно сказать, не было. Похоже на то, что изначально молодой человек лгать и не собирался. Все произошло как-то само собой. Обстоятельства указали ему путь, правда, пошел по нему он уже по собственной инициативе. Вскоре Брюно начал осознавать, что ему повезло дважды – семья, в которой он оказался, тайно поддерживала вандейцев. Слух о том, что сын барона Везена прячется в крестьянском доме, дошел до ушей виконтессы Тюрпен де Кресси, и она с готовностью приняла мнимого беглеца в своем замке Ангри. Брюно, быстро сообразив, что легковерие аристократки сулит ему сытую и беспечную жизнь, охотно поддерживал ее версию. Стараясь особо не распространяться, чтобы ненароком не выдать себя, о собственном раннем детстве, он уверял, что последние годы воспитывался в приемной семье, и жаловался на лишения, которые ему приходилось терпеть. Виконтесса охотно верила каждому его слову, не обращая внимания на предостережения друзей, настроенных по отношению к новоявленному «виконту» более скептически.

Идиллия закончилась в один день, когда история о «сыне барона де Везена» доходит до ушей его мнимого «отца». Тот незамедлительно пишет виконтессе, которая, осознав наконец, что ее обманули, немедленно отправляет Матюрена назад на родину. Но старшая сестра Брюно Жанна Делоне не горит желанием заниматься воспитанием «изгнанника». Она умоляет виконтессу дать ему какую-нибудь работу, и та, по доброте душевной, идет ей навстречу – и бывший «виконт де Везен» становится подручным на псарне.

К хорошему, как говорят, привыкаешь быстро. «Падение» с высоты оказалось слишком болезненным для бывшего «сына де Везена». Работать Матюрен не желает, причем не только на псарне, но и вообще, поэтому несколько месяцев спустя виконтесса Тюрпен все-таки отсылает его домой.

Шурин пытается научить будущего «дофина» тачать сапоги, но и это занятие не приходится по вкусу будущему претенденту на королевский престол. Через два года он вновь уходит из дому, и следы его теряются вплоть до 1803 года, когда он был арестован в Сен-Дени за бродяжничество и приказом префекта полиции Дюбуа определен на 10 лет канониром в 4-й полк морской артиллерии. По странной иронии судьбы Матюрен попадает служить на фрегат «Cyblle», который всего лишь через три года увезет в ссылку еще одного «кандидата» в дофины – Эрваго.

Из армии Матюрен бежал. В Норфолке он дезертировал с корабля, за что его приговорили заочно к 7 годам исправительных работ и штрафу в 1500 франков. Далее в Америке он выступает в роли булочника при французе Одюке, живущем в Филадельфии, затем в Нью-Йорке поступает в услужение в богатую семью.

В 1815 году Матюрен решил вернуться во Францию и здесь вновь продолжил карьеру самозванца. Некий моряк в Мен-на-Луаре принимает его за некоего Филиппо, человека, пропавшего без вести в 1807 году. Узнав, что жена пропавшего состоятельна, Брюно охотно соглашается и на эту роль. Его признают, хотя и не без сомнений.

В декабре того же года Матюрен был арестован в Сен-Крепене за пьянство в общественном месте. И вот тут-то на допросе он назвал себя Шарлем Наваррским. В какой момент подобная идея пришла ему в голову – сказать трудно. Полиция, не обращая никакого внимания на это заявление, проверив его американский паспорт и убедившись, что немного денег у арестанта все же имеется (то есть его нельзя обвинить в бродяжничестве), ограничивается предупреждением.

Второй раз Матюрен был арестован – все по той же причине – несколько дней спустя в Сен-Мало. На этот раз он оказался без паспорта, а его совершенно невероятные рассказы о себе вызвали у полицейских сомнения в адекватности арестованного. Для выяснения его личности полиция начинает расследование.

Достаточно быстро удается разыскать жену Филиппо, которая теперь уже называет арестованного своим сыном. Однако тот отрекается от новоявленной «матушки», объявляет себя «сыном Людовика XVI» и тут же в тюрьме диктует (по причине собственной неграмотности) письмо на имя правящего монарха с требованием аудиенции, во время которой «он сможет представить неопровержимые доказательства» собственного происхождения, и с достаточно прозрачным требованием освободить для него трон. Неудивительно, что после всего этого его принимают за сумасшедшего и отправляют в лечебницу. Однако врачи не замечают ничего необычного в поведении новоявленного пациента, и Матюрен четыре дня спустя возвращается в тюрьму.

Тем временем слухи о том, что дофин, сын Людовика XVI, жив, находится в тюрьме и терпит жестокое обращение, распространяются с молниеносной быстротой. Срабатывает тот же механизм, который обычно включался и в случаях с другими самозванцами: недовольство своим положением, нестабильность жизненных условий народа вызывает подсознательное ожидание «доброго короля» (что характерно для жителей любых стран), а тут появляется очаровательный молодой человек.

Ему прощают и грубую простонародную речь, и очевидную неграмотность – последнее, правда, списывают на счет «революционного воспитания» и долгой жизни в Америке. Поклонники Матюрена даже пишут письмо герцогине Ангулемской с требованием признать в арестанте своего пропавшего брата.

Опасаясь вполне реальной угрозы народных волнений, власти отправляют претендента в Ренн, затем по личному распоряжению министра полиции Деказа его переводят в Руан. Но именно в Руане претендент и обретает настоящую известность. Его первый сторонник – тюремщик Либуа – именует Матюрена «вашим величеством» и с готовностью впускает к нему любого, желающего засвидетельствовать почтение. Тюрьма превращается в некий теневой королевский двор, претендента засыпают подарками, жители Руана ссужают его деньгами, и самозванец чувствует себя на гребне славы. Чтобы занять чем-то время до суда, Матюрен тачает сапоги, диктует письма «сестре», герцогине Ангулемской и в конце концов берется за «мемуары наследника престола». «Секретарями» ему служат Бранзон, профессиональный вор, и Турли, бывший судебный исполнитель, севший в тюрьму за взятки.

Основой для «воспоминаний» стали принесенные Матюрену одной из поклонниц, мадам Дюмон, альманах королей Франции, история жизни Людовика XVI и, наконец, роман «Кладбище Мадлен».

Бегство из Тампля, по версии претендента, произошло в июне 1795 года. Так же как у Эрваго, о котором будет рассказано ниже, в его воспоминаниях фигурирует некая женщина, присматривающая за дофином в заключении. Главарь шуанов {24} Фротте по этой версии лично проникает в тюрьму, принося с собой усыпленного опиумом ребенка, спрятанного в полой лошадке (о подобном мы уже слышали, не так ли?). А дофина вывозят в тачке для грязного белья, принадлежащей прачке Клуе, переодевают в девочку и отправляют в Вандею, где его со всеми полагающимися случаю церемониями коронуют игуаны.

Дальше «мемуары» повествуют о попытке отплыть в Америку, причем корабль подвергается нападению и обыску, так что «дофину» удается бежать лишь с помощью верного Филиппо, чье имя он в дальнейшем и берет. Беглец гостит в Норфолке, Джорджтауне, Филадельфии. Затем следует его возвращение во Францию, но главарь вандейцев Кадуаль настоятельно советует ему скрыться в Англии.

