home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7

— Отдайте должное моему покойному другу Отто — чудный был парень, дай ему господи блаженство на небеси — он вас сразу раскусил, — улыбнулся Томас Краммлих и, не спеша обогнув стол, опустился в кресло. Очень болела нога. «Нельзя забываться и вот так бегать, — озабоченно думал Краммлих. — Если рана откроется снова, придется надолго ложиться в госпиталь. А не время...»

— Вы меня с кем-то путаете, — сказала она. — Видите ли, я никогда не была во Франции.

— Вот как! Значит, в тот раз я встретил не вас?

— Мало ли на земле похожих людей. Да и три с половиной года — огромный срок. Память своенравна. Она как кривое зеркало. Что-то прячет, а что-то незаслуженно выпячивает...

Она говорила не спеша, и в интонации ее голоса была даже какая-то едва уловимая снисходительность. В ней была непонятная сила, но это не злило Томаса Краммлиха, у него почему-то не было потребности сломать эту силу, повергнуть ее в прах, растоптать. Может быть, потому, что эта сила не оскорбляла Краммлиха, ему хотелось для самоутверждения взять верх над нею. Из принципа. Честно и красиво. Хотя бы потому, что он мужчина. Он должен оказаться сильнее!..

«Черт побери, а ведь сейчас она повела игру, в ее руках инициатива», — отметил про себя Томас Краммлих и решил наступать более активно.

— ...и преломляет, — добавил он, чтобы выиграть еще несколько секунд.

Она понимающе улыбнулась.

— А что вы скажете, — продолжал Краммлих, — если мы пошлем запрос в наше отделение в Кёльне? Я был там на днях. У них огромная картотека, ведется уже более десяти лет. В ней все, что касается разведывательных сетей во Франции. Есть и русский отдел.

— Неплохая мысль, — заметила она. — Правда, этот запрос вам ничего не даст...

— Однако, я вижу, вы огорчены! — оживился Томас Краммлих.

— Только тем, что вы встали на путь попыток как-то уличить меня... Повторяю, это бесполезно, но все равно мне больше нравилось, как вы вначале искали доказательства моей невиновности. Согласитесь, это было гуманней.

Разговор импонировал Томасу Краммлиху все больше, жаль только — дело не двигалось. Он боялся потерять, сбить неосторожным словом установившийся тон непринужденной беседы. Краммлих чувствовал, что надо продолжать в том же духе, размеренностью и доброжелательностью усыплять противника, чтобы затем сразить одним внезапным ударом из засады. Но где устроить западню? На чем ловить?.. Краммлиху нужен был продуманный до тонкостей план, но не было времени, чтобы выносить его.

А она свою игру уже начала, это Томас Краммлих чувствовал по каждому ее слову.

— Опять вы правы, — засмеялся Томас Краммлих. — Ну что ж, если вас больше устраивает такой ход следствия, я не возражаю. Попробуем доказать вашу невиновность. Учтите, без вашей помощи мне не обойтись.

— Я догадываюсь...

— Итак, начнем с неизбежных в таком деле формальностей.

Краммлих небрежным, будто бы случайным жестом сдвинул папки с того места, где находился микрофон, взял лист бумаги, карандаш.

— Прежде чем переходить к делу, познакомимся. Меня зовут Краммлих, Томас Краммлих. Позвольте узнать ваше имя.

— Рута.

— Фамилия?

— Янсон.

— Год рождения?..

Краммлих писал быстро, кивал головой и всем своим видом старался показать, что он очень доволен таким поворотом дела. На самом же деле он почти не вдумывался в ее ответы и писал механически. Как он и предполагал, она давала показания согласно захваченным у нее документам, да иначе и быть не могло. Но Краммлиха это устраивало. Он выигрывал драгоценные минуты. «Сосредоточься, — внушал он себе. — Сосредоточься и попытайся понять, где у нее самое уязвимое место.

