home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement








Лже-Анастасии Романовы

За время, прошедшее с момента расстрела в Ипатьевском доме семьи российского императора Николая, самозваных Анастасий в разное время и по приблизительным подсчетам появлялось от двадцати до тридцати. И первая «великая княжна Анастасия» обнаружилась в пермской тюрьме еще осенью 1918 года. Ее имя в истории не сохранилось, зато сохранились имена некоторых других, очень хорошо известных обществу самозванок.

Стоит обратить внимание на тот факт, что именно великая княжна Анастасия пользовалась наибольшей популярностью среди претенденток на корону Российской империи. Самую «выдающуюся» из них особу, о которой в свое время узнал весь мир и подлинное имя которой так однозначно и не было установлено, принято именовать Анастасией Чайковской или Анной Андерсон.


Анастасия Чайковская – Анна Андерсон. Дата рождения претендентки – 16 декабря 1896 года, место рождения – предположительно Померания (Восточная Пруссия). Дата смерти – 12 февраля 1984 года, место смерти – Шарлоттсвилль, Виргиния (США).

Итак, Анастасия Чайковская (в замужестве – Манахан), более известная миру как Анна Андерсон, – одна из наиболее известных самозванок, выдававших себя за великую княжну Анастасию Николаевну Романову, дочь последнего российского императора Николая II и императрицы Александры Федоровны, расстрелянная, по общепринятому мнению, вместе со своей семьей 17 июля 1918 года большевиками в Екатеринбурге.

По одной из версий, в действительности Анна Андерсон являлась даже не Анастасией Чайковской, а Франциской (по другим сведениям, Ганной) Шанцковской, рабочей берлинского завода, выпускавшего взрывчатые вещества. Ее генетическое родство с семьей Шанцковских подтвердили два независимых друг от друга теста ДНК, произведенные после ее смерти.

Несмотря на то что по показаниям непосредственных участников расстрела, а также других свидетелей Анастасия Романова погибла, пусть даже и одной из последних, в подвале дома Ипатьева, получив при этом восемнадцать ударов штыком, существуют показания очевидцев, засвидетельствовавших спасение юной княжны. Например, некий мужчина, проживавший напротив дома Ипатьева, утверждал, что видел, как княжна бежала и спряталась в соседнем доме. Однако никаких реальных доказательств он привести не мог.

Первое упоминание об Анне Андерсон в связи с историей «спасшейся княжны Анастасии» относится к ночи 17 февраля 1920 года, когда неизвестная женщина пыталась покончить с собой, бросившись в воду с Бендлерского моста в Берлине. Дежуривший неподалеку полицейский сумел спасти неизвестную, после чего она была доставлена в ближайший полицейский участок.

Позже потерпевшая объяснила, что прибыла в Берлин для того, чтобы разыскать свою «тетю» принцессу Ирен, сестру царицы Александры. Однако «родственники» не только не признали ее, но и осудили, узнав о том, что у нее есть внебрачный ребенок. В связи с чем она, потрясенная до глубины души холодностью приема «последних близких людей» и осознанием того, что осталась одна на всем белом свете, в приступе отчаяния решила покончить с собой. Здесь стоит отметить, что внятно объяснить, как она оказалась на мосту и почему решила прыгнуть в воду именно там и с такой сравнительно небольшой высоты, претендентка так и не смогла.

В момент доставки в полицейский участок на потерпевшей были надеты черные чулки, черные высокие ботинки, черная юбка, грубое платье без меток, блуза и большой платок. Все это было насквозь пропитано водой. Никаких документов, которые могли бы помочь установить ее личность, у неизвестной не оказалось, а на задаваемые вопросы она не отвечала. Поэтому полицейские и пришли в конце концов к логичному выводу, что перед ними сумасшедшая, в связи с чем неизвестную доставили в Елизаветинскую больницу для бедных.

Там ее осмотрели доктора, после чего составили заключение о том, что пациентка склонна к меланхолии, серьезно истощена (следует уточнить: ее вес составлял 54 кг при росте около 160 см). Кроме всего прочего, на спине самоубийцы имелись шрамы от полдюжины огнестрельных ран, а на затылке – шрам в форме звезды, что предположительно могло объяснить временную амнезию (потерю памяти). Во избежание новых попыток суицида медиками было рекомендовано перевести потерпевшую в психиатрическую клинику в Дальдорфе, что и было сделано.

В клинике ей поставили окончательный диагноз: «психическое заболевание депрессивного характера» – и поместили в одну из палат четвертого отделения, предназначенного для так называемых «тихих» больных.

Пациентка вела себя очень сдержанно, говорила с явным восточным акцентом. Она наотрез отказывалась назвать свое имя, возраст и профессию; во время бесед всегда была очень напряжена. Заявлять что-либо официально больная не желала, лишь признавала, что пыталась покончить с собой, отказываясь назвать причину произошедшего.

В клинике в Дальдорфе неизвестная провела полтора года. Она могла часами сидеть молча или лежать на кровати, уткнувшись лицом в покрывало, не отвечая ни на какие вопросы. Первые слова, которые она произнесла, были бессвязной немецкой фразой: «Ничего, несмотря ни на что». Это было ответом на вопрос врачей: надо ли сообщить о ее местонахождении родственникам? Иногда пациентка, неожиданно оживляясь, заводила разговоры с медсестрами и больными. Она много читала, в основном газеты на немецком языке, и производила впечатление хорошо образованной женщины.

Поскольку ее имя узнать так и не удалось, в документах она стала значиться как «фройляйн Унбекант» (от немецкого слова «неизвестная»). По утверждению одной из сиделок, больная понимала вопросы, обращенные к ней по-русски, но отвечать не могла, что впоследствии дало возможность предположить, что ее родным языком был какой-то другой славянский, скорее всего польский язык. Правда, сведения о том, говорила ли новая пациентка по-русски и понимала ли этот язык, сильно расходятся. Некоторые свидетели тех событий показывали, что слышали, как неизвестная говорила по-русски четко и правильно.

Однажды в палату, где находилась странная пациентка, кто-то принес журнал с фотографией членов царской семьи. «Фройляйн Унбекант» это очень взволновало. А когда сиделка указала на одну из дочерей царя и заметила, что та могла спастись, неизвестная поправила ее: «Нет, не та. Другая».

К тому же существуют свидетельства о том, что неизвестная так говорила о германском императоре и наследнике престола, будто была с ними лично знакома. Кроме того, вскоре стало очевидным, что больная склонна к откровенному фантазированию. Стоит отметить также полное нежелание девушки фотографироваться. По свидетельствам очевидцев, ее чуть ли не силой приходилось усаживать перед камерой.

Одна из свидетельниц рассказывала, что спустя несколько дней после того, как больная взяла в руки иллюстрированный журнал, она в приступе откровенности рассказывала о том, что во время Екатеринбургского расстрела «главарь убийц», размахивая револьвером, подошел к Николаю и выстрелил в упор. И о том, что горничная «бегала с подушкой в руках, пронзительно крича».

Возможно, толчком к созданию образа самозванки послужила соседка Андерсон по палате, прачка Мария Пойтерт, страдавшая, как принято считать, манией преследования. Ей постоянно казалось, что за ней кто-то подсматривает и ее обворовывает. Также госпожа Пойтерт рассказывала о себе, что, будучи портнихой, поставляла платья фрейлинам российского императорского двора. Было ли это фантазией – выяснить не удалось.

22 января 1922 года Мария Пойтерт выписалась из клиники, но, оставшись глубоко убежденной, что под видом «фройляйн Унбекант» скрывается одна из дочерей российского императора, начала упорно искать тому доказательства. Исследователи не без оснований предполагают, что, не возьмись за дело энергичная госпожа Пойтерт, никакой Анастасии-Андерсон и в помине бы не было.

Менее чем через два месяца Пойтерт встречается во дворе Берлинской православной церкви с бывшим капитаном императорского кирасирского полка М. Н. Швабе и рассказывает ему о своих предположениях. Ей удается уговорить капитана посетить странную пациентку и постараться установить ее личность.

8 марта 1922 года Швабе в сопровождении своего друга инженера Айнике посетил в Дальдорфской клинике неизвестную и показал ей фотографии вдовствующей императрицы Марии Федоровны. По воспоминаниям самого капитана, больная ответила, что эта дама ей не знакома.

По словам же самой Анны Андерсон, ситуация выглядела совершенно иначе. Впервые якобы потеряв всякую осторожность, больная вскричала, что на фото изображена ее бабушка.

Для того чтобы рассеять все сомнения и избежать возможной ошибки, Швабе уговаривает госпожу Зинаиду Толстую, ее дочь, а также капитана кавалерии Андреевского и хирурга Винеке посетить вместе с ним неизвестную еще раз. По воспоминаниям Швабе, госпожа Толстая и ее дочь долго разговаривали с больной, показывали ей какие-то иконки и шептали какие-то имена. Больная не отвечала, но была взволнована до слез. Рассмотреть ее внешность посетителям так и не удалось: она упорно закрывала одеялом лицо. Швабе вспоминал, что Андреевский назвал больную «ваша светлость» и это, видимо, произвело на нее особое впечатление.

Несмотря на все старания, так и не добившись ответа от странной пациентки, посетители ушли, причем госпожа Толстая и ее дочь остались убеждены, что перед ними была великая княжна Татьяна.

Значит, великая княжна жива! Но кто – Татьяна или Анастасия? Эта невероятная новость молниеносно распространилась среди русских эмигрантов, и 12 марта 1922 года больную посетила баронесса София Буксгевден. Ее мнение считалось особо важным, так как она была одной из последних, кому довелось встретиться с семьей низложенного царя. Баронесса рассталась с Романовыми буквально за полтора месяца до расстрела. Сама Анна Андерсон впоследствии вспоминала об этих визитах более чем сдержанно.

Баронесса отметила, что при встрече незнакомка проявляла робость и недоверие, не отвечала на поставленные ей вопросы и лишь пыталась закрыть лицо руками и одеялом. Тем не менее баронесса, убежденная, что перед ней великая княжна Татьяна, страдающая амнезией от шока и пережитых бед, попыталась пробудить ее память, показывая больной иконку с датами правления Романовых. Ту самую иконку, которую подарила ей императрица Александра в присутствии великой княжны Татьяны.

Мария Пойтерт, в свою очередь, принесла больной фотографию царской семьи и, тыча пальцем в императрицу, требовала у Анны признания, что эта женщина – ее мать. В качестве последней попытки она вложила незнакомке в руки Новый Завет на русском языке, переплетенный в цвета российского флага. Это ни к чему не привело.

Тогда госпожа Буксгевден обратилась к незнакомке на английском языке, который великая княжна Татьяна отлично знала. Странная пациентка Дальдорфской клиники из сказанного, похоже, не поняла ни слова, но наконец открыла лицо. В связи с этим вывод, сделанный баронессой Буксгевден, был категоричным: несмотря на то что верхняя часть лица незнакомки и напоминала лицо Татьяны Николаевны, все лицо в целом не производило того же впечатления. Когда позднее баронесса узнала, что Андерсон, к тому же выдает себя даже не за Татьяну, а за Анастасию, то утратила к самозванке всякий интерес.

Тут стоит заметить, что великая княжна Анастасия едва ли знала с десяток немецких слов и выговаривала их с неимоверным русским акцентом. Претендентка же свободно говорила именно на этом языке.

Сама Анна Андерсон уже много позже, видимо вжившись в образ, объясняла свое поведение тем, что узнала баронессу с первого взгляда и постеснялась показаться собственной придворной даме в том плачевном состоянии, в котором она в тот момент находилась.

