Book: Император открывает глаза



Император открывает глаза

Дмитрий Колосов

Император открывает глаза

От издательства

Этой книгой издательство «Славянский дом книги» продолжает публикацию цикла фантастических романов Дмитрия Колосова (известного читателю под псевдонимом Дж. Коуль) «Атланты».

Давно канула в Лету великая Атлантида, минули столетия и эпохи. Сквозь хаос и тьму безвременья, сквозь дикость и вражду неведомых королевств человечество вошло в историю – в эпоху, определяемую не только словом, но буквой, не только преданиями, но и вещественными свидетельствами, что спустя века вырвут из-под земли лопаты Шлимана и Эванса. Человек стал другим, еще сильнее изменился мир человека. И единственное, что осталось неизменным – Посвященные с их неодолимой тягой к власти, к игре судьбами сотен и тысяч ничтожных созданий, уже готовых возомнить себя венцом мироздания.

Наши герои затеяли новую игру, стремясь к власти над миром. Командор и его сын Русий, силою уже превосходящий отца, установившие контроль над Востоком, решили покорить и Запад. Рядясь в личины могущественных богов Ахурамазды и Аримана, имея под началом бесчисленные сонмы слуг: демонов, дэвов, харуков и прочей нечисти, Русий и пособствующий ему Гумий, до поры до времени скрывавшийся под именем мага Заратустры, подчинили своей власти владыку персов Ксеркса, заставив того объявить великий поход против Запада. Командор, принявший облик Зевса, живет на Олимпе в окружении искусственных артефактов-богов. Он готов подать руку помощи персам, дабы одолеть отстаивающих свою свободу греков, которых возглавляет спартанский царь Леонид – великий Воин, в далеком прошлом известный под именем атланта Юльма. На стороне Леонида другие посвященные – Гиптий, что скрывается под именем философа Эмпедокла, и Кеельсее, известный как маг Кермуз. Ту же сторону занимают явившийся на Землю Черный Человек и Леда, его помощница, обретающая все большую и большую силу над своим возлюбленным и учителем, а также неведомый Отшельник.

И настает день великого похода. Персы переступают Геллеспонт и всесокрушающим потоком обрушиваются на землю Эллады. Греческие государства объединяются для отпора врагу. Спартиат Леонид ведет войско в Фермопилы, чтобы преградить путь агрессорам; афинянин Фемистокл готовит флот, которому назначено пустить на дно египетские и финикийские эскадры; даже беотянин Леонтиад, втайне сочувствующий персам – и тот вынужден стать плечом к плечу с Леонидом. На фоне разворачивающейся войны людей, вступают в борьбу и Посвященные. Покуда греки во главе с Леонидом держат оборону в Фермопильском ущелье, Кермуз-Кеельсее и Отшельник готовятся напасть на замок Русия-Аримана, а Леда и Командор сокрушить Олимп – твердыню Командора-Зевса.

Одновременно на сиене появляется еще один герой – скиф Скилл, волею судьбы втянутый в игры повелителей мира. Украв Черного Ветра, коня Аримана, скиф вызвал гнев владыки темных сил и, спасаясь от погони, оказался сначала в Черном городе, а затем в лапах дэвов. Спасшись от чудовищ, скиф очутился в оазисе словоохотливого Сфинкса, откуда попал прямехонько на суд Аримана. Будучи оправдан благодаря заступничеству Заратустры, Скилл был обречен пройти круги подземного мира: Медный, Серебряный и Золотой города, после чего очутился в Заоблачных горах, где Кеельсее и Отшельник уже готовили нападение на замок Аримана.

Схватка началась одновременно на всех фронтах. Персы яростно атаковали греков в Фермопилах, но не сумели прорвать фалангу доблестных эллинов во главе с царем Леонидом. Черный Человек при поддержке взбунтовавшихся богов-артефактов повел наступление на Олимп. Кеельсее и Отшельник обрушились на замок Аримана как раз в то время, когда в него проник со своими помошниками-киммерийцами Скилл.

Воин и его сторонники разрушили властолюбивые планы Русия и Командора. Персам лишь после многочисленных жертв удалось одолеть доблесть защитников Фермопил. Это была Пиррова победа, подорвавшая моральный дух захватчиков. Сам Воин был погребен под кучей стрел, и Гиптий, подоспевший на помощь, даже не смог найти его тела.

Командор был близок к тому, чтобы подавить бунт восставших против его власти богов, но в решающий момент ему пришлось скрестить свою силу с силой Загрея, под чьей маской скрывался Черный Человек. Командор не устоял в этой схватке и бесследно исчез, возможно, умер.

Яростнее других сопротивлялся крушению своих планов Русий. Ему при помощи поспевшего Гумия-Зарастустры даже удалось пленить Кеельсее, но тут же пришлось освободить врага в обмен на нэрси Тенту, какую Посвященный имел слабость полюбить. В решающей битве у Замка Русий был близок к победе, но в этот миг дрогнул его друг Гумий, открывший путь мечу Отшельника. Но Русий не умер: в самый последний миг Леда выхватила его из-под смертельного удара и отправила на Кутгар – самую негостеприимную планету, какую только можно себе вообразить.

На Кутгаре Русию пришлось иметь дело со злобными тварями, готовыми уничтожить любое, слабейшее, чем они, существо, а затем с МЫ – общностью крохотных существ, объединенных единым интеллектом и волей. Человек оказался бессилен справиться с силой МЫ, но это сумел сделать зрентшианец – вторая ипостась Русия. Он стал властелином планеты как раз в тот миг, когда на Кутгар опустился космический корабль, ведомый другим зрентшианцем.

В своей ненасытной жажде власти зрентшианцы извечно стремились уничтожить друг друга; Русий был почти побежден своим недругом, но на помощь ему пришел Черный Человек, как выяснилось, сводный брат Русия. Братья одолели врага, после чего Русий завладел кораблем и направил его к Земле. Но в пути команда, заподозрив, что их капитан – не тот, за кого себя выдает, взбунтовалась и уничтожила корабль. За мгновение до взрыва Русий был спасен своим вечным недругом Кеельсее, подавшим ему руку с Земли.

Только вот вопрос – успеет ли Русий вернуться к началу новой грандиозной игры, которую затеяли Посвященные…

Помимо романа «Атланты. Император» издательство намеревается переиздать, а вернее издать в полной авторской версии, предыдущие книги цикла «Атланты» («Атланты») – «Атланты. Звезда», «Атланты. Воин» в 2 томах, «Атланты. Кутгар», а также опубликовать в 2008–2009 годах новые книги этого цикла, находящиеся в авторской доработке – «Атланты. Меч и стилет», «Атланты. Последняя битва за Землю», «Атланты. Поздние дети Вселенной», «Атланты. Тигр на шаре».

От автора

У каждого есть мечта или, по крайней мере, она была. Когда в юности я увлекся историей, прежде всего историей войн, моими кумирами были великие полководцы Древности Александр, парь Македонии и Ганнибал-Пун. И я мечтал стать свидетелем, а лучше – участником события, какого не было и быть не могло – противостояния Запада и Востока, Александра и Ганнибала.

Прошли годы, и я сказал себе: а почему бы и нет. Почему бы Александру не скрестить оружие с Ганнибалом, а заодно – с Марцеллом и Сципионом, полководцами, не уступавшими в полководческом даровании Пуну? Почему бы Александру не восстать из медового плена и не обратить грозный взор на Запад, чего он так желал? Почему бы ордам восточных варваров не двинуться в свой роковой путь многими столетиями раньше? Почему бы китайцам и хуннам не противопоставить свой лук иберо-римскому гладию? Почему бы?..

Мечта должна сбываться, на то она и мечта. Человек живет сбывшимися мечтами и несбывшимися покуда надеждами. Так возник замысел этой книги, замысел, скажу, не таясь, грандиозный, ибо не каждый писатель отважится написать эпопею, протяженностью в шесть томов. Не каждый рискнет изложить историю всего мира длиной в поколение – грандиозное эпическое плотно, обнимающее всю палитру событий великой эпохи, когда философы отдыхали, уступив место солдатам, что включила в себя грандиозные войны и революции, открытия и свершения, отвагу и трусость, благородство с изменою, галерею великих властителей, полководцев, ученых, поэтов, сотни и сотни имен, характеров, судеб, переплетение времен и событий.

Да просто не каждый писатель решится исполнить мечту – написать книгу для себя, а не для читателя, ведь действительно хорошей может быть лишь книга, написанная для себя; ведь писатель не должен снисходить до читателя, а вести его к вершинам своих идей, своих чувств, своего знания. Только тогда возникают книги, переживающие создателя.

Я не уверен, что написал подобную книгу, я уверен в ином – я исполнил свою мечту, а это, поверьте, немало. И мне хочется верить, что подобная мечта, пусть не совсем схожая, но подобная, была не только у меня, и что и ты, читатель, возьмешь в руку перо, и впишешь свои строки в эту книгу. Мне хочется в это верить…

Меня подмывало искушение написать новую «Войну и мир», но с еще большим размахом во времени и пространстве – не десять лет, а двадцать, не треугольник Москва-Петербург-Вильно, а гигантское пятно обитаемого мира, какой мы привыкли считать своим, не сотня героев, главных и не очень, а вся тысяча – нате, пожальте! И великое буйство страстей: от любви до ненависти, от властолюбия до бескорыстия идеалиста. Ведь век тот по обилию характеров своих был более ярок, чем эпоха, прошедшая под именем Наполеона.

Но потом мне подумалось: а зачем? Зачем создавать нового Пьера и новую Наташу Ростову, благородного князя Андрея и мрачного Долохова. Кому нужны эти характеры – характеры людей, живших так давно, что само бытие их порой кажется небылью, представителей многих племен и держав, отличных языком, характером, самим смыслом своего существования. Толстой писал для детей и внуков про их отцов и дедов, он рисовал эпоху, не являющуюся еще прошлым, а подобную вчерашнему дню.

Толстой писал о людях, каких знали, чьи рассказы он слышал, образ жизни, чувства и язык которых ему были понятны. Он не выдумывал героев, он лишь наделил их судьбой, обликом и именем.

Я же пишу о тех, чьи чаяния, чувства и мысли за давностью лет и разрывом теченья времен можно скорее вообразить, реконструировать, нежели отобразить их с неоспоримостью неусомняшегося в себе историка.

Я же обращаюсь к истории столь далекой, что человек нашего времени не может даже с уверенностью судить, а была ли она на самом деле – а жил ли Ганнибал и был ли рожден Сципион. И правда ли мир долгих два десятилетия агонизировал в огне жесточайшей войны, чтобы по окончанию ее тут же броситься в пламень новых, но менее кровопролитных.

Нелепо писать подобную эпопею в жанре фантастики. Какой смысл выдумывать стольких героев, ваять столько характеров?

Писать подобную эпопею как исторический роман нелепо в еще большей степени. Исторический роман должен иметь границы – пространственные и временные, наконец. Он должен быть современен, ибо по-настоящему интересен исторический роман, перекликающийся с современностью. Особенно, если это большой роман. Толстой писал «Войну и мир» о современниках, пусть приходящихся его поколению отцами и дедами. И потому ему удались характеры, и потому ему удалась грандиозная картина свершившегося. Но главное, характеры, ибо не будь их, картина обратилась бы в жалкий лубок.

Я решил создать нечто среднее, и появилась на свет эпопея, написанная в жанре альтернативной истории: наполовину реальное прошлое, наполовину фантастический вымысел. Фантастика, плавно перетекающая в историю, история, обращающаяся в фантастику. Если угодно, грандиозная стратегия, превосходящая фантазию самого изощренного программиста.

Я не осмелюсь назвать эту книгу историческим романом, хотя суть ее именно в изложении истории – истории мира, какой она могла быть, будь он чуть иным.

Я не осмелюсь назвать эту книгу романом и фантастическим, ибо чудесного в ней едва ли больше, сколько может быть его в обыденной нашей жизни.

Эта книга – на грани истории и фантастики. Она – то, что именуется альтернативной историей, и что я предпочитаю именовать историей Отражения, так как верю, что мир в котором мы живем, не единственный, не богоданный, не абсолютный, а лишь один из многих миров, определяемых координатами времени и пространства.

Эта книга о нас, о наших предках, о нашем мире, каким он мог быть, и прелюдии к миру, каким мог стать, а, может быть, еще и станет наш мир.

События, о которых здесь повествуется, отчасти реальны, как реальна любая фантазия, скованная цепями фактов.

События, о которых здесь повествуется, отчасти вымышлены, но при определенных условиях они могли б перейти грань фантазии и быть облачены в скрижали истории.

Ибо жизнь столь причудлива, что порой почти невозможно расценить грань между вымыслом и реальностью, особенно если реальность подобна причудливо разыгранной пьесе, а вымысел ничем не отличается от сценария фарса, какому не раз следовало человечество, превращая настоящее в прошлое.

Реальность и вымысел, вымысел и реальность – вот два столпа, на которых построен сюжет этой книги, и не нужно искать стену, разделяющую их, ибо она прозрачна. Ведь всего этого не было, но это вполне могло быть. А, быть может, это и было, хоть, если быть приверженным логике, этого ни в коей мере не должно было случиться.

То же касается и героев этой книги. Большая часть их существовала в реальности, и история запомнила их имена. Другие оставили свой след на песке, но время стерло его. Третьих никогда не было, однако они могли быть. Могли…

Я посвящаю книгу этим, последним, превратившим жизнь в игру ради игры. Они и живут лишь этой игрою, составляя зыбкие пирамиды миров и разрушая их небрежным движением пальца. Они – великие режиссеры, требующие от жизни лишь одного – быть интересной.

Как прекрасно, что они есть, и как жаль, что их не было.

Как жаль!

Именно о них, безумцах, играющих вечную игру с Вечностью, эта книга.



Пролог

Была ночь, неотличимая от прочих, такая же тихая, теплая, ласкающая в полудреме мягкими опахалами неги. Город спал: дремали дворцы и храмы, тихо, с пыльным посвистом посапывали в забытьи широкие проспекты и улочки, негромко всхрапывали всплесками бьющихся о каменную твердь волн причалы и молы. Сон, крепкий и уютный. Сон, что навевает лишь летняя ночь. Сон, который даруют морские легкие великой Александрии, напитывая истомленное дневным зноем тело нежной, ласкающей обожженную кожу прохладой. Сон – тонкий посвист ветра на прямых улицах. Сон – легкое дыхание розовощекого ребенка. Сон – мерная капель клепсидры, стоящей на резном столике у постели. Сон, им объято все. Не спит лишь Фарос – мраморный витязь, увенчанный статуей Посейдона с ликом великого Завоевателя, что огненным оком неустанно указывает путь затерявшимся в ночи кораблям, да стража на башнях и у ворот. Хотя стража и позволяет себе порой подремать. Впрочем, она спит чутко, держа руку на эфесе меча. Стоит лишь раздаться подозрительному шороху и…

Четыре пары глаз открылись одновременно. Веки взметнулись вверх, словно птицы, выгнанные собакой из окаймленной травою межи. Негромко звякнул освобождаемый из ножен клинок.

– Вы что-нибудь слышали? – настороженно спросил воин, выхвативший меч.

Их было четверо – четыре левкасписта, охранявших святыню великого города, Сему – гробницу царей.

– Да, – ответил старший: он единственный имел при себе копье, а на безымянном пальце хвастливо поблескивал массивный серебряный перстень с ликом Сераписа. – Я, кажется, слышал какой-то звук.

– Скрежет, – подсказал самый молодой.

– Да нет, скорее звон, – поправил другой, чье лицо было обезображено шрамом – от нижней губы через весь подбородок.

– А мне показалось, что кто-то вздохнул, – сообщил тот, что поторопился выхватить меч.

– Это была речь! Кто-то говорил, – безапелляционно заявил старший. – Олухи, у вас туго не только с мозгами, но и со слухом! Осмотреть все! Нам не сносить головы, если пропадет хоть драгоценная пылинка! Надеюсь, это все понимают?!

– Да, да, – вразнобой ответили воины, а тот, что со шрамом, прибавил:

– Яснее ясного!

– Тогда за дело! Ты пойдешь слева, ты – справа, ты пойдешь посередине. – Обладатель перстня с Сераписом попеременно тыкал в грудь каждого. – Я пригляжу за входом. Если что-то не так, знаете, что делать! Руби любого! Потом разберемся!

Трое кивнули и разошлись в назначенные им стороны. Начальник караула уселся обратно на скамью, зажал меж коленей копье и упер взор в затворенную дверь. Летняя ночь тепла и коварна. Пьянящие запахи лотоса, долетающие с реки, навевают сон. Воин с перстнем и не заметил, как его сморило. Он прикрыл глаза и ничего не видел, хотя, право, даже не задремли, он едва ли сумел рассмотреть в громадном, тускло освещенном редкими факелами помещении, на две трети загроможденном массивными саркофагами, это, похожее на тень; он не мог и услышать, потому что это действовало совершенно бесшумно.

Первого воина смерть настигла сразу, едва он шагнул в полумрак за массивный угол ближайшей гробницы. Короткий удар в шею, и стражник рухнул. Крепкие руки подхватили, не дав со звоном упасть, уже мертвое тело и положили его на пол. У второго, что заходил справа, зачесалась плешинка. Он снял шлем, а вот поскрести зудящую кожу так и не успел – стальные пальцы толкнули его в основание черепа и столь же ловко подхватили обмякшее тело. Третий успел углубиться в лабиринт саркофагов. На его долю пришелся удар ногой. Направленный под подбородок, он рванул голову с такой силой, что разорвал шейные позвонки. Нападавший поймал тело, но не успел схватить выпавший из ослабевшей руки меч. По подземелью пронесся глухой затухающий звук.

Он был негромок, но насторожил начальника караула. Оборвав храп на полувыдохе, стражник встрепенулся и открыл глаза. Какое-то время он сидел с широко раскрытым ртом, пытаясь сообразить, что его разбудило и где же шатаются подчиненные. Память услужливо напомнила, что те отправлены осматривать усыпальницу. Широко зевнув, начальник караула намеревался поправить пояс, когда издалека донесся слабый скрежет, какой бывает, когда трут камень о камень. Звук был слабый, затаенный, и это встревожило стражника. Положив руку на эфес, он медленно, стараясь не шуметь, извлек из ножен меч. Едва он сделал это, как звук повторился.

– Эй, кто там? – негромко бросил в полумрак начальник караула.

Ответом была тишина. Стражник ощутил неприятный сосущий холодок в низу живота.

– Эй! – Он выкрикнул имена бывших с ним левкаспистов. – Эй, вы что, заснули?

И вновь ни звука. Впрочем, звук был – все тот же негромкий скрежет, словно кто-то пытался сдвинуть тяжелую плиту.

– Клянусь Амоном! – Воин с перстнем решил, что его разыгрывают, и рассвирепел. – Сейчас, прохвосты, я вам задам!

Он поднялся и, громко топая, направился к саркофагам. Их было несколько десятков – большие и поменьше, простые, почти грубо обработанные, и покрытые искусной резьбой и позолотой. Большая часть служила последним пристанищем многочисленных родственников владык, и лишь три принадлежали царям. В огромном, черном, похожем на неуклюжий куб, лежал Птолемей Филадельф, отец нынешнего повелителя Кемта. Чуть дальше от входа располагался саркофаг из серого мрамора, хранивший в себе останки великого Сотера, основателя города и державы. Сразу за ним стоял последний, третий, высеченный из цельного куска белого мрамора. В нем покоилось тело величайшего из великих, чье имя произносилось с восторгом и почтением – Александра, покорившего полмира.

Вновь послышался скрежет. Бранясь в полуголос, начальник караула ускорил шаг. О, он нисколько не сомневался, что все это – проделки трех негодяев, решивших подшутить над ним. Спрятались где-нибудь в темноте и скребут мечами по полу, думая напугать его, а потом посмеяться. Окончательно рассвирепев, начальник караула решил перейти с шага на бег, но тут же споткнулся и упал. Выкрикивая ругательства в адрес шутников, стражник встал на колени, дабы выяснить, что послужило препятствием, повергшим его на землю. Ему потребовалось всего мгновение, чтоб убедиться, что пред ним тело человека, и еще одно, чтобы понять – чье. Это был один из тех, которые, как полагал стражник еще мгновение назад, развлекаются, наполняя тишину вкрадчивыми звуками. Если тот, кто лежал сейчас перед ним, и развлекался, все шутки его остались в прошлом. Сейчас он представлял вполне мертвое, хотя еще и не остывшее тело. Трясясь от волною нахлынувшего страха, начальник караула поднялся на ноги.

Отвратительные звуки не утихали. Они были отчетливо различимы, различимы настолько, что можно было без труда определить, откуда они доносятся.

Левкаспист замер, отчаянно размышляя, что предпринять. Ему хотелось бежать отсюда и бежать как можно дальше. Но оставить пост равносильно лишиться звания царского меченосца, а вместе с ним и всех полагавшихся этому званию преференций. Страх потерять теплое местечко оказался сильнее страха перед возвещающим смерть скрежетом. Глотнув полную грудь воздуха, начальник караула решительно шагнул вперед.

Он очутился перед громадиной белого саркофага как раз в тот миг, когда высеченная из цельной глыбы крышка дрогнула и перелилась всей своей тяжестью в нависший над боковой стенкой край. Раздался невообразимый грохот. Лавина мраморной крошки и пыли ударила стражнику в лицо. Закашлявшись, он отшатнулся и поспешил укрыться за спиной соседней усыпальницы. Когда он осмелился высунуться, взору предстало невероятное зрелище. На груде осколков, в какие превратилась упавшая плита, стоял человек. Позже, вскоре, перед смертью, стражник признается себе, что это возможно и не было человеком, особенно, если принять во внимание явное несоответствие между громадной силой и тем неказистым видом, какой это производило. Небольшая, скрытая черной накидкой фигура – она была невысока, размытые контуры не позволяли понять, кому она принадлежит – мужчине или женщине. Но что более всего поразило стражника, так это золотой фоб, небрежно закинутый похитителем на плечо.

– Ты кто?! – забыв про испуг, во всю глотку заорал меченосец.

Ночной гость медленно поднял голову. Лицо его прятала маска – белые на черном фоне отметины глаз, намеченный тоненькими линиями нос и рот, нахально ухмыляющийся. Белые картуши, прорисованные на фоне пустоты, которая, в свою очередь, была причудливо заключена в жесткий объем капюшона. Вызывающе улыбнувшись, маска поведала:

– Я – то, чего не существует. Я пришло во имя того, чего никогда не существовало. И я забрало то, что отныне будет существовать. Баггарт – Игра началась. Император открывает глаза. Так и передай царю: Игра началась!

Голос незнакомца был неестественен – блекл ли, мертв.

– Да ты… Да я…

От негодования начальник караула позабыл те немногие слова, что были дарованы ему природой. Со свистом рассекая мечом воздух, он устремился на дерзкого похитителя. Тот даже не попытался убежать или воспользоваться оружием, тем более что оружия у него не было. Он дождался, пока стражник не приблизился почти вплотную, после чего резко выбросил вперед свободную левую руку. В голове воина вспыхнул огромный золотистый шар, чрез долю мгновения разлетевшийся на мириады брызг…

Когда начальник караула очнулся, уже светало. Все тело ныло, словно по нему долго молотили папками. Объяснение данному обстоятельству нашлось тут же: ложем незадачливому стражу служила груда осколков – все, что осталось от громадного навершия саркофага.

Подвывая от ужаса, начальник караула бросился во дворец. Не сразу пропущенный телохранителями он пал ниц перед вышедшим из покоев заспанным царем.

– Беда! Украли!

– Что? – спросил, зевнув, Птолемей, внук великого Сотера.

– Тело!

– Какое тело?

– Тело императора!

Сбиваясь и путаясь, воин поведал о том, что случилось, не забыв передать и слова похитителя.

Одно из слов живо заинтересовало царя.

– Баггарт, Игра началась – он так и сказал?

– Слово в слово! – горячо воскликнул меченосец, в груди которого вдруг пробудилась надежда на спасение.

Она умерла раньше, чем умер стражник. Птолемей кивнул телохранителям, и провинившегося уволокли прочь.

