home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



* * *

В полдень пришел Наймушин — хмурился, подкручивал усики, говорил глухо:

— Вы не велели мне приходить. Но выслушайте… Я виноват… Так получилось… Поймите: я чувствую не только свою вину, но и то, что полюбил вас. За эти месяцы убедился, проверил себя. Будьте моей женой!

— Я не могу, — сказала Наташа.

— Вы ко мне равнодушны? Или не можете простить?

— Счастливые не помнят зла. А я очень счастливая.

— Вы кого-то любите?

— Люблю.

Наймушин опустил голову. «Так тебе, Василий Наймушин. Разлетелся — жених. Второй раз от ворот поворот. Не достаточно ли?»

— Ну что же, Наташа, мне больше сказать нечего. Прощайте.

— Прощайте, — сказала она.

Он шел, сбивая тросточкой засохшие головы репейника, и думал: кто же этот, ее возлюбленный? Он видел ее несколько раз с высоким, худеньким, белобрысым младшим сержантом. По-моему, Пахомцев его фамилия? Благодарность ему еще объявлял. Неужели он? А впрочем, для меня не важно, кто этот человек, важно, что он есть. Ну и люби на здоровье. А обо мне ты еще услышишь. И возможно, пожалеешь. Без любви спокойнее. Переболеем, будем воевать!

Дождь лил шестой час подряд. На занятия старший лейтенант Чередовский притащил сумку немецких гранат, разложил их:

— Кто объяснит типы, боевые свойства, способы употребления? Есть желающие?

Молчание.

— Хорошо, — сказал Чередовский. — Хорошо — в смысле плохо. Гранаты — это «карманная артиллерия», незаменимы в ближнем бою. В том числе и трофейные. Слушайте и смотрите сюда…

После занятий Чередовский ушел. В блиндаж спустился Пощалыгин — отстоял на посту, мокрый с головы до пят, на подошвах — наросты грязи, налипшие листья. Гукасян отослал его назад:

— Железка прибита у входа. Специально, чтоб соскребать грязюку. Что?

Пощалыгин, ворча, удалился. Вернулся улыбающийся:

— Товарищ старшина, разрешите повеситься?

— Вешайся, остряк.

— Посушим драп-дерюгу!

Пощалыгин снял плащ-палатку, шинель, повесил на гвоздях на столбе у печки. Заботами старшины в центре блиндажа установлена бочка-печка. Она дымит, но тепло дает. От развешанных шинелей и плащ-палаток пар. У печки гнут спины ротный сапожник и ротный портной. Шубников катает, мнет хлебные шарики и, как знаток сапожного искусства, говорит:

— Чичибабин, разуй глаза. Кто ж так сучит дратву? Где тебя учили, горемыку?

— Я не горемыка, товарищ младший сержант, — отвечает Чичибабин. — И я не напрашивался в сапожники. Старшина определил на сегодняшнее число, я исполняю. Как могу. Лучше можете — вот вам колодка, дратка, шило…

— Чичибабин, Чичибабин, я же командир отделения, у меня свои обязанности, — вздыхает Шубников и отправляет в рот катышек.

Пощалыгин спрашивает:

— А зачем ты из хлеба шарик катаешь? Рубай натуральный!

— Представь, мне так больше по нутру.

— Погреться бы! — говорит Пощалыгин. — Товарищ старшина, скоро будут наркомовские сто грамм выдавать?

— Когда положено, тогда и выдадим. А тебе только бы пить, Пощалыгин.

— Точняком, сильно слабый я на водку. У нас, в городе Чите, товарищ старшина, возле завода — чайная, покрашена в зеленый цвет. Там перцовка, сибирские пельмени… Что может быть завлекательней?

— Завлекательней может быть армянский коньяк три звездочки и форель. Ты слыхал, что такое форель? Это рыба из озера Севан, там на берегу ресторанчик. О, Армения! Ты слыхал, что такое Араратская долина? Море виноградников! А что такое Арарат? Это священные для армянского народа горы — Большой Арарат и Малый. На Малом снег тает только в июле, на Большом — круглый год не тает!