Следующей посетительницей таинственной пациентки стала баронесса Мария фон Кляйст, жена бывшего полицмейстера. 22 марта 1922 года она добилась у руководства больницы разрешения поселить девушку у себя. К своему невероятному удивлению и ужасу госпожа фон Кляйст, придя за незнакомкой, увидела, что та вырывает у себя волосы и зубы. Некоторое время спустя Анна Андерсон объяснила это тем, что зубы все равно шатались после удара прикладом в лицо, полученного в Екатеринбурге. Что же до волос, то комментариев не последовало.

Впоследствии, когда этим странным делом заинтересовался придворный преподаватель великих княжон Пьер Жильяр, он зарисовал расположение зубов «госпожи Чайковской». В итоге француз пришел к выводу, что недостающие зубы никак не могли быть выбиты ударом: в этом случае их не хватало бы лишь в каком-то одном месте. У больной же они отсутствовали то через один, то через два и так далее по всему ряду.

В течение нескольких дней претендентка жила в доме у Кляйстов. Так как незнакомка продолжала упорно скрывать свое имя – или действительно не помнила его после перенесенного шока, – барон и баронесса фон Кляйст предложили именовать ее Анной. Это имя и осталось за ней в истории.

Проникшись к баронессе доверием, Анна рассказала, что у нее есть сын, оставшийся в Румынии, и что ребенка всегда можно будет узнать по белью с императорскими коронами и золотому медальону. Через два дня, видимо приняв окончательное решение, фройляйн Анна делает наконец сенсационное заявление. Незнакомка объявляет себя великой княжной Анастасией, младшей дочерью российского императора Николая II.

Когда барон фон Кляйст спросил кандидатку, каким образом она сумела избежать смерти, Анна-«Анастасия» ответила, что в ночь казни она спряталась за спиной своей сестры Татьяны. Когда та упала мертвой, «Анастасия» получила несколько ударов прикладом и потеряла сознание. Когда она пришла в себя, то обнаружила, что находится в доме какого-то солдата, который ее и спас. Далее вместе с женой своего спасителя она отправилась в Румынию, а когда та умерла, «Анастасия» решила пробираться в Германию.

Позднее, в разговорах с Зинаидой Толстой, Анна добавила в свой рассказ новые подробности: звали русского солдата, спасшего княжну, Александр Чайковский. С его семьей, состоящей из матери, сестры и брата (о жене на этот раз она не говорила), «Анастасия Николаевна» приехала в Бухарест и оставалась там до 1920 года. От Чайковского она родила ребенка, мальчика, которому сейчас должно быть около трех лет. У него, как и у отца, черные волосы, а глаза того же цвета, что у матери. В 1920 году, когда Чайковский был убит в уличной перестрелке, она, не сказав никому ни слова, бежала из Бухареста и добралась до Берлина. Ребенок по ее словам, остался у Чайковских, и она умоляла госпожу Толстую помочь найти его.

Следует заметить, что никто из участников расстрела Романовых, как и никто из охраны дома Ипатьева не носил фамилии Чайковский. Никаких доказательств существования людей, которых лже-Анастасия объявила своими спасителями, найдено не было.

Все, кто встречался с Анной, говорили о ее богатом воображении (помогшем ей придумать историю «своей» жизни) и чрезвычайной хитрости. Некоторые, правда, считали, что существовал некто, кто не только подтолкнул самозванку к мысли выдать себя за дочь императора Николая, но и, возможно, руководил всеми ее действиями.

Примером хитрости претендентки может послужить рассказ герцогини Лейхтенбергской, познакомившейся с Анной Андерсон в 1927 году. Однажды герцогиня спросила девушку, помнит ли та фарфоровую собачку, стоявшую на камине во дворце императора Николая? Что же из этого вышло? Уже на следующий день Анна задумчиво говорила очередному посетителю: «Помню, у нас на камине стояла фарфоровая собачка…» Через несколько дней капризная Анна, не удосужившись даже попрощаться, уходит от Кляйстов и поселяется у Марии Пойтерт. Однако, поссорившись с хозяйкой из-за очередной статьи о ней в местной газете, «Анастасия» вскоре оказывается за дверью. На несколько дней ей дали приют сердобольные соседи.

Теперь чета фон Кляйст не желала селить у себя неизвестную, по одним источникам – убедившись в ее самозванстве, по другим – измучившись из-за ее скверного характера. Поэтому некоторое время новоявленной княжне, дабы не спать под открытым небом, приходится кочевать по эмигрантским семьям.

На несколько дней лже-Анастасию берет к себе инженер Айнике и вскоре, встретившись с советником Гэбелем, служащим префектуры в Бреслау, рассказывает ему о загадочной девушке. Гэбель, тронутый бедственным положением претендентки, уговаривает одного из своих друзей – доктора Грунберга, инспектора полиции – приютить Анну.

Доктор Грунберг, согласовав свои действия с советником, решил предпринять серьезные шаги для официального установления личности неизвестной. Он убеждает прусскую принцессу Ирен, родную сестру императрицы Александры Федоровны, приехать под вымышленным именем в свое поместье и встретиться с Анной. Андерсон была совсем не рада этому визиту. Как потом она объясняла, ей был противен сам факт обмана. Но только ли это на самом деле было тому причиной?

Во время ужина принцесса Ирен имела возможность внимательно рассмотреть претендентку. После ужина принцесса попыталась побеседовать с «Анастасией» наедине. Разговор не получился. Претендентка отвернулась от гостьи и игнорировала все ее вопросы. Поведение Андерсон-Чайковской тем более необъяснимо, что на следующее утро она заявила, что сразу узнала в принцессе свою «тетю Ирен». Сама же принцесса, к разочарованию четы Грунберг, сказала, что хотя увиденная ею женщина на первый взгляд немного похожа на Татьяну Николаевну, она однозначно не может быть ни одной из ее племянниц.

Великая княгиня Ольга Александровна удивлялась тому, что Анна Андерсон, будь она действительно великой княжной, не попыталась еще в Бухаресте обратиться за помощью к двоюродной сестре Александры Федоровны, румынской королеве Марии, а предпочла долгое и рискованное путешествие в Берлин. В 1918-м или 1919 году королева Мария узнала бы ее немедленно, тем более что румынская королева, в отличие от той же принцессы Ирен, была человеком, которого невозможно ничем шокировать, и настоящая Анастасия, как и все в доме Романовых, были прекрасно об этом осведомлены.

Сын принцессы Ирен, принц Сигизмунд, позже отправил Анне список вопросов, на которые, по его мнению, правильно ответить могла только Анастасия. Официальная версия говорит о том, что женщина не только не отказалась от «теста», но и безошибочно ответила на все поставленные ей вопросы.

Но несмотря на это, доктор Грунберг также слагает с себя заботы о претендентке (по версии противников Андерсон – окончательно убедившись в ее самозванстве и потеряв к ней всякий интерес; другая же точка зрения – выбившись из сил, ухаживая за безусловно психически больной женщиной с тяжелым характером). Сам Грунберг в письме советнику Бергу излагает свои выводы касательно «дела Анастасии» следующим образом: Анастасия однозначно не авантюристка, а просто сошедшая с ума несчастная больная женщина, вообразившая себя дочерью русского императора.

Советник Берг предложил поручить Анну заботам госпожи фон Ратлеф, по происхождению прибалтийской немки, популярной в Германии детской писательнице, художнику и скульптору. Как оказалось позже, этот выбор для претендентки был исключительно удачным. Госпожа фон Ратлеф на много лет превратилась в подругу, сиделку и самую преданную сторонницу Анны Андерсон.

Вместе с ней больную еще и костным туберкулезом Анну опекал и лечил бывший московский профессор Руднев. По его собственным рассказам, во время жизни в Петербурге 28 июля 1914 года ему довелось однажды случайно увидеть княжон Татьяну и Анастасию, которые, шаля, бросали в прохожих из окна дворца бумажные шарики. Воспоминание об этой встрече так глубоко задело сердце Руднева, что он не преминул поинтересоваться у Анны Андерсон, чем она занималась в тот день, на что получил исчерпывающий ответ, абсолютно совпадающий с его воспоминанием.

Опять же противники Андерсон-Чайковской задаются вопросом: насколько заслуживал доверия этот эксперимент на самом деле и не рассказывал ли доктор Руднев о пресловутых шариках в присутствии больной ранее. Удивительным они также полагают и то, что день объявления Первой мировой войны не запомнился Анне Андерсон ничем иным, кроме шариков, «случайно» столь заинтересовавших доктора. На самом деле девочка вряд ли бы запомнила на долгие годы одну из своих повседневных игр, так сильно впечатлившую случайного прохожего Руднева.

Сторонники претендентки обращали внимание на тот факт, что походка и осанка неизвестной напоминали даму из высшего света. Правда, это было очень слабым доводом в пользу Андерсон, и само по себе еще ни о чем не говорило. Любой вопрос пугал Анну, заставляя немедля замыкаться в себе. Ее нелегко было вызвать на разговор, но если предмет беседы был ей интересен, она говорила вполне охотно. Так было почти всегда, когда речь заходила о ее детских годах. Жизнь вместе с родителями, братом и сестрами, похоже, была единственным, что ее интересовало.

Несмотря на всю свою заботу, госпоже Ратлеф, как и прочим, пришлось испытать на себе капризный и мрачный характер больной. Как потом вспоминала писательница, Андерсон, едва оказавшись в центре внимания, принималась вести себя по-барски в худшем смысле этого слова. К примеру, она могла бросить в лицо своей покровительнице скомканные чулки, сопровождая это приказом: «Убери! Тебе за что деньги платят?», а во время их совместного путешествия в Данию требовала отселить от нее госпожу Ратлеф, объясняя это тем, что не привыкла спать в одной комнате с прислугой.

Приблизительно в это же время сведения о неизвестной, выдающей себя за великую княжну Анастасию, доходят до Копенгагена, где безвыездно проживает вдовствующая императрица Мария Федоровна. Датский посол в Берлине г-н Зале по приказу датского короля становится посредником между госпожой фон Ратлеф и датским королевским двором.

Судя по письмам Марии Федоровны, она с достаточной осторожностью относилась к «признаниям» Анны Андерсон, но все же решила шансом воспользоваться. Поэтому в Берлин по ее поручению отправляется Алексей Волков, бывший камердинер Александры Федоровны, единственный, кроме Седнева, кому удалось вырваться из Екатеринбурга. Значимость свидетельств бывшего слуги переоценить было трудно – он последним из всех видел Анастасию Николаевну живой.

После его визита было составлено несколько отчетов о встрече Волкова с претенденткой, произошедшей в доме советника Берга. Первый из них принадлежит самому Бергу. Он пишет о том, как госпожа Андерсон-Чайковская встретилась в его присутствии с бывшим слугой Романовых. Поскольку Волков говорил только по-русски, Берг с трудом мог понять, о чем шла речь. Сначала Волков вел себя в отношении претендентки чрезвычайно холодно и подозрительно. Однако на следующий день его поведение изменилось, он стал подчеркнуто вежливым и был явно опечален, когда пришло время возвращаться назад.

Берг остался убежден, что итогом визита Волкова к госпоже Чайковской стала абсолютная уверенность бывшего камердинера в том, что он встречался с настоящей великой княжной Анастасией.