Далее «дофин» был представлен ко двору Георга III, где уже одним своим появлением расстроил планы будущего Людовика XVIII. В Бретани он якобы принимает участие в нескольких битвах, а в 1801 году оказывается в Риме, где его с почетом принимает и торжественно коронует еще раз Папа Пий VI (заметим: умерший тремя годами ранее…) Претенденту клеймят {25} левую ногу знаком «Святого Духа» (видимо, легенда о «царских знаках», в свое время оказавшая немалую услугу Пугачеву, во Франции также пользовалась популярностью).

Далее мемуары повествуют о его возвращении во Францию, где «Луи-Шарль» был арестован и препровожден в Сен-Дени (эта деталь – одна из немногих, соответствующих истине). При тайной поддержке министра полиции Фуше и Жозефины Богарне, «дофин» бежит из-под ареста и снова скрывается в Америке, где поступает в республиканскую армию в чине младшего лейтенанта.

Следующий этап его мытарств включает в себя пребывание в Англии, в гостях у Георга III; на Мадейре его принимают губернатор Сан-Сальвадора и королева Португалии. И вот, наконец, после падения Наполеона, претендент вступает на берег Франции, где его принимают за Филиппо, арестовывают и препровождают в Сен-Мало.

Опасения правительства оправдались: слухи о «мемуарах» выходят за стены тюрьмы и в Руане начинается глухое брожение. Чашу терпения властей переполняют пасквили на короля и правительство, расклеенные по стенам городских домов. Вскоре Матюрена переводят в королевскую тюрьму Консьержери, в одиночную камеру. Сторонники претендента продолжают настраивать общественное мнение в его пользу, но в это время полиция находит некоего землемера из Пон-де-Се, который узнает в «дофине» Брюно Матюрена родом из Везена. Матюрен продолжает отпираться, отвечая на все вопросы цитатами из сотворенных «мемуаров», а на очной ставке отказывается узнавать шурина, сестру, виконтессу Тюрпен, однако случайно выдает себя, назвав Жанну Делоне ее детским прозвищем Матюрина.

В итоге следствие выдвигает Брюно обвинение. Процесс по делу об узурпации королевского имени открывается 9 февраля 1818 года. Подсудимый ведет себя вызывающе и грубо, и позднее это порождает легенду о том, что обвинитель, преследуя собственные корыстные цели, якобы опоил Матюрена вином. Шестьдесят шесть свидетелей пришли к единодушному мнению, что перед ними самозванец. Несмотря на это, вера в лжедофина продолжает сохраняться, а в зале то и дело раздаются выкрики «Да здравствует король!».

19 февраля присяжные выносят приговор: 7 лет тюрьмы за мошенничество и узурпацию и 3000 франков штрафа. Остальные лица, проходящие по тому же делу, оправданы. В мае Матюрена отправляют в тюрьму Гайон, где его «во избежание смут» содержат тайно. И наконец, три года спустя неудавшегося дофина переводят в тюрьму Мон-Сен-Мишель, где он и умирает в 1825 году (впрочем, существуют сведения, что претендент скончался в 1822 году в тюремной больнице в крыле для буйнопомешанных).

Кстати, многие сторонники этого претендента позднее стали приверженцами других лже-Людовиков XVII. Так, виконт Бурбон-Бюссе, горячо защищавший Матюрена вначале, позднее стал почитателем «барона Ришмона» и закончил как приверженец Наундорфа. Некий капитан Вуазен, якобы служивший в Тампле в соответственные годы, уверял, что подглядывая в замочную скважину, видел как из полой деревянной лошадки вышел ребенок одних лет с дофином. Однако удалось доказать, что Вуазен никогда не служил в Тампле, и потому его рассказ доверия не вызывает.

Следует заметить, что «вдова Симон», до преклонных лет сохранившая ясный разум, продолжала утверждать, что дофину удалось-таки бежать, в результате чего полиции короля пришлось в приказном порядке заставлять ее молчать.

Вопросник сестры дофина, герцогини Ангулемской, на который, по ее мнению, мог ответить только ее брат, и который она выслала и этому претенденту, до Матюрена якобы не дошел. Во всяком случае, не сохранилось никаких следов ответа лжедофина.

Итог всей этой истории таков: при отсутствии возможности определить настоящее имя претендента – а ведь даже это не доказано – на данный момент нет никаких оснований отождествлять его с Людовиком XVII. Анализ ДНК останков претендента никто не проводил и вряд ли проведет когда-нибудь.


Следующий, а если быть точными – первый по времени самозванец, выдававший себя за Людовика XVII, чудом спасшегося из крепости Тампль, звался Жан-Мари Эрваго (20 сентября 1781 года – 8 мая 1812 года).

Источники расходятся в определении, откуда родом и из какой семьи был этот человек, так как в продолжение своей недолгой мошеннической карьеры он много раз менял имена, биографию и даже, по свидетельству современников, переодевался в женское платье. Обладая незаурядной внешностью и определенным артистическим талантом, он умел внушать доверие к себе и пользовался этим без всяких угрызений совести.

Но большинство исследователей сходятся в том, что Жан-Мари Эрваго происходил из Сен-Ло. Его отцом был Рене Эрваго, по одним свидетельствам – портной, по другим – камнетес, матерью – Николь Биго, кружевница. Другие источники говорят, что Эрваго был на самом деле незаконнорожденным сыном герцога Монако и очаровательной Николь Биго, которая была выдана во избежание позора за слугу герцога Рене Эрваго. Отсюда и изысканные манеры и утонченные черты претендента. Правда, многие подозревают, что подобный слух пущен самим мошенником. По крайней мере, после ареста Рене Эрваго под присягой опознал в нем своего сына.

В 15 лет в Шербуре Эрваго в первый раз был арестован за бродяжничество, освободили его по ходатайству отца. Однако сразу после освобождения он вновь уходит из дома в Кавадо. Там, видимо в первый раз, будущий «дофин» встречается с роялистами. И возможно, по их подсказке – явной или нет – начинает карьеру самозванца.

Во время своих скитаний он много раз меняет имя, представляясь сначала незаконным сыном герцога Монако, потом – сыном герцога Мадридского, племянником графа Артуа или же Марии-Антуанетты. По свидетельству современников, претендент на престол не раз переодевался в женское платье, объясняя это «желанием сохранить инкогнито»: тонкая мальчишечья фигура и нежные черты лица, так же как ранее д'Эону де Бомону {26}, помогали ему в этом обмане.

Эрваго был вновь арестован в Отто в марте 1797 года и осужден на четыре месяца тюрьмы, но потом снова освобожден под поручительство отца. По воспоминаниям самого Рене Эрваго, когда он прямо спросил сына, не принимал ли он участия в заговорах против правительства, Жан-Мари с достаточной откровенностью ответил, что водил аристократов за нос и получал от них «все, что желал, посмеиваясь у них за спиной».

Полная лишений и тяжелого труда жизнь вызывала у юноши отвращение. В 16 лет претендент вновь бежит из дома, на сей раз направляясь в Алансон. По пути представляется родственнице королевской семьи, мадемуазель Талон-Лакомб отпрыском графов Монморанси, ограбленным неизвестными и оказавшимся поэтому в отчаянном положении. Доверчивая дама ссужает ему 40 луидоров (достаточно большая сумма по тем временам) и вызывается доставить юношу в своей карете прямо в родовой замок Монморанси. Чтобы избежать разоблачения, в ту же ночь юный мошенник спасается через окно, прихватив с собой деньги.