— Надо же! — говорит Пощалыгин.

— Что надо? — Гукасян спохватывается. — Ты меня опять разболтал, Пощалыгин. Займись делом.

Солдаты отдыхали: кто писал письма, кто читал книжку, кто дремал, кто сушил портянки. И почти все разговаривали.

Сергей лежал на нарах, и до него долетали эти разговоры:

— Не брешу, вот те крест. Бомба рванула, танк опрокинулся вверх днищем, а я рядом в окопе — хоть бы хрен.

— Сказал бы тебе, да неохота.

— Скажи, скажи.

— Да ладно вам… Вот в Ростове до войны было! Жулики вели подкоп под здание Госбанка, а попали не под хранилище с деньжатами, а под комнату милиции. Смехота!

— Смехота. Жуликов посадили?

— По десятке каждому. Это — из левого угла.

— Обожал я ее чрезвычайно. Не ел, не спал, все дышал на нее. И отправились мы в субботу вечером в парк. Присели на скамейку. Я сам не свой, опасаюсь дотронуться пальцем, а она заявляет: «Костик, поцелуемся. Только обожди, я вытру губную помаду, а то перепачкаю тебя». И это, ребята, убило у меня все. Отрезало!

— Чувствительная слишком у тебя натура.

— Слишком…

— А вот у меня был случай. После госпиталя дали отпуск. Подался я в свою Вологду. Сижу однажды дома, сумерничаю, слышу — стук в дверь. Кричу: «Войдите!» Никто не входит — снова стук. «Войдите!» Никого, а стучат. Обозлился я, распахнул дверь: «Какой дурак забавляется?» — и остолбенел: стоит мой однокашник Фомка Пересветов, без рук, вот так — по локти. Не мог он, стало быть, дверь-то открыть, стучал ногой…

Это — из правого угла.

А это из центра, от печки:

— Теща у меня жуткая чистюля. Посудите: ходит по комнате, принюхивается: «Чем-то нехорошим пахнет. Леша, где твои грязные носки?» — «На мне». — «Помой ноги, постирай носки». — «Есть, помыть ноги!» Опять тыкается по углам, внюхивается. «Леша, весь искупайся». Искупался, а вонь — прежняя. Оказывается, тесть купил сыр рокфор и положил в шкаф. Сыр этот, как известно, вонючий до невероятия.

— Теща — это движущая сила истории! Добрая теща — жив человек, злая — погибель. Моя, к примеру, теща была добрейшая старушка, по субботам, после баньки, чекушку мне выставляла!

— Приятель был, Славка Шевкун, скупердяй, жила. И постановили мы его наказать. Но какое может быть для Славки высшее наказание? Приперлись мы к нему в гости, три лба. А предварительно глотнули подсолнечного масла. Сели за стол, пьем-закусываем. По рюмке, второй, третьей, четвертой… Пьем, пьем, и ни в одном глазу. Славка таращится на нас, достает другую бутылку, еще, еще… Он уже упился, а мы — как стеклышко. Славка посылает жену в гастроном за водкой, нам орет: «Пейте, ешьте и меня!» Накрыли мы его крепенько!

— В запасном полку, в Ижевске, точно такой был жмот. Старшина. Старшины знаешь какие? Товарищ старшина Гукасян, вас это не касаемо!

— До войны я выступал за сборную Омска, первый разряд по волейболу. Что в защите, что в нападении. Двойной блок пробивал. Крюк у меня был отработан… А сейчас — пшик, в правой ручке осколок погостил, не та уже ручка…

— А я баскетом увлекался. В школе за сборную класса играл.

— Класса? А то — сборная города! Разница? К тому же баскетбол мне не нравится: жесткая, силовая игра.