Автором второго отчета является госпожа фон Ратлеф. Рассказав о том, что в первый день Волков держался отчужденно и холодно, она объясняла эту холодность бывшего камердинера по отношению к «Анастасии» тем, что претендентка не желала общаться с ним по-русски. Почему? Да потому, что память к больной так и не вернулась, в течение первого дня их встречи она мучительно пыталась вспомнить посетившего ее человека. Исключительно с подачи самого Волкова Анна Андерсон «легко» вспомнила имя матроса, приставленного денщиком к ее брату, и другого, присматривавшего за детьми; вспомнила расположение дворцовых покоев и в конечном счете так впечатлила старого слугу, что тот несколько раз поцеловал ей руку.

Самой же госпоже Ратлеф Волков якобы признался в том, что не решился потом подтвердить официально (якобы из страха быть объявленным сумасшедшим), что женщина, с которой он встречался, действительно великая княжна Анастасия Николаевна.

А в третьем, собственном отчете Волков с предельной ясностью написал, что претендентка не имеет к Анастасии Николаевне Романовой никакого отношения. Он показывал, что в первый раз ему даже не позволили говорить с Чайковской, а только показали ее из окна. Но даже этого ему было достаточно, чтобы понять, что вышеназванная женщина не имеет ничего общего с покойной великой княжной.

Визит Волкова к претендентке в его собственном изложении выглядел следующим образом: чтобы положить конец всяким сомнениям, он настоял на личной встрече, и они увиделись на следующий же день. Волков спросил, узнает ли она его. Женщина ответила, что нет. Тогда он задал ей еще множество вопросов, ни на один из которых она также не могла дать ни одного вразумительного ответа. Поведение людей, окружающих госпожу Андерсон, показалось Волкову довольно подозрительным. Они постоянно вмешивались в разговор, отвечали вместо нее и объясняли любую ошибку плохим самочувствием больной. Но сам Волков пришел к выводу, что если ей и известны некоторые факты из жизни императорской фамилии, то она просто вычитала их в книгах или вынесла из рассказов приближенных к царскому двору особ, поскольку она ни разу не упомянула ни единой детали, кроме тех, о которых писала пресса или говорили посетители.

Пьер Жильяр, воспитатель императорских детей, был одним из немногих, сумевших уехать из Екатеринбурга до расстрела царской семьи. Как вспоминал он сам, его участие в деле Анны Андерсон началось с письма, присланного его жене великой княгиней Ольгой Александровной с просьбой посетить претендентку и удостовериться окончательно, является ли она великой княжной или нет. Письмо это его совсем не обрадовало, тем не менее он тотчас же отправился в Берлин.

В это время Анна Андерсон чувствовала себя очень плохо. Костный туберкулез продолжал прогрессировать, и она вынуждена была отправиться в Мариинскую больницу в Берлине, где ей сделали операцию на локтевом суставе левой руки. Больную сильно лихорадило, левая рука почти отнялась. Именно в таком состоянии и застал ее Жильяр.

Проведя тщательный осмотр претендентки, Жильяр пришел к выводу, что эта женщина была ему абсолютно не знакома: ничем, кроме цвета глаз, она не была похожа на великую княжну.

Господин Жильяр все же решил довести дело до конца и пришел к Чайковской еще раз, на следующее утро, когда лихорадка спала и больная чувствовала себя гораздо лучше. Но это ничего не изменило: точно так же он не смог добиться вразумительных ответов ни на один свой вопрос. В конце концов Жильяр указал на свою жену и спросил, знает ли больная, кто эта женщина. Больная, подумав некоторое время, с сомнением заметила, что это, должно быть, «младшая сестра ее отца», приняв, таким образом, мадам Жильяр за великую княгиню Ольгу. Сам господин Жильяр сделал из этого вывод, что больной было заранее сказано, что к ней приедет великая княгиня, и «узнавание» было основано на этом факте.

Госпожа фон Ратлеф, неотлучно находившаяся при больной, сразу же попыталась объяснить это недоразумение плохим самочувствием претендентки. Возражения Жильяра о внешнем несходстве Андерсон и Анастасии были отметены на том основании, что больная получила в Екатеринбурге жестокие удары прикладом в лицо, доказательством чему было отсутствие многих передних зубов.

Подобные возражения Жильяра не убедили, но его смущало то, что больная помнила свое домашнее прозвище Швибзик, о котором мало кто знал. Конечно, его могли ей подсказать те, кому была выгодна вся эта история. Жильяр решил остаться еще на какое-то время, чтобы выяснить все до конца.

Госпожа фон Ратлеф не отрицала того, что при первом визите больная не сумела узнать своих гостей. Тем не менее она уверяла, будто мадам Жильяр обратила внимание на ноги Андерсон: имелся в виду ее искривленный большой палец – так называемое поперечное плоскостопие, довольно редко встречающийся у молодых женщин, чем сторонники тождества Анны Андерсон и Анастасии Романовой до сих пор обосновывают свою версию. Также она говорила, что Андерсон якобы сумела вспомнить Пьера Жильяра уже после его ухода, а во время второго свидания осведомилась, почему он сбрил бороду, на что получила ответ, что это было сделано специально, чтобы не быть узнанным большевиками.

И если Пьер Жильяр был осторожен и достаточно мягок, то Сидней Гиббс, воспитатель цесаревича, выразился совершенно прямолинейно, заявив, что если эта дама – Анастасия, то он – китаец. И добавил, что в неизвестной нет ни малейшего сходства с великой княжной Анастасией, а у него самого нет никаких сомнений в том, что перед ним – самозванка.

Великая княгиня Ольга Александровна после отчетов Жильяра и Волкова, все еще находясь в сомнениях, решила спросить мнения своей матери. Старая императрица была непреклонна: неизвестная – самозванка.

Однако великая княгиня все же решает лично выяснить ситуацию и отправляется в Берлин. Но едет не одна, ее сопровождает Александра Теглева (Шура), бывшая няня царских детей.

О визите этих дам сохранилась только запись госпожи фон Ратлеф, которая сообщала, что больная, конечно же, немедленно узнала Шуру и даже назвала ее по имени, что слышали все стоящие вокруг. И не просто узнала – она взяла флакончик духов, вылила несколько капель благоухающей жидкости Шуре на ладонь и попросила потереть себе лоб, тем самым растрогав до слез свою бывшую воспитательницу – это был особенный жест, характерный только для великой княжны Анастасии Николаевны. Дочь Николая Романова очень любила духи и иногда буквально обливала ими свою няню, чтобы та благоухала, как букет цветов.

Великую княгиню, по воспоминаниям все той же госпожи фон Ратлеф, больная якобы тоже узнала, но сказала об этом вслух лишь позднее, в разговоре с посланником Зале. Она долго говорила с великой княгиней, вспоминала собственное детство, причем, конечно же, упоминалось прозвище Швибзик, которое когда-то именно великая княгиня ей и дала.

Насколько заслуживают доверия показания симпатизировавшей претендентке госпожи Ратлеф, каждый, пожалуй, должен решить для себя сам.

Ратлеф вспоминает также и то, что великая княгиня не раз говорила, что ее «племянница» похожа скорее на великую княжну Татьяну. Господин и госпожа Жильяр полностью разделяли ее мнение. Великая княгиня призналась даже, что если бы ей сказали, что перед нею была именно Татьяна, она поверила бы этому не задумываясь.

Воспоминания же великой княгини Ольги Александровны в первую очередь гласили о том, что ее племянницы совершенно не говорили по-немецки. Претендентке же этот язык был слишком хорошо знаком. Также госпожа Андерсон, видимо, не понимала ни английского, ни русского языков (!), на которых все четыре девочки говорили совершенно свободно. Французский они освоили позже, но по-немецки в семье не говорили вообще.

Кроме всего прочего, в этом, 1925 году великой княгине Анастасии исполнилось бы 24 года. Ольге Александровне же показалось, что госпожа Андерсон выглядит намного старше. Конечно, стоило принять во внимание ее состояние здоровья. Но все же внешность Анастасии не могла измениться до такой степени.

Великая княгиня вспоминала, что разговаривать с больной ей было трудно. Некоторые вопросы та попросту игнорировала и часто впадала в раздраженное состояние. Ей показали несколько фото, в частности, изображений покоев царскосельского дворца и детской столовой, – больная не проявила к ним никакого интереса. Великая княгиня привезла также иконку Святого Николая, покровителя императорской фамилии. Иконка была показана Анне Андерсон, что вновь не дало никакого видимого результата.

Кроме того, ошибки в воспоминаниях, которые допускала больная, никак нельзя было объяснить провалами в памяти. Так, например, на пальце у нее был шрам, и она уверяла окружающих, что поранила палец, когда лакей слишком резко захлопнул дверцу кареты. Великая княгиня помнила тот случай. Речь здесь шла о Марии, старшей сестре Анастасии, которая действительно серьезно поранила руку, но не в карете, а в императорском поезде. Со всей вероятностью можно сказать, что некто, краем уха услышав об этом, в сильно измененном виде передал историю самозванке. Великая княгиня покидала Берлин в полном разочаровании от этой малоприятной встречи.

Пьер Жильяр решил, насколько это вообще было возможно, навести справки о прошлом Анны Андерсон. Сопровождавший его полковник Куликовский через своего бывшего сослуживца сумел связаться с капитаном Швабе и его женой. От них Жильяр узнал всю подноготную самозванки, начиная с момента ее появления в Берлине в 1920 году. В итоге Жильяр пришел к выводу, что очень многое из жизни семьи императора Анна Андерсон могла узнать от русских эмигрантов. У них в гостях она часами рассматривала фотографии членов царской семьи, что позволило ей затем легко узнавать их на любой фотографии или картине.

Также выяснилась и то, откуда в ее лексиконе возникло слово «Швибзик». В 1922 году в Берлин прибыл П. Булыгин, бывший русский офицер, ездивший в 1918 году в Сибирь по поручению великой княгини Ольги в надежде разузнать все, что можно, о судьбе императорской фамилии. В качестве пароля великая княгиня назвала ему это домашнее прозвище юной княжны. Булыгин, коротко знакомый со Швабе, часто рассказывал ему о своем сибирском путешествии. Познакомившись с госпожой Чайковской, они решили испытать незнакомку на предмет знания истории «собственной» жизни. Что же касается самой Чайковской-Андерсон, то, говоря по правде, она так и не сумела ответить на вопрос, какое же прозвище ей дали дома. Потому госпоже Швабе, до последней минуты надеявшейся на «прозрение» претендентки, пришлось слог за слогом открыть ей его…

Казалось, что все уже ясно. Но нет – на Рождество 1925 года великая княгиня Ольга Александровна прислала Анне Андерсон письмо с поздравлением и собственноручно связанную теплую шаль, объясняя этот шаг жалостью к несчастной женщине.

Пьер Жильяр также время от времени осведомлялся о состоянии здоровья Анны и просил его немедленно уведомить, как только больная почувствует себя достаточно хорошо, чтобы отвечать на вопросы. Он отмечал также, что почерк на присланной ему открытке очень похож на почерк тринадцатилетней Анастасии, и просил проверить, не доводилось ли Анне видеть что-то написанное великой княжной. Подтверждал он и правильность ее воспоминаний о собственном полке имени великой княжны.

Но в апреле 1926 года интерес Жильяра к претендентке вдруг резко пропадает. Он объяснял это тем, что заметил, что все письма, написанные ему самозванкой, редактируются его корреспондентами на предмет допущенных ею ошибок и неточностей. Но самое ужасное состояло в том, что в Берлине ширились слухи о предстоящем выходе какой-то книжонки о госпоже Чайковской, где говорилось, что великая княгиня Ольга, его жена и он сам единодушно признали в больной великую княжну Анастасию. Господин Швабе уверял, что к этой публикации причастен доктор Руднев. Жильяр тотчас же написал госпоже фон Ратлеф, что если все, что он узнал, верно, он незамедлительно опубликует в прессе категорическое опровержение.