Думай, думай, — внушал он себе, потому что понимал: если не найдет хорошего хода сейчас, придется прекращать допрос. — Ведь лучше изобразить красивый жест и сделать вид, что даешь ей передышку в самом начале активных действий, чем после лобовых, прямолинейных вопросов утратить возникшую между ними интонацию доверительности, снова загнать ее в непробиваемый дот молчания.

Думай, думай», — внушал себе Краммлих, но мысли его почему-то рассеивались, почему-то снова и снова возвращались к тому вечеру, далекому вечеру в парижском кафе «Аргус». Память, которой Томас Краммлих в общем-то не мог похвастать, на этот раз с точностью кинематографа восстанавливала каждый жест, каждое движение участников этой импровизированной интермедии.

Вот их взгляды встретились... он приподнимается, отодвигается стул... она подходит... «Прошу». — «Благодарю вас»... Сели... Вот так странно, словно не сами они действуют, а кто-то со стороны подсказывает, что сказать в следующее мгновение, как повернуться, как посмотреть... Но поднимает голову Отто, презрительно кривит рот, и Краммлих слышит, как он говорит своему приятелю: «Мой милый, спорю на бутылку коньяку, что она партизанка...»

Баммм! — от одной фразы разлетелась стеклянная преграда, отделявшая их от всего мира. Жалобы радиолы, гогот парней из гестапо, дым сигарет и мясной чад, и прочно вбитые в пространство — как кулаки, как гвозди, как уверенность в завтрашнем дне — их молодые жизни, столкнувшиеся здесь по велению насмешливой судьбы, — все вдруг обрушилось на него обновленно, полнокровно... Он будто проснулся. Ему было хорошо и хотелось смеяться.

Ну и остряк же этот Отто! Всегда найдет, что сказать.

Тогда он воспринял это только так, но теперь, спустя три с половиной года, глядя на давнюю сцену словно со стороны, Томас Краммлих вдруг уловил, что не заметил тогда, ослепленный если не красотой, то, уж во всяком случае, исключительной привлекательностью незнакомки: она даже переменилась в лице от слов Отто... Как он тогда не обратил на это внимания! У нее дрогнули ресницы, и кожа на горле дернулась раз и другой... Мало того, она Тут же сделала совсем неловкий ход — так ее выбил из колеи внезапный выпад Отто. Она прищурилась, словно страдала от близорукости, и приподнялась со стула.

— О, простите, я впопыхах спутала вас со своими друзьями!..

Но лишь теперь все эти детали выплывают в памяти Томаса Краммлиха во всей их красноречивой многозначительности. А тогда то ли уже начал действовать коньяк, то ли он просто устал после распутывания головоломного шифра англичан — только был он невнимателен и ничего не замечал. А Отто, проницательнейший душевед Отто, в это время смотрел в тарелку и в который уже раз ругал беспомощность повара.

Томас Краммлих был явно настроен на легкомысленный лад, потому что он удержал незнакомку за руку.

— Как жаль! Кто же они, эти счастливцы?

Незнакомка попыталась освободить руку.

— Вы очень любезны, господин обер-лейтенант...

— И много у вас друзей среди немецких офицеров? — не отставал Краммлих. — Мы охотно войдем в их число!

— Прошу вас...

Она встала, но приятель Отто, этот сообразительный малый, схватил со стола ее сумочку и положил к себе на колени.

— Мадам, от нас вырваться не так-то просто! — он хохотал от восторга. — Сделайте одолжение, выпейте с нами вина. Иначе эта сумочка станет нашим трофеем!

— Господа... я не знаю...

Она все еще стояла и смотрела с такой жалобной улыбкой, как смотрят на расшалившихся детей. Но тут снова открылась дверь кафе, и вошел тот тип. Тогда Томас Краммлих не обратил на его появление никакого внимания. Лишь потом, задним числом восстанавливая последовательность событий, отметил для себя: именно в этот момент открылась дверь и вошел сыщик.