Разговоры наслаиваются друг на друга, обрываются, вновь возникают, доносятся то обрывки, то целые монологи. Сергей любит эту солдатскую перекидку словами, в ней выступают какие-то новые черточки знакомых людей, Сергеи любит этих людей и желает, чтоб они были так же счастливы, как и он.

Все разговоры перекрывает Пощалыгин: — Товарищ старшина, разрешите обратиться? Разрешите ваш патефончик? Я раздобыл одну пластиночку, прокрутить бы…

Гукасян в нерешительности. Но кругом просят: «Товарищ старшина, давайте послушаем пластинку», — и он ставит на стол темно-красный обшарпанный патефон образца тридцать шестого года, Коломенский завод.

Пощалыгин кладет на диск пластинку, заводит пружину, опускает мембрану. Хрип, сип, треск — и томный женский голос:

Ты помнишь наши встречи

И вечер голубой,

Взволнованные речи,

Любимый мой, родной…

Скребет игла, шипит заигранная пластинка, и томно поет женщина.

Северная корона

Солдаты слушают. Слушает Сергей, он не забыл эту пластинку, а пора бы забыть. Все помнится. День рождения Аллы, ей исполнялось шестнадцать. И среди гостей — он, школьный товарищ. Отец Аллы сказал: «Нуте-ка, молодой человек, садитесь с Аллой», — и он весь вечер просидел с ней, пил вместо вина лимонад и касался ее руки. А с тумбочки Клавдия Шульженко пела: «Ты помнишь наши встречи…» Он купил эту пластинку и накручивал у себя дома до одурения — счастливая пластинка! Было это. Очень давно. В Краснодаре. Милый город Краснодар! Помнится: палисад, летняя печурка, пахнущие ванилью мамины ладони. А как-то эти руки держали скрученное полотенце, и оно гуляло по его спине: мальчишья ватага гоняла в казаков-разбойников и очутилась в чужом саду… Потом мама плакала, гладила его волосы, а ему было стыдно признаться, что скрученным полотенцем совсем не больно, вот отцовский ремень — это да. Но когда отец его наказывал? Давным-давно.

Ты помнишь наши встречи

И вечер голубой?

Давно умолкли речи.

Тебя уж нет со мной…

Пощалыгин трижды прокрутил эту песенку, затем перевернул пластинку.

— Сколько можно? — сказал Гукасян. — Вот если б марш…

И он закрыл крышку и унес патефон.

Распахнулась дверь, впуская сырость, брызги, холод, — и в блиндаж протиснулась полусогнутая фигура, измокшая, иззябшая, чихающая.

— Что за мокрая курица? — сказал Пощалыгин и вдруг заорал: — Чибис? Аркаша? Двухголовый?

Фигура распрямилась — Чибисов, худющий, жилистый, безбровый! Пощалыгин затормошил его, облапил. Подошли Курицын, Захарьев, Шубников, Гукасян, Сергей. Пожали руку, похлопали по плечу.

— Какими судьбами, Двухголовый?

— Ты не переменился, Георгий, — сказал Чибисов, улыбаясь. — Всякие прозвища…

— С прозвищами завязал. Это так, по старой дурости тебя обозвал. Больше — зарок. Чибисом буду звать. Полюбовно, уважительно. Так какими судьбами?

— В роту вернули.

— Что, надоело в полковых тылах? — спросил Шубников.

Чибисов пожал плечами:

— Я солдат. Куда пошлют, там и несу службу.

— Комдив подчищает тылы, — сказал Гукасян, — Издал грозный приказ: всех, которые числятся за ротами, поставить в строй, в строю нехватка людей. Парикмахеры, писаря, фотографы, художники, ансамблисты и прочие нештатные…

— А агитировать сызнова будешь? — спросил Пощалыгин.

— Обязательно.

— Чибис в своем репертуаре. Ну агитируй…


* * * | Северная корона | * * *