Впрочем, этого царь не видел. Он стоял в своей опочивальне, рядом со столиком, увенчанным тоненько булькающей клепсидрой.

– Игра началась, – тихо шепнули губы царя.

Несколько мгновений он стоял, размышляя, затем решительно поднял руку и принялся всматриваться в шестигранный, необычной формы перстень с изображением игральной кости, выброшенной верх шестеркой. Негромко, едва шевеля губами, Птолемей прошептал:

– Тело украдено. Кем, не знаю. Он передал, что Игра началась. Поспеши, если слышишь меня!

Встаю солнце. Нужно было спешить. Накинув поверх туники плащ. Птолемей оставил опочивальню. Через потайной ход он проник в небольшую, лишенную окон комнатку. Здесь на кровати сладко посапывал человек. Птолемей бесцеремонно толкнул его.

– Поднимайся!

Человек поспешно вскочил. Какое-то мгновение ему потребовалось, чтобы прийти в себя. Затем он узнал царя и изогнулся в нижайшем поклоне. Когда человек разогнул спину, стало ясно, что он удивительно похож на своего владыку – абсолютно во всем, от глубоко посаженных, с рыжинкой глаз до крохотной родинки под подбородком. Птолемей снисходительно улыбнулся собственному отражению.

– Пойдем, твое время пришло. – Прежним путем он провел человека в свои покои и указал на ворох царских одежд. – Одевайся.

Пока человек суетливо переоблачался в тончайший льняной хитон и тяжелый пурпурный плащ, Птолемей наполнил вином два кубка.

– Ну вот, – сказал он, подавая один из них двойнику, – теперь будешь править ты.

– А как же ваше величество?

– Я ухожу. Настало время уйти.

– Выходит, я – царь?! – радостно изумился двойник.

– Именно. Уверен, твое царствование будет счастливым. Пей!

Птолемей первым поднес кубок к губам и единым махом осушил его. Двойник внимательно проследил за тем, как пьет царь, и лишь после этого припал к своему. Он пил торопливыми, жадными глотками, словно мучимый жаждой – жаждой власти. Допив, двойник вытряхнул из бокала последние капельки, перевернув, поставил его на стол, улыбнулся, и вдруг покачнулся и рухнул.

– Царствование было счастливым, но коротким, – прокомментировал тот, кто уже не был царем. – В историю оно, пожалуй, не войдет. Король умер, да здравствует новый король!

Через тот же потайной ход он покинул дворец и растворился в толпе, уже громко обсуждавшей весть о смерти царя – богоподобного Птолемея…

Слыша хулу в свой адрес, – чернь любит позлословить о мертвом господине, – он прятал улыбку. Чернь могла говорить что угодно, чернь могла говорить сколько угодно. Чернь могла говорить…

Человек улыбался. Он мало говорил, он предпочитал действовать. Время слов ушло, возвращалась эпоха действия. На подходе была большая игра. И знали об этом покуда всего двое – тот, что оставил дворец и неприметно затерялся в толпе, и дерзкий похититель, выкравший величайшую святыню мира – тело Императора императоров, тело Александра, нареченного уже современниками Великим.

Часть первая

Император вдыхает степь или Пробуждение Луны

Тигр подкрался к месту, где собрались звери. Те не знали, что тигр уже рядом, и затеяли драку. Ослабили друг друга и были убиты тигром. Поэтому, если бы зверям кто-либо дал знать, что тигр подкрался к ним, они, конечно, не затеяли бы драки!

«Планы сражающихся царств»

Год первый – Многих смертей

Периоха-1

Это был год 3550-й от сотворения мира Иеговой, или год 2901-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год железа и дракона 37-го цикла по исчислению не поддающихся счету китайцев…[1]

526 лет назад началась эра великого Набонассара, 322 года – еще более великого Будды, всего 89 лет – величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…

Минуло ровным счетом 555 лет с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далеких потомков…

Чуть раньше, 604 года назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем – Карфаген…

Чуть позже, 533 года назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем – Рим – изменить ход истории величайшего из континентов…

Пройдет 221 год, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…

Это первый год нашего повествования…

Этот год был годом многих смертей.

В Иберии, стране дикой и изобильной, был сражен Гасдрубал, племянник великого Барки. Гасдрубалу наследовал Ганнибал из рода Баркидов, сын Барки, известный покуда лишь славным именем отца. Покуда…

В Македонии скончался Антигон Досон. Он ушел в страну предков в знаменательный для себя год, в год славной победы при Селласии. Дерзкий спартиат Клеомен бежал в далекий Египет, а Антигон, сопровождаемый ликованием толп, вернулся в Пеллу, не зная, что его ждет там не только наследник трона Филипп, но и смерть. Не зная…

В Египте смерть унесла царя Птолемея III, владыку сильного и удачливого, расширившего пределы государства на восток и на запад. Эта смерть была ожидаема, но не менее неожиданна. Она открыла путь к трону Птолемею IV, моту и пьянице, которого, как ни странно, ждала слава Рафии. Как ни странно…

Ну и осталось упомянуть еще три события, оставшиеся за чертою трех вышеперечисленных смертей.

В этом году, при консулах Публии Корнелии Сципионе Асине и Марке Минуции Руфе, римляне успешно воевали в Истрии. Война была не столь и значительной, но мир ее заметил, ибо война шла в самом сердце мира, какой мы привыкли считать своим…

В этом году великое царство Цинь завершило покорение всех прочих царств Китая, подчинив своей власти последнее – Ци. Это было грандиознейшее событие, но мир его не заметил, ибо война шла вне того мира, какой мы привыкли считать своим…

И, наконец, было третье, о чем не знал никто. В небольшой хижине в горах Тибета объявилась некая гостья, намеревавшаяся – ни много, ни мало – покорить мир, какой мы привыкли считать своим…

1.1

Перед глазами плыли кораблики. Небольшие, пузатые, плавные. Словно вырезанные из белой бумаги облака. Не спеша и правильно – по безбрежному синему морю, почему-то перевернутому вопреки притяжению…

Он зажмурил глаза – с силой, тщась отогнать наваждение. Кораблики исчезли. Теперь по морю плыли облака, верней они плыли по небу, подсвеченному справа взошедшим солнцем. Это солнце золотило облака, делая их похожими на комки невесомой розовой сахарной ваты. Сахарной…

Он помнил, что такое сахар, он знал, что есть вата, облако, море, небо. Налетел порыв ветра, и он вспомнил, что такое ветер. Ветер принес с собой тонкий писк, и он знал, что так пищит комар. Он знал и помнил многое, очень многое. Он не мог понять и вспомнить лишь одного – кто он. Да, еще в сонном сознании всплыл вопрос – где он и как здесь очутился. Но для того, чтобы понять, где и как, следовало ответить на вопрос – кто! А может…



Он поднял голову и огляделся. Перед ним, сколь хватало взора, простиралась степь. И направо тоже была степь. И налево. Он с трудом повернул затекшую шею. Судьба не порадовала нежданным изыском: позади, как нетрудно было догадаться, также стелилась, мелко бугрясь, степь.

Степь… Трава, еще зеленая, но местами уже поблекшая на солнце. Тускло сверкающие, с выцветшей желтизной, прогалины солончаков. Далекие пологие, словно стесанные ветром холмы.

Холм… Ближайший холм был выше прочих и рождал смутные воспоминания. Ему вдруг подумалось, что когда-то, очень давно, он стоял вот так на холме, а вокруг клацали клыками крысы – яркие, разряженные в пышные шкуры крысы. Крысы и холм – это было.

Крысы… Он не был крысой. Тогда кем же он был? Память нехотя подбросила тусклые образы созданий, имевших, как и он по две руки и две ноги, гордо посаженную голову с глазами, несхожими со звериными. Создания именовались человеком – он помнил это понятие в разных звучаниях, но сколь ни силился не мог вытащить из тени имена и лица тех, кто упомянутые звучания исторгали. Но каждый из них несомненно звался человеком, а, значит, человеком звался и он, себя потерявший.

Холм… Человек попытался определить направление, где виднелись холмы, и понял, что это – восток. Как понял, не знал, – просто вдруг понял. Степь. Он задумался, припоминая. Он не вспомнил ровным счетом ничего, разве что кроме того, что ему приходилось бывать в степи. Но это было давно. Как давно, человек сказать не мог.

Напружинив мышцы рук, он приподнялся, а потом с неожиданной легкостью вскочил на ноги. Сделав это, он придирчиво осмотрел. Человек был довольно высок, если не сказать более. Скорее, он был даже громаден, но едва ли мог оценить эту свою громадность, ибо ему просто не с кем было себя сравнить. Он был могуч и прекрасен. Вылепленное из резко очерченных мышц лицо поражало суровой, строгой красотой. Большая, гармоничных пропорций голова венчала конусообразный, витой из сухих, но в то же время массивных мускулов торс. Под стать торсу были руки и ноги – также мощные, но и стремительные, налитые той взрывной силой, что редко присуща здоровякам, каким был пробудившийся в степи человек.

Все это анатомическое великолепие можно было наблюдать воочию, так как человек был совершенно наг, если не считать небольшой повязки, стянутой узлом на узких, крепко сбитых бедрах. Он посмотрел сначала на эту повязку, немного удивившую его, а потом принялся изучать свое тело.

Право, здесь было на что посмотреть. Руки, ноги, плечи, а кое-где грудь и спина были покрыты множеством застарелых шрамов. Большинство из них походили на глубокие, не к месту и времени проявившиеся на коже морщинки, но попадались и настоящие рубцы – отметины от серьезных рваных ран, нанесенных тупым мечом, скользнувшим по коже копьем или стрелой. Шрамов было столь много, что он имел полное право предположить, что в своем прошлом, пожранном обманувшей памятью, он был воином, и быть может, великим воином!

Итак, воин?

Он вскинул руку и покрутил над головой воображаемым мечом. Кисть привычно завибрировала, перебрасывая невидимый клинок из одной плоскости в другую. Воин удовлетворенно прищурил глаза. Он владел мечом и, судя по всему, владел великолепно – как правой, так и левой рукой. Щит… Воин помнил про щит, но, кажется, пользовался им довольно редко. А это значило, что он имел хороший доспех. Воин убедился в этом, осмотрев свою грудь и на обнаружив на ней ни одного серьезного шрама, кроме тех, что мог получить в тренировочных поединках.

Солнце жгло кожу. Та покраснела. А еще недавно она была белой. Значит…

Значит, он очутился здесь совсем недавно. Но как? Откуда он взялся и кто он? Вопросы, на каких не находилось ответа.

Сверху долетел негромкий клекот. Воин поднял голову. Высоко в небе кружила хищная тварь, питающаяся мелкой живностью и падалью. Но воин не был ни живностью, ни тем более, падалью. И не собирался ими становиться. Но для того, чтобы не стать, он должен был раздобыть одежду и пищу. Но как?

Поблизости не было видно ничего, что могло бы стать источником пищи и что могло б послужить одеянием.

– Я должен найти! – сказал воин самому себе, с удивлением прислушиваясь к незнакомому звучанию голоса. Затем он повторил ту же фразу примерно еще на десяти языках, но память не дала ничего, кроме сухих звуков, лишенных жизненного содержания. Память…

Он не помнил, но подозревал, что уже попадал в передряги, ничуть не уступавшие той, в какой очутился сейчас. И он был жив, а это значило, что он благополучно выбирался из передряг. Он выберется и в этот раз.

Сложив руку козырьком, воин пристально посмотрел на солнце, пытаясь хотя бы приблизительно определить место, где очутился. Сделать этого ему не удалось, и воин ограничился тем, что распознал стороны света.

– Я пойду на север! – сказал он самому себе, не пытаясь понять, чем определен этот выбор.

И он пошел по степи, мягко играющей волнами ковылей.

Ступни приятно пружинили от твердой, не знавшей плуга земли, суховатые былки щекотали икры, суматошно разлетались во все стороны цикады, какими в случае острой нужды можно было попробовать набить брюхо. Вот, собственно говоря, и все. Да, был еще ветерок, освежавший обожженную солнечной пастью кожу.

Ветерок… Ветер и время. Оно бежало неторопливо и стремительно, отмеряясь тенью и лощинами меж едва намеченных холмов. Слишком неторопливо. Слишком стремительно. И трудно было сопоставить эти неторопливость и стремительность. Трудно…

И еще одиночество. Он вдруг ощутил острое чувство одиночества. Он был один-одинешенек в этой раскинувшейся на все четыре стороны бескрайней степи. И никого, никого, никого…

Одиночество – чувство тоскливое, липко сосущее сердце. Человеку вдруг подумалось: а не одинок ли я в этом безбрежном, наполненном ветром, солнцем и степью мире? А вдруг я тот единственный, кому предназначен этот мир? вдруг?

Он улыбнулся. Он не мог быть единственным. Ведь чья-то рука оставила шрамы на его теле. Верней, множество рук. Но он не помнил лиц людей, каким принадлежали те самые руки. Не помнил…

Но он хорошо помнил степь: ее бескрайность, вечно свистящий ветер, ее ковыли, полынь и колючки, тварей, здесь обитавших: вертких ящерок, игривых кузнечиков, задумчивых змей. Это он помнил. Еще он помнил ощущение, какое всегда рождала в нем степь – ощущение тишины, одиночества, покоя. Сладкое ощущение – дурманящий сон, из которого не хочется возвращаться. Степь была именно одиночеством, но еще и покоем, ибо в бушующем море также рождается разъяренное одиночество, но в помине не сыскать покоя.

Воин кашлянул, потом закашлался. В горле пересохло, хотелось пить. Но поблизости не было даже намека на источник или укрывшийся в низинке водоем. Лишь голая, примятая солнцем и ветром степь. Плечи жгло все сильнее. Подумав, воин нарвал сухой травы и сплел из нее некое подобие наплечников, укрывших обожженную кожу. Он остался доволен своей задумкой, попеняв на то, что не догадался сделать это раньше. Ноги зашагали веселее. Воин взошел на пологий холм и сделал радостное открытие. Внизу под холмом блестел крохотный, невесть чем питаемый прудик, сплошь заросший желто-зеленым камышом. Воин стремительно сбежал вниз и припал к воде.

Он пил долго и вкусно, пока не заурчало в животе. Тогда он поднял голову и обнаружил, что влажная земля вокруг истоптана копытами. Следы лошадей, перемешанные с комками навоза… Воин принялся изучать эти следы и различил еще один – не такой, как другие. Несомненно, это был след обуви – некто соскочил с коня для того, чтобы напиться. Некто – хорошо это или плохо? Некто мог быть злым. Воин скупо усмехнулся: он знал, как обращаться с недобрыми людьми.

Вода утолила жажду, но остро напомнила о голоде. Воин внимательно осмотрелся по сторонам. Какой-нибудь съедобный плод вполне удовлетворил бы его. На худой конец – корень. В самом крайнем случае он мог проглотить лягушку или змею – довольно сытно, хотя и противно.

Но ни лягушек, ни змей видно не было. В мутной воде извивалась какое-то черное существо, вероятно пиявка, но воин, после недолгих раздумий решил, что у него не хватит храбрости полакомиться подобной тварью. Не везет. Тогда воин попил еще немного воды, дабы хоть чуть приглушить голод, а заодно напитать организм влагой. После этого он продолжил путь, вернувшись к солнцу и ветру.

Солнце и ветер… Ветер и солнце… Две бесконечные стихии, властвующие над временем. Вы скажете: солнце засыпает на ночь. Да, но ведь за пределами планеты оно властвует вечно. Стоп. Воин остановился столь резко, словно налетев на стену. Он знал, что эта земля имеет предел. Он знал, что есть иные миры. Он даже смутно помнил, как они выглядят. Но он не помнил главного – кто он. Не помнил…

Раздумья прервал врезавшийся в посвист ветра посторонний звук. Воин повернул голову туда, откуда он долетел и, приложив козырьком ладонь, всмотрелся в бескрайнюю степь. Сначала он не увидел ничего, но затем зоркие, золотистые, словно у хищника глаза разглядели вынырнувших из лощины всадников. Их было не меньше десятка, и они скакали к нему.

Что ж, не так уж дурно повстречать человека, даже если ты не уверен, что тот спешит к тебе с добрыми намерениями. Степь и солнце – куда более страшные недруги. Они неодушевленны и непобедимы, если не обладать силой, чтоб победить. Воин не обладал такой силой, но ему вдруг подумалось, что, кажется, он знал тех, кто обладал ею. Но хватит пустых раздумий! Воин напряг мышцы, отметив их пружинистость и быстроту.

Всадники стремительно приближались. Уже скоро можно было разглядеть оскаленные морды невысоких косматых лошадок, а затем и лица их хозяев. Кочевники были белокуры и светлолицы, что удивило воина, пусть он и не понял, чем вызвано его удивление. Оглушительно свистя, всадники рассыпались в лаву, охватывая воина со всех сторон. Он спокойно разглядывал их.

Гости не стали размениваться на слова. Один из всадников размахнулся и швырнул аркан. Не слишком любезно, но воин был готов к подобному развитию событий. Он присел и быстро вскинул над собой руку, и петля намоталась точнехонько на нее. В тот же миг кочевник стегнул коня, бросая его в сторону с тем, чтобы сбить незнакомца с ног и потащить его по степи. Но случилось невероятное. Воин устоял, а лошадь и всадник рухнули наземь. Воин с усмешкой отбросил веревку, с запястья его капала кровь.

Кочевники дружно завизжали. Трудно сказать, привело ли падение товарища их в восторг или в ярость, но равнодушными они не остались уж точно. Один из них выхватил длинный изогнутый меч и направил коня на воина. Тот не пошевелился, но когда рука номада пошла вниз, воин ловко, словно кошка прыгнул вправо, и меч рассек пустоту. Кочевники отреагировали на промах товарища визгом и смехом. Тот, уязвленный, повернул коня и предпринял вторую попытку. На этот раз воин не только увернулся, но еще и перехватил руку и легко, словно котенка, сдернул нападавшего с попоны.

Теперь у воина был меч. Кочевники насторожились. В руках некоторых из них появились луки. Но воин покачал головой, давая понять, что не желает ссоры, и бросил клинок под копыта приплясывающих лошадей.

Теперь все зависело от того, как поведут себя незваные гости. Те смотрели на всадника, на чьем боку болтался тускло поблескивающий серебром меч. Всадник размышлял, потом неожиданно улыбнулся, ощерив неровные зубы. Повинуясь этой улыбке, кочевники опустили луки. Лишь тот, что был сброшен с коня первым, не желал прощать обиду. Что-то закричав, он вскинул лук и отпустил тетиву.

Но тут случилось вовсе неожиданное. Незнакомец каким-то чудом увернулся от смертельного острия и, поймав стрелу, одним движением пальцев переломил ее на две части. Бросив эти обломки на землю, он поклонился предводителю всадников, словно призывая того оценить свою ловкость. Тот помедлил, скрывая свое удивление, после чего, взглядом велев одному из своих спутников спешиться, указал воину на коня.

– Ты поедешь с нами! – сказал номад воину и прибавил, называя себя: – Куруш!

Воин кивнул, словно понял.

– Я поеду с вами, – сказал он и также прибавил – слегка озадаченно прибавил:

– Знавал я одного Куруша. Кажется, знавал…

1.2

Раб хохотал. Он улыбался, когда его хлестали свинчаткою-плетью, он смеялся, когда Некос пробил ему стальным стержнем преступную руку, он хохотал, когда ему жгли ноги огнем.

В подвале было жарко от запаха крови, дыхания, разведенного в жаровне огня. Со стен сочилась пробужденная теплом влага. Пот пропитал одежду присутствующих, жирными грязными подтеками стекал по обнаженному, распятому на дыбе телу раба. Смахивая кнутом капли этого пота, Некос стегал раба по бокам и бедрам, рассекая кожу яркими сочными полосами, подобными улыбке раскроенного надвое переспелого арбуза. Он бил и бил, а стоявший подле Бомилькар, уродуя криком лицо старого коршуна, вопрошал:

– Зачем ты это сделал?! Зачем?!

Но раб не ответил. После очередного удара его тело изогнулось дугой, дернулось так, что захрустели суставы, и обмякло. Некос отложил кнут и пощупал запястье раба.

– Мертв! – сообщил он, виновато отводя взор.

Бомилькар разразился бранью, но Ганнибал остановил его, тронув за руку.

– Пойдем.

Все четверо – Ганнибал, брат Гасдрубал, Бомилькар и Карталон – оставили Некоса наедине с мертвецом и вышли на свежий воздух.

– Ну зачем он это сделал?! – в отчаянии воскликнул Бомилькар.

– Он отомстил, – ответил Ганнибал, хотя ответ был известен всем. – В этой стране так принято. Раб должен мстить за своего господина. Гасдрубал убил его господина, раб убил Гасдрубала. Мы убили раба…

Ганнибал умолк. Фраза вышла двусмысленной, и прочие удивленно посмотрели на него.

– У раба нет раба, чтоб отомстить, – сказал Карталон, муж искушенный в интригах не менее чем в баталиях.

– К счастью, нет, – согласился Ганнибал. Ему вдруг стало зябко, и он запахнул поплотней плащ, выкрашенный ярким пурпуром. – Что-то будет теперь?

– О чем ты? – спросил Карталон. Он выпачкал руки в крови и теперь наклонился над бегущей по желобу водой и оттирал яркие пятна. Ганнибал наблюдал за этим, его била нервная дрожь, какую сын Гамилькара изо всех сил пытался скрыть. Он не раз в своей жизни видел свежую кровь, но никак не мог привыкнуть к этому зрелищу. Ганнибал кашлянул, проталкивая застрявший в горле ком.

– Кто завершит дело Гасдрубала?

Бомилькар открыл рот, желая что-то сказать, но его опередил другой Гасдрубал, приходившийся Ганнибалу братом. Он был на редкость красив лицом, не походя ни на брата, ни на прочих карфагенян, но соединяя в себе лучшее, что только можно найти в облике северных и южных народов – силу, благородство, мужественность.

– Ты! – горячо воскликнул он. – Только ты!

– Или начать другое дело! – веско вставил Карталон.

– О чем ты? – спросил на этот раз Ганнибал.

Вместо ответа Карталон поманил его пальцем. Карталон был умен и отважен, более умен. Он был генералом и дипломатом, более дипломатом. Гамилькар прислушивался к его советам, Гасдрубал прислушивался, и теперь настало время прислушиваться Ганнибалу.

Когда Ганнибал послушно приблизился и склонил голову ближе к невысокому Карталону, тот шепнул:

– Не пора ли подумать о том, чтобы воскресить дело великого Барки, твоего отца? Не пора ли тебе вспомнить о клятве?

Клятва! Лицо Ганнибала, мужественное и по-своему привлекательное, исказилось. Ганнибал помнил тот день так четко, словно это было всего лишь вчера. В тот день отец разбудил его Ранним утром, когда солнце еще не подняло сверкающие рога над запотелою кромкою горизонта.

– Идем, сынок, – сказал отец, помогая Ганнибалу облачиться. Мальчик хотел спросить: куда, но отец опередил его. – Ты хочешь плыть со мной в Иберию, но для этого ты должен стать взрослым. Пришло время стать взрослым.

И Ганнибал послушно последовал за отцом. Тот подвел его к жертвеннику Ваалхаммона, окруженному рядами воинов. Тускло блестела сталь, сочившаяся утренней влагой. Подле алтаря, на каком уже было разожжено пламя, неторопливо сновали торжественные жрецы, чьи лица оттенялись мрачными венцами курчавых волос. Одни подносили дрова, другие готовили к закланию жертву. Отец подвел Ганнибала к алтарю и кивнул.

Отточенный нож вонзился в горло прекрасного белого быка. Коротко всхрипнув, бык рухнул на колени. На отполированные временем и многими жертвами камни щедро хлынула кровь. Жрецы запели священные гимны, воины вторили их стройным голосам, мерно ударяя клинками в щиты. Отец наклонился к сыну и шепнул:

– А теперь возьмись за алтарь и поклянись, сынок!

– Что я должен сказать? – ощущая растерянность, спросил Ганнибал. Он не испытывал страха, но мальчику было не по себе. Ухватившись за каменные рога венчавшей алтарь головы быка, он повторил:

– Что я должен сказать?