Весной 1798 года Эрваго объявляется в Мо, где находит приют у некоей ярмарочной торговки по имени госпожа Лаварин. Ей он представляется фермерским сыном, которого преследуют таинственные заговорщики. Разжалобив свою добрую хозяйку, он получает от нее 4 луидора и с этими деньгами садится в дилижанс. Затем он в очередной раз подвергается аресту, его заключают до выяснения личности в тюрьму Шалон. Сохранился документ с описанием внешности арестанта: «Волосы светлые, глаза голубые, кожа светлая, шрам, идущий вниз от носа к верхней губе».

В ответ на вопрос председателя суда присяжных о его имени и месте жительства, Эрваго дает таинственный ответ, что оно, мол, известно и судья узнает его раньше, чем думает. Впрочем, почти сразу изменив намерения, он называет имя – Луи-Антуан-Жозеф-Фредерик де Лонгвилль, тринадцати лет (несмотря на то что на самом деле Эрваго к тому времени было 17), подробно описывает свой дом и выдуманную семью. Ему не верят, но все же посылают полицейских отыскать семью Лонгвиллей в ближайших селениях.

Именно в Mo Эрваго впервые объявляет себя дофином Франции Луи-Шарлем де Бурбоном. Как потом вспоминали современники, среди прочих юного заключенного посетил некто из обслуги Тампля, и при виде его Эрваго громогласно заявил о том, что этот человек наверняка узнал в нем дофина, но боится сказать правду. Этим пламенным заявлением окружающие были очень впечатлены.

Для того чтобы окончательно доказать свою правоту, Эрваго якобы припомнил эпизод о том, как позвал на помощь этого служащего, когда воланчик из перьев, предназначенный для новомодной игры в бадминтон, зацепился за веревочку для звонка, причем именно этот слуга помог его снять. Тот же, услышав такие речи, немедленно поклонился узнику и во всеуслышание признал его королем.

Истории известно, что большинство самозванцев были поощрены на подобный промысел желающими верить в чудо. Так произошло с Пугачевым, с Анной Андерсон, то же случилось с Эрваго. По городу стали распространяться слухи о том, что в крепости находится некто, отличающийся от обычных бродяг изысканными манерами и правильной речью. И что этот некто не кто иной, как бежавший из Тампля дофин, что он тайно скрывается в крепости и терпит тюремное заключение для того, чтобы не быть разоблаченным. Стоит вспомнить, что на это время во Франции пришелся разгул коррупции и передел собственности в пользу финансовой аристократии, быстрыми темпами шло разорение и обнищание основного населения. Ожидание «доброго короля» и надежды, связанные с ним, были велики как никогда. Таким образом, слухи пали на благодатную почву.

Источники говорят о том, что чета тюремных охранников устраивает Эрваго с максимальным удобством и разрешает ему тайно выходить в город в женском платье. В тюрьме его часто посещают местные аристократки, мадам де Сень и мадам де Фелиз.

Когда юного авантюриста вновь находит в тюрьме отец, происходит казус: еще один человек, парижский оружейник Лефевр якобы узнает в нем своего пропавшего сына. Но свидетели из Сен-Ло единодушно твердят, что перед ними Жан-Мари Эрваго. Вновь его осуждают на месяц тюрьмы за мошенничество и передают на поруки отцу.

Едва выйдя из тюрьмы, Эрваго «занимает без возврата» 51 луидор у некоей Мари Бурж и вновь оказывается на два года за решеткой. Из тюрьмы он связывается со своей преданной поклонницей мамам де Сень и, выйдя на свободу 11 августа 1801 года, окончательно объявляет себя «спасшимся дофином» и поселяется в ее доме.

Вокруг самозванца возникает нечто наподобие двора, причем мошенник охотно пользуется всеми выгодами своего нового положения. Однажды, в гостях у мэтра Адне, представителя городской администрации, он соглашается рассказать историю своего чудесного спасения. Эту историю стенографирует, а затем переписывает набело и визирует секретарь местного нотариуса. Но прежде чем рассказать о версии «претендента», стоит вспомнить один нашумевший роман, ставший источником вдохновения и для Эрваго, и для абсолютного большинства его последователей.


Автор романа, о котором идет речь, Жан-Батист-Жозеф Реньо-Варенн, охарактеризован специалистами как писатель слабый, но достаточно плодовитый. Сейчас его творчество практически забыто, но в те времена роман «Кладбище Мадлен» (1800–1801), написанный по горячим следам событий, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Роман (состоящий из двух томов) исчез с прилавков настолько быстро, что в спешке пришлось допечатывать дополнительный тираж. Пользуясь моментом, автор добавил также третий и четвертый тома.

Среди современников ходили слухи о том, что книга написана по прямому указу министра полиции Фуше, но если это и было правдой, автор, похоже, перешел все допустимые границы. Третий и четвертый тома вызвали недовольство консула Бонапарта и были немедленно конфискованы полицией, их набор в типографиях рассыпан, автор в виде предупреждения посажен в тюрьму префектуры полиции к пьяницам и уголовникам, а издатель отправлен в Тампль. Правда, обоих выпустили через десять дней, но роман остался под запретом. Реньо-Варенну пришлось долго и упорно обивать пороги, доказывая, что речь шла просто о литературном произведении, не имеющим ничего общего с действительностью. В конечном итоге разрешение на легализацию романа было дано.


Интересно то, что при относительной слабости литературного таланта Реньо-Варенн обладал очень хорошим коммерческим чутьем. Роман строился таким образом, чтобы читатели все сильнее укреплялись в мысли, что за чисто литературной оболочкой скрыты подлинные, запрещенные факты. Книга повествует о том, как автор во время ночной прогулки к могилам Людовика XVI и Марии-Антуанетты на кладбище Сен-Мадлен в Париже встречает аббата Эджуорта де Фирмона, последнего исповедника короля. (Стоит заметить, что в годы написания романа де Фирмон был еще жив!)

В эту и каждую следующую из двенадцати ночных встреч де Фирмон все глубже и глубже раскрывает перед автором (и, соответственно, читателями) историю Тампля, ареста, содержания, казни короля и королевы и, наконец, тайного бегства наследника. В подтверждение своих слов исповедник короля показывает подлинные документы, и Реньо скрупулезно воспроизводит их на страницах романа один за другим, сохраняя не только номера и юридическую форму, но даже указание на архив, где они хранятся.

Первые два тома посвящены истории самого аббата де Фирмона, его многочисленным арестам, попыткам бегства и успешному проникновению к несчастным «узникам Тампля». В компании весьма известных во Франции лиц аббат готовит бегство короля. Но все происходит слишком неожиданно – дознание, суд и казнь монарха. Заговорщики оказались бессильны этому помешать. Затем следует совершенно невероятный рассказ о тайной коронации дофина, которую Мария-Антуанетта и ее сообщники проводят в тюрьме. Один из заговорщиков, епископ де Сен-Х, тайно проведенный в тюрьму верными короне людьми, выполняет обряд помазания на царство.

Следующая часть произведения посвящена осуждению и казни королевы. Вновь заговорщики опаздывают с выполнением своего плана и сосредотачиваются на последней своей цели – похищении Шарля-Луи. Основным сообщником похитителей оказывается лечащий врач дофина, доктор Дессо. Некий Фелзак, агент вандейского генерала Шаретта, склоняет к сотрудничеству Киприота, любимого ученика Дессо, а тому уже удается уговорить и своего учителя. С помощью Дессо Киприоту удается достать пропуск в Тампль, куда он проникает вместе с мальчиком-двойником, который должен был заменить дофина в тюрьме.