Незнакомка решительно села, сказала со смехом:

— Сдаюсь! Капитулирую перед превосходящими силами противника.

— Вот это другое дело! — обрадовался Краммлих. Он подозвал официанта. — Бутылку белого вина и. чашку кофе с тартинками. Что вы будете есть, мадам? — склонился он к ней.

— Вы предусмотрели все.

Отто снова взглянул на нее, потом с сожалением — на Томаса Краммлиха.

— Может быть, хоть ты пойдешь со мной на пари, Томас? Я утверждаю, что она партизанка. — Отто покосился на незнакомку. — Я угадал?

— О, конечно! — смеялась она: ей это очень шло.

«Прелестная женщина, — подумал Краммлих. — Отто ведет себя бестактно, но что возьмешь с пьяного офицера! Она это понимает и не обижается и умело все сводит к шутке. Она прелесть!»

— Позвольте еще один вопрос, — не унимался Отто. — Откуда вы родом?

— Я парижанка.

— Очень интересно. Парижанка с восточнославянским акцентом!

— Вы это почувствовали? — Она отвечала все так же оживленно, нимало не смутившись. — Это мало кто улавливает, но некоторым просто режет слух. Когда я училась еще в пансионе, наш профессор литературы мосье Диоле жаловался моему отцу: «Это ужасно, но у девочки древнегалльский акцент! Так говорили только во времена Карла Великого!..» Отец смеялся, потому что никакой тайны не было. Все дело было в матери, она русская, эмигрировала во Францию после революции. Вы бы послушали, как она говорит!..

Незнакомка засмеялась, тут же замерла, прислушалась.

— О, какое прелестное танго! — Она повернулась к приятелю Отто. — Почему бы вам не пригласить меня на этот танец, раз уж вы взяли меня в плен?

— С радостью, мадам!..

Они пошли танцевать, и как-то само собой очень естественно получилось, что сумочка перешла в ее руки.

Краммлих и Отто выпили по рюмке коньяку.

— Так что, Томас, трусишь? — продолжал гнуть свою линию Отто. — Давай пари! Я берусь доказать, что она партизанка. У меня есть вернейший способ.

— Надоело, — отмахнулся Краммлих. — У меня вот такая голова от английских шифров, а ты никак не угомонишься. Нужен мне твой способ!..

— Посмотри, даже для неопытного глаза заметно, что ее сумочка слишком тяжела. В ней браунинг.

— Превосходно, мой милый!..

— Может быть, ты не заметил, как она нервничает?

— Попав в нашу компанию, любой порядочный человек начнет терять вилки, — наставительно, не скрывая усмешки, парировал Томас Краммлих. — Кстати, почему ты не упоминаешь о «хвосте», который она привела сюда? Или ты уже настолько пьян, что ничего не видишь?

— Ты имеешь в виду того типа возле окна? Который в дурацком зеленом плаще?

— Вот именно. Женщины почему-то считают, что это цвет морской волны.

— Я его тоже приметил. Но я еще не уверен, что он идет за нею. Впрочем, это проверить проще всего.

— Не надо.

— Согласен, разберемся сами. У меня есть способ...

— Помолчи, — остановил его Краммлих, потому что танцевавшая пара возвратилась к столику, и Краммлих не мог отказать себе в удовольствии полюбезничать с прелестной незнакомкой. Они вместе выпили вина, и затем уже он пригласил ее танцевать. Давно ему не было так хорошо, так приятно, так легко на душе! Он шептал ей на ухо комплименты и неожиданно (даже для себя) спросил с наигранным сожалением в голосе: — Неужели мой друг прав и вы в самом деле партизанка?

— Разумеется! — продолжала смеяться она.

— Если бы все партизанки так легко признавались! — Он решил, что можно позволить себе маленькую вольность, и поцеловал ей руку. — Позвольте узнать, мадам, вы очень важная преступница?