– Поклянись быть мужчиной!

– Клянусь.

– Поклянись быть преданным славе наших предков!

– Клянусь быть преданным.

– Поклянись отомстить за смерть отца! – Голос Гамилькара нарастал подобно набирающему стремнину потоку Тага.

– Почему? Ты ведь не умер! – воскликнул Ганнибал, пугаясь.

– Но я умру. Когда-нибудь. Клянись!

– Клянусь! – послушно подтвердил мальчик.

– И еще поклянись разрушить этот город!

– Какой, папа?!

– Сам знаешь, какой! Сам знаешь…

И словно вспышка, ослепительно белая, с яростным алым и напоенным злобой черным пронзила сознание мальчика.

– Рим! – закричал он.

– Да, Рим! – радостно засмеявшись, подтвердил отец.

– Клянусь! – воскликнул Ганнибал. – Я клянусь разрушить Рим!

– Он клянется разрушить обитель лживых богов – спесивый Рим! – удесятеряя голос сына, провозгласил отец. И воины подхватили этот крик, оглушительно-звонкой волной швырнув его прямо в пасть восходящему солнцу.

Великий и славный Карфаген проиграл первую войну с Римом, войну долгую и кровопролитную. И успешную на первых порах, но лишь на самых первых, когда опытным в морском деле пунам удалось хорошенько потрепать только что собранный римский флот у Липарских островов.[2] Но тут же пришли неудачи, ибо римляне оказались хорошими учениками и очень скоро превзошли учителей. Уже на следующий год пунийский флот был наголову разгромлен при Милах. Потом были сражения в Африке и Сицилии, но ни одна из сторон не добилась решающего успеха. Потом появился Гамилькар Барка, лучший из карфагенских генералов. И не его вина, что римляне, в конце концов, одержали верх. Просто римлянам сопутствовала удача, просто на их стороне было расположение богов, просто Рим, когда требовалось, удесятерял усилия.

Карфаген проиграл войну, но Гамилькар не считал себя побежденным. Он готовился к реваншу, но новый пожар должен был обрушиться прямо на Рим – на стены и площади города, претендующего быть вершиною мира. И факелом для этого пожара предстояло стать Иберии. Преодолев многие препоны, Гамилькар собрал войско и флот. Перед тем как оставить Карфаген, Гамилькар спросил девятилетнего сына Ганнибала, хочет ли тот плыть с ним. Ганнибал ответил:

– Да.

Вот тогда-то отец и заставил его принести знаменитую клятву…

И потянулись годы сражений и трудных походов, в каких принимал участие и Ганнибал. Юный Баркид днями и месяцами трясся на покрытой вальтрапом спине коня, питал своей кровью тучи мошкары в низменных приречных лесах, подвергался опасности быть сражену брошенным из засады дротиком или стать добычей дикого зверя.

Долгие семь лет Гамилькар воевал в Испании. И все семь лет рядом с ним был Ганнибал, взрослевший в походах и битвах. Гамилькару удалось достичь многого – он покорил громадные пространства Иберии, населенные воинственными племенами, но он не исполнил своей заветной мечты – не отмстил Риму. Он был предан своим «другом», царем ориссов, когда осаждал Гелику. Ориссы ударили в тыл пунийскому войску, и оно побежало. Гамилькар мог бы спастись, но опасности подвергались его сыновья – Ганнибал и совсем юные еще Гасдрубал и Магон. И потому Гамилькар и его свита приняли удар на себя и держались до тех пор, пока дети не переправились на другой берег реки. Потом Гамилькар пал, и тело его стало добычей варваров, которые посвятили правую, победоносную руку врага в жертву своим богам.

Потеряв отца, Ганнибал вернулся в Карфаген. Таково было желание матери. Он пробыл в родном, но чуждом ему городе долгие шесть лет. И ему было скучно, он рвался вернуться в Иберию, чтоб отомстить за смерть отца, но клан всячески препятствовал этим стремлениям. Потребовалось немало сил и еще больше времени, чтоб доказать, что он достаточно взросл, чтобы испытать себя на ратном поприще. Гасдрубал из рода Баркидов с радостью принял своего шурина, ибо в прошлом был любим Гамилькаром и теперь желал вернуть долг его сыну. Ганнибал получил под начало конницу и участвовал в походе против ориссов, предавших отца. Двенадцать орисских городов были преданы огню и мечу, а жители их вырезаны иль обращены в рабство. Дух Гамилькара был ублажен. Потом были новые сраженья, в каких оттачивались мужество и полководческий дар Ганнибала. И очень скоро и Гасдрубал, и воины вынуждены были признать, что едва ли на свете есть воин, более отважный, и генерал более умелый, чем Ганнибал. Он был быстр, он был храбр, он был, если требовалось, хитер и коварен, он умел подчинять всего себя и своих воинов достижению цели. Он был рожден побеждать, а это главное из дарований воина.

– Еще три-четыре года, и я отдам тебе земли по ту сторону Ибера! – не раз говаривал Гасдрубал. – Собирай войско и иди хоть до самых Альп!

Гасдрубал недооценивал юного генерала, лелеявшего в глубине души мечту шагнуть через Альпы.

Но судьба не подарила эти три-четыре года. Был хмурый осенний день, когда Гасдрубал был убит на охоте подлым рабом, господина которого приказал распять на кресте. Нежданная эта смерть спутала карты, и никто не знал, что будет сейчас. Разве что Карталон, служивший еще Гамилькару, и вот теперь ставший ближайшим советником его сына. Это он, Карталон шепнул искушающе Ганнибалу – рот в рот, словно целуясь.

– Не пора ли подумать о том, чтобы воскресить дело великого Барки, твоего отца? Не пора ли тебе вспомнить о клятве?

– Что ты имеешь в виду, Карталон? – сам не зная почему переходя на шепот, спросил Ганнибал.

– А то, что слышал – возьми войско и ступай на Рим.

– Это безумие. – Ганнибал повысил голос. – Слышали, что он говорит? Он предлагает мне идти на Рим!

Бомилькар громко расхохотался, давая оценку нелепому предложению Карталона, но брат Гасдрубал неожиданно остался безмолвен.

– А ты почему молчишь?! – бросил ему Ганнибал.

– Прикидываю, сколько мы можем собрать воинов! – ответил брат.

– Ты сумасшедший!

– Сумасшедший – тот, кто откажется сделать это! За кем пойдут воины? За тем, кто укажет им великую цель! – горячо воскликнул Гасдрубал. Высокий, крепко скроенный, с мужественным, еще юным лицом, он был прекрасен, словно Миронова статуя. Ганнибал залюбовался братом.

– Хорошие слова, Гасдрубал. Великие слова! – похвалил Карталон.

Ганнибал нервно одернул плащ.

– Но кто я такой, чтобы воины пошли за мной?!

– Сын Барки и лучший из генералов, какого они знают.

– Но мне лишь двадцать пять!

– Твоему отцу было немногим больше, когда он принял под свою руку войско! – спокойно сообщил Карталон. – Ты сможешь.

Ганнибал энергично мотнул поросшей черным кудрявящимся волосом головой. Он не ощущал в себе той непоколебимой уверенности, что была присуща отцу.

– Нет, не сейчас!

Карталон кивнул.

– Конечно не сейчас. Подобное дело требует времени. Ты должен создать крепкую армию и испытать ее в сражениях здесь, в Иберии. Ты должен обеспечить спокойствие местных племен и привлечь их обещанием хорошей награды с тем, чтобы иметь неиссякаемый источник новобранцев, жаждущих стать под твои победоносные знамена. Ты должен создать себе имя, чтобы врагов била дрожь при одном упоминании его. И тогда ты победишь.

– Рим? – недоверчиво спросил Ганнибал.

– А почему бы и нет? Рим – могучий противник, но галлы били и бьют его. Его бил Пирр, его, наконец, бил твой отец. И не его вина, поверь, что мы тогда проиграли. Если бы не Совет, бездарный и многословный, если бы не торгаши, пекущиеся лишь о наживе, мы стояли бы сейчас не здесь, а на плодороднейшей равнине Сикелии,[3] а римские послы униженно молили бы нас отпустить им корабли с хлебом.

Сын Гамилькара недоверчиво усмехнулся.

– Так уж и молили б!

– Будь уверен. И все зависит от тебя.

– Да воины поднимут меня на смех, если я объявлю им о походе на Рим. Они еще не признали меня.

– Так чего же ты ждешь? – спросил Карталон. Ганнибал кашлянул и признался.

– Страшно… А вдруг…

И тут расхохотался Бомилькар.

– Какие вдруг?! Войско ждет! И нет никого, кто мог бы быть признан солдатами своим полководцем! Никого, кроме тебя, Ганнибал!

– Так чего же мы стоим?! – Ганнибал гордо вскинул голову, а Карталон, тая усмешку, развел в сторону руки, давая тем самым понять, что не знает причину задержки.

И Ганнибал появился пред собравшимся на плацу войском, и войско встретило своего генерала радостными криками, подтверждая его право властвовать над собой. А уже через несколько дней Ганнибал выступил в свой первый поход – против олкадов. На очереди были ваккеи и Сагунт, а затем должен был прийти черед Рима…

1.3

– Победа творима мечами воинов и гением полководца, а поражение слагается из случайностей и предательства…

Голос Клеомена был звонок в ночном полумраке, разрываемом лишь тусклым огоньком масляного светильника. Этот голос был слишком силен для ограниченного пространства командирской палатки, и казалось, что Клеомен держит речь не перед десятком генералов, а сразу пред всем войском.

– Вы не хуже меня понимаете, сколь нелегко наше положение! – говорил Клеомен, одаривая пристальным взором поочередно каждого из генералов. – Проклятый сикионец привел македонян, уже отобравших плоды наших прежних побед! Теперь недруги покушаются на самое святое для спартиата – на нашу землю! Бесчисленные орды врагов подступили к Спарте и ждут сигнала, чтобы наброситься на нее, словно стая голодных крыс. Арат! – вскрикнул Клеомен, глаза его гневно засверкали, доброе, почти мягкое лицо пересекли суровые морщины. – Это он – крыса! Это он привел чуму к нашим очагам. Это ему Эллада обязана своим рабством! Проклятый сикионец! – Царь с силой стукнул по прислоненному к опоре шатра щиту, ответившему глухим гулом. – Настал решающий час – миг, когда определяется все, когда определяется, будем ли мы свободны иль покоримся. Готовы ли мы пожертвовать жизнью, чтоб сохранить свободу?!

Клеомен сделал паузу, как некогда учил Бион, и грозно посмотрел на своих полководцев. Кто-то пожал плечами.

– Готовы! – воскликнул брат царя Эвклид, а осторожный на слова и поступки Дамотел на всякий случай отвел взор.

– Хорошо, – сказал Клеомен. Он почувствовал неуверенность генералов, но сделал вид, что ничего не заметил. Лицо Клеомена, отмеченное печатью лишений, обрело решимость. – Мы должны быть готовы, потому что у нас нет выбора. Нам остается победить иль умереть! Третьего не дано. Дамотел, ты разузнал количество врагов?

Хитрый и пронырливый Дамотел отвечал за разведку, здесь на чего можно было вполне положиться.

– Да, царь. Я подкупил дозорного галата, и тот поведал мне что знает. Антигон привел всех, кого сумел собрать. Кроме фаланги он имеет под своим началом пельтастов-македонян, лучников-агриан, наемников, воинственных галатов, ахеян, полки мегалопольцев, эпиротов.

– А сколько у него конницы?

– Двенадцать сотен, но конница немногого стоит. Сила Антигона – в фаланге педзэтайров!

– А акарнаны? А иллирийцы? А беотяне?

Глаза лазутчика прыгнули, словно бы в замешательстве, но он в мгновение ока совладал с собой.

– Их нет. Должно быть, Антигон оставил их в Аргосе.

– Странно. – Клеомен задумчиво погладил поросший щетиной подбородок. С того дня, как умерла его жена, достойная Агиатида, царь редко брился. – Я был уверен, что они здесь. Ну ладно, если ты прав, нам придется иметь с меньшим числом врагов, и это хорошо.

– Я прав! – спокойно, пересилив былую растерянность, заверил Дамотел.

– Итак, их чуть меньше двадцати тысяч, нас – двадцать. Спартиаты и наемники не уступают воинам Антигона, но на периэков и союзников я полностью не могу положиться. Потому план будет такой. Мы станем на двух холмах: я – на Олимпе, Эвклид – на Эве. Посреди, вдоль дороги, станет Федрон с всадниками и двумя полками пельтастов. Македонянин ударит на Эвклида, но он не пустит в ход ни гипаспистов, ни наемников. Он бросит в атаку союзников, каким не очень-то доверяет. Одновременно его конница попытается прорваться по дороге, а пельтасты будут тревожить мой фланг. Мой план заключается в том, чтоб отразить первый удар. Как только ахейцы и прочие смешают строй, пельтасты зайдут им во фланг, а Эвклид ударит в лоб. Они побегут, и тогда ты, Эвклид, – Клеомен кивнул брату, – без промедления зайдешь в тыл Антигону, а я ударю в лоб – прямо на его фалангу. Она неповоротлива и не сумеет отразить удар сразу с обеих сторон. Так мы сумеем победить.

Клеомен умолк. Молчали и генералы. Лишь Дамотел после паузы заметил:

– Хороший план. Я думаю, он будет неожиданным для Антигона, который ожидает удара с твоего фланга, царь.

– Я тоже рассчитываю, что Антигон ждет моего удара, – подтвердил Клеомен…

Антигон Досон, царь Македонии, и впрямь ожидал, что исход битвы будет решаться на фланге, где расположился Клеомен. Покашливая в расшитый серебряными нитями рушник, Антигон объяснял толпящимся подле стратегам.

– Он ударит нам в лоб с холма и попытается смять, как делал это не раз, но мы перехитрим спартанского льва. Мои копьеносцы остановят его фалангу, а тем временем вы, – Антигон кивнул Александру, сыну Алкметы, и Деметрию из Фар, – атакуете другой холм. Как только враги вступят с вами в бой, пусть Керкид ударит со своими акарнанами во фланг неприятелю. Вас никто не ждет, а кроме того, периэки – не спартиаты, они не выдержат хорошего удара и побегут. А затем мы сомнем и…

Царь мучительно закашлялся и прижал платок к губам. Когда он отнял рушник, на девственной белизне ткани алело крохотное пугающее пятнышко. Антигон поспешно свернул платок так, чтобы пятнышко скрылось из глаз, и закончил:

– Клеомена! Все ясно?

– Да! – дружно ответили генералы.

– Тогда ступайте, – велел Антигон. – Как только поднимется царский стяг, немедленно начинайте атаку.

Десять резвых коней поскакали с холма, унося седоков к застывшим в ожидании полкам. Они мчались по залитой тусклым солнцем траве, бросая длинные тени. Антигон устало облокотился на руку подошедшего оруженосца. Он задыхался, лоб и впалые щеки его были в холодном поту, а грудь жгло будто огнем.

– Вина! – потребовал царь.

Расторопный служка поспешно принес кубок, пенящийся багряным вином. Царь пригубил и поморщился.

– Теплое. Лучше воды, холодной воды!

Ему нельзя было пить холодную поду, и слуга знал об этом, потому и замешкался, но Антигон грозно прикрикнул:

– Я сказал: воды! Самой холодной. Прямо из источника, что под холмом!

Царь терпеливо ждал, покуда не принесут воды, внимая колкому жжению вокруг сердца. Он не желал этой битвы, он вообще был против кровопролития, но так желала судьба – жестокая девка, ежедневно отнимающая жизнь у людей – женщин, детей и старцев. Сегодня она намеревалась отправить в Аид тени сотен и тысяч молодых, полных сил мужей, чьи окровавленные тела вскоре испятнают землю. Антиох вновь кашлянул и против воли покосился на еще одно выступившее на рушнике пятно крови. Скоро судьба, именуемая еще смертью, придет и за ним.

Наконец появился слуга, протянувший царю наполненный до краев кубок. Антигон выпил воду, и в груди полегчало. Но Антигон знал, что это лишь на миг – достаточно долгий, чтобы избавиться от боли, но слишком краткий, чтоб позабыть о ней. Боль вернется, и к тому времени он должен выиграть битву.

– Флаг! – приказал Антигон, поднимаясь и вглядываясь в лежащий напротив холм, чью макушку обвивало причудливое ожерелье из тысяч лаконских щитов – алых с лямбдой посередине.

Три воина не без труда подняли массивное пятнадцатифутовое древко. Хлестко хлопнул, поймав ветер, ярко-пурпурный прямоугольник стяга. Спустя несколько мгновений из-за реки донесся глухой рев. Это кричали воины, начинавшие атаку. И вот полки двинулись вперед – одни в холм, другие вдоль дороги, тянущейся рядом с неглубокой рекой. Иллирийцы, македоняне, критяне, ахейцы – им предстояло пролить первую кровь, а следом в бой должны были вступить акарнаны, наемники и халкасписты.

Крохотные, сбитые в неровные ряды, строчки воинов поползли на холм, занятый полками Эвклида. Справа шла колонною конница, какая должна завязать бой с эскадронами Клеомена. Но конница замешкалась в болотистой низине Ойнунта, а потом и вовсе остановилась, ожидая, что будет дальше.

Эта крохотная заминка поставила под угрозу весь план Антигона. Заметив брешь, образовавшуюся во вражеском фронте, Федрон немедленно направил туда пельтастов. Две тысячи легких на ногу воинов бегом взобрались на холм и ударили в спину ахейцам и иллирийцам. Такого поворота событий не ожидал никто, даже Клеомен. Даже он не надеялся, что враг будет столь опрометчив.

Воздух наполнился звоном стали. Пельтасты с ходу бросали дроты и выхватывали остро отточенные клинки. Враги растерялись. Одни продолжали свое восхождение на вершину холма, где поджидали выстроившиеся в фалангу воины Эвклида, другие нестройно пытались противостоять новому врагу, а кое-кто уже подумывал о бегстве.

Сшиблись! Славно сшиблись. Отведайте-ка точеной лаконской стали! Тела иллирийцев и ахеян запятнали подножие холма Эва. Пельтасты, яростно крича, теснили врагов все выше – прямо к грозно ощетинившемуся остриями копий ежу фаланги.

Клеомен с волнением наблюдал за происходящим. Казалось, великая слава Лакедемона восходит на поле близ небольшого городка Селласия. Казалось, вот-вот разнесется победоносный клич дружин Леонида и Агесилая. И требовалось немного, одно-единственное…

– Ударь! Ударь! – подсказывал он брату.

Один хороший удар, и исход боя будет решен!

Но Эвклид колебался, полагая, что надежнее встретить врагов на вершине холма. Отчасти он был прав: союзники и периэки – не те воины, на умение и отвагу которых можно в полной мере положиться. Но ведь победу не всегда вырывают лучшие. Порой она дается случайно, нужно лишь уловить момент, чтобы схватить ее!

– Ударь! – кричал, потрясая мечом, Клеомен.

Но Эвклид не решился.

Но и это не меняло пока течения битвы. Ошеломленные напором пельтастов, иллирийцы и ахеяне пятились, целыми группами покидая поле сражения. Дрогнули, атакованные во фланг, халкасписты – воины со щитами, начищенного до солнечного блеска, слепящего врагов, меди.

Еще немного, и кучка отважных рассеет целый вражеский корпус.

Это было бы катастрофой для македонян, что понимал Антигон. Злодейка-судьба, именуемая еще смертью, костлявой рукой косила его испытанных воинов. И Антигон тоже кричал, взывая к застывшим в оцепенении всадникам.

– Атакуйте же! Атакуйте, черт побери!

Потом царь мучительно закашлялся, пятная платок новыми кровяными пятнами. Подбежавший слуга пытался помочь, но Антигон оттолкнул его, хрипя:

– Скорее! Бери коня! Прикажи этим болванам напасть на конницу Клеомена!

Слуга бросился к лошадям и чрез несколько мгновений уже мчался во весь опор вперед. Но он не успел. Из рядов антигоновых всадников вдруг вырвался один, облаченный в новый блестящий доспех. Был он молод и дерзок, и имя его – Филопемен – знала лишь горстка всадников-мегалопольцев. С криком «вперед!» Филопемен направил коня прямо в болотистую низину, преодолел ее и вскарабкался на противоположный откос. За ним потянулись другие. Затем, наконец, зазвучали приказы гиппархов, решившихся поддержать порыв юнца. Всадники устремились вперед и сшиблись с бросившимися им навстречу спартанцами. Завязалась сеча, перевес в которой был на стороне македонян, ибо их было более тысячи, а спартанцев не насчитывалось и пятисот.

Но они встретили врага яростно. Жалобно крича, побежали прочь лошади, лишившиеся седоков. Воины в богато изукрашенных панцирях пали на землю, пораженные вражеской сталью. Одни обрели смерть, другие кричали от ран. Кричал и юный Филопемен: сброшенный с коня на землю, он бился пешим и был уязвлен лаконской сталью сразу в оба бедра. Кричал не от боли, от ярости, требуя склонившихся над ним друзей посадить его на коня. Но никто не решился сделать это, и тогда Филопемен пытался сам вскарабкаться на коня и падал вновь, лишившись сил.

Спартанцы понемногу пятились, теснимые врагом, но еще держались, потому что должны были держаться. Но тут совершили роковой просчет командиры пельтастов, прекратившие избиение очутившихся в кольце иллирян и устремившиеся на выручку своей коннице. Пельтастам удалось остановить врагов, но тем временем Александр и Деметрий из Фар собрали своих воинов и атаковали Эвклида. Атаковали сразу с двух сторон: иллирийцы, беотяне и ахейцы – в лоб, а акарнаны, о которых не знали ни Клеомен, ни его брат, обманутые Дамотелом, прельстившимся на золото Антигона – во фланг.

Клеомен не сразу понял, что произошло. Он лишь увидел, что полки Эвклида пятятся, и догадался, что случилась беда. Теперь уже нечего было рассчитывать на то, чтоб обрушиться на фалангу Антигона двумя бронированными кулаками. Теперь надлежало думать не о победе, а о спасении от поражения.

– Все вниз! – велел Клеомен генералам, и те повели полки с холма в долину, на выручку всадникам и уже выбитым со своей позиции воинам Эвклида. Судьба сбила шаг, поворачивая лицо к спартиатам.

Для спартиатов еще можно было все изменить, если македоняне задержатся с главным ударом, но Антигон бы искушен в боях не менее Клеомена, и потому уже двинул вперед фалангу, удвоив для верности ширину ее строя.

Эвклид, отчаянно бившийся в первых рядах, пал. Солдаты его бежали прочь, срываясь с круч и поражаемые в спину быстрыми акарнанами. В центре конница еще билась, валя врагов наземь ударами ксистонов, но была оттеснена на равнину, где превосходство македонян и ахейцев сделалось безусловным. Вскоре спартанские всадники обратились в бегство, спеша укрыться за спинами спустившихся на равнину пехотинцев. Неприятельские эскадроны преследовали их, сколько возможно, а потом отошли, не рискуя вступать в битву с полной ярости и сил фалангой. Настал черед сариссофоров.

Десять тысяч воинов шагнули вперед. Мерно, шаг в шаг, плечо в плечо, шит в шит.

– Держать строй! – приказал, кашлянув кровью, Антигон.

– Держать строй! – покрикивали офицеры.

Держать строй было нетрудно. Пространство между холмами ровное и потому идеальное для действия фаланги. Шаг, шаг, шаг! Мерный лязг оружия, разрывающий воздух, твердая поступь двадцати тысяч ног, сотрясающая землю. Нет силы, способной растерзать сплошную стену щитов и острожальных копий.

– Вперед! Во славу наших предков! Во славу царя Леонида и трехсот, павших в Фермопилах! Вперед! – воскликнул Клеомен, выхватывая из ножен меч, и шесть тысяч спартиатов пошли навстречу врагу. Справа и слева шли наемники, не столь преданные, но гордые клеоменовой славой. Царь Спарты не сомневался: наемники будут драться. Будут, но лишь до тех пор, пока не дрогнут ряды спартиатов. И тогда они побегут или, что хуже, перейдут на сторону победителя.