Этот ребенок, в отличие от тяжелобольного принца, был здоров и подвижен и потому не мог своим плачевным состоянием отвлечь внимание персонала крепости, что было необходимо беглецам. Единственный выход из положения похитители увидели в том, чтобы заставить мальчика выпить такую дозу опиума, которая бы усыпила его на двадцать четыре часа, исключив, таким образом, возможность, что он выдаст всех неосторожным словом или неправильным поведением, что и было предпринято.

Когда ребенок заснул, его переодели в простую и ничем не примечательную одежду, схожую с той, в какую был одет плененный дофин, и уложили в полое тело деревянной лошадки, предназначенной для развлечения Луи-Шарля. Эта игрушка вместе с другими была помещена в корзинку с двойным дном, а та – в небольшую тачку.

Далее детально описав, как он миновал один за другим несколько постов, по настоянию охраны продемонстрировав содержимое корзины, Фелзак под видом врача якобы сумел проникнуть в камеру дофина. Пригрозив оружием и подкупив деньгами женщину-привратницу, он, благополучно поменяв местами детей, удаляется вместе с лошадкой, спрятанной в корзине.

Спасенного ребенка немедленно переодевают девочкой и под именем мадам Шарлотты переправляют в лагерь вандейцев. Затем его пытаются доставить на корабле в Америку, но корабль захватил французский фрегат. Дофин снова попадает в плен, потом в новую тюрьму, где и умирает.

О степени достоверности романа говорить не приходится. Аббат Сен-Х провел все эти годы в эмиграции, в Англии. Фелзак и Киприот никогда не существовали в действительности. Шаретт никогда не встречался с наследником престола. Да автор, собственно, ни на какую достоверность и не претендовал, однако нашлось множество людей, убедивших себя и других, что в романе правда скрыта под покровом явно неправдоподобных деталей. В результате чего роман «Кладбище Мадлен» стал настольной книгой практически для всех «кандидатов в дофины».

Эрваго был достаточно осторожен, чтобы не выдать себя рассказами о раннем детстве дофина и времени, предшествовавшем заключению в Тампль. Свою красочную историю он начинает сразу с момента обучения у Симона, объявив, что из-за нервного шока забыл все, что случилось ранее. Далее он неожиданно совершает весьма крупный промах. Эрваго утверждает, что чета Симон воспитывала его вплоть до термидорианского переворота {27}, хотя на самом деле сапожник и его жена покинули крепость на шесть месяцев раньше. Другой его ошибкой можно считать заявление о том, что его содержали вместе с сестрой и за ними присматривала какая-то неизвестная женщина.

Этих подробностей претендент мог и не знать, отчего и случился конфуз. Видимо, те, кто подготовил его к «выходу в свет» (а его, весьма вероятно, подготовили, вспомним, что за каждым самозванцем, а тем более успешным, как правило, стоит некая сила, иначе несмотря ни на какие романы, он бы просто не знал и десятой доли необходимой ему информации, да и вряд ли, невзирая на жажду блистать, решился бы на столь дерзкий шаг), кое-что упустили из виду. Кроме всего прочего, не станем забывать, что речь идет об очень молодом человеке, а по представлениям, бытующим в наше время, практически о ребенке! То, как он держался, как вел себя, то, как отстаивал свои, явно вымышленные права, само по себе достойно аплодисментов.

Каким же образом произошло это самое «чудесное», спасение в изложении Эрваго? Немногим ранее термидорианского переворота некие «друзья» якобы дали ему понять, что все готово к бегству. В одну из ночей в полой деревянной лошадке, его любимой игрушке, некто, переодетый моряком, тайно принес усыпленного опиумом ребенка. В темноте «дофин» якобы видел, как ребенка укладывали в его постель, а его самого, спрятав в корзинке для грязного белья, принадлежавшей прачке Клуэ, вынесли из крепости.

Затем его, переодетого в женское платье, будто бы переправили к одному из главарей шуанов Фротте. Совершенно случайно «дофин» узнал, что его заменил в Тампле некий Жан-Мари Эрваго, купленный у родителей за большие деньги. Помог осуществить это член коммуны Реми Биго, якобы родственник матери двойника Николь Биго. В итоге отравленный опиумом ребенок не смог проснуться, и именно его смерть была официально выдана правительством за смерть «сына гражданина Капета».

Принято считать, что за основу своего рассказа Эрваго взял четвертый том романа «Кладбище Мадлен». Возможно, что именно с его легкой руки история про полую лошадку последовательно воспроизводилась каждым новоявленным самозванцем.

По словам претендента, в дальнейшем он был переправлен к вандейскому генералу Шаретту. Тот принял спасшегося принца довольно холодно, поскольку в то время в лагере вандейцев шла скрытая борьба за власть, и генералу явно было не до юного французского монарха, представлявшего, кроме того, определенную угрозу его и без того пошатнувшейся безопасности. В конце концов, он переправил опасного визитера в Англию. Там «дофин» якобы жил в качестве гостя Георга III и чудом остался жив, когда граф Артуа, сам желавший восседать на французском троне, подсыпал ему в пищу мышьяк.

Поэтому не удивительно, что Георг III счел за лучшее отправить «кронпринца» в Ватикан, где Папа любезно принял изгнанника и дал ему несколько тайных аудиенций. Там же, якобы по приказу Его Святейшества, принц был клеймлен французскими лилиями на правое бедро и лозунгом «Да здравствует король!» на левую руку. Интересно, что претендент действительно показывал соответствующие знаки, изготовить которые, правда, могли где угодно. Исследователи считают, что на самом деле это были просто тюремные татуировки.

После встречи с Папой претендент якобы посетил Испанию, где был с почетом принят при дворе. Там он потерял покой и сон из-за прекрасной принцессы Бенедикты (заметим, что в действительности ей было в это время около шестидесяти лет…). Вообще, с возрастом у претендента, как видно, были связаны самые большие сложности, поскольку сам он был старше своего «двойника» на целых восемь лет. В более зрелые годы этот факт не столь бы сильно мог бросаться в глаза, но только не в возрасте, в котором находился юный авантюрист. Вообще тот факт, что, несмотря на подобные, явно абсурдные, промашки, претензии претендента не просто рассматривались, но и воспринимались всерьез, лишь утверждает в мысли о том, что за Эрваго стояли достаточно влиятельные люди.

Повествование претендента продолжал рассказ о неких монархически настроенных заговорщиках, которые настойчиво звали «дофина» во Францию. Приняв приглашение, по пути он якобы посетил прусского короля. Однако события 18 фрюктидора во многом ослабили его надежды достичь трона. Тогда «Луи-Шарль» решил снова бежать в Англию, но рыбацкое суденышко, которое он избрал как средство спасения, штормом было выброшено назад на французский берег. Именно тогда, по словам претендента, он и был арестован в Шербуре, затем бежал, а друзья настойчиво советовали ему скрыться в Германии. Он попытался пробраться туда, но был вновь арестован в Шалоне.

Следует также отметить, что рассказ Эрваго неоднократно подвергался правке и уточнению. Так, вначале фигурировавшая в нем тачка с грязным бельем трансформировалась в корзину, безымянный епископ, украсивший его татуировкой, – в Папу Пия VI, Англия заменила первоначальный вариант – Америку, а Фелзак, что уж прямо восходило к роману, превратился в главаря шуанов Фротте.

