home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



от лат. provocаtio – вызов.

Провокаторами – в советской словоупотребительной традиции – могли называться только люди с исключительно (и обоснованно) гадкой репутацией: поп Гапон, выведший в «кровавое воскресенье» 1905 года толпу безоружных людей под шквальный огонь войск, охранявших Зимний дворец; автор (или авторы) подстрекательского «Протокола сионских мудрецов»; Евно Азеф и другие агенты царской охранки, дирижировавшие по ее заданию революционным террором. Могли, впрочем, заклеймить этим прозвищем и особо неприятных для власти интеллектуалов (например, Фридриха Ницше или Василия Розанова), но с тем лишь, чтобы подтвердить абсолютную неприемлемость их сочинений и для публикации, и для гласного обсуждения.

Подвижки, – как сказал бы Михаил Горбачев, – в отношении к понятию «провокация» начались в андеграундной и эмигрантской среде 1970-1980-х годов, когда, скажем, издатель парижского альманаха «Мулета» Толстый (Владимир Котляров) присвоил себе титул «Первого человека Вселенной, редактора-провокатора, Артиста и Матадора», а эпатаж (по почину Андрея Синявского, Эдуарда Лимонова, Юза Алешковского, Марии Розановой и деятелей московского концептуализма) вошел в обычай у художников, именующих себя нонконформистами.

Поэтому, когда, уже в условиях новой России, власть устранилась от попыток регулировать речевую практику, в параллель к привычному эпитету «провокационный» возникло слово «провокативный», означающий уже не просто любую гадость, но гадость, обладающую эстетическим потенциалом, синонимичную художественной инновации и нацеленную на то, чтобы встряхнуть задремавшее или «автоматизировавшееся» сознание читателей, зрителей и слушателей. Провокационность, – говорит исследовавшая этот феномен Лиза Морозова, – связана с конфликтом, и гнев является наиболее адекватной реакцией на нее, тогда как провокативность, совсем наоборот, связана с игрой, и соответственно всякий вменяемый читатель (зритель, слушатель) должен откликаться на нее не негодованием или протестом, а либо сочувствием, либо, по крайней мере, снисходительным пониманием.

Разумеется, носители консервативного сознания и сегодня далеки от снисходительности. Так что публичные акции, вроде выставки «Осторожно, религия» в Сахаровском центре (2004), постановки в Большом театре оперы Леонида Десятникова «Дети Розенталя» на либретто Владимира Сорокина (2004), как равным образом и литературные произведения, аналогичные «Низшему пилотажу» Баяна Ширянова, стихам Шиша Брянского или рассказам Игоря Яркевича, у наших консерваторов по-прежнему вызывают желание либо апеллировать к городовому, либо включать механизм общественного осуждения, то есть либерального террора.

С государственным вмешательством у нас, как известно, бывает по-всякому. Что же касается общественного осуждения, то его механизм или не включается вовсе, или работает вхолостую. Что и позволяет авторам, избравшим для себя провокацию основой художественной и поведенческой стратегии, относиться к чьему-либо осуждению безразлично или пренебрежительно. «Неприязнь ко мне таких персонажей, – заявляет Ярослав Могутин, – всегда была для меня хорошим ориентиром и компасом: я двигаюсь в правильном направлении, делаю что-то новое, оригинальное, нестандартное, занимаясь правильными вещами (правильными не в идеологическом или «политически корректном» – гей-активистском или гей-славистском смысле, а в /анти/эстетическом)».

И в этом чувстве безнаказанности нет ничего удивительного, так как, благодаря усилиям западных интеллектуалов и прежде всего идеологов постмодернизма и постструктурализма с их теорией подрывного художественного сознания, демонстративная поддержка провокации и провокаторов составной частью вошла в сегодняшнюю цивилизационную норму. «Культурные герои нашей либеральной и буржуазной цивилизации, – напоминает Сьюзан Зонтаг, – антилибералы и антибуржуа. Если это писатели, то они навязчивы, одержимы, бесцеремонны. Убеждают они исключительно силой – даже не тоном личного авторитета или жаром мысли, но духом беспощадных крайностей и в личности, и в мышлении». «Я мечтаю, – процитируем еще и Мишеля Фуко, – об интеллектуале, который являясь прирожденным аутсайдером, ниспровергает свидетельства и универсалии, замечает и выявляет в инерции и притязаниях современности слабые места, провалы и натяжки ее аргументации». Тем самым в личностях художников-провокаторов угадывается, – как свидетельствует Игорь Ильин, – «позиция нравственного протеста», «амплуа аристократа, чувствующего себя изгоем», поэтому «“инаковость”, “другость” и “чуждость” художников миру обыденному с его эстетическими стандартами и социальными и этическими нормами стала приобретать экзистенциальный характер, превратившись в почти обязательный императив: “«истинный художник” по самому своему положению неизбежно оказывается в роли бунтаря-маргинала, поскольку всегда оспаривает общепринятые представления и мыслительные стереотипы своего времени».

В итоге, если от теоретических деклараций вернуться к творческой практике, придется признать: различие между провокационностью и провокативностью и сегодня мало что объясняет. Как консерваторы во всякой провокативности видят непременно гнусную провокационность, так и «продвинутые» адепты актуальной культуры амнистируют всякую, самую, казалось бы, неприемлемую провокацию, объявляя ее невинным (и более того – нуждающимся в поощрении) художественным жестом. Тем более, что в 2000-е годы под интеллектуальную амнистию подпало решительно все, включая фашизм и терроризм, симпатия к которым еще совсем недавно решительно выталкивала кого угодно из круга цивилизованных людей. Поэтому Кирилл Решетников вполне сочувственно пишет сегодня в газете «Газета» о «провокативных фашистских мотивах» в творчестве Алины Витухновской (29.03.2005). И поэтому же наверняка найдутся «продвинутые» эксперты, которые за забавную артистическую провокативность примут и такие риторические пассажи Александра Проханова, как, например, его гимн во славу шахидок: «Красавица-чеченка бесстрашно идет умирать, демонстрируя “дух” религиозной веры, священной мести, народной жертвенности, каким в советское время обладали Зоя Космодемьянская, Любовь Шевцова, Лиза Чайкина».

При нынешнем отсутствии общественного консенсуса оценка провокаций, провокационности, провокативности зависит, как и многое другое в нашем мультикультурном мире, исключительно от личной позиции оценивающего. Который, впрочем, всегда должен помнить: так уж устроено искусство, что в нем, – по словам Натальи Ивановой, – «провокация вообще гораздо интереснее нормы».

См. АКТУАЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА; АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ЛИТЕРАТУРА; АМПЛУА ЛИТЕРАТУРНОЕ; ИННОВАЦИИ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ; НОРМА ЛИТЕРАТУРНАЯ; РАДИКАЛИЗМ; СКАНДАЛЫ ЛИТЕРАТУРНЫЕ; ШОК В ЛИТЕРАТУРЕ; ЭКСТРЕМАЛЬНОЕ, ЭКСТРИМ В ЛИТЕРАТУРЕ


от лат provincia. | Русская литература сегодня. Жизнь по понятиям | PRODUCT PLACEMENT В ЛИТЕРАТУРЕ