Шаг, шаг, шаг… Пора! Клеомен перешел на бег, его примеру последовали прочие воины – справа и слева. Стена спартиатов, ощетинившаяся копьями в точности, как и строй македонян, с криком обрушилась на врага.

Воздух наполнился воплями и скрежетом. Своим яростным напором спартиатам удалось потеснить врагов. Фаланга Антигона попятилась, трепеща копьями, в ней возникли опасные бреши, в какие тут же ворвались спартиаты. Массивные сариссы с хрустом пробивали щиты, пронзали закованные в броню тела, сверкающие мечи со звоном обрушивались на головы македонян, сминая увенчанные гребнями шлемы, разрубали наплечники, проникали между щитами.

Славное дело! Клеомен рубил с оттягом, разбрызгивая вокруг себя алые капельки крови. Рот его был оскален яростным криком. Пять, десять, пятнадцать македонян пали под ударами беспощадного меча, но враги держались. Они еще пятились, но не бежали. Не было силы, способной обратить их в бегство, ибо за спиной первой фаланги уже выстроилась, выставив перед собой копья, вторая, и сариссофорам просто некуда было бежать. И впереди и сзади их поджидала смерть, и потому они держались, истощая силы и ярость врагов.

А потом на фланги спартанского войска обрушились передохнувшие всадники и пельтасты. Наемники устояли, но попятились, а глядя на них ослабили свой натиск и спартиаты. Воспользовавшись этим, Антигон произвел стремительное перестроение. Под звуки труб воины поредевшей фаланги разошлись вправо и влево, уступая место товарищам.

Взору спартиатов предстала вторая фаланга – пять тысяч полных сил и желания победить копьеносцев. Под рев труб и ободряющие крики подскакавшего к своим воинам Антигона македоняне перешли в контратаку. Пять тысяч копий стальной восьмирядной щетиной вонзились в расстроенные ряды спартиатов. Первые шеренги пали, словно скошенные смертельной косой. Стоявшие позади лаконцы пытались сопротивляться, рубя иль отбрасывая щитом копья. Некоторые с разбегу бросались на этот частокол, но ни одному не удалось пробиться к врагам, чтобы пустить в ход меч.

Шаг за шагом копьеносцы теснили спартиатов, пока не отбросили их в лагерь, укрепленный валом и рвом. Клеомен швырнул прочь истерзанный щит с иссеченной лаконскою лямбдой.

– Сдержать! – закричал он, с отчаянием видя, как враги сначала по одному, а потом целыми группами, взбираются на вал. – Сдержать!!!

Но не было силы – сдержать, ибо все было кончено…


Битва при Селласии… Ах, эта битва при Селласии, о которой ни слова нет в школьных учебниках. Конечно, это не Фермопилы и не Филиппы. Она не была не столь грандиозна, как, скажем, Гавгамелы иль Ипс, и не повлекла таких жертв, как Канны или Зама. Наверно, она была не столь судьбоносна, хотя как посмотреть, ибо решала судьбу многих – и не только людей, но и государств, и даже стала знаковой для будущего.

Когда обращаешься к этой битве – злополучной битве при Селласии, не покидает ощущение, что битва эта была неестественной, искусственной, насильственной для обеих сторон. Толстой уверял, что любая война, любая битва неестественна, что она есть выражение миллиардов причин, хаотичной воли многих, выливающейся в слепое развитие событий, цепь случайностей, довлеющих над волей правителей и стремлением целых народов. Здесь есть зерно истины, но не проращенное зерно. Бывают битвы, предопределяемые не только волей вождей, но и волей народов, не только волей народов, но и самим ходом мирового развития; и случайности – лишь арабесочное обрамление таких войн, таящих глубокий, сокровенный, судьбоносный смысл.

Так, битва при Платеях была выражением претензии Востока на гегемонию в мире. Ксеркс замахнулся не просто на Грецию, но на весь западный мир; замахнулся, но проиграл – проиграл еще в Фермопилах.

Битва при Каннах – не просто олицетворение соперничества могущественнейших на тот момент держав, а новое столкновение Востока и Запада, еще большего Запада и еще большего Востока, ибо по сути своей римляне были западнее греков, а карфагеняне, как это ни парадоксально, восточнее персов. Это был апогей противостояния Запада и Востока в Древности, завершившийся победой Запада – пустой победой, ибо пройдут века – не так уж много – и верх одержит Восток, неиссякаемый, нескончаемый и буйный. При Фарсале Цезарь и Помпеи не просто боролись за власть, а решали, чему быть: республике или империи. Победил Цезарь, обеспечивший Риму еще пять веков гегемонии в мире.

Платеи, Канны, Фарсал… Там было за что сражаться, за что умирать. Но что делили в злосчастной битве при Селласии лаконцы и македоняне? Гегемонию над Элладой? К чему была нужна эта гегемония, когда над Балканами все отчетливей простиралась тень крыльев римского орла? К чему?

Этого мог не видеть Арат, достойнейший из греков, но ослепленный химеричной идеей единства через демократию и федерацию, хотя и демократия в античном ее выражении и федерация уже давно продемонстрировали свою нежизнеспособность. Но Клеомен, этот царственный мечтатель, грезивший об очищении мира. Будучи идеалистом в душе, в жизни он был редким, жесточайшим прагматиком, готовым на все, исключая разве что низость, на любые жертвы, когда речь заходила о достижении поставленной им себе великой цели – объединении Эллады. Но Антигон Досон, быть может, самый достойный из владык Македонии Они уже слышали поступь римских калиг, и что же искали в этой битве они?

Они не враждовали лично. Антигон не испытывал неприязни к Клеомену, спартанский царь не испытывал к Антигону ненавистного чувства, подобного тому, что, вне сомнения, у него вызывал Арат. Несомненно, Клеомен ненавидел македонян, как давних угнетателей Эллады, но не мог не признать, что македоняне все же лучше, роднее, ближе, чем далекая Сирия иль обретавший все большую силу Рим.

Несомненно, Антигон не любил спартиатов, оспаривавших у Македонии право быть первым в Элладе, но лакедемоняне были ему конечно же ближе, чем римляне иль египтяне. Но, тем не менее, они – эти два ярчайших героя своего времени – сошлись у Селласии, и была битва, по упорству и кровопролитности своей беспримерная в Древности.

Должно заметить, битвы Древности бывали не столь кровопролитны, как это порой представляется. Непосредственно в сражении редко гибла даже десятая часть противостоящих армий; если потери и бывали велики, то причиной тому было либо бегство одной из армий, либо избиение окруженных, как это случилось при Каннах. Когда же обе стороны имели возможность для отступления, число павших исчислялось сотнями, редко тысячами; причем считанными тысячами, хотя это и немало.

В битве же при Селласии Клеомен потерял более половины своей двадцатитысячной армии, причем пала почти вся гвардия. Из шести тысяч воинов-спартиатов, что вышли на эту битву, уцелело лишь двести. Соотношение ужасающее. Многим эта цифра кажется завышенной, но какой интерес тут был завышать? Преувеличивать славу – Антигону? Сомнительная слава. Или взывать о жалости – Клеомену? Достойна презрения подобная жалость. Нет, они не любили преувеличивать. Ни уж тем более взывать. Уцелел лишь каждый тридцатый из тех, что гордо именовали себя спартиатами – гражданами Лакедемона.

Кроме того, погибла большая часть наемников Клеомена, многие из союзников. Едва ли треть армии смогла спастись бегством, а пленных почти не было – македоняне их не брали. Македоняне также понесли потери, громадные для подобной битвы, когда ни одна из сторон не имела возможности ни окружить противника, ни полноценно преследовать его. Все это свидетельствует о ярости, с какой бились враги. И невозможно понять, в чем же причина этой ярости. Невозможно… Но это была выдающаяся битва. Клеомен разработал идеальный план битвы; лучшего плана в подобной ситуации не сумел бы придумать никто. Антигон ответил контрпланом, не менее блестящим. Они сплели в единый клубок без малого пятьдесят тысяч бойцов, чтоб подарить Смерти половину из них. И никто впоследствии: ни современники, ни потомки – так и не смог понять: кому и зачем это было нужно. Кому? Зачем?

Битва при Селласии… Ах, эта битва при Селласии, о которой ни слова нет в школьных учебниках.


Наемники побежали, справа и слева обходили вражеские всадники и пельтасты. Верный Федрон, по иссеченным доспехам которого струилась кровь, подвел коня.

– Спасайся, царь…

– Нет! – закричал Клеомен.

– Спасайся! – слабея голосом, повторил Федрон. – С гибелью войска наше дело еще не проиграно, твоя же смерть означает полный конец всему. Спаси себя, чтобы спасти Спарту!

Федрон покачнулся и упал. Клеомен подхватил повод коня. Несколько мгновений он колебался, размышляя, последовать совету Федрона, иль броситься в битву. Сердце жаждало доблестной смерти, разум требовал искать спасения, ибо Федрон был прав – одно лишь имя Клеомена способно было возродить величие Спарты. И Клеомен бежал – в Спарту, оттуда в Гифей, затем морем в Египет. С ним спаслось около ста спартиатов. Еще столько же сложили оружие, вручая свою жизнь победителю. Все прочие остались лежать на равнине поблизости от никому не ведомого доселе городка, прозываемого Селласия. Все прочие – все кроме двухсот. Их было шесть тысяч. Спаслись лишь двести, каждый тридцатый. Все прочие остались лежать. Прочие – цвет Спарты, которой не суждено было уж возродиться.

И мрачно взирая на груды мертвых тел, Антигон промолвил сопровождавшим его стратегам:

– Мы выиграли эту битву, но, кажется, лучше б мы ее проиграли.

– Почему?! – воскликнул Деметрий из Фар, гордый собственной доблестью и состоявшейся победой.

Антигон не ответил. Он лишь закашлялся и приложил платок ко рту, чтобы, отняв его, увидеть багровые пятна, яркие, словно плащи устлавших мертвое поле воинов. Спустя два месяца Антигон скончался от чахотки в Пидне. И последние его слова были:

– А все же лучше бы мы проиграли эту битву! Судьба…

1.4

В Гуанчжуне победно ревели трубы и рокотали пузатые, обтянутые буйволиной кожей барабаны. Трепетали черные стяги, в такт им колыхались черные же бунчуки на секирах ланчжунов. Улицы Сяньяна, столицы Тянься, были полны цяньшоу,[4] предвкушавших обильное угощение, площадь перед дворцом была запружена воинами и знатью – тысячами закованных в прочные латы шицзу и сотнями и сотнями хоу и гуандай, облаченными все, как один, в халаты из тонкого полотна темных оттенков и в кожаные колпаки, увенчанные символами придворного ранга.

Собравшиеся на площади ликовали в ожидании богатых даров и пожалований. Одни мечтали о золотой печати с фиолетовым шнуром, пределом вожделений других была должность тинчжана или пожалование на двадцать семей. Собравшиеся на площади походили на скопище очумевших от весеннего блуда пауков, что обитают в восточных степях: смертельно-ядовитых каракуртов – их напоминали чернохалатные чиновники – и тарантулов: пластинчатые доспехи воинов издали были схожи с блестящей в утренней росе мохнатой шкуркой степного охотника.

И в самом сердце паутины, во дворце Циняньгун, безмолвном свидетеле многих войн, переворотов и смут, затаился главный паук, тот, что даровал повод для ликования и сладких надежд. Еще вчера его звали Ин Чжэн, царь Цинь, сегодня же он придумал себе новое имя, более величественное и соответствующее действительности. Отныне он повелел звать себя Ши-хуанди – Первым Высочайшим императором. Красивое, что ни говори, имя! Советники и лехоу немало поломали голову, прежде чем выдумали его. Ши-хуанди или император Цинь Ши-хуан – Повелитель империи Цинь! Еще его называли тигром, волком или шакалом, столь свирепым и коварным представлялся он тем, кто боялись его. Сам же Ин Чжэн любил сравнивать себя с пауком – безобразной и смертельно опасной тварью, умеющей ткать западни, в которые рано или поздно попадаются беспечные мушки, тараканы и сверчки. Но теперь Ши-хуан…

– Ши-хуан! – император сладостно выговорил это слово, улыбнулся своим тайным мыслям, поднялся из кресла и направился к окнам, выводящим на крытую галерею. Царь неторопливо шествовал по выложенному мозаикой полу, минуя резные колонны из тунга и безмолвно стоящих подле них телохранителей-ланчжунов. Царь, царь… Раньше он звался царем. Теперь же он был больше, чем царь; он стал императором, повелителем многих царств. Раньше он величал себя именем Ин Чжэн, теперь же придворным было велено именовать повелителя величественным именем Цинь Ши-хуанди. Властитель Цинь еще не успел привыкнуть к новому имени, как и не успел до конца еще свыкнуться со своим новым положением.

Все с той же улыбкой, едва различимой на узкогубом лице, Ши-хуан положил ладони на прохладный мрамор, которым была облицована ниша окна. Император был худ и непривлекателен. У него был слишком длинный в представлении китайца нос, слишком узкие даже в представлении китайца глаза, тощая грудь, жидкие волосы, стянутые пучком на затылке. Голос императора сравнивали с клекотом хищной птицы.

Сощурив и без того узкие глаза, полуприкрытые от сторонних взглядов струящимися с короны жемчужными подвесками, Ши-хуан обежал взором заполненную людьми площадь. Да, сегодня великий день. Гонец привез весть о пленении последнего врага Цинь – Ци-ван Цзяня, царя Ци. Пало последнее царство, отныне Тянься – под властью единого правителя. Это великое благо для Поднебесной, для мириадов черноголовых, ее населяющих. Но это не столь важно. Главное, объединение стало благом для того, кто выше всех этих черноголовых, того, кто почти что бог, для бледного, чахоточной худобы человека, пожелавшего зваться Первым и Высочайшим императором.

Ши-хуан поморщился. Шум толпы, пусть даже ликующей, раздражал его. Это было правдой, что про него говорили – он не любил людей. Да и за что их было любить?

С самого детства люди доставляли правителю Цинь одни неприятности и беды. Он рано лишился отца. Юному принцу исполнилось лишь тринадцать, когда отправился в Хуанцзюнь отец, досточтимый Чжуан-сян-ван. Впрочем, быть может, он и не был отцом Ин Чжэна. Дело в том, что мать наследника до того, как очутиться в царском гареме, была наложницей Люй Бу-вэя, блистательного сюэши, с поистине придворным искусством проповедовавшим учения сразу и Кун Фу-цзы, и Шан Яна. Ин Чжэн появился на свет месяцев через семь после того как мать стала возлюбленной повелителя Цинь. Это дало злобным сплетникам повод посудачить над тем, кто же был истинным родителем наследника. Шептались, что наложница приняла в свое чрево семя Люй Бу-вэя. Как будто сиятельный царь не мог овладеть ей с согласия советника и друга еще до того, как официально принял в свой гарем! Как будто не случалось, когда женщины рожали детей прежде отведенного им природой срока! Как будто…

Император криво усмехнулся. Лично у него было мало сомнений относительно того, кто был его настоящим отцом. Конечно же Люй Бу-вэй, один из мерзких жучжэ! Быть может, именно эти пересуды – об отцовстве – и сократили жизнь другому отцу, досточтимому Чжуан-сян-вану, человеку, слишком ранимому и мнительному для того, чтобы быть властителем мириадов менее ранимых и мнительных.

Впрочем, грешно обижаться на Люй Бу-вэя, окружившего юного государя искренней заботой. Он как мог охранял Ин Чжэна от злобной молвы, старался защитить от ненависти и коварства, что пропитали насквозь стены дворца Циняньгун, делал все, чтоб сделать из мальчика настоящего правителя, сильного и мудрого. Проклятый жучжэ! Это он, кровный отец заставил Ин Чжэна задуматься над тем, что есть жизнь, а потом и над тем, что есть смерть.

Жизнь… В этом Ин Чжэн не открыл для себя ничего нового. Жизнь была вещью вполне обыденной. Солнце, ветер, вода, огонь, земля, сладкое питье и еда, дорогие одежды и прочие мелкие радости. Жизнь представлялась естественным даром, каковым, собственно говоря, и была. А вот смерть…

Смерть!

Ин Чжэн рано пришел к мысли о смерти. Поначалу он просто отмечал факт исчезновения людей – то одного, то другого из родственников, приближенных. Смерть, как факт. Именно так восьмилетний мальчик отметил смерть деда. Дед был, и вот его не стало. Он лежал неподвижный в резном гробу. И пол краской, толстым слоем положенной на лицо, проступала восковая желтизна. Маленький Ин Чжэн поклонился деду, желтому и неподвижному. И все. Он не слишком любил его, деда.

Отношение к смерти вдруг изменилось, когда ушел отец. Он лежал неподвижный, желтый и чужой. И Ин Чжэн понял, что смерть – это страшно, что смерть – это ничто, не солнце, не ветер, не дождь, не смех, не плач, не свет, не темнота, не пища, не глоток воды, не любовь и не ненависть – ничто! Грань, за которой беспредельная пустота, больше, чем пустота, ибо это ничто не имеет определения.

Ин Чжэн понял и испугался. Он испугался Смерти, он слишком любил жизнь. Он не хотел лишиться тех маленьких и больших радостей, что даровала ему жизнь. Будь он одним из бесчисленной толпы минь,[5] он, возможно, отнесся бы к Смерти проше; цянь-шоу, как царь убедится впоследствии, спокойно относились к Смерти. Они воспринимали ее с тем равнодушием – внешним, а быть может, и внутренним, какое бы мы назвали стоическим. Но Ин Чжэн не был черноголовым, коленопреклоненным рабом, не имеющим права думать о Смерти, ибо жизнь черноголового не стоила ничего. Ин Чжэн был повелителем черноголовых, его жизнь стоила безмерно много, и он был праве думать о Смерти, он был вправе страшиться ее. Он обратился к мудрому Люй Бу-вэю.

– Я боюсь Смерти! – сказал царь.

– Не ты первый, Бися,[6] – ответил мудрец.

– Но я не хочу умирать!

– Не ты первый, – повторил Люй Бу-вэй.

– Мне плевать, первый я или нет! Я хочу жить вечно! Ведь я первый, первый среди всех! И я хочу быть первым, кого минует смерть! Я хочу знать, как обрести бессмертие!

Мудрец мягко улыбнулся в редкие усы и столь же редкую седую бородку.

– Мы не знаем, что такое жизнь, можем ли мы знать, что такое смерть? – ответил он словами учителя.[7] – Можем ли мы знать, что есть бессмертие?!

Но подобный ответ не удовлетворил юного принца. И с тех пор он возненавидел жучжэ, к которым до того относился вполне благосклонно. Мудрецы были не единственными, кого ненавидел Ин Чжэн. Еще он ненавидел придворных, всех этих высокомнящих личжу с их вымученными улыбками, неискренней лестью, отрепетированными поклонами. Они были лжецами и ненавидели Ин Чжэна, а скрывали свою ненависть лишь потому, что властитель Цинь был наделен силой.

Минь, народ… Ин Чжэн не знал его, но также ненавидел, ибо подозревал, что черноголовые: от самых последних би чжэ до отмеченного властью и высшим расположением лехоу – ненавидят его; ненавидят за то, что он лучше, благороднее, выше всех.

Вот если бы можно было обойтись без всех их: князей и мудрецов, крестьян и рабов-тунов. Оставить одних лишь шицзу, чтобы те охраняли драгоценную персону императора. А всех остальных бросить в широко разверстую пасть Тянь-лана – Небесного Волка. Но, к сожалению, это неисполнимо. Кто будет тогда кормить и одевать владыку Тянься, кто будет следить за сбором налогов, кто будет придавать пышность дворцу.

А было бы великолепно – остаться одному в окружении преданных ланчжунов, а то и вообще одному, ибо нельзя в полной мере положиться на преданность человека. Кому, как не владыке Цинь, не единожды преданному друзьями и недругами судить об этом?! Кому?! Разве не ему, правителю, преданному своим первым министром?!

Его звали Лао Аем, и он был учеником мудрого Люй Бу-вэя и ближайшим советником Ин Чжэна. Лао Ай обладал громадной властью и пользовался расположением матери, вдовствующей царицы. Как потом выяснилось, Лао Ай был ей не только советником, но и другом. Его ввел во дворец Люй Бу-вэй, еще один старинный друг царицы-матери. Мудрец боялся, что его тайная связь с царицей откроется, почему и нашел себе подмену в лице верного и преданного слуги Лао Ая. Юного красавчика выдали за кастрата и приставили служить царице. И очень скоро мнимый евнух обрел громадную власть.

Люди стали бояться Лао Ая и заискивать перед ним. А сам Лао ай боялся лишь одного человека. Он боялся Ин Чжэна, он лучше других знал характер государя. Из котенка вырос тигр с сердцем шакала – безжалостный, коварный и неразборчивый в средствах. И этот тигр собирался опустошать не только охотничьи угодья соседей, он был готов творить кровавый пир и в собственном доме. По крайней мере, так говорил Лао Ай. Говорил за глаза, пряча эти самые лживые глаза при встречах с Ин Чжэном в низком поклоне. Он склонялся до самого пола, но мечтал видеть склоненных перед собой. Он был непомерно честолюбив, этот выскочка Лао Ай, жалкий цэши, непостоянный и лживый, как и все люди низкого сорта.

Лао Ай принадлежат к жучжэ, ставящим отцовские обычаи выше блага государства. Лао Ай был против сильного правителя, ибо полагай пагубой власть тигра над стадом овец. Лао Ай боялся возвышения Ин Чжэна. Безвольный юноша устраивал искушенного во власти царедворца, тигр с сердцем шакала и повадками паука пугал. Лао Ай решил не выпускать тигра из клетки и поднял мятеж.

Он был умен и обладал немалой властью, цэши Лао Ай. Он хорошо знал, в чем заключен тайный смысл власти. Лишь люди несведущие в государственном управлении полагают, что властвует царь. На деле все решает бамбуковая дощечка, испещренная замысловатыми иероглифами и скрепленная печатью. Дворцовый писец составил подметный указ, а резчик изготовил поддельные печати из небесно-молочного камня, кощунственно украсив их ручки изображениями дракона и тигра.

То был год, осененный звездой Фу-эр,[8] когда слуги Лао Ая, вооруженные мечами и луками, двинулись ко дворцу Цинянь-гун. И быть бы беде, но вовремя вмешался преданный Ли Сы, еще один цэши, но ненавидевший Лао Ая. Ли Сы был умен и мечтал о власти, Лао Ай знал о честолюбии Ли Сы и противился его возвышению.

– Государь, тебя предали! Враги идут во дворец! – кричал в тот день Ли Сы, вбегая в царские покои.

Признаться, Ин Чжэн испугался. Конечно, он был тигром, но с сердцем шакала. А шакалье сердце подвержено страху. Царь смертельно перепугался и хотел даже бежать, но Ли Сы, забыв об этикете, вцепился прямо в отворот изукрашенной драконами кофты[9] и остановил повелителя Цинь.

– Тебе нечего опасаться. Если не веришь своим слугам, доверься ланчжунам! Они не предадут!

Ланчжунлин – тысяча телохранителей, набираемые лично царем и зависящие лишь от его милостей. У них не было повода для измены. Ин Чжэн повелел позвать к себе командиров ланчжунов.

– Я предан, – сказал царь, с трудом усмиряя вдруг возникшую в руках дрожь. – Готовы ли вы защитить своего господина?

– Да! – дружно ответили генералы, которым глупо было ждать милостей в случае смены правителя.

Тысяча вышла навстречу бунтовщикам и в жестоком бою разгромила их. Лао Ай и ближайшие его сподвижники бежали, но были пойманы. Заговорщики молили о пощаде: Ин Чжэн покачал головой.

– Они задели чешуйки на шее дракона![10] – сказал он. – И нет им прошения!

К преступникам применили все виды казней, сочтенных повелителем Цинь достойными подобного злодеяния. Одних рассекли пополам, предварительно кастрировав, других разорвали лошадьми, третьих сварили, четвертых изрубили на мелкие части. Л ишь несколько счастливчиков, наименее запятнавших себя, умерли легко – им пробили темя. Ин Чжэн не ограничился расправою с немногими негодяями. В назидание всем негодяям, готовым покуситься на жизнь царя, были истреблены родственники казненных. В отношении этих несчастных палачи были еще более милосердны – их просто закопали живьем.