Но ничто не мешало поклонникам Эрваго не замечать неувязок и явных противоречий в его рассказе. Слухи о спасшемся дофине распространялись все дальше, и власти, опасаясь беспорядков, приняли решение начать новое расследование.

Долго наслаждаться ощущением собственного величия претенденту не пришлось. В очередной раз Эрваго был арестован в доме мэтра Адне и отправлен в Суассон близ Парижа. Ему было запрещено встречаться и переписываться с кем бы то ни было. И снова его выручил отец, клятвенно подтвердив, что претендент приходится ему старшим сыном, а изысканные манеры, правильную речь и некоторые знания о быте двора смышленый ребенок получил в Париже, где его отец, портной, какое-то время работал, обшивая аристократических клиентов.

Стоит заметить, что в это время делом Эрваго лично заинтересовался министр наполеоновской полиции Жозеф Фуше. Неправдоподобную, но тем не менее имевшую место версию, что сам Фуше якобы требовал от Наполеона вернуть престол «законному государю», можно не рассматривать. На самом деле до сих пор остается неясным, что имел в виду хитроумный Фуше, уделяя внимание юному авантюристу: объявить от имени фальшивого дофина о его отказе от своих прав в пользу первого консула Бонапарта или, напротив, держать под рукой человека, которого при благоприятном стечении обстоятельств удобно было бы противопоставить Наполеону?

Памятуя о характере Фуше, можно предположить, что он учитывал и ту и другую возможность. А быть может, и третью, известную лишь строго ограниченному числу людей, знавших правду о Луи-Шарле де Бурбоне… Или четвертую, о которой не смог договориться с потерявшим доверие Эрваго, поскольку Фуше довольно скоро «официально», если можно так выразиться, разочаровался в своем протеже. Как видно, при всей бойкости и относительной смышлености, Эрваго не подходил для крупной политической игры. В итоге Фуше охарактеризовал его как «мелкого воришку» и окончательно утратил к нему интерес.

Заботами родителя претендент был освобожден в марте 1806 года и немедленно взялся за старое. Собственный отец был вынужден заявить на него в полицию, и неуемный кандидат в дофины был сослан в колониальный полк в Белль-Иль-ан-Мер, где ему вскоре удалось убедить (!) солдат и офицеров в своем «царственном происхождении». Надо сказать, что в сражениях Эрваго показал себя отчаянным храбрецом, что весьма способствовало укреплению его имиджа. Ему охотно одалживали деньги, освобождали от многих обязанностей.

Но военная служба, равно как и работа, не прельщала Эрваго. Претендент бежит из армии, вновь попадает под арест, его приговаривают к четырем годам тюрьмы и штрафу в 1500 франков. Неудавшегося дофина отправляют в тюрьму Бисетр, откуда ему уже не суждено было выйти.

Находясь в заключении, Жан-Мари Эрваго тяжело заболел и 8 мая 1812 года скончался в своей камере. Перед смертью, по утверждению свидетелей, он поклялся на Библии, что он действительно спасшийся из Тампля дофин.

Вот и все. Игра окончена. И все же вопросы остаются. Можно сказать, что этому претенденту не повезло, ибо он заявил о себе слишком рано, когда у власти стоял первый консул Бонапарт, который слышать не хотел о дофинах, равно фальшивых или подлинных.

Исследователи-сторонники теории бегства дофина задаются небезынтересным вопросом: как Эрваго, будучи на восемь лет старше своего «двойника», мог успешно объявлять себя тринадцатилетним подростком и вводить в заблуждение такое количество людей? Ответа нет, но это само по себе не является доказательством тождества дофина с Эрваго. Можно предположить, что воспоминания «претендента» в том виде, в каком они дошли до нас, были «исправлены» и «дополнены». Опять же, доказательств тому нет, а все догадки остаются догадками. Кое-кто прибегает к еще более слабому доводу, уверяя, что Эрваго – мошенник и вымогатель – и Эрваго, объявивший себя дофином, – два разных человека. И снова доказательств этому не приводится, исключая рассказы неких анонимов, переданные через третьи руки.

Большинство ученых считают, что Эрваго – пусть обаятельный, наивный, но мошенник, который, поддавшись чужим ожиданиям, взвалил на свои плечи ношу, оказавшуюся ему явно не под силу.

А теперь на очереди еще один претендент, на претензии которого стоит обратить особое внимание, – это Анри Этельберт Луи Виктор Эбер (он же, вероятно, Клод Перрен и «барон де Ришмон»).

Родившийся в 1786 году Анри Эбер, или барон де Ришмон, стал одним из череды самозванцев, выдававших себя за Людовика XVII, чудом спасшегося из тюрьмы Тампль.

Стоит подчеркнуть, что подлинное имя и происхождение претендента узнать так и не удалось. Расследование этого вопроса, проведенное французской газетой «L'Univers» в октябре 1850 года позволяет предположить тождество этого загадочного человека с неким Клодом Перреном, сыном дровосека (по другим сведениям, мясника) из Анье, воспитанником кюре де Травера.

Попав в плохую компанию, Эбер оказался уличен в мошенничестве и затем отправлен в итальянскую армию, где, впрочем, не отказался от своих привычек. Он присваивал себе дворянские титулы, занимался изготовлением фальшивых денег и в конце концов был пойман, осужден и заключен в Руанскую тюрьму, откуда бежал в 1819 году, и с тех пор его следы теряются.

В пользу гипотезы об идентичности Эбера и Ришмона свидетельствует тот факт, что «барон де Ришмон» появляется на исторической сцене буквально сразу после исчезновения с нее Эбера – в 1820 году, а также промышляет мошенничеством и не гнушается присваивать титулы и звания. «Против» того, что Эбер и Ришмон одно и то же лицо, говорят свидетельства современников о широкой образованности, обходительности и аристократичных манерах претендента, что вряд ли было бы возможным, если бы речь шла о сыне мясника. Окончательного ответа на этот вопрос не получено до сих пор. Сам барон по вполне понятным причинам предпринимал все от него зависящее, чтобы скрыть свое подлинное имя и происхождение.

Второго февраля палата пэров Франции неожиданно получила документ странного содержания, под которым стояла подпись «Герцог Нормандский»! После положенного обращения в документе шла речь о том, что несчастный Луи-Шарль де Бурбон, герцог Нормандский, чудом вырвавшийся из рук палачей и вынужденный долгие годы скитаться вдали от родины, смог наконец вернуться во Францию благодаря Реставрации. Однако близкие люди не приняли его, напротив, стали угрозой его безопасности, и он, вынужденный бежать, чтобы спасти свою жизнь, в конце концов оказался в тюрьме, из которой смог выйти лишь семь лет спустя по приказу австрийского императора.

После подробного описания страданий, которые ему пришлось претерпеть, новоявленный «дофин» весьма деликатно просил высоких мужей государства – нет, даже не о возвращении предназначенного ему трона, а «всего лишь» о признании и предоставлении ему безопасного убежища на любимой родине, где он смог бы в покое и благоденствии провести остаток своей жизни после тридцати лет скитаний на чужбине.

Палата пэров запросила документы из Австрии, и выяснилось, что в апреле 1820 года некто, именующий себя Бурлон, был задержан полицией в Модене за «подозрительное поведение». При обыске у него была обнаружена толстая тетрадь, заполненная от руки прокламациями и воззваниями, в которых автор откровенно отождествлял себя с «дофином Франции, сыном Людовика XVI», и несколько писем, обращенных к заинтересованным лицам. На допросе Бурлон сразу признался, что он – автор писем и, следовательно, дофин Франции. Австрийское правительство, не стремящееся вмешиваться во французские дела, отправило его в тюрьму в Мантую, а затем в Милан, и в то же время запросило французского министра внутренних дел, как дальше поступать с арестованным.