Угроза возымела действие: Жильяр получил от нее ответ, в котором она уверяла, что ни Руднев, ни сама она ничего не знали о готовящейся публикации, и просила не предпринимать никаких ответных шагов. Таким образом, в своих подозрениях Пьер Жильяр не ошибся. После этого инцидента ни о каких книгах и разговора больше не возникало.

Приблизительно тогда же в одном из интервью, данных в качестве «Анастасии» вездесущим корреспондентам, Андерсон упомянула о тайной поездке в Россию великого герцога Эрнста-Людвига (брата императрицы Александры Федоровны), состоявшейся в 1916 году, в разгар Первой мировой войны. Сторонники тождества Анастасии и Анны Андерсон полагают, что именно это признание оттолкнуло от нее семью и заставило Романовых открещиваться от родства, так как ее слова, окажись они правдой, могли скомпрометировать царскую фамилию. Противники ссылаются на вердикт Гамбургского суда, который утверждал, что подобная поездка никогда не имела места.

Однако постановление суда было вынесено в 1970 году, а в середине двадцатых подобные сведения могли нанести репутации Эрнста-Людвига серьезный вред: визит офицера действующей армии во вражескую страну мог расцениваться как предательство. Заинтересованный в опровержении этих сведений Эрнст-Людвиг нанял частных детективов для выяснения личности Анны. Сам герцог не стеснялся в выражениях и прилюдно назвал претендентку бесстыдной сумасшедшей самозванкой. По его приказу госпожа Спиндлер должна была посетить Бухарест, чтобы постараться разыскать там следы семьи Чайковских, а Мартин Кнопф занялся выяснением подлинного имени Анны Андерсон.

По сведениям, пришедшим из Бухареста, ни в одной церкви города и пригорода не был зарегистрирован брак человека с фамилией Чайковский, ни в одной церковной книге не было записи о крещении младенца с такой фамилией, да и сам младенец не нашелся ни в одном из приютов. В полицейских отчетах (по приказу самой румынской королевы Марии, полиция города оказывала госпоже Спиндлер посильную помощь) не было зафиксировано гибели в уличной драке человека по фамилии Чайковский. Более того, ни один Чайковский вообще не проживал ни в Бухаресте, ни в его окрестностях, равно как ни находился ни в охране Ипатьевского дома, ни среди подчиненных Юровского.

Мартин Кнопф, в свою очередь, сообщил, что Анна Андерсон на самом деле была фабричной работницей (полькой по происхождению) по имени Франциска Шанцковска. Во время войны Шанцковска работала на заводе, где изготовлялись взрывчатые вещества, и шрамы на теле, которые она выдавала за следы от штыков, полученные во время расправы над царской фамилией, объяснялись ранениями, полученными при аварии на производстве. С 1916 года Франциска Шанцковска была не в состоянии работать и кочевала из одной психиатрической больницы в другую, пока в 1920 году не пропала без вести. Кнопфу удалось разыскать некую госпожу Дорис Вингендер, которая опознала бывшую постоялицу, снимавшую комнату в доме ее матери под именем Франциски Шанцковской. Кроме всего прочего, Дорис добавила, что в 1922 году, когда Франциска жила у нее несколько дней, она рассказывала своей домохозяйке о жизни в семьях русских монархистов, которые принимали ее за совсем другую особу…

Там же, у госпожи Вингендер, Франциска обменяла свою одежду на новую. Оставленный ею комплект показали чете фон Кляйст, которые немедленно опознали ее как собственный подарок «Анастасии Николаевне».

В 1927 году герцог Дмитрий Лейхтенбергский, внук великой княжны Марии Николаевны, пригласил Чайковскую в свой фамильный замок, находящийся в Баварии. Понаблюдав за женщиной некоторое время, герцог дал однозначный ответ: госпожа Чайковская-Андерсон и великая княжна Анастасия Романова – совершенно разные люди. Причин, приведших его к подобному умозаключению, было несколько. И первая из них та, что претендентка не говорит и не понимает ни по-русски, ни по-французски, ни по-английски, за исключением малого словарного запаса, который она извлекла из уроков, данных ей перед поездкой. Она совершенно свободно (с северным акцентом) говорила только по-немецки. Великая княжна Анастасия всегда изъяснялась по-русски с отцом, по-английски – с матерью, превосходно владела французским языком и совершенно не знала немецкого. Другой немаловажной причиной было то, что госпожа «Анастасия»-Андерсон абсолютно не знала православных обрядов, а в церкви вела себя как католичка, что было невозможным для члена российской императорской семьи.

Ну и кроме всего прочего, герцог устроил для своей гостьи совершенно неожиданную для нее встречу с Феликсом Шанцковским, который тотчас опознал в ней свою сестру Франциску Шанцковску и даже сперва согласился подписать соответствующее заявление. Однако позднее одумался и отказался это сделать по той простой причине, что сам он был бедным шахтером, а его мать, больная раком, не имела средств к существованию. Перспектива стать «родственником» великой княжны оказалась крайне заманчивой и для него.

Если с самого начала внимательно проследить цепочку лиц, «узнававших» в Анне Андерсон Анастасию Романову, то можно заметить следующее: все, объявлявшие о том, что Чайковская и великая княжна – одно и то же лицо, или не были лично знакомы с Анастасией Николаевной, или видели ее мельком. Кто-то из них, разумеется, был движим корыстными целями, но большинство составляли бывшие офицеры белой армии, преданные императорской фамилии и просто жаждавшие верить в чудо.

Сам же герцог Дмитрий Лейхтенбергский был абсолютно уверен, что его гостья принадлежала к низшему сословию. Он не заметил в ней и тени благородства и аристократизма (по разным причинам замеченного другими свидетелями), присущего членам императорской семьи.

В 1928 году Анна Андерсон по приглашению великой княгини Ксении Георгиевны переезжает в США, где, правда недолго, живет у нее в доме. Однако вскоре «отличный» характер Чайковской вновь дает о себе знать – возмущенный до глубины души супруг Ксении Георгиевны Уильям Лидс выставляет за дверь неблагодарную постоялицу, которая уверяла всех вокруг, что великая княгиня подсыпает яд в ее пищу и ворует у нее деньги. Поэтому претендентка оказывается вынужденной искать себе новое пристанище, которым становится отель «Гарден-Сити». Наиболее удивительным может показаться то, что после всех «выкрутасов» самозваной княжны все еще находились люди, которым судьба этой, явно мало достойной подобного внимания, женщины была небезразлична.

На этот раз заботу о претендентке, равно как и оплату ее счетов, принимает на себя известный пианист Сергей Рахманинов. Чтобы избежать назойливого внимания прессы, лжекняжна записывается в книге регистрации как «миссис Анна Андерсон». Именно так и появляется это имя, которым впредь было принято именовать самозваную Анастасию.

Кстати говоря в том же 1928 году, по приезде Анны Андерсон в Соединенные Штаты, в прессе Гессен-Дармштадта, где правил откровенно ненавидевший самозванку герцог Эрнст-Людвиг, была опубликована так называемая «Романовская декларация». Она была составлена через сутки после смерти вдовствующей императрицы Марии Федоровны – другой ярой противницы лже-Анастасии, – и в ней оставшиеся в живых члены императорского дома решительно и безоговорочно отказывались от родства с претенденткой. Этот документ подписали и великая княгиня Ольга Александровна, великая княгиня Ксения Александровна, ее дочь и шестеро сыновей, прусская принцесса Ирен, великий князь Дмитрий Павлович, великая княгиня Мария Павловна, родной брат Александры Федоровны герцог Гессенский Эрнст-Людвиг и две его сестры. Еще несколько человек из династии поставили свои подписи позднее. Но другие Романовы, из сорока четырех здравствующих на тот момент, декларацию не подписали…

Бытует мнение, что инициатором борьбы против «Анастасии» был великий князь Кирилл Владимирович, после смерти Николая II поспешивший объявить себя императором Кириллом I и, конечно же, не слишком довольный появлением конкурентки. Считается, что оказывавшая ранее покровительство Чайковской-Андерсон чета Кляйстов окончательно отказалась от самозванки именно под его влиянием.

Впрочем, круг сторонников Андерсон был также довольно велик. До конца жизни, несмотря на ссоры с родственниками, ее признавала великой княжной Ксения Георгиевна, внучка Николая I. Аргументировала она свою уверенность исключительно тем, что «способна отличить великую княжну от польской крестьянки». Того же мнения придерживалась и ее сестра, великая княгиня Нина. Ей, как и госпоже фон Ратлеф, бросались в глаза «аристократические манеры» Андерсон (которые, кроме них, чрезвычайно мало кто заметил) и ее видимое умение пусть не говорить по-русски, но, по крайней мере, понимать русский язык. Разве может русский человек, да и не простой человек, а высокообразованная дочь императора, забыть родную речь, сколь бы сильным не был стресс, который ей пришлось пережить?

Но великий князь Андрей Владимирович, внук Александра II, впервые встретившийся с Андерсон в 1928 году, незадолго до ее отъезда в США, был настроен весьма категорично: госпожа Андерсон – это Анастасия Романова. Самыми ярыми сторонниками «спасшейся княжны» стали Татьяна и Глеб Боткины, дети последнего лейб-медика императорского двора, расстрелянного вместе с царской семьей.

Стоит отметить, что Глеб и Татьяна Боткины провели детство в Царском Селе и хорошо знали всех великих княжон. Глеб рассказывал, как однажды, когда Анастасия еще была совсем маленькой, он рисовал смешных зверей, пытаясь таким образом развлечь девочку, и как при их встрече Анна Андерсон немедля вспомнила об этом случае.

Противники же претендентки называли Глеба Боткина коварным и беспринципным человеком, манипулировавшим психически больной женщиной в надежде прибрать к рукам заграничное имущество императорской семьи. Хотя другие исследователи, к примеру биограф Анны Андерсон Питер Курц, считают, что Боткин был искренне убежден, что перед ним спасшаяся великая княжна Анастасия Николаевна.

Сам Глеб Боткин сыграл важную роль в так называемом «процессе Анны Андерсон против Романовых». Этот процесс начался в 1938 году, его официальной целью было признание Андерсон великой княжной и, соответственно, наследницей всего огромного заграничного имущества императорского семейства, слухи о котором начали ходить еще со времени российской революции.

Современные исследования подтвердили, что легенды о так называемом «царском золоте» не имели под собой основания. Сделанные Николаем II зарубежные вклады на всех четырех дочерей не превышали 250 тысяч долларов. Собственно императорские вклады, составлявшие более значительную сумму, по свидетельству барона Штакельберга, сына генерала Мосолова, начальника собственной его величества канцелярии, в начале Первой мировой войны по приказу царя были возвращены в Россию и истрачены на военные расходы. Оставшиеся небольшие суммы абсолютно обесценила послевоенная инфляция. Остаток всех денежных средств составлял в итоге около 100 тысяч долларов, и на них претендовали оставшиеся в живых Романовы.

Но подобные доводы не могли убедить сторонников «Анастасии». В 1928 году в США была создана акционерная компания «Гранданор». Руководил ею специально нанятый Глебом Боткиным адвокат Эдвард Фэллоуз. На счета компании поступали пожертвования от организаций и частных лиц, пожелавших принять участие в дележе «царского» состояния. Глеб Боткин в письме к великой княгине Ксении Александровне, в частности перепечатанном газетой «New York Post», 29 октября 1928 года прямо обвинял великую княгиню в том, что используя информацию, предоставленную ей доверчивой Анной Андерсон, та мошенническими способами присвоила себе имущество бывшего царя и с помощью интриг добилась того, чтобы ее официально объявили единственной наследницей. Хотя на самом деле, по убеждению Боткина, все наследство покойного императора и его наследников должно теперь по праву принадлежать великой княжне Анастасии Николаевне, коей является Анна Андерсон.