Пощажен был лишь Люй Бу-вэй, которого не без основания подозревали не только в тайном отцовстве, но и в участии в заговоре. Ин Чжэн не решился прилюдно умертвить того, кто, возможно, был причастен к его появлению на свет. Мудреца просто лишили власти, а его место при царе занял верный Ли Сы. Вскоре Люй Бу-вэй покончит с собой, выпив отравленного вина.

Ши-хуан усмехнулся, подумав: а, быть может, нашелся некто, кто сделал вино отравленным.

Крики толпы раздражали. Император повернулся и нечаянно задел левым локтем балку, очерчивавшую оконный проем, отчего поморщился. Напомнила о себе старая рана, память о еще одном злодеянии. Эту рану нанес правителю Цинь знаменитый убийца Цзин Кэ, нанятый подлым принцем Данем. Цзин Кэ едва не убил царя, но, хвала Тай-ян, Ин Чжэн владел мечом не хуже цыкэ, а от страха его ноги стали быстрее ветра. Тогда он спасся, отделавшись царапиной на локте, но любви к человечеству сей прискорбный случай не прибавил. Слишком многие из черноголовых жаждали кончины властителя Цинь, а он ужасался самой мысли о подкрадывающейся, словно полуденный тигр, смерти. И когда император вспоминай о ней, ничто уже его не Радовало его – ни ликующие крики толпы, ни победоносные донесения генералов, ни торжественно выкладываемые у его ног трофеи. На ум шли ноющая рука, больное колено и огненный ком, что все чаще сдавливал грудь. На ум шла она, смерть.

Смерть… Это именно ей царство Цинь было обязано своим стремительным возвышением. Когда юный Ин Чжэн вдруг задумался об ужасающем смысле Смерти, в нем пробудилось великое желание отвратить ее. Отвратить – любым способом избежать ужасающего ничто, желтого источника небытия. Отвратить, но как?

Ответ дали фанши, почитатели дао. Фанши умели вызывать духов, им приписывали знание жизни и смерти. Величайший из фанши Шао-Цзюнь, прозванный еще У-ди, поклонившись до самого пола, поведал императору:

– Я знаю, как развеять тревогу сиятельного властителя Цинь. – Тут маг доверительно, почти фамильярно улыбнулся. – Если принести жертвы богу очага, можно вызвать души умерших; вызвав души умерших, можно превратить киноварь в золото; если из полученного золота изготовить посуду для питья и еды, можно продлить жизнь. Ну а продлив жизнь, повелитель обретет возможность встретиться с небожителями на горе Пэнлай и испить напиток бусычжияо.

Все оказалось не столь уж сложно. Маг принес жертвы богам и вызвал души умерших. У императора до сих пор были сомнения, что он видел именно души, но по темному притвору храма, где происходило волхование, и впрямь носились какие-то неясные тени. Может, это действительно были души.

Затем У-ди изготовил из киновари золото. Он на глазах Ин Чжэна и двух доверенных цэши положил в шкатулку из тиса мешочек с киноварью. Шкатулку закрыли и опечатали, после чего фанши прочитал магическое заклинание. Когда резную крышку откинули, в шкатулке оказалось чистое золото.

В это чудо владыка Цинь тоже не очень-то поверил, хотя его душа и жаждала чуда. Он даже со смешком попросил мага превратить в золото всю киноварь в Поднебесной, запасы которой были поистине неисчерпаемы, но У-ди отклонил подобную просьбу, сославшись на то, что чары отнимают у него слишком много сил.

Из золота выплавили кубок и чашу, из которых император пил и ел. У-ди уверял, что это укрепит его силы. Может, оно так и было, но особого прилива сил царь тогда не почувствовал.

Оставалось последнее средство – испить эликсир бусычжияо. И дело теперь было за малым – добраться до горы Пэнлай, что плавала в море Ланье, и принять из рук небожителей чашу с драгоценным питьем. Но путь к заветной горе преграждали царства, вот уже семь поколений враждебные Цинь. Ни одно из них не пропустило бы Ин Чжэна через свои земли. И выход был один – война.

Для этой войны Ин Чжэн собрал войско, равного которому еще не знала Тянься. Он облачил шицзу в блестящие латы и вооружил их арбалетами-дахуанами, стрела из которых пробивала самый прочный доспех. Он отказался от неуклюжих колесниц и создал полки из всадников, вооруженных и сражающихся по образцу северных варваров. Ни одна армия не могла противостоять бронированным ратям царства Цинь.

Год из года циньцы шли на восток, подобно шелковичному червю объедая цветение вражеских царств. Пылали города и села, обагренные кровью мечи выкашивали посевы, длинные секиры-мао с хрустом вгрызались в стволы яблонь и вишен, злые руки забрасывали падалью и землей колодцы. На пепелищах оставались лежать горы трупов. Сколько? Кто их считал! Но известно, что число казненных порой исчислялось сотнями тысяч.

Все это длилось целых двадцать пять лет. Ровно четверть века понадобилось на то, чтоб источить корни враждебных древ и повалить их одно за другим на опаленную солнцем землю.

Год из года Ин Чжэн содрогался от мысли, что не успеет опередить смерть, что она настигнет его раньше того дня, как он увидит гору Пэнлай. Мысль точила циньского царя, иссушая душу и источая тело. От рождения не отличавшийся крепким здоровьем, он страдал от многих болезней: все сильнее болела грудь, ныли колени, покалывало в правом боку. Все чаще приходилось прибегать к чудодейственным средствам, изготавливаемым фанши, что поддерживали силы, а потом вновь ослабляли тело. Ин Чжэну стали сниться кошмары. Он кричал по ночам, а пред тем, как улечься в постель, клал под подушку меч, ибо боялся нежданной Смерти.

И, наконец, все было кончено. Путь к бессмертию был открыт. Император мог смеяться над Смертью. Мог…

Позади послышался негромкий кашель. Ши-хуан обернулся. Чжао Гао, его правая рука, отвесил поклон. Нефритовые шарики на колпаке евнуха глухо ударились друг о друга. Император чуть дернул головой, что означало высшую степень благоволения.

– Все готово, Бися.

Ши-хуан вновь кивнул. Поддерживая левой рукой полу широкого халата, украшенного златотканными изображениями диковинных животных, император направился в тронную залу, где уже ждали близкие к нему люди, первые сановники государства.

Тронная зала была невелика, как бы невелик и сам дворец Циняньгун, который вряд ли бы произвел впечатление на путешественника, повидавшего хоромы царей Ассирии, Вавилона и Парсы, тиранов Сиракуз и Галикарнаса, владык Сирии и Египта. Дворец представлял собой довольно просторное и вместе с тем безыскусное строение, по форме почти правильный квадрат, сооруженное по большей части из дерева, а также из мягкого камня, крытое черепицей. Едва ли не добрую половину его занимала тронная зала, чьи своды поддерживали двенадцать колонн, отделанных серебром и нефритом. Эти колонны, пожалуй, были единственным, на чем задерживался взор. Нет, такой дворец был явно недостоин владыки Тянься. Повелитель Поднебесной нуждался в новом, величественном и роскошном жилище, подобающем его положению.

Сейчас тронная зала была полна людей. Здесь собралось несколько сот гуандай и хоу высших ранга. Тесной толпой сгрудившиеся перед троном, они при появлении Ши-хуана дружно пали на колени, приветствуя своего повелителя. Император неторопливо прошел мимо распростершихся ниц людей, поднялся на двенадцатиступенчатое возвышение, на котором стоял трон и опустился на расшитое шелком сиденье. На него дохнуло дымком возженных на треножниках благовоний. Ши-хуан поморщился: ароматы южных трав напоминали страшный запах тлена.

Но он совладал с собой и кивнул ставшему справа Чжао Гао. Евнух хлопнул в ладоши, давая понять, что можно встать. Придворные поднялись с колен.

Ши Хуан изобразил милостивую улыбку, неестественно натянутую на хищном нервном лице. Затем он заговорил, и голос его был хрипл, словно карканье ворона. Криво дрогнула щека, рот исторгнул орлиный клекот.

– Мы рады сообщить нашим слугам добрую весть. Отныне больше не существует ни Чу, ни Ци, ни Янь, ни Чжао, ни Хань, ни Вэй![11] Отныне есть только Цинь. Отныне есть единый народ, единое государство, единый правитель. Настала эпоха нашего величия, эпоха Хэй-ди! Радуйтесь, люди Цинь!

Шквал восторженных криков перекрыл последние слова повелителя Поднебесной.

Льстецы ликовали. Чжао Гао улыбался. Цинь Ши-хуан собирался отправиться к морю Ланье. Китай вступал в эпоху невиданного расцвета…

1.5

Острова близ Иллирии издревле пользовались дурной славой. Еще во времена Кипсела в адриатических бухтах обустроились пираты, дерзкие молодцы, дикие обличьем и сердцем. На легких суденышках – человек по полсотни на каждом – эти молодцы охотились за неосторожно приблизившимися к живописным берегам купцами. Едва лишь коринфский или тарентийский навигатор начинал подумывать о том, чтобы причалить к суше и набрать воды, как из-за какого-нибудь ничтожного островка без имени и прозвания выскакивали узкобортные лодки, набитые уродливыми, истошно вопящими людьми. И нужно было что есть сил налегать на весла, ибо в противном случае можно было расстаться не только с кораблем и грузом, но и с собственной шкурой. И бледный, как мел, триерарх что есть мочи кричал келевсту, чтобы тот подстегнул фебиов. И матросы карабкались на мачту, дабы попытаться поймать слабый ветер, а немногочисленные воины спешили к бортам. И благодарение богам, если они вмешаются! Если Посейдон ударит быстрой волной или Зевс пошлет на подмогу стремительного Эола. А если нет, то запоют стрелы и ударят мечи о мечи. И сотня лихих головушек отправится на корм местным крабам, и ни купцу, ни его спутникам больше не увидеть родных очагов, жен и детей. Дурные места. Дурные! Но изобильные и прекрасные. И потому-то тянуло сюда человека. Тянуло с давних пор…

Тянет и сейчас. Особенно с тех пор, как железная калига Римских легионов придавила Апеннины. Кому-то это пришлось не по вкусу. Но, как верно замечено, что плохо одним – хорошо Для других. Пришедшее на берега Италии успокоение оживило торговлю. Все чаше эллинские, македонские, а то и сирийские купцы заходили в ласкающие взор воды Адриатики. Все чаще появлялись здесь и римские корабли. А значит, есть добыча у пирата!

Иллирийские корсары, дикие обликом и сердцем, заслуживают отдельной книги. В нашей же истории они лишь эпизод, ибо пришло время других героев, но эпизод занимательный. Звезда иллирийцев взошла во времена, когда погрязли в хаосе междоусобиц и войн Македония и Эпир, равно претендовавшие на власть на Адриатике. Увлекшимся битьем горшков соседям было не до теплого моря, и иллирийцы воспользовались этим. Как-то незаметно, не за день и не за два, они покинули укромные гавани и вышли на морские просторы. Но вышли не за тем, чтоб торговать. Почтенное занятие торговлей иллирийцы недолюбливали по той простой причине, что торговать им было нечем, благо имели они лишь самый хлеб насущный, да еще немного рыбки и винца к этому хлебу. Но и вкусно покушать, и славно одеться иллирийцы, как и все прочие обитатели мира любили. Потому-то они и открыли охоту сначала на одинокие корабли, потом на морские караваны, а потом и на прибрежные города.

Неблагородное, скажете, дело?

Еще как благородное! Сам Одиссей, некогда правивший неподалеку, на Итаке, не брезговал добычей с морского разбоя. Сам Одиссей, исчезнувший в никуда.

А сколько иных имен, прославленных словесами Гомера иль старика Геродота! Геракл, Ахиллес, Аякс – едва ли кто считал неприличным опасное ремесло волка морей. А Поликрат, оспаривавший счастье у самих бессмертных богов! Так, что ни говорите, обитатели Средиземноморья, именовавшегося в те времена Ойкуменой, не видели в пиратском промысле ничего постыдного, хотя и не считали его почетным, как во времена Моргана или Дрейка. Они просто считали это занятие ремеслом и соответственно к сему ремеслу относились – как к работе, дающей хлеб и вино, чрезмерным морализаторством себя не отягощая. Никто, ни один – ни египтянин с финикийцем, ни грек или сириец, ни обитатель богом затерянной на задворках мира Иллирии…

Афон, достойный вождь иллирийцев и первейший из местных пиратов, объединил собратьев по ремеслу и превратил морской разбой в доходный промысел. Начал сей достойный искатель приключений вполне скромно – с ограбления купцов, да разорения эпирских и греческих берегов. Но аппетиты росли, как росла и уверенность в силе пиратской ватаги. Очень скоро Афон ощутил силу, чтобы заявить о себе во всю иллирийскую глотку. Не имея особых пристрастий ни к македонянам, ни к этолийцам, ни к ахеянам, Афон избирал врага и друга, руководствуясь прагматичными соображениями. Тот, кто платил, становился другом, у кого не было денег на то, чтобы стать тем, кто платит, становился врагом. А так как вожделенное злато есть предмет непостоянный и преходящий, враги и друзья Агрона частенько менялись местами. В общем, все было правильно, все было хорошо. Ну а закончил свой жизненный путь пират Афон просто блестяще, избежав и меча, и креста, и даже яда от лучших друзей. За македонские деньги он пришел на помощь жителям Медиона, терпевшим разорение от гнусных этолийцев, вчерашних друзей и сегодняшних врагов Афона. Он приступил к Медиону, еще не зная, что будет делать. И тут вдруг совершенно случайно узнал – многие большие удачи свершаются благодаря этому самому «совершенно случайно»! – что его враги, бестолковые и самоуверенные, назначили назавтра выборы фрурарха города, ими еще не захваченного.

Надо отдать нашему пирату должное, он не стал тратить время на долгие колебания. Вечером пиратские лембы подошли к берегу и высадили десант. Наутро продравшие глаза этолийцы обнаружили перед собою толпы воинственно настроенных пиратов. Слегка заволновавшись, этолийцы начали выстраиваться к битве, предусмотрительно предоставив врагам место для построения войска. Но пираты не намеревались сражаться по правилам. Нужно было быть сумасшедшим, чтобы вступить в битву с неприятелем, превосходящим и числом, и оружьем. Пираты ударили с ходу, сбив сначала легкие отряды, а потом и устремившуюся им на помощь конницу. Когда ж этолийцы двинули на врагов свои главные силы, в спину им ударили приободрившиеся защитники Медиона.

Победа была полной. Медион был спасен. Пираты честно отработали свои деньги и захватили большую добычу. Агрон так обрадовался этой победе, что принялся тут же отмечать ее, благо вина в этолийском лагере оказалось в избытке. И отмечал победу столь рьяно, что опился и помер. Славная смерть, достойная не только Афона, но даже и Александра![12]

Власть над пиратами унаследовала супруга покойного Тевта, женщина весьма энергичная. Сама она не могла командовать пиратскими ватагами, но при ней был некий Скердилед, какой приходился Тевте то ли кровным родственником, то ли любовником. По утверждениям современников этот самый Скердилед был отъявленным мерзавцем, но, как нередко бывает, мерзавцем с задатками полководца. Он поднял черное знамя, выпавшее из похмельных лапищ Агрона, и с честью понес его по городам и весям Балкан. Начал наш новый герой резко за здравие. Сотня лемб отправилась из Сколры к Фенику и хитрым маневром захватила его. Покуда вопящие от ужаса эпироты искали заступничества у соседей, банды Скердиледа опустошали Эпир. От сего приятного занятия пиратов отвлек призыв неутешной вдовы Тевты, против которой восстала часть подданных. Скердилед убрался из Эпира, но перед тем как ступить на борт флагманского корабля пообещал вернуться, да столь внушительно, что акарнаны, до которых пираты не успели добраться, поспешили признать над собой власть Тевты.

С началом весны пираты отправились в новый рейд. Скердилед разделил свое воинство на две части. Одну он повел к Эпидамну, а другая неспешно, без весел, направилась к Керкире. У обывателей Эпидамна молодцы Скердиледа попросили воды. Когда же те – наивные! – согласились, воины вошли в город, пряча в толстостенных сосудах мечи. Едва очутившись за стенами, пираты перекололи сторожей и дали сигнал на корабли, откуда тут же рванула к берегу ватага алчущих крови и злата молодцев. Все бы хорошо, да вот эпидамцы оказались не робки душою. Похватав оружие, горожане выбили непрошеных гостей из города, и тем не оставалось ничего иного, как обложить стены осадой. Оставив помощника, одноглазого Магрока, командовать осаждавшими, Скердилед прыгнул в стремительную лембу и поспешил ко второй части своего флота, какая направлялась к Керкире.

В этот раз все прошло как по маслу. У островитян не было сил, чтобы противостоять воинственным ордам иллирийцев. Побросав дома и пашни, они искали спасения за стенами города, к каким немедленно подступили пираты. К Керкире уже спешила на помощь ахейская эскадра. Что ж! Пираты без колебаний устремились навстречу. Ахейских кораблей было всего десять, но то были тетреры – корабли не просто быстрые, но еще и мощные. Куда легкой, беспалубной лембе тягаться с двухсотвесельной тетрерой! В первой же стычке отправились на дно сразу три пиратских судна. Но и Скердилед был парень не промах. Он приказал связать лембы по четыре штуки в один ряд и выставил эти импровизированные крепости против ахейских галер. Враги возликовали, решив, что пираты со скудоумию своему сами выкопали себе могилу. Лишь самый бездарный наварх не сумеет вонзить окованный бронзой нос тетреры в неподвижно распластавшегося на волне врага. Вонзить да, а вот вытащить…

Десяток лемб – не такой уж большой убыток. Тараны ахейских галер застряли в смоленых бортах, и в тот же миг на палубы ахеян посыпались пираты – сотни пиратов, благо на каждую тетреру приходилось по четыре пиратских посудины. Разъяренные молодцы в мгновение ока смели растерявшихся пехотинцев, половину из них перерезав, а половину просто пошвыряв за борт. Четыре судна были захвачены, одно пушено на дно, оставшиеся пять спаслись постыдным бегством.

Торжествующие пираты вернулись в гавань Керкиры, ведя за собой захваченные суда. Керкирянам не оставалось ничего иного, как капитулировать. Теперь очередь была за Эпидамном. А затем должен был настать черед ахейских городов и местечек.

Но тут вышла, что говорится, маленькая неувязочка. Еще зимой к пиратской царице явились послы из Рима с настойчивой просьбой, можно даже сказать – требованием унять распоясавшихся молодцев. Но барахло, потоком выгружаемое на берег с пиратских лемб, настраивало царицу на философский лад. Тевта вела надменно с послами, а когда один проявил дерзость в словах, недолго думая, приказала убить наглеца. Римляне ж были не из тех, кто забывают обиды. И когда удачливый Скердилед готовился уже праздновать очередную победу, на горизонте вдруг появились паруса кораблей. Один, два, десять, двадцать, сто… Двести кораблей! Консул Гней Фульвий с чисто римским размахом привел к Эпидамну двести кораблей. Пиратам не оставалось ничего иного, как бежать к морю и спасаться бегством, полагаясь на скорость своих лемб. А тут еще пришла весть, что Деметрий из Фар, оставленный Скердиледом заведовать Керкирой, переметнулся на сторону римлян. А что ему было делать? Да еще вдобавок появился другой флот, везущий к изломанным берегам Иллирии римскую армию второго консула Луция Постумия.

Пираты бросились врассыпную. Одни укрылись в потаенных бухточках, где рассчитывали отсидеться, пока римляне не уйдут восвояси. Другие, что поглупее, побросали лембы и укрылись за стенами городов. Но города распахивали ворота, а те, что пытались сопротивляться, ждала жестокая участь. Тевта попыталась отсидеться в Ризоне, но по весне запросила пощады. Римляне выказали милосердие, какого и сами, похоже, не ожидали. Они даже оставили Тевте ее царство, правда, порядком урезав его; но при этом запретили горячим иллирийским парням выходить в море и заниматься столь любимым их сердцу разбоем. И это было печально.

Так грустно, что и не передать. Золото и серебро больше не звенели в кошелях пиратов, а улыбки исчезли с их свирепых лиц. Плохо пирату, когда нет моря. А моря не было. Нет, конечно же оно было, но не для пирата, ибо римские корабли были настороже. И так тянулось долгие шесть лет, пока не пробудился Деметрий из Фар. Взыграла буйная кровушка, и бросил Деметрий тайный клич слегка приунывшим, но бравым еще парням, изнывающим от тоски в бесчисленных бухточках. Бросил, напоминая, кто они есть. Но надо ли было напоминать! Не прошло и луны, как в море скользнули узкие тела лемб. Обветшалые и новенькие, облезлые и пропитанные свежим варом, хлопающие по ветру узкими парусами.

И новь лилась кровь, и истошно кричали перепуганные насмерть купцы. И вновь сверкало солнце на извлеченных из купеческих ларей монетах. Солнце сверкало…

Солнце слепило. Магрок приставил ладонь ко лбу, пряча от слепящих лучей единственный глаз: второго он лишился еще неопытным юнцом, не сумев увернуться от удара в лихой абордажной схватке.

– Не видно?

Магрок перевел взгляд на стоящего рядом Стегра, своего помощника и соучастника в опасных предприятиях. Привычка из-за единственного глаза смотреть на собеседника искоса вкупе с хищным профилем придавали Магроку сходство с высматривающим добычу орлом. Сейчас этот самый орел пытался понять, зачем Стегр напялил на голову шлем – весьма нелепый на вид медный котелок, сверкавший так, что резало глаз.

– Нет, – покачал головой Магрок.

Они шли вдоль берега примерно в двадцати – двадцати пяти стадиях южнее Лисса. Недурное местечко, обычно кишащее пузатыми торговыми судами. Но сегодня здесь было пусто, и пустота эта наводила тоску. Магрок зевнул, после чего чуть повернул голову и покосился за спину. Чуть позади и мористее его «Осы» – так прозвали корабль Магрока за особую стремительность – шла еще одна лемба, экипаж которой, вне сомнения, также испытывал скуку. Магрок вернул единственный глаз в исходную точку. Море больно ударило по зрачку яркими бликами напоенной солнечным светом ряби, похожей на шкуру бесформенного чудовища.

– Дерьмо! – пробормотал Магрок, поправив повязку, прикрывавшую язву вытекшего глаза.

И, словно откликнувшись на бранное словцо, с вершины мачты завопил пират, следящий за горизонтом.

– Корабль! Корабль!

Магрок дернул головой, устремив взор вверх. Рука наблюдателя указывала куда-то в простор моря.

– Ходу! – рявкнул пират.

Повинуясь этому крику, поползли по мачте бравые парни, расправляя до полного вздоха узкий, хлопающий ветром парус. Стегр принялся колотить в барабан, задавая ускоренный ритм. «Оса», прыгая по волнам, рванулась вперед, словно застоявшийся в стойле конь.

Свистел ветер, бросавший в лицо клочья холодной, острой на вкус пены. Сумасшедшая чайка, оставившая кромку прибоя, о чем-то голосила за кормой. По небу летели облака. Наверно, летели…

– Быстрее! – кричал Магрок, и лемба внимала его воплю, набирая ход. Быстрее! – визжал ветер. Быстрее! – вторили облака. Быстрее! – скрипели борта, роняя вниз окрашенную чернью смолы пену. Быстрее…

Он приближался. Он – сначала парус, потом корабль. Потом…

Пентера! Кажется, это охнул Стегр.

– Пентера!

Пентера значила – Рим. Более здесь не могло быть пентер, вернее квинкверем, как называли эти гигантские корабли римляне. Пентера значила большие проблемы и полное отсутствие добычи. Но…

Магрок посмотрел на Стегра, и Стегр кивнул Магроку. Раз римляне душили славных парней, значит, славным парням следовало б отплатить римлянам. Следовало б, если хватит отваги. Хватит ли?

– Хватит? – спросил Магрок у Стегра. Тот с усмешкой кивнул.

– Давай!

Магрок обернулся. Вторая лемба, под началом Доква, шла следом, готовая повторить маневр флагмана.