Ответ пришел немедленно. Министр писал, что перед ними наверняка тайный бонапартист, просил держать арестованного под стражей и делать все возможное, чтобы выяснить его настоящие цели. Считается, что это решение было вызвано нежеланием способствовать распространению и без того упорных слухов о спасении дофина, чтобы улеглись волнения, вызванные другими претендентами.

Спустя пять лет австрийцы снова затребовали решения, что делать с неизвестным, который продолжает отбывать срок, несмотря на то что на территории Австрии не совершил никакого преступления. Французскому министерству пришлось признать правоту австрийцев, после чего оно дало свое согласие на освобождение «претендента». Бурлон вышел из тюрьмы 25 октября 1825 года.

Затем самозваный дофин перебирается в Женеву, где некоторое время живет под именем принца Густава и барона Пикте. Французская полиция держит его под наблюдением. Из нескольких перехваченных писем становится ясно, что «дофин» готовится тайком въехать в страну. Немедля разрабатывается план ареста претендента, когда тот окажется на французской территории, но что-то идет не так, как задумано, и Бурлон исчезает из поля зрения в очередной раз.

Много позже выяснилось, что он без шума въехал в страну с паспортом на имя Анри Эбера, после чего в Руане поступил на службу в префектуру полиции. Там он, кроме прочего, досконально изучил дело одного из самозванцев, Брюно Матюрена, причем сделал это с максимальной выгодой для себя. Правда, и здесь он не оставил своих привычек и вскоре за имитацию банкротства был осужден на три месяца тюрьмы.

После освобождения он спешно уезжает в Париж и, чтобы окончательно запутать следы, называется уже Анри Трастамаром или Этельбером, бароном де Ришмон. Под последним именем он позднее и войдет в историю.

Полиция сбивается с ног, разыскивая преступника за границей, а он в это время спокойно живет на левом берегу Сены, буквально под носом у полицейского управления.

Считается, что Ришмону удалось собрать вокруг себя наибольшее количество (за исключением Наундорфа), приверженцев. Поэтому можно предположить, что за его спиной стояла некая сила, поскольку претенденту была предоставлена хорошо законспирированная типография, а оказавшись в Париже, он немедля принялся распространять печатные воззвания и письма.

Одно из них, особенно красноречивое, лжедофин датирует 6 января 1830 года и помечает, что написано оно в Люксембурге. Ришмон обращается к соотечественникам как Луи-Шарль, сын несчастного Людовика XVI. Далее он сообщает французам, что, похищенный из Тампля 29 июня 1794 года, он после долгих размышлений отдается на милость правительства, которое, по его словам, благородно и неподкупно, что позволяет ему надеяться на соответствующее законам отношение, утвержденным его несчастным отцом, Людовиком XVI.

После такого душещипательного начала он призывает французов стать судьями злоумышлявших против него и раз и навсегда положить конец домыслам о его мифической смерти, распространяемым теми, кому это выгодно.

Он же, дофин Франции, объявляет во всеуслышание, что жив, однако незаконно изгнан из родной страны, лишен имени и прав французского гражданина. Но родина призывает его вернуться, поэтому, вдохновленный этой идеей, он верит, что его собственный призыв, обращенный к великодушной и благородной нации, не останется без ответа. И снова подпись «Герцог Нормандский».

Но и этим Ришмон не ограничивается. Будучи, пожалуй, самым беспокойным из всех претендентов, он пишет также герцогине Ангулемской, сестре Шарля-Луи (получившей уже не одну сотню писем подобного содержания) послание, полное трогательных признаний в братской любви и предложений «наконец-то заключить друг друга в объятия после долгой разлуки».

Он требует формального признания своих прав у французского парламента. В ожидании же решения претендент садится за свои (ставшие уже традиционными для самозванцев) мемуары, делая при этом первый крупный промах.

В самом начале «кандидат в дофины» (тоже традиционно, к тому же приему прибегал и Эрваго, чтобы избавиться от лишних вопросов о быте и привычках двора) объявляет, что не помнит ничего из раннего детства, объясняя это «38 годами лишений и бед». Воспоминания претендента начинаются с того момента, когда за ним захлопываются двери тюрьмы. И это не удивительно: меньше зрителей – меньше свидетелей, меньше шансов быть уличенным во лжи.

На сей раз в роли освободительницы выступает жена сапожника Симона, которая умерла задолго до появления претендента, в 1816 году и потому не может ни подтвердить, ни опровергнуть его слова. Именно она вступает в контакт с шуанами, а все дальнейшее действо в мемуарах разворачивается практически по тому же сценарию, что и в «воспоминаниях» Брюно Матюрена, и вслед за ними ведет к роману «Кладбище Мадлен», из которого, как мы уже говорили, черпали вдохновение почти все претенденты на роль дофина. За спиной «жены Симона» как выясняется, стояла Жозефина Богарне, а исполнителем задуманного оказался некий врач по фамилии Ожардиас.

Ришмон пишет о том, что ясно помнит, как в темноте открылись двери его камеры и вошел некто, несущий под мышкой картонную лошадку. Он вытащил из нее спящего ребенка одинаковых с ним лет и приблизительно его роста.

Дальнейшее, впрочем, слегка отличается от привычного варианта. Дофина выносят уже не в корзинке и не в тачке для грязного белья (как утверждали другие претенденты), а в другой лошадке, на сей раз деревянной, «куда большей и вместительней», обшитой настоящей конской шкурой. Это животное, которое, видимо, должно символизировать Троянского коня, было снабжено гибкими суставами и имело под хвостом вентиляционное отверстие, так что заключенный в нем ребенок мог чувствовать себя вполне комфортно.

Врач Дессо, заподозривший подмену, конечно же, был отравлен, а спасшегося ребенка переправили сначала в Вандею, затем в Германию, под начало принца Конде, а позже генерала Клебера. Дофин инкогнито вступает в республиканскую армию и участвует в битве при Маренго… И это в пятнадцать-то лет! Потом следует возвращение во Францию и участие в монархистском заговоре Пишегрю {28}.

Заговор был нейтрализован, но двуличный министр полиции Фуше берет Ришмона под свою опеку. Чтобы не подвергать его риску раньше времени, Фуше отправляет Ришмона в Америку, где отважный претендент сражается с каннибалами (!) и становится вождем краснокожих, после чего с почетом принят королем Жуаном и, конечно же, официально им признан. Все тот же Жуан советует ему вернуться в Европу.

Претендент следует его совету. Каждое мгновение ожидая покушения на свою жизнь, он инкогнито въезжает во Францию и выходит на связь с семьей. Его с насмешками прогоняют прочь. Перед отъездом претендент зачем-то оставляет большую часть своих документов судебному исполнителю Фюальде, которого позже убивают при довольно загадочных обстоятельствах, по версии Ришмона – по прямому приказу короля, и уезжает в Италию. Здесь в 1818 году его арестовывают в Модене, полиция конфискует последние бумаги, и несчастный «принц» уже не в силах доказать, кто он и откуда.