Ввиду того что европейские банки либо не подтверждали наличия вклада, либо категорически отказывались иметь дело с Анной Андерсон, в 1938 году в Берлине от ее имени начался процесс, который должен был официально подтвердить ее тождество с великой княжной Анастасией со всеми вытекающими отсюда последствиями. Этот судебный процесс тянулся до 1977 года и стал одним из самых длительных за всю историю XX века.

Никакого реального результата процесс не принес, поскольку суд счел недостаточными имеющиеся доказательства родства Андерсон с Романовыми, хотя и оппонентам не удалось доказать, что претендентка в действительности не является великой княжной Анастасией.

Стоит отметить, что среди свидетелей со стороны истицы в этом процессе выступил и Франц Свобода – австрийский военнопленный, который в 1918 году жил в Екатеринбурге рядом с Ипатьевским домом. Франц уверял, что был свидетелем произошедшей трагедии, участвовал в заговоре с целью освобождения пленного императора и принимал личное участие в спасении великой княжны Анастасии. Однако не подкрепленное никакими реальными доказательствами свидетельство австрийца, хотя и признанное одним из наиболее важных в этом деле, было, тем не менее, категорически отвергнуто британским консулом. Консул был прекрасно осведомлен обо всем, что происходило тогда в Екатеринбурге, и он не слышал ровным счетом ничего ни о каком Франце Свободе и его «попытках спасения членов царской семьи». Также консул не видел причин, могущих заставить австрийского военнопленного рисковать собственной жизнью ради спасения императора вражеской страны. Ну, а рассказанная Свободой небылица о неком чекистском уполномоченном, который якобы помогал ему в этом деле, ни чем другим, как фантазией «автора», вообще быть не могла. В царившей тогда в стране обстановке террора и фанатичной ненависти к Романовым, которой отличались большевики в целом и чекисты в особенности, предательство со стороны одного из них вообще представлялось весьма маловероятным.

В начале 1929 года претендентка селится у некой Анни Дженнингс, богатой одинокой дамы, пожелавшей видеть у себя наследницу российского престола, уже успевшую превратиться в своеобразную местную достопримечательность. Интересно, что во время пребывания в Соединенных Штатах Андерсон встречалась с Михаилом Голеневским, выдававшим себя за «цесаревича Алексея», и публично признала его своим братом. В самом этом факте нет ровным счетом ничего удивительного: мало ли по каким причинам два самозванца решили объединить свои усилия?

К тому времени психическое здоровье Андерсон значительно ухудшилось, нервные припадки следовали один за другим. Верховный судья Нью-Йорка Питер Шмак вынужден был распорядиться о ее принудительном помещении в лечебницу, именуемую Санаторием четырех ветров, где она и оставалась вплоть до 1930 года. Все это время Анни Дженнингс продолжала опекать больную, оплачивая огромные счета за лечение, и вновь приняла ее у себя, когда врачи наконец разрешили лже-Анастасии вернуться к нормальной жизни.

В августе 1932 года Андерсон вернулась в Германию, так как готовящийся судебный процесс, с помощью которого она пыталась добиться официального признания ее великой княжной и доступа к якобы существующему огромному наследству Романовых, требовал ее присутствия.

В Германию лже-Анастасия прибыла на лайнере, в запертой на замок каюте, в сопровождении специально нанятой сиделки. Эту поездку опять же оплачивала мисс Дженнингс, она же внесла деньги за помещение Андерсон в очередную психиатрическую лечебницу, на этот раз – Ганноверскую. В 1949 году принц Саксен-Кобургский предоставил в распоряжение претендентки дом, перестроенный из помещения бывших казарм, в небольшой деревне в Шварцвальде.

И вновь хочется подчеркнуть тот факт, что женщина, выдававшая себя за великую княжну Анастасию Николаевну, была однозначно и безусловно тяжело больна. Этот факт засвидетельствовал не один медицинский консилиум. И больна не простудой или мигренью, а тяжелым психическим недугом. Причем болезнь ее постоянно прогрессировала. Сам собой напрашивается вопрос: неужели человек, находящийся в подобном состоянии и претендующий не на что-нибудь, а на трон огромной страны, на самом деле может быть услышанным, и не усталыми санитарами в коридорах больницы, а в королевских дворцах, в самых высоких правительственных кругах? Может рассчитывать не на одиночную палату в психиатрической клинике, а на серьезное общественное внимание? Не проще ли поверить, что кто-то с самого начала манипулировал этой несчастной женщиной, использовал ее в своих нечистых играх?

Но, оставив в стороне логику, вернемся к разбирательству этого странного дела. Главным, во всяком случае очевидным доказательством, свидетельствующим в пользу идентичности личностей Андерсон и Анастасии Николаевны, является наличие у обеих женщин характерного искривления больших пальцев ног, достаточно редко встречающегося в молодом возрасте. Некоторые же люди, хорошо знавшие членов семьи Романовых, к примеру няня императорских детей Александра Жильяр и дети лейб-медика двора Евгения Боткина Ольга и Глеб, находили в Андерсон и другие черты сходства с Анастасией.

А вот одним из главных аргументов против того, что Андерсон являлась Анастасией Романовой, был ее категорический отказ говорить по-русски, а точнее, абсолютное незнание этого языка. И все ее попытки объяснить это шоком, полученным во время ареста, никого не убеждали. Кроме того, Андерсон демонстрировала почти полное незнание православных обычаев и обрядов. Сам собой встает вопрос: что это, тоже последствие шока? Судя по всему, шок у этой женщины не коснулся только одного – памяти о якобы припрятанных за границей романовских сокровищах…

Вплоть до послевоенного времени «Анастасия», ставшая известной миру как фрау Анна Андерсон, кочевала по различным клиникам. И снова нашлись весьма влиятельные силы, которые всячески поддерживали самозванку.

И хотя юридического признания того, что она – дочь русского императора, Анна так и не добилась, зато издательства разных стран стали бомбардировать мир книгами, «доказывавшими» ее правоту. О ней писали и ставили пьесы. Потом сняли фильм. Время от времени в газетах, падких на сенсации, поднималась шумиха вокруг «дочери русского императора».

«Анастасия», она же «Анни», она же «госпожа Чайковская», она же Анна Андерсон-Манахан скончалась в феврале 1984 года в американском городе Шарлоттсвилл, штат Виргиния. Урна с ее прахом захоронена в Германии, в фамильном склепе герцогов Лейхтенбергских, близких родственников семьи Романовых. Семья Лейхтенбергских при ее жизни была всецело на ее стороне. Тело Анны Андерсон кремировали через несколько часов после ее смерти, однако в шарлоттсвиллской больнице остались частицы кожи.

Дело Анны Андерсон – самое длительное в истории современной юриспруденции. При жизни лже-Анастасии оно тянулось с 1938-го по 1977 год. В 1961 году суд в Гамбурге вынес вердикт о том, что Анна Андерсон не является великой княжной Анастасией Николаевной Романовой. Обоснования? Их было более чем достаточно.

Во-первых, истица отказалась от медицинской и лингвистической экспертиз, на проведении которых настаивал суд. Во-вторых, судебный референт, знающий русский, не смог подтвердить, что она когда-либо владела этим языком. В-третьих, до 1926 года Андерсон вообще говорила только по-немецки. Славянский акцент, по утверждениям свидетелей, появился значительно позже, примерно в то же время, когда она выучила английский язык.

Далее, ни один из свидетелей, лично знавших великую княжну Анастасию Николаевну, не опознал истицу, которая тоже не сумела однозначно вспомнить никого из свидетелей. «Воспоминания», которым она придавала чрезвычайно большое значение, вполне могли быть заимствованы из богатой литературы, посвященной императорской фамилии. Графологическую и антропологическую экспертизы по ряду причин также считали неудовлетворительными.

В итоге разбирательства этого странного со всех точек зрения дела суд постановил, что госпожа Андерсон не может претендовать на имя великой княжны Анастасии Николаевны Романовой.

Но Андерсон не унималась. По ее требованию были назначены новые разбирательства, а потом еще и еще.

Через целых девятнадцать лет, когда судебное разбирательство наконец-то подошло к концу, Андерсон, к этому времени 70-летняя женщина, вернулась в Соединенные Штаты, где, как ни странно, вышла замуж за своего давнего почитателя профессора Джона Манахана и поселилась в его доме. Профессор Манахан оказался очень преданным мужем, он оставался с Анной до самого конца, стойко перенося все ее придирки и чудачества. Психическое здоровье Андерсон все это время продолжало ухудшаться, ее поведение становилось все более странным, непредсказуемым и труднопереносимым для окружающих людей, а рассказы и «воспоминания» все более скандальными и неправдоподобными. Известно, что соседи Манахана неоднократно жаловались в муниципалитет и даже пытались судиться с их семьей, которая упорно отказывалась наводить порядок в доме и саду, что для окружающих, судя по всему, было более важным, чем для самих хозяев соответствующей территории.

В 1979 году из-за непроходимости кишечника состарившейся претендентке делают операцию. К тому времени она окончательно замкнулась в себе, могла дни напролет сидеть в полном одиночестве, прижимая к носу платок, словно боясь заразиться какой-то опасной болезнью.

В ноябре 1983 года Анну Андерсон вновь принудительно помещают в психиатрическую лечебницу, откуда ее похищает преданный муж Джон Манахан. В течение трех дней супруги скрываются от полиции и пытаются добраться до Шарлоттсвилла, ночуя в придорожных гостиницах. Но все же беглецов настигают, и миссис Манахан возвращается на больничную койку.

Меньше чем через три месяца после этого инцидента претендентка на роль великой княжны Анастасии Николаевны Романовой Анна Андерсон-Манахан умирает от воспаления легких. В тот же день, 12 февраля 1984 года, согласно завещанию, тело покойной кремируют, а пепел хоронят в часовне замка Зеон в Баварии. На могильной плите, согласно желанию самой усопшей, начертана надпись: «Анастасия Романова. Анна Андерсон».

Однако это не было окончанием истории. Точку в этой истории должен был поставить генетический анализ. Но и здесь возникли преграды. Уже после смерти «Анастасии», в 1994 году, суд города Шарлоттсвилл отклонил иск ассоциации русского дворянства в США к Ричарду Швейцеру, мужу внучки врача последнего царя Марины Боткиной. Швейцер потребовал доступа к образцам тканей тела Анны Андерсон, сохранившимся в городской больнице Шарлоттсвилла, для проведения генетического исследования. Ассоциация настаивала на необходимости анализа в другой лаборатории для обеспечения объективности результатов.

Генетический анализ тканей «Анастасии» провели в Бирмингеме британские ученые во главе с Питером Гиллом, одним из наиболее авторитетных в этой области экспертов. Оказалось что самозванка была все-таки полькой Франциской Шанцковской, бывшей работницей завода боеприпасов под Берлином. Анализ показал, что у Андерсон генетический код гораздо больше совпадает с генетическими характеристиками ныне живущих родственников Франциски {32}, чем с кодом герцога Эдинбургского Филиппа, мужа королевы Елизаветы II, генеалогически связанного с семейством Романовых. (Исследования велись с использованием фрагментов кишечника Андерсон, которые были удалены у нее во время операции и до последнего времени хранились в лаборатории в США.)

Анализ мог быть проведен и раньше, однако ассоциация российских дворян США, израсходовав немалые деньги, в судебном порядке в течение года блокировала любые попытки заняться таким исследованием. Зачем – остается загадкой.