Квинкверема была уже близко. Так близко, что можно было отчетливо различить не только частокол весел, но и суматошно снующих за бортами солдат. Послышался глухой, слабый, едва различимый из-за рокота волн рев военной трубы. Пентарх подбадривал себя и своих людей.

Нервно куснув губу, Магрок покосился на стоящего рядом Стегра. Тот понимающе посмотрел на капитана. Еще бы не понимать. Враги располагали доброй сотней легионеров, к каким, в случае надобности могла присоединиться сотня тринитов. Пиратов, включая гребцов, было не более полутора сотен. Не слишком уж много, если учесть сколько стоит в бою гражданин свободного Рима. Но и не так уж мачо, если принять во внимание ту злость, что накопили бравые парни на этих самых граждан.

Корабль был уже близко. Это был римлянин, и, несомненно, пентера, та самая, что сыны Ромула срисовали у пунов. Три ряда весел, самый нижний из которых обслуживался пятерным количеством гребцов. Отсюда и быстрота, какой не имеет триера. Отсюда и маневренность, уступающая разве что стремительной лембе.

Бах! Камень с резким грохотом врезался в нос судна рядом с Магроком. Плохая новость – на квинквереме есть балеарец.[13] Бах-бах! Еще два камня. Балеарцев не меньше, чем трое. Из-за спины коротко взвизгнули тетивы. Бравые парни – не лучшие лучники в этом мире, но тем не менее, стрелы попали в пентеру, какая, несмотря на все усилия гребцов, не могла сравняться по ходу со стремительными узкорылыми лембами.

Магрок махнул рукой. Вторая лемба взяла вправо, обходя пентеру с другого борта. Воздух разрезал хищный свист от близкого камня. Магрок ухмыльнулся. Забава была ему по душе. Позади послышался крик уязвленного стрелой или камнем. В тот же миг, словно повинуясь этому крику, «Оса» рванулась в сторону. Хруст весел – они полетели разом, сломанные либо вырванные из рук, смоленый борт соприкоснулся с бортом, и вонзились в древесное тело крюки гарпагонов, взвились вверх абордажные кошки. Магрок схватился за ближайшую из них, брошенную от носа, истошно при том завопив:

– На борт!

Невзирая на то, что бравые парни сразу дали понять о своих недобрых намерениях, обитатели квинкверемы до последнего не могли поверить в то, что пираты решатся напасть на них. Потому абордажная партия поначалу встретила слабое сопротивление. Лишь четверо эпибатов бросились навстречу Магроку и еще двум перемахнувшим через борт пиратам. Трое на четверо? Ловкий удар мечом, и Магрок уравнял численность сражающихся.

Кровь пурпуром растеклась по палубе, воздух огласил звон стали. Через борт один за другим перемахивали пираты. Навстречу спешили наконец-то проникнувшиеся серьезностью происходящего римляне. Это были эпибаты в полном вооружении легионеров.

Потом из-под палубы начали выскакивать гребцы-триниты, оставившие ненужные более весла. Поначалу верх был на стороне пиратов, атаковавших неприятелей сразу с обеих сторон. Иллирийцам удалось оттеснить врагов от бортов, сбив их в нестройную кучу в центре судна, но очень скоро римляне опомнились и начали теснить нападавших, используя превосходство в вооружении и выучке. Тонкие легкие клинки пиратов натыкались на массивную твердь скутумов, безжалостные римские мечи без труда находили шелку в легком вооружении иллирийца. А тут еще триниты начали бросать пилумы, при умелом ударе пробивавшие насквозь и обтянутый грубой кожей шит и его владельца. Пираты попятились. Отчаянно размахивая мечом, Магрок сознавал, что еще немного, и пираты бросятся на лембы, куда последуют и римляне. И тогда охотники в единый миг обратятся в добычу. Брошенное кем-то копье скользнуло по шлему Магрока, слегка оглушив капитана. Он отшатнулся к борту, стоявший рядом пират защитил его от нового удара и рухнул на палубу с пробитой грудью. Магрок сразил легионера, ухитрившись просунуть меч между щитом и шлемом. И тут же на него насели еще двое врагов. Прижатый к борту, Магрок яростно рубил налево и направо, подставляя иссеченный шит под удары римских мечей.

Слева и справа падали на палубу бравые парни, переоценившие свою силушку. Оттолкнув щитом одного легионера, Магрок ловким ударом ноги сшиб на палубу другого. Быстрый удар, и пытавшийся привстать римлянин навсегда остался лежать на натертых до блеска досках.

– Огня! – завопил Магрок, перевешиваясь через борт к взиравшему на него с низкой лембы одинокому пирату.

– Что? – крикнул тот.

– Огня! Факел!

Легионер напал вновь. Магрок отразил выпад, от скрещенных клинков на палубу брызнули искры. Пираты бросались в воду, ища спасения в бегстве.

– Одноглазого взять живым! – Это кричал коренастый римлянин в пурпурном плаще, наварх судна. Он указывал на Магрока.

– Попробуй! – прорычал в ответ пират, с удвоенной яростью отвешивая удары обступившим его солдатам.

И в этот самый, отчаянный миг объявился Стегр, покинувший пентеру и вновь взобравшийся наверх. В одной руке Стегра был пылающий факел, а в другой – горшок с земляным маслом, привезенным из земель, где пробуждается солнце.

– Получай! – С этим воплем Стегр швырнул горшок под ноги легионерам и размахнулся факелом.

Брошенный умелой рукой камень попал точно промеж глаз пирата. Вскрикнув, Стегр взмахнул руками и, потеряв равновесие, рухнул за борт. В невероятном длинном прыжке Магрок подхватил на мгновенье повисший над бортом факел и швырнул его на палубу.

И сразу же взвилось пламя, жирное и обжигающее, сразу взревевшее, подкрепленное истошными криками. Не медля, Магрок перевесился через борт и рухнул в воду. Кашляя соленой водой, он через мгновение выскочил на поверхность и намертво вцепился в брошенный ему канат. Пираты спешно рубили абордажные кошки. Гребцы пустили в ход весла, спеша отойти от пылающей квинкверемы.

Удивительно, как быстро разыгралось пламя. Гигантский огонь плясал на палубе, пожирая мачту, парус и мечущихся вдоль бортов людей. Трудно было поверить, что все это сотворил факел и небольшой горшочек с маслом. С воплем полетел вниз воин, следом еще один – в пылающем пурпурном плаще.

– Подберите его! – приказал Магрок.

Едва римлянин вынырнул, один из пиратов швырнул ему веревку. С мгновение поколебавшись, римлянин вцепился в нее.

Пентера агонизировала. С бортов сыпались пылающие люди, обреченные на милосердную смерть или немилосердное рабство. Истошно кричали сгорающие заживо гребцы, каким не суждено было выбраться из превратившегося в ловушку чрева судна. Столб пламени разросся вширь и уменьшился в высоту. Гибнущий корабль разбрасывал искры и кусочки горячего дерева. Пиратские лембы отошли еще дальше. Пираты, число которых поубавилось едва ли не вдвое, молча наблюдали за буйной игрой огня. Вот, наконец, огонь проделал дыру в днище судна, и оно стало медленно погружаться в воду, окутавшись шипением и клубами пара. Потом все кончилось. На поверхности моря остались лишь обломки, да несколько подпрыгивающих над волнами голов. Вторая лемба направилась к ним, вытаскивая пленных на борт.

Магрок медленно обернулся к коренастому римлянину. Он тяжело дышал, дорогу. Одежду местами объело пламя. Сквозь прорехи просвечивало покрасневшее тело.

– Как тебя зовут? – бросил пират.

– Децим Квинкций! – с вызовом ответил пленник. Магрок покачал головой.

– Десятый, говоришь![14] Нет! – со смешком возразил он. – Отныне твое имя – раб!

Магрок ощутил предательскую дрожь в ногах и только сейчас понял, как сильно, смертельно устал. Ноги больше не держали пирата, и он опустился на палубу. И голос его был сипл, словно высушенная на жарком солнце рыбица.

– Домой! – прошептал, закрывая единственный глаз, Магрок. – Домой…

1.6

Для римлян год 533-й от основания Города[15] оказался удивительно спокойным. Это был тот редкий год, когда Рим не вел войн, хотя у границ его и тлели очаги возмущения. Грозили отомстить усмиренные Фламинием и Марцеллом инсубры, недовольство зрело в Иллирии. Но это считалось сущими пустяками, не заслуживавшими внимания. И потому гости, собравшиеся в небольшом, но уютном доме Публия Корнелия Сципиона, что на Патрицианской улице, обсуждали положение дел совсем в другой части света.

Хозяин принимал гостей в просторном летнем триклинии, устроенном на верхнем этаже дома. Одна из стен здесь была сооружена таким образом, что ее можно было снимать, что и делалось с наступлением теплых дней. Три просторных ложа покрыли чистыми матрасами, стол загодя заставили нехитрыми, но сытными яствами. Запахи, долетавшие с устроенной во дворе летней кухни, свидетельствовали о том, что пирующих ждут перемены блюд.

Присутствовало девять человек – ровно по числу мест на ложах: сам Публий Корнелий Сципион, уже почтенный, но полный сил муж лет сорока, его брат Гней, убеленный ранней сединой насмешник, три Марка: Марк Валерий Левин, Марк Минуций Руф, Марк Ливии, что впоследствии получит прозвище Салинатор, а также Тиберий Семпроний Лонг и Луций Эмилий Павел, мужи, не последние в государстве. Еще одним гостем, званым, нежданным, но приглашение принявшим и в честь особого уважения помещенным на место подле хозяина дома, был Квинт Фабий Максим Веррукос, дважды консул. Ну и последним из девяти, самым юным, впервые допущенным присутствовать на беседе столь значимых людей, оказался Публий Корнелий Сципион младший, второй сын Публия Корнелия, отрок четырнадцати лет от роду.

Поприветствовав каждого из гостей, хозяин дома и его сын последними заняли места за столом; при том младший из Публиев, как и подобает юнцу, не улегся, а лишь присел на ложе. Слуга подал нехитрые закуски: вареные яйца, салат, артишоки, отваренный в винном уксусе порей, репу, а также мелкую рыбешку. Другой раб обнес пирующих вином из Фалерна – густым и в меру терпким, выдержанным в погребе без малого год. Вопреки традиции, когда первый тост говорил хозяин, слово взял Фабий Максим, благо на то был повод.

– Любезный Публий! – Консуляр улыбнулся. Большая бородавка над верхней губой его, причина прозвища и немалых терзаний в юности, совершила замысловатый маневр, придав вежливой улыбке Фабия оттенок неуместного сарказма. Но никто не обратил на это внимания, разве что Сципион-младший, поспешивший спрятать веселую ухмылку в жиденьком, по-мальчишески узкокостном кулаке. – Мой друг, почтенный Корнелий! Я искренне рад присутствовать в сей знаменательный день твоей годовщины в этом доме в обществе достойных мужей. Не скрою, удивлен приглашением и польщен таким внимание, неожиданным для меня. Желаю здоровья и долгих лет тебе и твоим близким, процветания твоему дому. Желаю также благополучия нашему Городу, ибо пока благополучен Город, благополучны и мы, его граждане! На здоровье тебе, достойный друг!

– Vitas! – дружно поддержали все прочие, не исключая и юного Публия, которому слуга налил половинную по сравнению с остальными порцию вина – в три циата.

Улыбаясь и кивая каждому из гостей, не забыв также брата и сына, хозяин дома осушил чашу до дна. Прочие не преминули последовать его примеру.

– Отменное вино! – похвалил Семпроний Лонг, знаток вина и, чего греха таить, любитель выпить.

– Солнечный фалерн, – согласился Публий Корнелий. – Год был добрым для вина. Угощайтесь, друзья! – Он щедро указал гостям на расставленные пред ними блюда. – Надеюсь, пища придется по вкусу.

Нужно заметить, убранство стола отличалось почти спартанской непритязательностью. Здесь не было ни золотых, ни серебряных блюд и чаш, что в изобилии появятся в домах римской знати всего каких-нибудь пятьдесят иль сто лет спустя. На простых больших блюдах из славящейся своим качеством кумской глины были выложены нехитрые, но сытные яства. Каждый из гостей имел подле себя тарелку, куда прямо рукой накладывал из общих блюд куски, что приглянулись. Испачканные пальцы вытирали о грубые домотканые полотенца. Все было столь просто, как и в обители самого последнего бедняка. Единственным проявлением роскоши можно было счесть лишь чернолаковые фиалы, привезенные Публию из Эллады каким-то проксеном, да довольно массивную, грубой работы серебряную солонку, водруженную, словно Омфал, точно по центру стола.

Впрочем, гости не придавали скудному убранству стола ровно никакого значения. То было прекрасное время простых и грубых нравов, когда римлянин заботился сначала о благе государства и остроте своего меча и лишь потом об изысканности пищи, одежды или посуды. Славное старое время!

Но пожрать римляне любили уже и тогда.

– Вкусная рыбешка! – похвалил Фабий, обсасывая голову мелкой морской рыбки, пойманной неподалеку от устья Тибра.

– Да! – скорей из вежливости поддержал Эмилий Павел, как и многие из присутствующих недолюбливавший старика. Эмилии и Фабии издревле оспаривали верховенство в сенате.

Хозяин широко улыбнулся.

– Не забивайте ваши чрева этой ничтожной закуской, нас ждут отменные блюда!

Он кивнул рабу, и тот принялся наливать вино – на этот раз по шесть циатов[16] и вполовину меньше юнцу Публию. Когда раб обошел всех гостей и вернулся к двери, старший Сципион поднял килик.

– А теперь, дорогие друзья, позвольте мне выпить за здоровье старшего из нас, славного Фабия Максима, грозу всех варваров.

– Так уж и грозу! – скрипуче засмеялся старик, но ему явно пришлась по душе эта нехитрая лесть.

Коснувшись краем килика чаши Фабия, хозяин дома провозгласил:

– На добро тебе!

– Vitas! – подхватили остальные.

С закусками было покончено. Слуги внесли вторую перемену блюд. В доме патриция Сципиона в этот день подавали к столу бобовую кашу с салом, вновь рыбу, приправленную соусом с маслинами, кабанью голову и зайца. Вдобавок к фалернскому вину хозяин приказал достать из погребов амфору тягучего книдского, по достоинству оцененного.

Скоро гости насытились и трапеза переросла в неторопливую беседу, прерываемую здравицами. Сначала поговорили о видах на урожай, затем посудачили о рождении сына у Фламиния, ну а потом принялись обсуждать положение в мире. Разговор завел Левин, считавший себя знатоком Греции и сопредельных стран.

– В Элладе опять неспокойно, – сказал он, отирая жирные от кабаньего сала губы рушником. – Не успел Антигон разделаться со спартанцами, как начали мутить воду этоляне.

– Такой это народ – этоляне! – поддержал хозяин дома. – Вечно жаждут раздоров. И ладно бы имели с этого выгоду. А то ведь ограбят соседа на тысячу драхм, а потом лишатся урожая на тысячу талантов.

– Это точно! – подтвердил Левин. – Этоляне несносные люди. Я имел с ними дело! Совершенные лжецы. Это о них кто-то сказал, что все этоляне – лжецы!

– О критянах, – поправил Гней Сципион, человек весьма сведущий.

– Нет разницы! И те, и другие мазаны одним миром! С грекулами[17] невозможно иметь дело. Разве что спартанцы.

– Ну, они теперь нескоро поднимутся! – заявил Ливии, со вкусом обсасывая заячью лапку. – Без Клеомена им будет трудно.

– Клеомен вернется! – воскликнул Левин. – Вы не знаете Клеомена! Это вот такой царь! Настоящий воин! Ему следовало б родиться римлянином! Но пока он в изгнании, все в руках македонян!

Кашлянув, позволил вступить в разговор Фабий Максим.

– Теперь, когда болен царь Антигон? Он вот-вот умрет, а престол унаследует вздорный юнец, по слухам мнящий себя новоявленным Александром. Он не преминет ввязаться в опасную авантюру и будет бит, а тогда кости из его рук подхватит сикионец Арат. Он давно ждет своего часа. Но меня заботит не это.

– А что? – живо полюбопытствовал хозяин дома.

Фабий Максим славился жизненной умудренностью, к его мнению прислушивались. Но Фабий не успел ответить, ибо встрял Минуций Руф, человек отважный, но вздорный, открыто завидовавший всем, превосходившим его знатностью, умом или славой.

– Арат – ерунда! Вот Деметрий из Фар – другое дело! Напрасно мы ему поверили.

– Да, он ненадежный союзник, – согласился Сципион и улыбнулся, словно прося прощение за невежливость Руфа, лежащему рядом Фабию.

– Это редкостный проходимец! Я разговаривал с ним во время иллирийской кампании. Он говорит правильные слова, а в это время прячет глаза.

– Одно слово пират! – вставил Гней Сципион.

– Точно, Гней! – согласился Фабий Максим. – Давайте-ка, друзья, выпьем за здоровье достойного Гнея, великодушного брата нашего хозяина.

Чаша за Гнея вышла легковесной, потому следом за ней пропустили еще по одной – за Ливия. Слуга принес еще бобовой каши и второго зайца, какого тут же разодрали на куски.

– Ты балуешь нас. Публий! – простонал объевшийся Эмилий Павел. – Уж и не помню, когда я в последний раз так вкусно ел.

– Приходи ко мне! – буркнул Руф, завистливый даже к похвале. – В моем доме тебя угостят не хуже.

– Благодарю, – ответил Павел, не испытывавший ни малейшего желания связываться со вздорным Руфом. – Но почему вас заботят Балканы? Они далеко. Другое дело варвары-кельты, они-то рядом!

– После того как мы проучили инсубров, кельты притихнут! – убежденно сказал Гней Сципион.

– Смотря какие кельты! – осторожно вставил Фабий.

Старик славился умением единственной фразой привлечь к себе общее внимание. Челюсти разом перестали работать.

– Поясни нам. Фабий, что имеешь в виду, – попросил Ливии, отставляя недопитую чашу.

– Кроме инсубров есть еще и кельтиберы. Они не менее воинственны, и их много.

– Но они далеко! – со смехом воскликнул Руф. – Как они доберутся до нас?! Уж не думаешь ли ты, что они сумеют перелететь через горы на крыльях! Я, конечно, уважаю твою мудрость, но это уж слишком, Фабий…

Консуляр одарил собеседника, явно перебравшего вина, тяжелым взглядом.

– Сами – нет. Они не смогут организовать подобный поход, не говоря уже о том, что у кельтиберов сейчас нет достойного вождя. Равно как и причин нападать на Италию. Но не следует сбрасывать со счетов гамилькарово отродье. Гамилькар был отважным воином, он воспитал доблестных солдат и умелых генералов, он заставил людей поверить в себя, не в Карфаген, а именно в себя. Имея под началом преданное войско, полководец способен на многое!

– Но Гамилькар давно мертв, а теперь не стало и Гасдрубала. Надо иметь преданных рабов!

Публий снисходительно похлопал по упругой ляжке юного раба в короткой тунике, обносящего гостей вином. Раб стыдливо потупил взор, что не укрылось от взора Ливия, едва приметно ухмыльнувшегося.

– Еще есть Ганнибал, гамилькаров сын!

– Но он совсем юн. Он не достиг того возраста, когда мужчина становится государственным мужем.

– Разве Александр повел свои полки, будучи старцем? Разве голова Пирра была седой, когда он одержал свои первые победы?! – настаивал Фабий.

– Нашел с кем сравнить! – фыркнул Руф. – Благородного македонянина с грязным пуном!

– Эти грязные, как ты говоришь, пуны однажды уже доказали нам, что умеют воевать.

– Ага, когда мы накостыляли им по первое число!

– Но перед этим они не раз и не два били нас. А победили мы лишь благодаря тому, что Город крепок сплоченностью граждан, а у пунов каждый сам по себе. Но если найдется нечто, что объединит их, нам придется туго.

Минуций Руф хотел бросить Фабию еще какую-то фразу, но лежавший рядом Левин довольно бесцеремонно дернул его за край туники, заставляя замолчать.

– Чем же, по-твоему, может быть это нечто, Фабий? – спросил Сципион Старший.

– Не знаю. – Старик неожиданно помрачнел и насупленным филином обвел присутствующих. Бородавка его налилась кровью. – Возможно, это будет ненависть к Риму.

– Ну, ненависть это не страшно! – беззаботно воскликнул Гней Сципион, на протяжении всего разговора развлекавший себя тем, что щекотал стебельком петрушки за ухом юного Публия, молча, по-звериному кривившему в ответ тонкие губы. – Нас много кто ненавидел, и мы это пережили. Как-нибудь переживем и в этот раз.

– Это так, – согласился Фабий. – Но не приведи боги, если найдется человек, который сумеет направить эту ненависть. Тогда против нас поднимутся не только пуны и кельтиберы, но и инсубры, и бойи, и македоняне с иллирийцами. Все они боятся нашего могущества, и все ненавидят нас. Им не хватает только вождя.

– А Ганнибал может стать этим вождем? – голос юного Сципиона был вызывающе звонок, почему взоры присутствующих перекрестились на дерзком юнце.

– Да, – ответил Фабий. – Он молод, но, насколько я знаю, уже силен и опытен. Воины верят ему. А кроме того, по слухам, в детстве он дал клятву быть врагом Рима. Боюсь, как бы он не решил, что настала пора исполнить эту клятву. Тогда Рим ждут великие беды.

Слова Фабия прозвучали зловеще. Желая разрядить обстановку, хозяин дома рассмеялся.

– Надеюсь, это случится нескоро! К тому времени мы отправился к манам, а воевать с Ганнибалом будут наши дети. Ты, Публий, поведешь армию.

– Согласен, – ответил юноша, голос его был серьезен.

Теперь рассмеялись все.

– Итак, решено! – воскликнул Гней Сципион. – Наш Публий разобьет Ганнибала. И случится это лет эдак через двадцать пять, когда он станет консулом, нет дважды консулом! Ну а пока мы можем выпить и съесть по бисквиту! Брат, твои рабы уснули?!

– Сейчас посмотрим!

Сципион Старший хлопнул в ладоши, в ответ на что появился юный раб с подносом, на котором лежал большой пышный пирог, облитый медовым сиропом. Пирующие встретили десерт добродушными возгласами. Разложив пирог по тарелкам, они отдали ему должное, запивая розовым вином. От серьезного разговора пирующие перешли к шуткам, порой грубоватым, что нередки в кругу подвыпивших мужчин.

Патриции пили вино и зубоскалили в адрес неверных жен и обманутых мужей, и никто не обращал внимания на юного Публия Корнелия Сципиона, не притронувшегося к своему пирогу, что в любой другой день вызвал бы неподдельный восторг. Юноша был задумчив, и терзала его одна-единственная мысль: «Неужели придется ждать целых двадцать пять лет?»

Неужели?..

1.7

Небольшой городок Омбос укрылся в самых южных пределах державы Птолемеев, столь далеко, что царские наместники почти никогда не посещают эти забытые богами места, а сборщики налогов появляются здесь всего раз в пять-шесть лет и, собрав сколь возможно, спешат унести ноги вниз по течению Нила. И причина этой поспешности кроется не только в близости кровожадных нубийцев, что время от времени совершают набеги на север в поисках легкой наживы, а еще и в тех тайных культах, что исповедуют жители городка Омбос. Ведь именно здесь находится преддверие ада, откуда являет миру свой грозный облик безжалостный Сет. Именно здесь еще живы жуткие обряды, посредством которых человек поддерживает связь между миром живых и умерших, стирает грань, разделяющую добро и зло. Гости нередко исчезают в городе Омбос. Гости редки в городе Омбос…

Потому горожане, не скрывая удивления, поглядывали на странника, вошедшего поутру в их город. Они бросали на него косые взгляды, потом, смелея, изучали, уже не таясь, и в довершение долго смотрели ему вслед. Странник не обращал внимания на эти взгляды, ибо знал причину их. Ему было ведомо, сколь небезопасно чужеземцу появляться в городе Омбос, и он не пришел бы сюда, не имей на то веской причины.