В 1833 году, когда беспомощность полиции и неуловимость претендента уже начинают вызывать насмешки общественности, стражам закона все же удается выйти на след лжедофина. Через некоего Алексиса Морена, давно подозреваемого в связях с Ришмоном, удается передать письмо, адресованное самозванцу от несуществующей графини, которая, конечно же, всей душой сочувствует его делу и жаждет встречи. Претендент попадает в расставленные сети и 29 августа его отправляют в тюрьму Сен-Пеларжи.

30 октября он должен был предстать перед судом присяжных, но бюрократическая система заходит в тупик – неизвестно подлинное имя арестованного. Начинаются поиски, и всплывает имя Клода Перрена. Впрочем, как было уже сказано, тождества не удалось доказать. Сам подсудимый настаивает на имени Анри Ришмон, но доказать этого не может. Свидетели обвинения противоречат друг другу. Один узнает в нем Эрваго, другой – Матюрена. Некая платная полицейская осведомительница прилюдно называет его Людовиком.

Из положения находят довольно оригинальный выход. В судебных бумагах претендент именуется Анри Эбер, «присвоивший себе в тюрьме титул барона Ришмона». Под этим именем самозванец и попадает наконец на скамью подсудимых. Обвинение безжалостно. Среди свидетелей престарелый Лан, бывший тюремный служитель дофина. Лан категорично подтвердил, что перед ним самозванец. Хотя не стоит сбрасывать со счетов тот факт, что Лан получал в это время солидную пенсию от государства, исследователи все же склоняются к тому, что он говорил правду.

Довольно любопытные истории всплывают при опросе свидетелей защиты. Так, уже упомянутый Морен вдруг рассказывает, как, будучи мальчиком, он гулял со своим воспитателем и под влиянием всеобщего ажиотажа был принят за дофина, бежавшего из Тампля. Кое-как ему удалось убедить местных жителей и местную полицию, что он не имеет с этой историей ничего общего. Однако, как рассказывает сам Морен, с того времени он дал себе обещание, что будет служить верой и правдой настоящему дофину, наверняка сумевшему бежать из тюрьмы.

Другие свидетели, которые также не могут ничего доказать, говорят только о своем полном доверии претенденту. Сам же Ришмон категорически отказывается отвечать на вопросы, что было с его стороны самой разумной тактикой. Вынесенный приговор суров – 12 лет каторжных работ. Ришмон возвращается с тюрьму Сен-Пеларжи. Он пробыл в ней около года и по недосмотру тюремщиков сумел бежать, что вызвало новую волну слухов, а затем до 1840 года скрывался у тех последователей, что остались ему верны.

Однако даже существуя на нелегальном положении, претендент не теряет времени даром. Как только он чувствует себя вновь свободным гражданином (в 1840 году король Луи-Филипп объявляет амнистию всем осужденным за политические преступления), из печати выходит второй вариант «мемуаров». Основа их остается та же – показания Матюрена и роман «Кладбище Мадлен». Разночтения с «первыми» мемуарами довольно значительны, однако самозванец, не моргнув глазом, объясняет, что первый вариант лишь отдаленно соответствовал истине, так как он сам находился под угрозой ареста, теперь же по прошествии стольких лет можно наконец рассказать всю правду.

Претендент опять начинает с момента бегства, приуроченного на сей раз к 19 января 1794 года, то есть моменту после отъезда из Тампля четы Симон и начала работ по «изоляции» дофина в его комнате. Бегство организует собственной персоной принц Конде, его подручными выступают главарь шуанов Фротте и доктор Ожардиас, тот самый наставник юного Морена, которому с большим трудом удалось убедить возбужденных горожан, что его воспитанник не дофин. Им удается уговорить жену Симона, и под видом врача Ожардиас проникает в Тампль. Именно он пробирается ночью в комнату дофина, принося с собой уже известную картонную лошадку, внутри которой спрятан на сей раз «немой ребенок, страдающий золотухой», который был усыплен наркотическим питьем, уложен в постель дофина, а самого беглеца вынесли в пакете с грязным бельем (что уже прямо восходит к рассказу Брюно).

Далее бежавший дофин встречается в Париже с Фротте (заметим – бывшим в то время в Англии) и Жозефиной Богарне, затем уезжает на Запад. Следующий этап «мемуаров» совпадает с первым вариантом, с тем лишь изменением, что из американского периода исчезают каннибалы, а также индейское племя, выбравшее Ришмона своим вождем (наверное, даже самозваному барону это показалось чересчур), зато добавляются короткие поездки в Азию, Африку и Индию.

Появляется и новая интересная деталь – в убийстве герцога Беррийского обвиняется король Людовик, якобы не желавший уступить – как того требовал герцог – свой трон «законному королю».

Удивительно, но перекроенные мемуары самозванца многие принимают на ура. Окрыленный этим успехом, претендент отправляет письма герцогу де Бордо, Кавиньяку и Папе Пию IX, который, если верить сохранившимся документам, дает Ришмону тайную аудиенцию в своем изгнании в Гаэте. Тайну, впрочем, сохранить не удается, но даже поднятая этим новая волна слухов не помогает претенденту достичь желаемого.

Видя, что дело никак не желает сдвинуться с мертвой точки, претендент идет ва-банк и подает в суд на герцогиню Ангулемскую, требуя у нее половины наследства, но из-за смерти ответчицы до слушания дело не доходит.

Последние годы жизни лжедофин проводит на полном пансионе у своей ярой поклонницы графини д'Апшье и в последнем, третьем, варианте «воспоминаний» среди прочего подчеркивает, что Брюно и Эрваго (ранее много раз обруганных им за самозванство) не существовало на самом деле. И тот и другой – всего лишь псевдонимы его самого, Ришмона. Таким образом он трижды пытался добиться утверждения своих «прав».

Претендент умирает 10 августа 1853 года, причем следует заметить, что он – один из немногих «Людовиков», закончивших жизнь на свободе и в полном благополучии. Акт о кончине пишется одним из его приверженцев, и, конечно же, на нем стоит имя Шарль-Луи Французский. То же самое выгравировано на могильной плите претендента в Глезе.

Кем же был Ришмон-Эбер на самом деле? Невозможность установить с полной достоверностью настоящее имя и происхождение претендента не могла не породить новую волну догадок. Как было уже сказано, наиболее вероятным является отождествление самозваного барона с Клодом Перреном, впрочем, существует мнение, что под именем Ришмона все-таки выступал известный в то время парижский мошенник по фамилии Эбер.

Однако и в наше время находятся желающие видеть в этом самозванце пропавшего дофина, утверждая, что Ришмон действительно был им, если до сих пор не удалось доказать обратного. Не стоит забывать, что настоящий принц был вырван из положенной ему по праву рождения среды в детском возрасте. Многие ли правила дворцового этикета, да и вообще подробности своей прошлой жизни мог сохранить в памяти девяти-десятилетний ребенок, прошедший через такие суровые испытания? Может быть, объявлять Ришмона самозванцем – слишком поспешное решение? Кто знает…


Оставив позади эту прогремевшую на весь мир знаменитую четверку кандидатов в дофины, расскажем о личности не столь знаменитой, но тоже вызывающей интерес и заслуживающей нашего внимания. Тем более что претендент, о котором пойдет речь, является ярким представителем группы так называемых «американских королей» – аферистов, объявившихся в Новом Свете и жаждущих заполучить французский трон или хотя бы поживиться за счет этого. Речь пойдет о Елеазаре Уильямсе (1787–1858). Об этом человеке известно только то, что в нем смешалась европейская и индейская кровь и что он был миссионером из Висконсина.