Окончательный вывод генетиков гласил: Анна Андерсон, которая на протяжении 64 лет, с тех пор как ее после неудачной попытки покончить жизнь самоубийством доставили в берлинскую больницу, утверждала, что она дочь Николая II, – самозванка.

Логической чертой под всей этой катавасией вокруг самозванки может стать мнение великой княгини Ольги Александровны. Она считала, что спасения кого бы то ни было из членов семьи императора Николая не было, иначе «спасители» дали бы о себе знать. А спасители хранили тайну, хотя отлично понимали, что в благодарность за содеянное все без исключения королевские дома Европы осыпали бы их такими благами, каких еще не видывал свет. Поэтому во всей этой истории, по мнению великой княгини, нет ни единого слова правды.


Как мы уже знаем, в 1991 году были обнаружены и эксгумированы останки членов царской семьи, после чего российскими и американскими специалистами было проведено сравнение ДНК останков с образцами, взятыми у принца Филиппа, герцога Эдинбургского, чья бабушка по матери принцесса Виктория Гессен-Дармштадтская была сестрой императрицы Александры Федоровны. Совпадение ДНК помогло опознать Александру Федоровну и трех ее дочерей, однако два тела – цесаревича Алексея и великой княжны Анастасии Николаевны (по версии российских исследователей – великой княжны Марии Николаевны) – в общей могиле отсутствовали, что немедленно породило новую волну слухов о «чудесном спасении».

Однако в августе 2007 года около Екатеринбурга были обнаружены останки, предположительно принадлежащие цесаревичу Алексею и великой княжне Марии Николаевне. В 2008 году российские эксперты из Екатеринбурга и Москвы передали результаты проведенных ими тестов ДНК своим зарубежным коллегам для подтверждения. И 1 мая 2008 года информационные агентства Великобритании и США подтвердили первоначальный вывод россиян о том, что найденные останки принадлежат цесаревичу Алексею и его сестре Марии. 16 июля окончательный результат тестов был опубликован в СМИ. Таким образом, не осталось никакой надежды на спасение кого-либо из детей императора Романова.

Итак, миф был развеян. Впрочем, сторонники Анны Андерсон не намерены сдаваться. Для того чтобы оспорить результаты генетических экспертиз, ими используются любые, даже самые нелепые доводы. Они, например, утверждают, что в Ипатьевском доме были расстреляны некие двойники Романовых.

Надо сказать, что эта версия стала довольно популярной. В 1998 году, например, вышла книга Благоя Эмануилова «Тайна Николая II», в которой автор утверждает, что двое детей российского императора Николая Романова, Алексей и Анастасия, с 1923 года жили в болгарском селе Габарево под именами Георгий Жудин и Элеонора Альбертова (вошедшая в историю как самозванка Нора Крюгер, о которой будет рассказано ниже). Версия основывается на воспоминаниях самого автора, проживавшего в Габарево, и была даже поддержана некоторыми болгарскими учеными. Эмануилов считал, что царь Николай заменил по крайней мере двух своих детей – Анастасию и Алексея – на двойников. Двойником Анастасии и стала некая Франциска Шанцковска, она же Анна Андерсон, которую, кстати говоря, тоже не расстреляли. Позднее эта самая Анна стала уже перед всем миром выдавать себя за Анастасию Николаевну. Настоящих же детей Романовых отправили в Турцию, откуда позднее они были переправлены в болгарское село Габарево вместе со своим опекуном поручиком Митрофаном Замяткиным. В итоге «истинная» Анастасия Николаевна Романова скончалась в Болгарии в 1953 году. В том же году умер и ее опекун, перед смертью раскрывший тайну семьи Романовых.

Занимательная история. Но в истинность габаревской Анастасии так же трудно поверить, как и в то, что ДНК мифических двойников оказалась бы идентичной биологическому материалу принца Филиппа.

Другая, очень похожая легенда утверждала, что Анастасию еще до революции подменила опять-таки Франциска Шанцковска (она же Анна Андерсон, оставшаяся живой после казни), а Алексея – некий поваренок Седнев (человек, как мы помним, действительно сопровождавший царскую семью и покинувший, с разрешения большевиков, Ипатьевский дом перед расстрелом Романовых). Но эта легенда, равно как и все прочие, входит в противоречие с результатами ДНК-экспертизы останков, найденных в Ганиной Яме.

Однако сторонники спасения Анастасии готовы до конца отстаивать свою точку зрения. В их варианте развития событий некие политические мотивы заставили экспертов выдать ложное заключение. В ответ на подобный выпад стоит напомнить, что экспертиза проводилась в Великобритании и США специально с целью так называемой независимой оценки и максимального обеспечения подлинности результатов.

Следующий вариант возможного подлога – подмена третьими лицами генетического материала для экспертизы. Но никаких внятных доказательств для подобного заключения никем и никогда представлено не было.

Кстати, ради того, чтобы оспорить результат ДНК-экспертизы выдвигалось даже предположение, что биологическим отцом Анастасии мог быть не царь Николай II. Эта версия опровергается тем, что за основу анализа бралась митохондриальная ДНК, то есть ДНК, передающаяся строго по женской линии.

Искривление большого пальца ноги, по мнению сторонников лже-Анастасии, является более точным, а значит, предпочтительным перед ДНК-анализом. Однако официальная наука придерживается абсолютно противоположного мнения. Поэтому в настоящее время любая другая версия в этом деле, кроме бытующей официально, вряд ли может иметь надежду на какой бы то ни было успех. В связи с чем можно смело утверждать, что и Андерсон-Чайковская, и те, кто стоял за этой женщиной, после многолетней борьбы потерпели сокрушительное поражение.


Оставив позади «великую» и несчастную самозванку Анну Андерсон, вспомним о других лже-Анастасиях, громогласно заявивших о себе миру.

В 1997 году в средствах массовой информации было объявлено о смерти еще одной неизвестной жительницы Болгарии, которая до последних дней называла себя Анастасией Романовой.

Имя этой претендентки – Евгения Смит (Евгения Драбек Сметиско) – осталось в памяти общественности.

Она родилась на Буковине в 1899 году. Об этом стало известно из документов, которые она предъявила при въезде в США в 1929 году. Евгения Смит, она же Евгения Драбек Сметиско – американская художница, автор книги «Анастасия. Автобиография российской великой княжны». В книге она утверждает, что «Евгения», то есть она сама, в действительности и является великой княжной Анастасией Николаевной Романовой, дочерью покойного императора Николая II.

Смит предприняла первую попытку опубликовать «автобиографию» Анастасии Николаевны в 1963 году. Она утверждала, что получила рукопись от самой великой княжны, якобы скончавшейся незадолго до этого. Издатель не поверил писательнице и настоял на проверке на детекторе лжи. Не сумев пройти тест, Смит резко изменила свою версию о происхождении рукописи, заявив, что она и является Анастасией Романовой. Ей снова устроили проверку на детекторе, и на этот раз она успешно ее прошла (как известно, «обмануть» подобный аппарат, особенно образец тех лет, можно), результатом чего стал выход в свет книги «Анастасия. Автобиография российской великой княжны».

В том же году популярный журнал «Life» опубликовал большую статью о новоявленной великой княжне Анастасии, хотя в ней и указывалось, что Смит не удалось подтвердить свои притязания на родство с российской императорской фамилией. Двое специалистов-антропологов не нашли в ее внешности сходства с великой княжной. Почерковедческая экспертиза также дала отрицательный результат. Иза Буксгевден, фрейлина двора, прекрасно знавшая великую княжну, отказалась признать самозванку. Русская православная церковь за рубежом тоже категорически отвергла ее притязания. Но эта публикация на короткое время сделала женщину звездой номер один и привела к резкому росту стоимости ее картин и, соответственно, к улучшению ее благосостояния.

В дальнейшем Смит регулярно отказывалась от прохождения любых экспертиз, которые могли бы позволить установить тождественность ее личности и личности Анастасии Николаевны, включая ДНК-экспертизу, предложенную ей в 1995 году, незадолго до смерти.

Претендентка основала фонд Святого Николая, к которому, в частности, отошли деньги, полученные от продажи ее многочисленных живописных работ, изображавших ее детство в окружении царской семьи, среди дворцовых интерьеров.

Нашумевшая книга очередной лже-Анастасии не содержала никаких особых откровений. Единственное, на что указывали весьма малочисленные приверженцы Евгении, так это на то, что еще до того как было исследовано захоронение Романовых, Смит якобы предсказала, что в этой самой могиле будут отсутствовать останки великой княжны Анастасии (то есть ее самой) и ее младшего брата Алексея.

Некоторыми современниками отмечалось также ее знание «многих деталей жизни и быта царской семьи». Правда, они, кажется, совсем забывали о том, что книга претендентки появилась на свет уже после войны, когда были опубликованы сотни изданий на эту тему.

В начале книга Смит строится как многословная, но весьма стандартная история жизни девушки из богатой аристократичной семьи. Анастасия, в понимании Смит, коротала дни, танцуя на вечеринках, катаясь на яхте по морю и вообще ведя роскошный образ жизни до тех пор, пока царь не был низложен, после чего она со всей семьей попала в Сибирь.

История мнимого спасения великой княжны во многом повторяла историю Анны Андерсон. Некий монархически настроенный офицер похитил ее саму и брата Алексея Николаевича из грузовика, перевозившего трупы и застрявшего в грязи. Живыми же из дома особого назначения дети «вышли» исключительно по той простой причине, что штыки расстрельной команды оказались тупыми (почему пули наганов не пробили ничем не защищенную грудь цесаревича, самозваная Анастасия придумать, видимо, так и не смогла).

Далее тайными путями ее и брата переправили за границу, в Сербию – «вторую родину для нас, русских». В 1919 году, если верить ее воспоминаниям, она села в поезд, где ее соседом по купе оказался некий «добродушный» незнакомец. Этот сосед угостил девушку бутербродом с ветчиной, который она имела неосторожность съесть, после чего ей тотчас же стало плохо. Великой княжне пришлось отлучиться в уборную, а тем временем незнакомец пропал, захватив с собой все документы, которые могли бы стать доказательством ее «царского происхождения».

В результате этого дочери императора пришлось провести несколько лет в нищете и забвении, в течение которых она писала, доверяя бумаге историю своей жизни, описывая весь ужас, боль и горе, которые ей довелось пережить, пользуясь для записи огрызками карандашей и обрывками бумаги.

Книга произвела в среде обывателей эффект разорвавшейся бомбы, а имя ее автора немедленно попало на первые полосы газет. К сожалению, Евгения не продумала одного момента: едва только пресса обратила на нее внимание, один за другим стали объявляться другие самозваные Романовы. Среди них и Михал Голеневский, бывший польский офицер, выдававший себя за ее, естественно, брата, чудесным образом «спасшегося от расстрела царевича Алексея».

Самозваные «родственники» встретились и, пустив слезу умиления, радостно заключили друг друга в объятия. Впрочем, после расставания каждый объявил другого мошенником. Но пылкая речь Голеневского по этому поводу оказалась более убедительной.

В итоге эта история превратилась в банальный скандал, и авторитет Евгении Смит как «великой княжны Анастасии» был сильно испорчен. Она пыталась оправдаться, представляя себя жертвой шантажа, но собственный редактор отказался ей верить и даже пригрозил судом. Впрочем, их ссора была недолгой: книга Евгении очень хорошо продавалась.