Пройдя по неширокой улице, странник повернул в еще более узкий проулок, а затем – в проход между домами, в какой вообще едва получилось протиснуться, столь тесен он был для широкоплечего человека, а плечи странника были широки. Потому он протиснулся в проход бочком, а мешок, что до того был за его плечами, перекочевал в руку. Другая рука, правая, плотно прилипла к поясу, за которым отчетливо просматривались очертания рукояти меча или большого ножа.

Итак, странник протиснулся меж двумя сросшимися крышами домами, и в этот самый миг кто-то накинул на его шею удавку. Реакция странника была мгновенной. Не оборачиваясь, ибо обернуться в такой тесноте было непросто, он нанес резкий удар локтем, целя в нос человеку среднего роста. Расчет оказался верен, нападавший вскрикнул и схватился за разбитое лицо. Странник резко повернулся, обдирая о стены плечи, скинул удавку и умелым движением набросил ее на шею недруга.

Через мгновение все было кончено. Странник склонился над мертвецом и внимательно осмотрел его. Обычный человек, неотличимый от мириадов других обитателей Кемта, если не считать…

Странник задумчиво хмыкнул. На безымянном пальце мертвеца красовался странного вида перстень, изображавший льва, разрывавшего обернувшуюся кольцом змею.

После недолгого раздумья странник завладел этим перстнем, для чего ему пришлось отсечь мертвецу палец. Затем пришелец продолжил путь. Еще несколько шагов, и он очутился у двери, некогда темного, а теперь сделавшегося неопределенным, цвета. Он постучал, и та тут же отворилась, словно этого стука ждали. Странник шагнул внутрь, очутившись в небольшой полутемной комнатке с обстановкой на редкость скудной. Помимо грубо сколоченного, низенького стола глаз различал в полумраке три невысоких же табурета, да еще статую из серого, под цвет стен, известняка, едва угадывавшуюся в нише. Статуя эта была очень древней, и время не пощадило ее, стерши черты не только лица, но и фигуры. Теперь изваяние более походило на столп, что ставят в честь Гермеса иль Шивы.

Вот и все. Да, еще мы забыли упомянуть хозяина, но право, его не сразу можно было приметить. Облаченный в серые блеклые одежды с серым, стертым лицом, неподвижный, он был почти неразличим в пыльном полумраке. Но у странника был зоркий взгляд, он сразу признал того, к кому шел. Странник кивнул хозяину, тот отвесил поклон, почтительный, но вместе с тем не раболепный. После этого он жестом предложил гостю следовать за ним. Тот повиновался и очутился в другой комнате, разительно отличавшейся от предыдущей. Пространство здесь заливали солнечные лучи, потоками вливавшиеся через три широких окна, мебель была самого лучшего качества, в дальнем углу высилось великолепное изваяние. Ослиная голова бога, с редким мастерством высеченная из черного базальта, бесстрастно разглядывала людей.

Странник устроился в одном из удобных, с выгнутой спинкой кресел, с видимым удовольствием вытянув припорошенные пылью ноги. Тем временем хозяин дома затеплил благовонную свечу перед изображением божества – мрачного Сета.

– Как дела, Омту? – спросил странник.

– Как всегда, хозяин, – ответил человек с серым лицом.

– Значит, хорошо.

– Ты же сам учил, что не может быть ни хорошо, ни плохо. Существование определено тем, что посередине.

– Философ, мать твою! – хмыкнул странник. Был он уже в возрасте, и лицо бороздилось морщинами, но в золотистых, почти рыжих глазах играли по-молодому задорные искорки. – Неподалеку от твоего дома лежит труп. Похоже, адепт Бегущего времени. Его перстень.

Гость продемонстрировал добычу. Собеседник внимательно изучил ее, после чего бросил:

– Послушник. Под змеей – вертикальный штрих – время, не полагающее о вечности.

Эта информация не больно-то заинтересовала гостя. Он лишь спросил:

– Как он узнал меня?

Хозяин пожал плечами.

– У нас не любят людей с такими лицами.

– Убери! – велел гость, не интересуясь, что означает «с такими лицами». Омту молча кивнул. – Ты знаешь, зачем я пришел?

Омту кивнул вновь.

– Посоветоваться с Оракулом.

– Правильно. Тут завертелись любопытные дела. Мне надо кое-что узнать. – Омту вновь кивнул. – А пока я хочу перекусить и отдохнуть.

– Да, хозяин.

Моментально, словно по волшебству, был накрыт стол. Еда была без изысков, но обильная. Были тут и мясо, и рыба, и сладости, и, конечно, вино, в этих краях довольно необычное на вкус. Пока гость насыщался, Омту уладил дела с мертвецом. Когда Омту вернулся, гость уже отдыхал, ибо шел всю ночь. Омту разбудил странника, когда солнце уже катилось к горизонту. Странник поднялся, омыл лицо и руки, наскоро перекусил, после чего вместе с Омту покинул дом.

Путь был недолог. Путники оставили город и по дороге направились прочь от реки. Скоро закончились поля, питаемые плодородными водами Хапи.[18] Потянулись кустарники, потом закончились и они, уступая место пустыне. Странник потянул ноздрями, с жадностью втягивая в себя таинственный и сладкий пустынный воздух. Он любил пустыню, он любил море, он любил горы. Он любил природу, что сродни стихии.

Дорога, по которой шли Омту и его гость, постепенно сужалась, пока не превратилась в тропинку, едва различимую. Потом исчезла и эта тропинка, но Омту шагал уверенно, без колебаний выбирая путь между барханами. Наконец он замедлил шаг и указал на смутно виднеющееся в потемках нечто. Это был полуразрушенный пилон некогда существовавшего храма. И мало кто знал, что храм существовал и десять, и двадцать и даже сто веков назад, что он был воздвигнут теми, кого поглотили безжалостные волны Атлантики. Глаза странника затуманились, он вспоминал… Он помнил этот храм, он много что помнил.

– Вот здесь я подобрал Гиптия, – шепнул он. – Его приказал убить Омту. Омту… – Странник с усмешкой покосился на своего спутника. – Омту, а ты какой по счету?

– Триста шестьдесят восьмой.

– Триста шестьдесят восьмой, – повторил странник. – Счет веков, ведомый по Омту! Занятно! А кому ты служишь, Омту?

Вопрос не понравился серому человечку, что-то дрогнуло в его лице.

– Оракулу Сета, – ответил он, и в блеклых глазах мелькнуло подобие скользкой усмешки.

– Но ведь Оракул кем-то создан. Кем?

– Сетом.

– А кто такой Сет? – продолжал настаивать гость.

– Бог, – ровным голосом ответил Омту.

– Любой бог – есть обретший силу человек. Как зовут этого человека?

– Не знаю, – сказал жрец.

– Знаешь! – не согласился странник. – Ты много знаешь, Омту.

На этот раз Омту не стал спорить.

– Не один ты обращается с вопросами к Оракулу. В этих краях хватает юношей, жаждущих послужить Сету.

Гость кивнул и сделал шаг вперед.

– Ладно, пойдем.

Сквозь щель между колонной и обрушившейся балкой люди проникли в присыпанные песком и временем развалины. Омту извлек из неприметной щели между камнями заблаговременно припасенные факелы. Пропитанные земляным маслом волокна вспыхнули при первом же ударе кресала. Факелы загорелись ярко и ровно, залив почти ослепительным светом ограниченное камнем пространство. Держа факел перед собою, Омту направился вниз, вглубь земли.

Поначалу им пришлось почти ползком пробираться между нагромождениями каменных обломков, но вскоре проход стал шире, затем он начал ветвиться. Жрец безошибочно выбирал нужный путь, пока дорогу не преградила ровная, без единой шероховатости, словно отполированная стена. Омту прикоснулся к ней крепкой сухой ладонью, и стена подалась в сторону, пропуская путников.

Они очутились в громадной зале – главном помещении храма. Святилище Сета возникло много веков, даже тысячелетий назад, но время почти не коснулось его. Оно оказалось не властно над этой колоссальной пещерой, окаймленной по всем четырем сторонам двойным рядом громадных черных колонн. В дальнем конце, точно напротив входа высились три громадные, смутно различимые во тьме статуи: Сета и его спутников Ашта – чудовища с львиным телом и головой крокодила – и Апопа – гигантского змея. Изваяния, как и пол залы были густо припорошены пылью, и лишь глаза Сета, неподвластные ни пыли, ни мраку, ни времени, пылали рубиновым негасимым огнем.

Пересекши главный зал храма, путники попали в другой, размером поменьше, круглый, посреди которого возвышался странной формы и странного вида алтарь. То была высокая платформа из тускло блестящего вещества, посреди которой возвышался круглый стол с небольшим серым кристаллом посередине. Из-за платформы вышел невысокий юноша, облаченный в такие же серые, как и у Омту одежды. Пепельная кожа его казалась мертвой, глаза болезненно щурились от света факелов. Юноша приветствовал гостей низким поклоном, странник ответил кивком головы, Омту остался бесстрастен.

– Начинать? – спросил он.

– Да, – ответил гость. – К чему тянуть?

Тогда Омту кивнул юноше, в черных глазах которого была мольба. Но Омту не пожелал заметить этой мольбы, сохранив на лице прежнюю бесстрастность. Юноша потупил взор и стал подниматься на платформу. Гости ступали следом. Все трое остановились у стола с кристаллом. Омту взглядом приказал юноше: начинай. Тот послушно протянул руку к кристаллу. Сверкнула вспышка, – не очень яркая, просто сноп искр, – и юноша бесследно исчез.

Ни Омту, ни странник не выказали удивления, ни даже ужаса. Омту выдержал небольшую паузу, потом заговорил:

– Посланец достиг царства Сета. Ты можешь спрашивать.

Странник кивнул. На мгновение он задумался, а затем сказал:

– Я чувствую, начат Баггарт – Большая Игра. Так ли это?

Воцарилось молчание. Спустя какое-то время кристалл посветлел и по зале пронесся шорох-голос.

– Здравствуй, Кеельсее!

– Привет, Оракул! – небрежно бросил в ответ гость.

– Приятно вновь слышать твой голос. Посвященный. Я рад, что ты не таишь, как случалось прежде, свое лицо и имя.

– К чему секреты от друзей?! Что насчет Игры?

– Как поживаешь, Кеельсее?

– Неплохо. – Гость усмехнулся. – Но ты упорно игнорируешь мой вопрос. Почему?

– Уже отвечаю. Да, намечается Баггарт. Большая Игра, и ставки в ней будут высоки.

Странник кивнул, словно говоря: я так и думал.

– Кто ведет Игру? Леда?

– Не знаю, – ответил голос. – Но этот игрок наделен громадной силой, такой, что может перекрыть полный доступ информации даже Оракулу. Ты сам можешь сделать вывод: кто это.

Человек, названный Кеельсее, задумчиво усмехнулся.

– Вывод… Я знаю нескольких Посвященных, что наделены подобной силой. Но вот вопрос, где они сейчас. Ты знаешь что-нибудь о Русии, Командоре, Черном Человеке, Арии, Леде?

Оракул задумался, словно перебирая неподдающиеся счету зерна в необъятной груде подвластной ему информации.

– Русий сейчас далеко, – наконец глухо ответил он. – Командор где-то рядом, но я не могу точно локализовать его местонахождение. То же могу сказать и о Черном Человеке. Арий – в своем Мертвом городе, но Игру, скорей всего, ведет не он. Ему вполне достаточно уединения и тех невинных развлечений, что он себе позволяет время от времени, стравливая соседние племена. Леда… Я вижу ее, она прекрасна. Но я не знаю, она это или не она.

– Исчерпывающий ответ! – не сумел сдержаться от язвительного замечания Кеельсее.

– Я руководствуюсь лишь той информацией, которой располагаю, – сухо откликнулся голос. – У тебя есть ко мне что-то еще?

– Немало. Не торопись. Для начала я хочу знать возможные варианты Баггарта. Их-то ты можешь проанализировать?

– Могу. Вариант первый: использовать естественное развитие событий. Грядущая четверть века обещает быть очень кровопролитной. Игрок просто может использовать ход событий в своих интересах. Здесь наиболее вероятным представляется его участие в войне римлян или карфагенян, которые на данный момент представляют наиболее могущественные в мире силы. Вариант второй: использовать силу извне. Но для этого нужно обладать громадной мощью. Мною покуда не отмечено подобных всплесков энергии. Вариант третий: навязать свое развитие событий, подменив естественный ход.

Голос умолк, и Кеельсее понял, что настала пора для вопроса.

– Каким образом с этим может быть связано исчезновение тела Александра?

– Не знаю. Насколько известно мне, никаких изменений с телом не произошло. Скорей всего, оно просто перемещено.

– Это точно?

– Скорей всего.

Странник покачал головой, его явно не устраивало это «скорей всего».

– Чем все это может грозить миру?

– Большими переменами. Возможно полным изменением естественного хода вещей.

– Возможно! – Кеельсее скривил губы. – Это не просто возможно! Многим не суждено будет вернуться домой после этой Игры! Многим! И само имя Посвященных может кануть в Лету.

– Этого не случится, – размеренно сообщил голос. – Я бережно храню информацию, о какой ты упомянул.

Кеельсее пренебрежительно махнул рукой в такой опасной близости от кристалла, что едва не задел его.

– Да что ты знаешь!

– Я знаю даже о том, как зародилась эта планета.

– Эта планета! А чтобы знать все, нужно начать раньше, с тех времен, когда никто еще не подозревал о существовании этой планеты. Это случилось давно, очень давно… – Глаза Кеельсее затуманились, в точности как в тот миг, когда он увидел остатки древнего храма. – В те времена я еще не знал самого слова – Земля. Я даже не подозревал о ее существовании. Я и миллионы подобных мне жили на планете, называемой Атлантида. Это была чудесная планета! Мы создали общество, основанное на идеях Высшего Разума, самое идеальное, что можно лишь представить, как казалось нам, общество. Каждый из нас жил во благо всем, все заботились о благе каждого. Но мы были не одиноки в Галактике. Не так далеко, по галактическим, естественно, меркам, кружила вокруг синего солнца другая планета – Альзилида, с которой мы враждовали. Обычно верх одерживали мы, но мы не покоряли альзилов и не причиняли вреда их планете, так как пытались руководствоваться принципами гуманности. Альзилы воспользовались этим. Однажды они нанесли внезапный удар и сумели, благодаря предательству, одержать верх. Мы сражались до последнего, но преимущество было на стороне альзилов, которые действовали беспощадно. Наш флот потерпел поражение, сухопутные армии капитулировали. Командор, вождь атлантов, принял решение об эвакуации с планеты. Но спастись смогли лишь немногие, в том числе и я. Я тогда был важной фигурой в Верховном Комитете, возглавляя ГУРС.[19] Мы пробрались на секретную базу, где укрывался крейсер «Марс», один из самых совершенных атлантических кораблей. Мы вырвались с планеты и ушли от погони, а потом после долгих скитаний нашли эту планету, которую прозвали Земля. Мы и здесь создали совершенное общество, управляемое атлантами. Нас было без малого тридцать человек, пришельцев из другого мира, мы повелевали миллионами. Мы называли себя Титанами или Посвященными. Владения наши простирались от Великого Западного континента вплоть до этой страны, а центром их была Атлантида – громадный остров, обильный природой и жизненными ресурсами. Мы жили долго и счастливо, пока не пришла беда.

– И беде этой положил начало ты! – почти с человеческой ехидцей вставил голос Оракула. Кеельсее не стал спорить.

– Чего таить! – вздохнул он. – И я приложил к тому руку. Но первой была Леда! Прекрасная голубоглазая интриганка, самая ловкая из нас! Это она погубила наш мир! Я хотел просто встряхнуть его. Я затеял игру так, чтобы поразвлечься. Уж слишком все было незыблемо. Слишком все было скучно. Но я просто играл, а Леда хотела все уничтожить. Почему… Почему? Этого я не знаю До сих пор. Она непредсказуема, и весь мир – лишь арена для ее прихотей. Одним словом, я натравил на Атлантиду своих кемтян, а заодно и пиратов, а Леда организовала мятежи. Что случилось потом, можно лишь догадываться. Почему-то взорвался «Марс», что привело к апокалипсису. Испепеленная огнем Атлантида ушла на дно, погибли другие цветущие миры. Потребовались сотни и сотни лет, чтобы на земле возродилась полноценная жизнь.

Катастрофу пережило около десяти Посвященных. Мы, атланты, в силу парадокса обратной спирали, обрели на Земле срок жизни, многократно превосходящий человеческий. К тому же среди нас были существа – выходцы с планеты Зрентша, чей срок жизни вообще определяется лишь стремлением жить.

Тянулись годы, а мы, Посвященные, все разыгрывали игру за игрой. Мы знали больше, чем обычные люди, могли много больше, мы обладали властью, зримой и тайной. Не знаю, как другим, мне нравилась такая жизнь. Время от времени я затевал интригу, потом уходил в тень, чтобы по прошествии лет объявиться вновь. Со временем все большая власть сосредотачивалась в руках Командора и его сына Русия, точней, я поставил бы их имена в обратном порядке, потому что заводилой во всех делах был именно Русий. Два с половиной века тому назад они затеяли грандиозную игру, попытавшись покорить мир. Русий при помощи Гумия, своего прихвостня, бросил на запад бесчисленные орды варваров. Он выставлял себя то Ахурамаздой, то Ариманом, а Гумий прозывался Заратустрой. Одно время я был с ними, но потом переметнулся на противную сторону. – Кеельсее усмехнулся собственным мыслям, не обращая внимания на внимательный взгляд Омту. – Не люблю постоянства! Итак, Русий повел на запад свои орды, а там ему должен был помочь Командор, укрепившийся в мире людей посредством созданного им мирка богов-артефактов. Но мы помешали им. Мы – это я, моя персона была не последней, Юльм, отважный парень, но с мозгом барана, Гиптий, напротив, очень неглупый, но порой трусоватый. Еще с нами был Отшельник, как я узнал потом, это был Арий, младший брат Командора, тоже зрентшианец. Славная семейка! Мы тогда здорово перегрызлись, но верх остался за нами. Мы с Арием расправились с Русием и его дружком Гумием, победив их в упорной битве в Заоблачных горах, Командора одолели Черный Человек и Леда. Более прочих сделал Юльм, с горсткой отважных безумцев остановивший мириады врагов в ущелье. Но он погиб. Или, по крайней мере, исчез. Как исчезли Командор и Русий, с последним у меня самые большие счеты. Мы все устали и на время отошли от дел. Я сразу же потерял из виду Леду и Черного Человека, затем Гиптия. Гумий какое-то время был при мне, я спас его от Ария, а потом и от чар демона, захватившего душу этого парня. Мы нередко конфликтовали с ним, но по-своему всегда были дружны, хотя никогда и не подставляли друг другу спину. Все успокоилось. Я правил Кемтом, меняя имена и обличил, Гиптий, по слухам, живет где-то на севере, Гумий обосновался неподалеку от меня, перебираясь из Сирии в Элладу и обратно. Все было не так уж плохо, но назревало предчувствие Большой Игры. Я уже хотел начать ее сам, но меня опередили. И вот вопрос: кто?

Кеельсее умолк, задумчиво тронув рукой подбородок, а кристалл заиграл гранями.

– А сам-то ты как думаешь?

– Леда! Больше некому! Самовлюбленная красотка с голубыми глазищами! – убежденно ответил странник.

– Так и исходи из этого. К чему гадать?! Считай, что получил ответ на свой вопрос. А я запомню твои слова, и если с тобой что-то случится, я сохраню рассказанную тобой историю.

– Зачем?! – хмыкнул Кеельсее. Казалось, он был слегка смущен и даже раздосадован собственной откровенностью. – Впрочем, как знаешь. Да, – вспомнил он, – еще меня интересует кое-какая информация об одном моем друге. Арий. Тебе известен такой?

– Да, – подтвердил Оракул. – Я знаю существо, именующее себя Арием. Его настоящее имя Егуа Па. Он появился на свет на планете Зрентша.

– Я это знаю, – сказал Кеельсее. – Меня интересует другое. Почему он так ненавидит своих собратьев, выходцев с той же планеты? Я говорю о Командоре и Русии, которых ты тоже знаешь.

– А почему бы тебе не спросить его самому? Вы ведь неплохо знакомы.

Посвященный криво усмехнулся.

– Это не ответ. Ты не хочешь ответить мне.

– Не могу, – поправил блеклый голос. – Чтобы получить такой ответ, ты должен пожертвовать большим, чем жизнь не познавшего мир юнца. Подобный ответ может получить лишь тот, Кто пожертвует собой. Он узнает все, мельчайшую грань бытия.

– Какой смысл знать о бытии, будучи небытием? – хмыкнул Кеельсее.

– Какой смысл выдавать сокровенные тайны, не получая взамен новых? – вопросом на вопрос ответил Оракул.

– Значит, не договорились?

– Нет, – подтвердил голос.

Кеельсее не выглядел огорченным.

– Ну и черт с тобой!

Посвященный отступил назад, а потом и вовсе сошел с платформы, давая понять, что разговор закончен. Омту последовал за ним. Кристалл медленно погас, вобрав в себя свечение.

Тем же путем, что и вошли, путники покинули храм. Когда они оказались снаружи, в небе готовилась заалеть заря. Кеельсее кивнул Омту, триста шестьдесят восьмому по счету жрецу Сета.

– До встречи. Живи долго и счастливо.

– Пусть будет равен веку твой день, – ответил Омту.

Гость улыбнулся.

– Оно так и есть!

Потом он повернулся и ушел в темноту – в ночь, напоенную сладкими запахами пустыни…

1.8

Читальная зала Мусейона устроена таким образом, что солнце проникает в нее ранним утром и исчезает лишь на закате. Тому способствуют две колоннады, щедро открывающие доступ свету, одна из которых выходит на северо-восток, а другая – на юго-запад. Льющиеся между колонн потоки лучей наполняют жизнью стеллажи с пергаментными свитками, бюсты ученых мужей, коим следовало подражать, и три ряда роскошных, с поистине царской щедростью отделанных мрамором столов, доступных как убеленному сединами филологу иль геометру, так и вчерашнему школяру. Птолемеи, не в пример другим царям, не жалели денег на науки, будь то весьма нужные государству арифметика иль фортификация, будь то совершенно бесполезные в представлении земных владык философия и филология. Птолемей, сын Лага, воздвиг прекрасный Мусейон, «клетку у муз», как его еще называли, – «В Египте прибежище многих народов, кормится много ученых мужей буквоедов – все это в клетке у муз», – предмет зависти самых могущественных государей: с залами для лекций, трапезной, обсерваторией, прозекторской, хранилищами коллекций растений и животных. Его преемники, неспособные превзойти столь грандиозное деяние, довольствовались тем, что поддерживали на надлежащем уровне обеспечение ученых мужей достойной пищей, добротной одеждой, удобным жильем, а также всем тем, что потребно для достижения знаний – книгами, кипами чистых папирусов, чернилами, перьями и прочей канцелярской безделицей. Всего было в достатке – и света, и перьев, и чернил. Всего…

Эратосфен окинул внимательным взором длинные шеренги столов, примерно половина которых была занята. Одни ученые изучали пожелтевшие от времени папирусные свитки, доставая их из бесчисленных ниш в стенах, другие марали свежие листы, третьи, позевывая, посматривали по сторонам, пытаясь придумать себе занятие. Меж рядами неслышно бегали два служки, разносившие свежие перья, чернила, папирусы. В дальнем конце залы филолог Гонтий, известный бузотер и скандалист, о чем-то спорил со своим собратом Аполлонием, человеком, напротив, мирным. Гонтий наступал, Аполлоний пятился, тшась спастись от нападок ретивого оппонента. Эратосфен перехватил его умоляющий взгляд и поспешил на помощь – к тому обязывала немалая должность заведующего библиотекой.

Спор был, как и подобает, научный. Гонтий пытался доказать несостоятельность Гомера в вопросах географии, Аполлоний, человек робкий, даже пугливый, не возражал, но и не спешил согласиться, чем приводил оппонента в неистовство. Ценою немалых усилий Эратосфену удалось вызволить бедолагу Аполлония, пообещав его противнику организовать диспут по столь волнующей теме.

Аполлоний бежал прочь, за ним сумел ускользнуть и Эратосфен, накормив сверх меры разгоряченного Гонтия басней про неотложные дела. Еще раз пройдясь между рядами и убедившись, что все в полном порядке, Эратосфен направился к себе.