Штат Нью-Йорк в те времена был домом для индейцев шести племен (так называемого союза Лиги ирокезов), которые, разумеется, совсем не планировали этот дом покидать. Однако нашелся человек, которому удалось убедить нескольких молодых вождей из каждого племени в том, что продвижение на Запад – отличная для них возможность избавиться от близкого и опасного соседства с европейцами-спекулянтами. Этим человеком был Елеазар Уильямс, потомок преподобного Стивена Уильямса. Когда Стивен был еще ребенком, он и его семья были взяты в плен индейцами племени мохоков[34], после чего некоторые, в том числе и мать мальчика, были убиты, другие – освобождены. Но сестра Стивена, Юнис, была принята в племя (ей тогда было то ли пять, то ли семь лет). Хотя со временем она и получила возможность возвратиться домой, к семье, Юнис не воспользовалась ею. Выросшая среди индейцев, она начала и говорить, и думать так, как они, и в итоге вышла замуж за мохока из своей деревни. Ее муж взял фамилию Уильямс.

Елеазар Уильямс был правнуком Юнис Уильямс. По словам самого Уильямса, он помнил себя только с 13-летнего возраста (этим нас уже не удивишь!), когда жил и воспитывался в Америке. Хотя многие историки полагают, что Елеазар родился и вырос среди индейцев племени мохоков (его родители были мохоками с «белой кровью»). В подростковом возрасте он учился в миссионерской школе, которая впоследствии стала Дартмутским колледжем. Благодаря ясному уму и красноречию Елеазар стал известным протестантским миссионером индейских племен, а именно – той самой Лиги ирокезов.

В 1816 году Елеазар Уильямс совершил «турне» по всем шести племенам союза ирокезов и был особенно хорошо принят племенем онейда[35]. По благословению епископа рьяный миссионер начинает вести активную работу по обращению индейцев в христианство. До того как Уильямс начал свою деятельность, четыре пятых онейда были язычниками. Но спустя всего лишь несколько недель усилиями Уильямса вожди племени «официально» отказались от язычества и заявили, что отныне епископальное христианство – их единственная истинная вера.

Некоторые исследователи полагают, что в своих действиях Уильямс был движим искренней заботой о благе безжалостно истребляемого европейцами коренного населения американского континента. Но большинство историков имеют на этот счет совершенно противоположное мнение, которое подтверждает последующая попытка Уильямса затесаться в члены французской королевской семьи: если Елеазар Уильямс о чем-то действительно искренне заботился, так это исключительно о собственном благополучии. Богатства и всеобщего признания – вот то, чего на самом деле жаждала душа висконсинского миссионера.

Можно было бы предположить, что амбиции Уильямса будут удовлетворены большим влиянием на онейда. Но нет, Елеазар жаждал большего. Он решил воплотить в жизнь утопические мечты об индейской империи, иначе говоря, вознамерился вплотную заняться вопросом создания индейского штата в США. Автором этой идеи Уильямс, разумеется, назвал себя самого, хотя на самом деле многие другие, в том числе и преподобный Дж. Морс, говорили о том же самом.

В 1818 году Уильямс пропагандирует идею переселения всех индейцев штата Нью-Йорк, а также многих коренных жителей Канады в район Грин-Бей (в настоящее время – штат Висконсин), где они, в итоге, образуют большой союз.

Уильямс соблазнил вождей из шести племен союза ирокезов действовать по его планам, пророча им ослепительное будущее, славу на новых землях. Убедившись в том, что он может влиять и на других индейцев Нью-Йорка, Уильямс отправился в Вашингтон, где в течение зимы 1818/19 года принимал активное участие в реализации планов федерального правительства по устранению индейцев из Нью-Йорка.

В 1820 году Уильямс возглавил делегацию, участвовавшую в растянувшихся в итоге на десять лет переговорах о переселении восточных индейцев на Запад. За это время Уильямс успел жениться на 14-летней французской девочке по имени Мари-Мадлен Журден, возможно, чтобы усилить собственное влияние в переговорах благодаря ее родственным связям. Этот брак был недолгим.

Голубая мечта Елеазара Уильямса выглядела следующим образом: великий и преумножающийся народ христианских индейцев на западе Нового Света с собой в качестве правителя. Но у ирокезов были на этот счет другие планы, поэтому когда они наконец перебрались на запад Соединенных Штатов, то отвергли руководство Уильямса в самых резких тонах. И скорее всего, не только и не столько потому, что он был метисом, а не чистокровным индейцем, сколько потому, что поняли, что он за человек на самом деле.

Мечта Елеазара о правлении великой индейской империей была разрушена. Впредь ему пришлось довольствоваться исполнением особых поручений, связанных с миссионерской поддержкой индейских общин и «белых» религиозных организаций в штатах Висконсин и Нью-Йорк. Но мысли о власти и славе не покидали его ни на миг. Уже в зрелом возрасте Елеазар Уильямс придумал еще один способ стать императором. Он начал утверждать, что он – давным-давно пропавший ребенок Людовика XVI и Марии-Антуанетты, спасшийся из Тампля после казни «родителей» во время Великой французской революции и увезенный в Америку преданными людьми, чтобы спрятать его от расправы. В Новом Свете он, то есть дофин Франции Луи-Шарль, потерялся, но его «сторонникам» якобы удалось его отыскать и предъявить некие документы, подтверждающие его истинное происхождение.

Хотя его друзья откровенно смеялись над этой идеей, сам Уильямс, казалось, был убежден (как и некоторые европейские аристократы), что он действительно наследник французского престола. Во всяком случае, этого оказалось достаточно, чтобы создать поток трансатлантических пожертвований, которые стали серьезной поддержкой для неудавшегося индейского императора в последние годы жизни.

О личной убежденности Уильямса в правдивости собственной легенды (или о его всепоглощающем желании стать в конце концов кем-то значимым) можно судить по тому, что, даже лежа на смертном одре в 1858 году, он произнес слова о якобы имеющемся в его распоряжении платье, которое носила Мария-Антуанетта.

Разумеется, неожиданное явление американского «дофина» самой французской администрацией не было принято всерьез. Тем не менее в 1918 году был проведен опрос здравствующих на тот период членов семьи Уильямс в их старом доме над Фокс-Ривер, близ Грин-Бей, а уже в наше время останки Елеазара Уильямса все-таки были эксгумированы. Анализ ДНК показал, что висконсинский миссионер не принадлежал к членам королевской семьи Франции.


Обилие самозванцев в конце концов стало вызывать в душах французов только одно чувство – раздражение. Известный писатель-романист Уильям Теккерей, современник этих событий, даже посвятил самозванцам одну из своих замечательных работ. Иронично-пародийный роман-предсказание, написанный в 1844 году, носит название «История будущей французской революции» и рассказывает о произошедшем в 1884 году явлении сразу трех кандидатов, желающих занять французский трон, один из которых выдавал себя за выжившего сына казненного Людовика XVI и Марии-Антуанетты. По воле автора только ему одному удалось достичь своей цели: после заключения в Шарантонский сумасшедший дом он переманил на свою сторону всех его пациентов, в результате чего четыре тысячи «жильцов» Шарантона подняли восстание, захватили королевский дворец и возвели своего кандидата на престол.


Каракасал. Безымянный «наследник» ханского престола | Лжеправители | Лже-Романовы. Самозванцы Всея Руси