Но, несмотря на это, популярность Евгении Смит прошла довольно быстро. Последние 30 лет своей жизни она провела в Ньюпорте, где умерла в абсолютном забвении в 1997 году и была похоронена по православному обряду на кладбище, принадлежавшем церкви Святой Троицы в Джорданвилле (Нью-Йорк, США).


Надежда Владимировна Иванова-Васильева. Это еще одна самозванка, выдававшая себя за чудом спасшуюся великую княжну Анастасию Николаевну. Подлинное имя, дата рождения, точный год смерти и происхождение претендентки исследователям точно не известны. Согласно некоторым документам, родилась она в Санкт-Петербурге, около 1901 года; покончила с собой в тюремной больнице на о. Свияжске около 1971 года.

Странная, никому неизвестная женщина, на вид которой можно было дать около 30 лет, бедно одетая и чрезвычайно изможденная, появилась в церкви Вознесения на Семеновском кладбище в Ленинграде в 1934 году. Во время исповеди священнику Ивану Синайскому она назвалась Анастасией Николаевной Романовой, младшей дочерью Николая II. В документах упоминается, что к священнику Ивану ее направил иеромонах Афанасий (в миру Александр Иваньшин), позже без зазрений совести выдавший свою подопечную властям. Тогда, во время допроса, отец Иван уверял, что сравнив лицо претендентки с фотографиями великой княжны Анастасии в старых газетах, он был поражен «значительным сходством».

Иеромонах с самого начала знакомства с «великой княжной» действительно прилагал большие усилия, пытаясь помочь несчастной. За 75 рублей он покупает ей паспорт на имя Надежды Владимировны Ивановой-Васильевой. Далее в судьбе самозванки принимают участие также несколько прихожанок храма – Куликова, Кузнецова, Макеечева и еще около 15 человек, в документах не названных. Лже-Анастасии предоставили пищу, ночлег, а также собрали около 1000 рублей.

Неизвестная уезжает в Ялту с твердым намерением при первой же возможности отбыть за границу, но вскоре иеромонах Афанасий, попавший в застенки НКВД за «контрреволюционную деятельность», самое популярное в те годы обвинение, предает свою подопечную, и 11 сентября 1934 года выдается официальный ордер на ее арест.

В нем среди прочего сообщалось, что в процессе следствия по делу о контрреволюционной церковно-монархической организации выяснилось, что в начале 1934 года в городе Москве нелегально проживала неизвестная женщина 30 лет, которая выдавала себя за дочь бывшего царя Николая II великую княжну Анастасию Николаевну Романову. При активном содействии также привлеченного к ответственности по вышеупомянутому делу иеромонаха Афанасия (Иваньшина Александра Маковеевича) упомянутая самозванка получила фиктивный паспорт на имя Ивановой-Васильевой Надежды Владимировны. При содействии того же иеромонаха она была направлена в более безопасное место – в Крым, город Ялту, где и проживала по настоящее время, поддерживая тесную связь с Иваньшиным. В последних своих письмах «Иванова-Васильева» просила Иваньшина выслать ей значительную сумму денег ввиду намерения уехать за границу.

Далее, на основании всего вышеизложенного, было заявлено, что Иванова-Васильева Надежда Владимировна, 30 лет, проживающая в городе Ялта, подлежит аресту и привлечению к уголовной ответственности.

Надежда Васильева была арестована 11 сентября 1934 года в Ялте и отправлена в Москву. Вместе с ней по обвинению в создании «контрреволюционной монархистско-церковной организации» были арестованы иеромонах Афанасий, священник Иван Синайский и прихожане церкви Кузнецова и Марков, активно помогавшие неизвестной. Их дело, вслед за делом самой Надежды Васильевой, рассматривало особое Совещание при НКВД. Граждане Кузнецова, Марков, священник Иван Синайский и иеромонах Афанасий были приговорены к ссылке на пять лет в Северный край, гражданка Куликова – к трехлетней ссылке в Казахстан. И тот и другой приговоры были достаточно мягкими по тем временам.

На первых допросах, проведенных оперуполномоченным Козиным, Иванова-Васильева назвалась Анастасией Николаевной Романовой, указала, что не имеет семьи или имущества и работает преподавателем иностранного языка.

В ответ на неизбежный вопрос, как ей удалось спастись из подвала Ипатьевского дома, Надежда Васильева рассказывала, что ее, тяжело раненную в голову и обе руки, в платье, засыпанном известью, сумел вытащить из груды тел красный командир Николай Владимиров. Потом ей пришлось долго лечиться и скрываться до 1920 года.

При отступлении адмирала Колчака она вместе со своим спасителем Владимировым попытались добраться до китайской границы, но были схвачены в Иркутске. Затем долгие годы оба кочевали по тюрьмам. На допросах Надежда Васильева называла Александровский централ, «Кресты», Бутырку и Соловецкие острова. Ее спаситель, Николай Владимиров, очевидно, умер в тюрьме, ей же, по ее собственным словам, в 1930 году удалось познакомиться с Анной Акимовной Зиминой, а после выхода на свободу в ноябре 1933 года – через нее же – с Анной Даниловной Кузнецовой, имевшей знакомых в шведском посольстве. Та якобы передала Васильевой продукты и пару ботинок.

Далее Кузнецовой якобы удалось передать в посольство для отправки дипломатической почтой письма на имя английского короля Георга V и великого князя Кирилла Владимировича от нее, «великой княжны Анастасии». Письма эти содержали просьбы помочь с выездом за границу и устроиться на новом месте.

Далее, по рассказу Васильевой, ей назначила встречу Грета Янсен, сотрудница посольства. Они увиделись возле Художественного театра через несколько дней. Янсен якобы пригласила Надежду Васильеву и сопровождавшую ее Анну Кузнецову к себе на квартиру, где долго расспрашивала о жизни царской семьи. Потом взяла с собой письма на имя Анны Вырубовой, а также передала претендентке несколько платьев и деньги.

Позже они виделись еще несколько раз: Иванову-Васильеву якобы приглашали в посольство, где передавали деньги и ответ Анны Вырубовой, в котором та просила выслать ей фотографии претендентки, для того чтобы удостовериться в ее личности. Вскоре после этих событий Надежда Васильева уехала в Ялту, где и была арестована.

Претендентку подвергли тщательному медицинскому освидетельствованию. Эксперт-психиатр НКВД, профессор Краснушкин, отметил в своем отчете, что осмотренная им женщина обнаруживает явные симптомы панической болезни в форме паранойи, которая выражается в маниях величия и преследования. Как душевнобольная и представляющая опасность для общества Надежда Иванова-Васильева была направлена в гражданскую психиатрическую клинику на принудительное лечение.

Профессора Института имени Сербского Введенский и Бунеев позднее подтвердили поставленный Краснушкиным диагноз. При медицинском осмотре больной было обнаружено, что оба плеча пациентки покрыты многочисленными шрамами от огнестрельных ран.

Однако водворением в гражданскую психиатрическую клинику дело не ограничилось. После недолгого в ней пребывания Надежда Иванова-Васильева была заключена в психиатрический диспансер тюремного типа в городе Казани.

Сложно однозначно ответить на вопрос, действительно ли агрессивное поведение больной вынудило врачей пойти на этот шаг, или сотрудники НКВД посчитали необходимым изолировать потенциально опасную «княжну» в местах более отдаленных от цивилизованного мира, чем гражданская больница.

Впоследствии о претендентке вспоминала только ее соседка по палате Казанской тюремной больницы, не менее многострадальная Валерия Макеева – инокиня, причисленная большевиками к общественно опасным элементам исключительно за свою веру. Матушка Валерия искренне считала Надежду Владимировну младшей дочерью последнего российского императора и жалела ее. Добрая инокиня надеялась забрать больную подругу с собой в Москву, в Медведково, где она с огромным трудом основала православный приют. Но ей не удалось этого сделать.

В тюремном диспансере пациентка прожила (если это слово можно считать уместным в отношении условий существования заключенных подобного рода заведений) до 1956 года. В том году Московский суд принял решение о снятии Ивановой-Васильевой с принудительного лечения и переводе назад, в гражданскую клинику, а еще через три года – в клинику для хронических больных с психиатрическими диагнозами на остров Свияжск. Там больная вскоре скончалась, покончив с собой весьма своеобразным – а возможно, просто единственно доступным ей способом – отказавшись от еды и медикаментов. Ужасная судьба, ужасная смерть: более сорока лет – среди душевнобольных, психиатров и следователей НКВД. Странным в деле смерти этой лже-Анастасии может показаться то, что медработники не предприняли попыток кормления пациентки искусственным путем, как делают это и теперь в подобных заведениях с соответствующими пациентами, и насильственного введения препаратов, как поступали с ней же самой раньше. Скорее всего, подобное поведение медиков можно объяснить самым правдоподобным и банальным образом: соответствующие органы просто утратили всяческий интерес к жизни претендентки.

Сохранились несколько писем лжекняжны, направленных из психиатрической больницы Екатерине Павловне Пешковой, жене Алексея Максимовича Горького, в которых она умоляла Екатерину Павловну выслать ей хоть немного денег, поскольку даже того мизерного содержания, которое положено пациентам, она не получает и просто умирает от голода. (Весьма странным после этого выглядит «самоубийство» претендентки при помощи голодной смерти, не так ли?) Кроме того, «Анастасия» жаловалась на ужасающее к ней отношение окружающих в связи с тем, что ее считают социально вредным и общественно опасным элементом. Супруга Горького, работавшая в то время в Красном Кресте, не оставила эти письма без внимания. В деле Надежды Васильевой сохранились отметки о пересылке ей небольших денежных сумм, продуктов питания, одежды.

Другое письмо с просьбой о помощи было написано Ивановой-Васильевой на немецком языке и адресовано Грете Янсен, в шведское посольство. Но это послание осталось в истории болезни претендентки, то есть не было отправлено адресату. «Анастасия» просила госпожу Янсен документально подтвердить ее личность и забрать наконец из того ада, в который она попала и переносить который не имеет больше ни душевных, ни физических сил. В этом же письме она ссылалась на переписку с Вырубовой, имевшую место в 1934 году, и просила «любимую Гретти» рассказать докторам как о ней, так и о фотографиях из ее прошлой, «княжеской» жизни.

Дело Надежды Владимировны Ивановой-Васильевой после ее смерти было сдано в архив, где его в 2004 году сумела отыскать Е. Светлова, напечатавшая в газете «Культура» очерк о самозванке под названием «Дело о мертвой царевне». Материал немедленно обратил на себя внимание, так как в это время уже были найдены тела царской семьи, но, как мы помним, не все: в могиле в Ганиной Яме отсутствовали трупы цесаревича Алексея и одной из великих княжон.

По официальной – на тот момент – версии, в захоронении отсутствовало тело великой княжны Мария, но ввиду того что в с начала XX века успело появиться около 30 лже-Анастасий, немедля пошли слухи, что спастись удалось именно этой дочери императора Николая и что одна из многочисленных претенденток все-таки была настоящей великой княжной.

Сторонники тождества Надежды Ивановой-Васильевой с великой княжной Анастасией Николаевной отмечали, что претендентка помнила мельчайшие подробности расстрела, такие, например, что царь и наследник стояли (сразу же стоит обратить внимание на тот факт, что в действительности, как нам известно из показаний Юровского, самостоятельно стоять цесаревич не мог, Николай держал его на руках), женщины – сидели на специально принесенных стульях (на самом деле стула было два); что король Георг позднее потребовал доски пола Ипатьевского дома, что во время переездов дети болели – обо всем этом не сообщалось в газетах.

Была даже проведена попытка наложить сохранившиеся фотографии великой княжны на фото Надежды Васильевой, причем желающие пришли к сенсационному выводу об их якобы полном антропометрическом совпадении, забывая, что похожие изыски с тем же «потрясающим» результатом были проведены для другой, еще более известной претендентки – Анны Андерсон.