Он делал вид, что разглядывает ее красивое обручальное кольцо с бриллиантом, но именно только делал вид. Инстинктивное чувство заставляло его ненавязчиво, но внимательно наблюдать за нею.

— О да! И в данную минуту — в особенности... — На ее лице появилось заговорщицкое выражение, она потянулась к его уху и зашептала: — Вы, наверное, уже заметили того человека возле окна? Он довольно долго наблюдает за мною. Видите, только что глянул, будто случайно?

— Это который в зеленом плаще?

— Не в зеленом, в цвета морской волны, — наставительно, с деланной серьезностью поправила она и тут же снова заговорщицки зашептала: — Так вот, эта личность — адъютант моего мужа.

— А ваш муж, надеюсь, тоже партизан?.. Этот бриллиант, — Томас Краммлих указал на кольцо, — его свадебный подарок?

— А вы наблюдательны, господин обер-лейтенант!..

Музыка кончилась, и Краммлих подвел ее к столику. Откровенно говоря, ему не очень нравилась начатая Отто игра. Если это была только шутка, то следовало признать, что шутка затянулась. Но Отто, судя по всему, был настроен воинственно, хотя серьезных оснований для этого у него не было. Подозрения? Если внушить себе определенный строй мышления, то любое действие другого человека начнешь расценивать как подозрительное. В определенные моменты это бывает. Профессиональное заболевание. Отто еще с польской кампании даже нескольких дней не отдыхал, вчера ведь только жаловался на это. Так что не стоит его принимать всерьез.

Рассуждая таким образом, Томас Краммлих уселся рядом со своим другом, надеясь перевести разговор на менее скользкие темы, но по первому же взгляду Отто, по тому, как тот скривил губу, Краммлих понял, что уговоры тут не помогут. Оставалось одно: самому перейти к активным действиям и обезоружить его.

— Мадам, — неожиданно обратился он к незнакомке, — вы не поможете мне и Отто разрешить один спор? На профессиональную наблюдательность.

— А это интересно? — выдержка у нее была изумительная.

— Еще бы!

— Раз так — давайте.

Отто смотрел на них обоих так, словно ожидал подвоха.

— Вот суть спора, — продолжал Краммлих. — Мы случайно обратили внимание, что ваша сумочка тяжела. Отто утверждает, что там, кроме ключей, зеркальца, пудреницы и прочей косметики, нет ничего. Я же поспорил, что в ней вы принесли «вальтер» вашего мужа...

Она с улыбкой кивнула — все понятно — и взялась за сумочку, чтобы открыть ее. Но Краммлих успел раньше, удержал ее руку.

— О нет, вы нас превратно поняли! Открывать вовсе не обязательно. Только скажите, кто из нас прав. Этого достаточно.

— Но ведь я могу оказаться предвзятой. — Она осторожно убрала руку Краммлиха. — Вы оба не правы, господа. Можете в этом убедиться.

Открыв сумочку, она достала какие-то сложенные вчетверо бумаги и платок, а сумочку перевернула, даже потрясла. Пусто.

Краммлих почувствовал, как у него в душе что-то отпустило, стало легче дышать. Он расхохотался.

— Мы с тобой проиграли, Отто, зато в выигрыше стол. Заказывай две бутылки коньяку!

— Охотно. Но признайтесь, — он наклонился к ней через стол и дружелюбно подмигнул, — что я был прав. Слово джентльмена, что мы вас не тронем. Вы наша гостья, что бы там ни было! Но ведь я был прав, а?..

Это у него вышло совсем по-мальчишески, Краммлих не ждал, что суровый Отто, неумолимый Отто способен на такие душевные порывы. Похоже, что он был даже искренен в эту минуту. Но одно дело, когда ты ловец и можешь себе на минуту позволить быть великодушным, и совсем другое, когда ты в шкуре ценного зверя. В такой ситуации трудно найти общий язык.

...И незнакомка отрицательно покачала головой.


предыдущая глава | На чужом пороге | cледующая глава