Указывалось, что на всех рисунках Надежды Васильевой, сохранившихся в ее личном деле, великая княжна Анастасия изображалась в жемчужном ожерелье и бриллиантовой диадеме – украшениях, которые великие княжны получали к совершеннолетию. На самом деле этот факт вообще ничего не доказывает. Разве не могла знать о существовании таких украшений совершенно посторонняя семье женщина? Разве никогда в своей жизни не видела она фотографий и картин с изображением царской семьи?..

Противники же самозванки в первую очередь ссылаются на то, что великая княжна никогда не говорила по-немецки, язык, которым в совершенстве владела Надежда Васильева. Кроме того, как мы уже заметили, ее воспоминания не совпадают с однозначно заслуживающими доверия отчетами Якова Юровского. Ну, и помимо всего прочего, во всех своих письмах и воспоминаниях претендентка упорно звала Анну Вырубову Анной Георгиевной, несмотря на то что настоящее отчество фрейлины было Александровна.

Последнюю точку в этом, как и во всех, собственно говоря, «делах» о лжекняжнах всея Руси поставила находка тел цесаревича Алексея и великой княжны Марии, а также генетическая экспертиза, проведенная в Англии и США.


Очередной лже-Анастасией стала Магдалена Верес. Подлинная биография этой самозванки известна чрезвычайно плохо. Вероятно, вместе со своим братом – Джозефом Вересом, разумеется «цесаревичем Алексеем Николаевичем», – она въехала в Соединенные Штаты во время (или после) Первой мировой войны.

В США, в штате Огайо, самозванка жила под фамилией Верес. Известно, что она страдала туберкулезом, от которого лечилась в течение трех лет. Магдалена так никогда и не вышла замуж, но занималась воспитанием троих детей младшего брата, которые, повзрослев, издали книгу «воспоминаний» очередной великой княжны.

Версия «чудесного спасения» из подвала Ипатьевского дома в исполнении Верес выглядит следующим образом: драгоценности, зашитые в ее платье, предохранили великую княжну от пуль, но штыки оставили на ее спине множество глубоких ран, от которых она потеряла сознание (какое «чудо» защитило цесаревича от пуль и штыков, вновь остается непонятным).

Тела членов царской семьи прикрыли простынями, после чего пьяная расстрельная команда вышла, позволив нескольким «друзьям», чьи имена брат и сестра Верес-Романовы предусмотрительно не назвали, и нескольким православным монахиням проникнуть внутрь (непонятно только, зачем бы им это делать?). «Друзья» были бы рады спасти еще кого-нибудь, но все остальные Романовы были к тому времени уже мертвы.

Расстрельная команда, продолжавшая водкой заливать полученный после казни психологический шок, спешила избавиться от тел, потому их и побросали в грузовик кое-как, не удосужившись даже пересчитать. Это позволило брату и сестре выиграть время.

В течение нескольких месяцев монахини ухаживали за спасенными императорскими детьми, после чего наконец Алексей и Анастасия достаточно окрепли для переезда. К тому же весть об их побеге просочилась во внешний мир (не иначе, как от «друзей», ведь больше не от кого), оставаться далее в монастыре стало небезопасно.

Некими тайными путями их переправили в Соединенные Штаты, куда они въехали вместе со своими доброжелателями обычным путем – через Нью-Йоркский остров Эллис. Католическая церковь, Соединенные Штаты и еще несколько стран, которые брат и сестра отказались назвать, якобы приняли участие в их судьбе.

«Анастасия» так никогда и не оправилась от перенесенного шока. Всю свою жизнь она страдала от разных болезней, во время лечения от туберкулеза ей приходилось прятаться от любопытных глаз. Она старалась даже не выходить лишний раз на улицу, чтобы не быть узнанной.

Впрочем, как уверяют ее весьма малочисленные приверженцы, несмотря на перенесенные страдания, «великая княжна» мало изменилась, а ее чарующая улыбка осталась прежней до конца дней, так что «не узнать» в ней Анастасию Романову было практически невозможно.

По правде говоря, сама Магдалена Верес никогда не заговаривала о своем прошлом и не упоминала своего «царского имени». Так называемые «претензии» всплыли уже после ее смерти, в рассказах племянников, уверявших, что их отец, Джозеф Верес признался им в том, кем на самом деле являлись они с сестрой. Как бы там ни было, сторонников у этой претендентки было и остается чрезвычайно мало.


Элеонора Альбертовна Крюгер. Именно она – та «Анастасия», которую, по мнению Благоя Эмануилова, подменила Анна Андерсон. В 1922 году болгарская деревня Габарево стала прибежищем небольшой группы беженцев из Советской России. Первыми в ней появились доктор Петр Александрович Алексеев, Матвей Павлович Колышев, Сергей Максимович Кузмич, а также Яков Симеонович Латвинов. Летом того же года в доме Алексеева поселилась некая таинственная русская женщина, назвавшаяся Норой Крюгер. Вскоре, впрочем, она стала выдавать себя за польку, точнее утверждать, что полькой была ее мать, а отцом – некий российский дворянин.

Бросалось в глаза, что на всех остальных, без исключения, членов русской диаспоры Элеонора смотрела сверху вниз (современники, знавшие лично членов императорской семьи, в один голос утверждали, что гордыня и высокомерие не были присущи никому из семьи Романовых), порой даже нанимала их жен уборщицами и кухарками. Почти сразу к Элеоноре присоединился молодой человек болезненного вида, назвавший себя Георгием (Жоржем) Жудиным. Тотчас стали распространяться слухи, что Георгий и Нора на самом деле брат и сестра. Сами они эти слухи не подтверждали, но и не опровергали.

Сразу после их появления в селе начали поговаривать, что новоприбывшие совсем не те, за кого себя выдают, и что Элеонора занимала в России очень высокое положение. Люди по природе своей склонны преувеличивать и видеть невероятное там, где его на самом деле нет. Любопытствующие обращали внимание на то, что Жорж был болен туберкулезом, и кто-то неожиданно вспомнил, что туберкулез по своим симптомам несколько напоминает гемофилию, которой, как известно, страдал наследник престола (хотя на самом деле это не так).

Не желая привлекать к себе внимания, Нора вышла замуж за Алексеева, но, по всей видимости, фиктивно. Как свидетельствовали очевидцы, Элеонора до конца своих дней продолжала вести себя с мужем как со слугой. Кстати, она, по свидетельству современников, курила табак и употребляла опиум.

Георгий же вообще всячески избегал соседей и предпочитал в одиночку время от времени прогуливаться по селу. Он умер в 1930 году от туберкулеза и был похоронен там же, в деревне Габарево. Нора преданно ухаживала за его могилой. До конца жизни она жила в Габарево, работая учительницей в местной школе и суфлершей в театре. Умерла Элеонора в 1954 году и была похоронена рядом с могилой предполагаемого брата.

Поскольку Элеонора довольно много рассказывала о себе, избегая только одного – называть имя, которое носила в России, болгарский исследователь Благой Эмануилов и пришел к выводу, что вся эта история подозрительно напоминает историю Анастасии Николаевны Романовой.

К концу своей жизни Нора и сама «вспоминала», как слуги купали ее в золотом корыте, причесывали и одевали. Рассказывала она и о собственной комнате в императорском дворце, и о своих детских рисунках, развешанных по стенам (как нам известно из показаний царских приближенных, личной комнаты у княжны не было – она делила ее с сестрой, а купались дети совсем не в золотой ванне).

Кроме всего прочего, существует еще одна интересная деталь. В начале 1950-х годов в болгарском черноморском городе Балчик некий русский белогвардеец, описывая в подробностях жизнь расстрелянной императорской семьи, упоминал Нору и Жоржа из Габарево. Этот белогвардеец якобы рассказывал, что Николай II лично приказал ему вывести из дворца Анастасию и Алексея и при первой возможности выехать с ними из России. После долгих скитаний все трое сумели добраться до Одессы и сесть на пароход, направлявшийся в Турцию. Но в последний момент их успела настигнуть погоня, и Анастасия была ранена красноармейцами, открывшими огонь по кораблю.

С грехом пополам беглецам удалось добраться до турецкого города Текердаг, затем они якобы остановились в деревне Габарево, недалеко от болгарского города Казанлык. Гораздо позднее в прессе было названо и имя этого загадочного спасителя – Петр Замяткин.

Значительно позднее, уже после смерти претендентки, еще один русский из города Чирпан якобы уверял при свидетелях, что в село Габарево должны наведаться таинственные особы из России, чтобы поклониться «святым для них могилам». Но этот «русский» скоропостижно скончался, не успев назвать настоящих имен тех, кто был в этих могилах погребен.

Одна из жительниц Габарево, Крыстина Чомакова, вспоминала, что Элеонора преподавала им французский, английский языки и латынь, рисовала и изготавливала костюмы и декорации к театральным постановкам, была гримершей и суфлершей в местном театре, хотя голос у нее был глухим и гнусавым, так как пуля повредила ее голосовые связки.

По данным радио Болгарии, в 1995 году, когда тела претендентов были эксгумированы, на груди у обоих обнаружили иконы Христа-Спасителя, полагавшиеся только высшим представителям русской аристократии. Но разве это что-то доказывает?..

Часто также указывают на то, что сам факт погребения Элеоноры и Георгия по соседству должен был свидетельствовать об их близком родстве. Однако здравый смысл подсказывает, что если кому-то выгодно или просто очень хочется считать болгарскую пару детьми российского императора, создать подобные «особые приметы» аристократизма и родства ему не составит вообще никакого труда.

Некоторые доказательства к тому же носят просто курьезный характер. Так, утверждают, что Нора любила собак и постоянно держала их в доме (Анастасия также до конца не расставалась с любимым песиком). Кроме того, одна из собак носила кличку Марон, совершенно не характерную для Болгарии. Жаждущие видеть в претендентке великую российскую княжну сумели даже «расшифровать» написанную Элеонорой цветочную композицию. Было решено, что мак на ней символизирует Марию Николаевну, цветок дикого овса – Ольгу, горечавка – Татьяну, а василек – ну разумеется, цесаревича Алексея. И, наконец, ромашка – все семейство Романовых.


В завершении рассказа о лже-Анастасиях (а может, все-таки кто-то из них был и не «лже-»?) хочется напомнить о весьма правдоподобной и некогда популярной легенде все на ту же тему.

Авторство этой яркой легенды приписывается не кому-нибудь, а сыну Лаврентия Берии, Серго Берии. Якобы однажды в Большом театре на представлении оперы «Иван Сусанин» («Жизнь за царя») он собственными глазами увидел выжившую Анастасию Романову, которая уже была в то время настоятельницей крупного православного монастыря в Польше и которую пригласил в Советский Союз сам Иосиф Сталин.

Эта легенда была популярной, но в нее мало кто верил. Тем более в 1994 году, когда Серго Берия – талантливый писатель-мемуарист – издал книгу, носящую название «Мой отец – Лаврентий Берия», поскольку к тому времени страшная тайна захоронения в Коптяковском лесу уже была частично раскрыта. А разве полностью она раскрыта сейчас?.. Разве просто так, беспричинно, славившая Романовых Русская православная церковь до сих пор не признает найденных останков истинными останками царской семьи? Правда, русские священнослужители все как один верят в то, что Романовы были убиты. Верят… Что ж, верить приходится тогда, когда нет неоспоримых доказательств. А их ведь действительно нет…


Лже-Марии Романовы | Лжеправители | Лже-Алексеи Романовы