В отличие от прочих ученых Эратосфен имел собственный кабинет, положенный ему как заведовавшему библиотекой. Он получил эту должность за многие заслуги – труды по истории, филологии, грамматике, астрономии. Ведь это Эратосфен одолел неразрешимое прежде уравнение а: х = х: у = у: в. Он же придумал метод обособления первых чисел из последовательности чисел натуральных.

Теперь Эратосфена занимала иная задача. В бытность прежнего повелителя он был назначен наставником наследника Птолемея, по восшествии на престол объявившего себя Отцелюбом. Эратосфен преподавал царственному юнцу науки. Наследник был неглуп, но ленив и непостоянен во вкусах, отдавая должное разве что филологии.

Но учителя полюбил, чем способствовал возвышению Эратосфена. Киренец вошел в ближний круг царя, пользовался его расположением и доверием. Эвергет, правитель честолюбивый, вынашивавший великие планы, поручил Эратосфену составить описание мира: от Геркулесовых столпов до непокоримых вершин Инда. Объезд земли[20] не привлекал Эратосфена прежде, хотя наш герой и славился разносторонностью интересов. Но просьба сиятельного Эвергета, мужа с извечно скучающим выражением на утомленном лице, не могла не польстить ученику Каллимаха. Эратосфен взялся исполнить поручение – сначала с ленцой, но постепенно увлекшись.

Он не ограничивался традиционным описанием земель, как делали до него Геродот, Гекатей или Дикеарх. Он придерживался системы Евдокса, твердившего о шарообразности Земли, он первым подчинил описание земной поверхности принципам математики, измерив окружность земного шара с ничтожной – в чем убедились потомки – погрешностью, зафиксировав расстояния между странами и городами. Наверно, он не всегда и не во всем был точен и уж тем более прав, ибо, опираясь на мнения многих предшественников, не отличался последовательностью, за что и получил насмешливое прозвище Бета – вечно второй. Но то злословие завистников. Люди ж, симпатизировавшие Эратосфену, величали его за обширность знаний Пентафлом.

И право, никто не сделал для описания земли так много, никто не сумел столь гармонично связать воедино столь разные науки – от математики и астрономии до филологии и истории, объединив их в целое – описание стран, проживающих там людей, обычаев и событий. Недаром название труда Эратосфена – Географика – даст имя науке о земле в самом широком его понятии – о народах и людях, странах и городах, диковинах природы и творениях рук человеческих. Как Геродот открыл современникам и потомкам мир истории – событий произошедших и преходящих, так Эратосфен открыл не менее причудливый мир географии – пространств, отмеченных теми событиями. Но если Геродот остался в памяти поколений Отцом истории, Эратосфен Отцом географии так и не стал, в силу своей непоследовательности и двойственности суждений воспринятый потомками Бетой – вечно вторым, кому было отказано в первенстве завистливыми собратьями по перу.

Впрочем, обо всем этом, должном случиться лишь в будущем, о чем люди имели лишь самое смутное представление, ученый не подозревал. Оставив читальную залу, он прошел в свою комнату, добрую половину которой занимал громадный буковый стол, сплошь заваленный папирусами, как чистыми, так и исписанными. Эратосфен придвинув к столу обитый ворсистой тканью табурет, уселся и взял крайний лист, исписанный не более трети. Прищурив глаза, увы, утратившие былую зоркость, ученый старательно, неторопливо водя пером из тростника, вывел: «Дойдя до Евфрата богоподобный Александр прослышал от одного из своих друзей о забавном происшествии. Ему поведали, что некие слуги его разделились на две партии, главарь одной из них назвался Дарием, а возглавивший вторую – Александром. Обе партии сошлись в поле за шатрами и принялись метать друг в друга комья земли, а потом, осерчав, пустили в ход камни и даже дубины. Узнав об этом…

Негромкий кашель от двери прервал написанное на половине Фразы. Не скрывая неудовольствия, географ повернул голову.

– Я помешал тебе, досточтимый Эратосфен?!

Как будто не видно! – захотелось буркнуть библиотекарю, но он сдержался. Застывший на пороге Аполлоний славился редкой обидчивостью.

– Что ты, мой друг, вовсе нет. Я просто кое-что подправлял. Поэт воспринял этот ответ как приглашение войти и шагнул через порог. Выглядел он взволнованным: волосы всклокочены, Под губой красовалось черное пятно – пиит по рассеянности почесал подбородок прямо пером. Можно представить, как потешались мужи, встречавшие чудака-стихотворца в коридорах Мусейона!

– Я пришел поблагодарить тебя, достойный муж за твою поддержку и спасение от злобных Гонтия речей! – воскликнул Аполлоний, привычно сбиваясь с вольной речи на поэтическую строфу.

– Не стоит добрых слов твоих! Мала услуга! – не растерявшись, в тон Аполлонию воскликнул не чуждый поэтического дара Эратосфен. Раздражение, вызванное незваным визитом, улетучилось. Он по-доброму относился к чудаковатому уроженцу Родоса, считавшемуся даровитым поэтом. – Что добивался от тебя несносный Гонтий?

Аполлоний отмахнулся движением изнеженной, не познавшей физического труда руки.

– Как всегда! Что ждать от грубияна и невежи?! Сей новоявленный зоил, Гомера бич, тревожил имя старца, виня в невежестве, незнании, несовершенстве слога! Кого?! Гомера! – Взор Аполлония пылал негодованием и скорбью – странное сочетание!

В Эратосфене пробудилось подобие интереса.

– И в чем же именно нашему зоилу не по нраву Гомер?

– Он обвинил его в незнании обычаев той отдаленной нам эпохи! – Библиотекарь подумал и пожал плечами. Подобное равнодушие, отмеченное отсутствием праведного гнева, обескуражило поэта. – Как, ты не возмущен?!

– По правде говоря, нет, мой друг. Гомеру не откажешь ни в знании языка, ни в изысканности слога, что, по моему мнению, первостепенно, ведь назначенье каждого поэта доставить наслаждение, а не поучать. Но многое, о чем он пишет, не соответствует действительности жизни.

– Как?! – У Аполлония от подобного кощунства сел голос. Силы словно оставили поэта и за неимением в зале второго кресла он опустил тощий зад прямо на край стола, выпростав из-под туники покрытые густым сивым волосом птичьи ноги.

– А вот так! Как поэт Гомер непревзойден и недостижим, а вот с обличием земель, упоминаемых в его поэмах, он явно не был знаком!

– Как, Гомер не знал Эллады, Трои или Крита?! – Звуки вылетали из глотки поэта стуком горошинок в бычьем пузыре, морщинистые щеки пунцовели негодованием.

– Знал, но очень приблизительно. И нередко ошибался. Что вовсе не умаляет его величия и заслуг перед нашей культурой.

Эти слова Эратосфена окончательно добили гостя, оскопив пышный стиль стихотворца до элементарности местоимений и междометий.

– Ты… О, ты… И ты…

Географ понял, что перегнул палку. Он и впрямь порой позволял себе критиковать великих, отмечая ошибки и несуразности, – следствие излишней доверчивости и поэтической увлеченности, – но знал в том меру. Тем более великой ошибкой было делать это в присутствии Аполлония, восторженного гомерова поклонника.

– Мой друг, не стоит так горячиться! Ты неверно истолковал мои слова. Будь поспокойней, не то кровь хлынет в голову. – С этими словами Эратосфен поспешно извлек из тени подле стола вместительный киаф, наполненный, как нетрудно догадаться, отнюдь не родниковой водой. Килик был лишь один, но ничто не мешало пить чашу примирения по очереди. Аккуратно, стараясь не расплескать, Эратосфен наполнил килик до краев. – Выпей, не горячись. Я, как и ты, восторженный слуга Гомера!

– Ты… – Никак не мог совладать с захлестнувшим его возмущением поэт. – Ты…

– Не помешаю?!

От неожиданности Эратосфен дернул рукой: доброе вино лужицей растеклось по столу, попало и на папирус. Хозяин и гость уставились на невесть откуда взявшуюся девушку, а если быть совершенно последовательным – деву неописуемой красоты. Невысокая, ладная – насколько позволял судить одетый не по погоде пеплос – и поразительно привлекательная. Незнакомка сияла голубыми глазами, чуть припухлые губки навевали мысли о сладости поцелуев… Впрочем, и все остальные формы были столь совершенны, что окажись тут Поликтет или Мирон, они немедленно ухватились бы за резец. Но как…

– Кто ты и как ты очутилась здесь? – выдавил, разом прекратив заикаться, суеверный, как и подобает поэту, Аполлоний, на всякий случай погладив прозрачный камешек на украшавшем запястье браслете – оберег от злых духов, в которых верят люди Востока.

– Вошла.

– Вошла – и все?

– Да, – подтвердила незнакомка. – Вы были слишком заняты спором.

– А… – Аполлоний с облегчением расслабился.

– Позволь узнать, кто ты, прелестница, способная затмить красотою саму Афродиту? – спросил географ.

– Судьба, – ответила девушка, блеснув в улыбке ровными жемчужными зубками.

– О, я всегда подозревал, что моя судьба прекрасна, но чтоб настолько! – галантно воскликнул поэт. – Но как же зовут мою судьбу? Афродита?

Гостья задумалась.

– Когда-то меня звали и так. Но я предпочитаю другое имя Леда. Так назвала меня мать.

– Та самая Леда, что родила Елену? – продолжал упиваться ученостью Аполлоний, неприметным, как ему показалось, движением прикрыв туникой тощие ноги.

– Нет, думаю, та самая Леда, что была рождена Еленой.

– Наверно… – согласился поэт внезапно осевшим голосом. – Ты и впрямь прекраснее самой Елены.

– Так и должно быть, ибо есть образ и есть подобие, – туманно заметила гостья. – Мне показалось, вы нашли достойную тему для спора?

– Да так… – ответил, не отвечая, Эратосфен, не в силах оторвать взор от лица гостьи. – Мы обсуждали достоинства и недостатки поэм великого Гомера.

– Недостатки! – фыркнул, было заводясь, оживший Аполлоний, но девушка бесцеремонно оборвала пиита.

– И что же?

– Гомер нередко ошибался, – сказал Эратосфен.

– В описании земель, каких по незрячести глаз никогда не видел?

– Как ты догадалась?! – удивился географ.

– Ты забываешь, что Судьба не нуждается в догадках. Ей ведомо все, как сбывшееся, так и грядущее. – Гостья улыбнулась неведомой мысли. – И даже несбываемое. И что вы порешили?

– Гомер вне критики и нелепых обвинений! – тонко, петушиным криком провозгласил Аполлоний.

– Как и жена Цезаря, – сказала гостью, переводя взор на Эратосфена.

– Он иногда ошибался, – выдавил, словно повинуясь взгляду прекрасных глаз, географ.

– И даже часто, – констатировала назвавшаяся Ледой. – Но не в том суть. Кто не ошибается? Кому ведомо истинное строение мира?

Эратосфен почувствовал себя уязвленным.

– Ты не права, о, незнакомка. Походы Александра раздвинули мир до самых крайних пределов. Теперь можно смело утверждать, что твердь представляет собой хламиду, омываемую океаном с наибольшей длиною в семьдесят тысяч стадий. Крайний запад земли ограничен Геркулесовыми столпами, достигнутыми Гераклом, крайний восток – горами Инда, потревоженными Александром.

– А если я скажу тебе, что существуют земли, не достигнутые ни одним из богоподобных героев?

Эратосфен снисходительно усмехнулся подобному невежеству.

– Откуда могут взяться земли там, где солнце рождается в море или с шипением уходит в воду?!

– Рождается, уходит, – эхом откликнулась Леда. – Что ж, оставайтесь в своем неведении. Оставайся до тех пор, пока под стены этого города не подступят армии воинов, миру которых ты не оставил места под солнцем. А ты, поэт… – обратилась она к заалевшему, словно цветущий мак, Аполлонию. – Ведь ты сочиняешь поэму?!

– Да. Самую совершенную из поэм!

Девушка с улыбкой щелкнула пальцами. Догадавшись, чего хочет гостья. Аполлоний принялся с выражением декламировать:

Тут, ворошись, и другие на помощь к нему поспешили

– Недурно! – похвалила незнакомка. – У тебя хороший язык и богатое воображение.

Эратосфен, не скрывая насмешки, впрочем не без примеси зависти, наблюдал за тем, как Аполлоний расцвел от этой похвалы, словно то была оценка самого ученейшего из мужей.

– Да? Мне тоже так кажется!

– Но почему ты избрал именно эту легенду – историю аргонавтов, плывущих за Руном?..


Аполлоний из Родоса был включен в эту книгу в самый последний момент, став героем ее по одной, вернее по двум причинам. Первая, простая заключается в том, что Аполлоний – один из наиболее выдающихся деятелей культуры, творивших в эпоху, в какой развиваются события нашей книги: расцвет его творчества приходится на период, относящийся к этому повествованию. В то время, необыкновенно богатое на военные дарования, творило не так уж много гениев, что оказывают определяющее влияние на развитие культуры. Это время не отмечено ни одним значительным мыслителем, ни одним ярким скульптором или живописцем. Лишь трое: Архимед, Эратосфен и Аполлоний прославили свою эпоху не мечом, а стилосом.

Но Архимеду волей судьбы была отведена роль державного мужа нечаянная роль, но именно он, а не бранная сталь, сумел надолго остановить у стен Сиракуз римские легионы. Эратосфен был отмечен многими трудами, в том числе и знаменитой «Географикой». Он сделал многое, хоть и вошел в историю под насмешливым прозвищем Бета.

Аполлоний сколь-нибудь значимой роли в течении событий не сыграл. Он незаметен в жизни родного Родоса, а потом и Египта, хотя и состоял на протяжении многих лет хранителем Мусейона. Он сохранился в памяти потомков, как автор одного произведения – далеко не самого великого, ибо никто и никогда не сравнивал Аполлония с обожаемым тем Гомером или Гесиодом, Эсхилом или Еврипидом, Вергилием или Овидием. Его поэма показалась потомкам легковесной, как был легковесен и легкомыслен сам мир, к какому принадлежал поэт. Подумаешь, какие-то аргонавты! Подумаешь, какое-то Руно! Не столь велика и заслуга – взять известный каждому юнцу сюжет и обыграть его. Не столь велика…

Но никто не задумался: а почему Аполлоний обратился именно к этой легенде – походу за Золотым Руном? Была ли его поэма претензией на новую эпику или поэма таила неведомый, непонятый смысл? А быть может, и не было этого смысла – просто сказка, написанная фривольным пером александрийца? Кто знает? Мы вправе заметить лишь, что именно в это время – эпоху разложения классических традиций и культов, люди в полный голос начинают обращаться к темам, доселе бывшим под негласным табу – теме смерти, теме бессмертия. Человек не просто признает смерть, а пытается анализировать ее и свой страх перед нею; анализировать с позиции мысли, чувства, жизненного опыта. Он боится смерти тем страшным воплем Гильгамеша, жаждет избегнуть ее. Из этих попыток: понять смерть и найти путь к бессмертию – родилась Стоя, открывшая, как показалось, эликсир, если не против смерти, то против ужаса умирания.

Смерть, умирание, страх, наконец, бессмертие – вот те идеи, коими руководствовался Аполлоний, отправляя своих героев за Золотым Руном. И пусть Руно, быть может, казалось ему не более чем выражением изобилия, но в подсознании, в самой глубине своего естества, поэт не мог не сознавать добычу Ясона как символ бессмертия, отвращающий извечный страх небытия.


– Так почему ты избрал именно эту легенду – историю аргонавтов, плывущих за Руном?

– Она прекрасна.

– И все? – удивилась незваная гостья.

Поэт заколебался, но все же отважился на признание.

– Многие другие легенды уже изложены великими. Об этой же не писал никто.

– И все? – повторила гостья. Выражение ее лица было таково, будто девушке неприятно удивлена услышанным.

– Отважные герои! – пробормотал тот. Девушка молчала, и поэт решился прибавить:

– А какие приключения! Неведомые земли. А само Руно!

– И что оно есть для тебя. Руно? – продолжала допытываться незнакомка, назвавшаяся Ледой.

– Богатство. Неисчислимое богатство. Не просто золото, а изобилие всего, что только желает душа человека.

– Ты полагаешь?

– А что же иначе?! – встрял Эратосфен. Одолев наваждение, рожденное явлением прекрасной незнакомки, библиотекарь жадно, прямо из киафа глотал вино.

– Странно, – прошептала гостья, задумчиво золотистые волосы рукой – Эратосфен заприметил массивный, странной формы перстень на среднем пальце. – А я думала иначе. Мне всегда казалось, что Руно – это жизнь.

Мужи задумались, повисла пауза, тягучая, словно капель клепсидры.

– Почему жизнь? – выдавил Эратосфен.

Девушка улыбнулась, отчего лицо ее обрело непередаваемую прелесть.

– Я расскажу старую легенду. Очень старую, которой не помнит никто. Жил-был человек, один из первых людей, которого знал мир. Может быть, даже самый первый. И был он даже не человеком, а почти богом, ибо не знал, что есть смерть, а незнающий смерти владеет жизнью. А владеющий жизнью и есть бог! Но пришел день, и этот человек узнал, что есть смерть. Я не буду рассказывать про то, как это случилось. Скажем, он отведал кровавого мяса и испил кровяного вина. Великие наслаждения, расплатой за которые стала смерть! Она пришла к человеку с изъязвленным пугающим ликом, узрев который человек задрожал от испуга. «Я боюсь тебя! – закричал он. – Я не хочу тебя!» «Никто не хочет, – сказала смерть, – но я прихожу. И нет избавленья!» «Есть! – возразил человек. – Тебя нет там, где есть жизнь». «Неверно, я всегда там, где жизнь. Именно там!» – возразила смерть. «Но я знаю, где тебя точно нет!» «И где ж?» – полюбопытствовала смерть. «Там, где пробуждается солнце!» «Что ж, очень может быть», – не стала спорить смерть.

И человек поспешил в края, где рождается солнце. Он шел сначала один, потом увлекая за собой других и других. Многие мириады людей отправились на восток. Шли целые народы, шли сонмы героев, убоявшихся смерти. Туда же шли и герои твоей поэмы, Аполлоний, – аргонавты! Они достигли предела земли и увидели море. Но и на этом краю земли была смерть. Тогда люди построили корабли и продолжили путь. Они открыли множество новых земель, но так и не нашли той, где бы ни было смерти. «Ну что?» – с ехидцей спросила смерть. «Я ошибся! – воскликнул человек, упорно не желавший признать неотвратимость смерти. – Я знаю, где тебя нет!»

– Я тоже! – неожиданно промолвил поэт.

Девушка внимательно посмотрела на Аполлония, как показалось – не без удивления.

– И где же?

– Там, где засыпает солнце!

Эратосфен на подобную нелепость расхохотался, а удивление гостьи сделалось явным.

– А ты не глуп! Способен постичь то, что постигаемо не сознанием, – заметила та, что называла себя Ледой. – И ты прав, они отправились вслед за убегающим солнцем. На этот раз шли еще большие мириады, ибо каждый испуганный смертью увлек за собой десятерых. Вихрем, сметая все на своем пути, люди достигли Ливии, где таилось бессмертие. Но его уже не было, ибо чудесные сады Гесперид уничтожил Геракл, посланный неотвратимым временем – Зевсом. Тогда люди пошли дальше, чтобы вновь узреть бескрайнее море. Здесь-то они и осознали, и приняли наконец неотвратимость смерти. Приняли, но осталось три вещи, не познанные тогда людьми.

– Какие? – спросил поэт, заинтригованный рассказом незваной гостьи.

– Загадка, тайна и игра, – ответила та, улыбнувшись. – Загадка: где же нет смерти?

– Она везде! – сказал Эратосфен.

– Ответ неверен. Тайна: как обрести бессмертие? А еще есть Игра.

– Что за игра? – спросил поэт.

– Это касается лишь меня. Вы же подумайте над загадкой и тайной. Кто найдет ответ на загадку, сделается величайшим из людей, и память о нем сохранится в веках. Кто же раскроет тайну, пробудится богом.

– Разве такое возможно? – недоверчиво спросили голос в голос ученые мужи.

– Почему бы и нет? Ведь стала ж я! Так что: подумайте! И поспешите, ведь Император уже открывает глаза!

Назвавшаяся Ледой улыбнулась и начала исчезать. Она таяла, словно утреннее облачко – сначала ноги и руки, тело, последней исчезла русоволосая головка, ну а самым последним – улыбка. Наверно, в этом была какая-то тайна – в улыбке, исчезающей последней, чарующей и манящей. Ни Эратосфен, ни Аполлоний не успели подумать об этом. Они спали. Крепко спали…

Король и шут

Жизнь и смерть Куруша, великого царя персов[21]

(Восток)

Как говорят, отцом Кира был Камбис, царь персов. Матерью же его, как всем известно, была Мандана. Майдана эта была дочерью Астиага, воцарившегося над мидянами. Как говорится в сказаниях и поется в песнях варваров, Кир был юношей редкой красоты; отличался он и необыкновенным честолюбием и любознательностью, мог на любой подвиг отважиться и любой опасности подвергнуться ради славы.

Ксенофонт «Киропедия»

Стиснутая крутыми холмами равнина была узка. По гребням холмов густою стеной стояли дайские лучники, выход из западни перекрыл отборный отряд всадников-массагетов. Куруш посмотрел на стоявшего подле Виштаспу, тот кивнул и поскакал к полкам бактрийцев. Прошло несколько томительных мгновений, и тысячи всадников стали разворачиваться для атаки. Изогнутая дугой колонна бактрийцев обратилась в лаву из десяти полков, по тысяче воинов в каждом. Выхватив из ножен акинак, Виштаспа устремился вперед – на лежаший пред ним холм – пологий в сравнении с остальными. Яркая, отливающая киноварью и блеском металла лава с воем устремилась за ним.

То было радующее душу зрелище – мчащаяся во весь опор лавина всадников, готовая смести все на своем пути. Куруш улыбнулся в густую, щедро пропитанную хной бороду. Сейчас! Еще немного, и дерзкие массагеты попятятся, а затем и побегут. Вот сейчас…

С холма взвилась туча стрел, густая настолько, что на миг заслонила краешек неба. Сколько их было, стрел – неведомо. Но многие тысячи. И каждая попала в цель. Каждая вонзилась либо в человека, либо в разгоряченную быстрым бегом лошадь. Сотни и сотни всадников пали с пятнистых попон, покатились по земле с жалобным криком кони.

Но лава устояла. Она лишь немного сбросила ход, чтобы чрез миг снова набрать его, втаптывая в сухую пыль раздробленные тела павших.

– Вперед! – ликующе закричал Куруш.

И тут взвилась новая туча стрел, а затем они стали лететь непрерывно, обратившись в смертельный дождь. Увенчанные трехгранными жалами, стрелы валили наземь сотни и тысячи витязей, выкашивая передние ряды и прореживая тех, что скакали чуть позади. Массагеты стреляли с ужасающей быстротой и меткостью. Раз, два, три – и каленая стрела находила очередную цель, а рука лучника уже тянулась в сагайдак за новой. И вновь раз, два, три – и еще несколько сот витязей, ловя воздух пробитой грудью, падали на землю, а обезумевшие от ужаса кони суматошно неслись по гудящей земле, калеча агонизирующих людей.

Бактрийцы не доскакали до вражеского строя каких-нибудь тридцать шагов. Поражаемая тучами стрел, лава застопорила ход, а затем покатилась назад. Куруш в бешенстве наблюдал за тем, как всадники поворачивают коней, и те, избиваемые плетьми, несутся вниз по холму, покрытому месивом тел.

Из атаки вернулась лишь половина, среди них и отважный Виштаспа, чей каленый доспех оказался не по зубам дайским стрелам. Подскакав к Курушу, сатрап жарко выдохнул:

– Мы не прошли!

– Вижу! – процедил царь, чье лицо почернело от жаркого солнца и рвущегося наружу гнева. – Проклятый пес!

Виштаспа оскорблено вскинул в голову.

– Повелитель…

– Крез! Проклятый пес! – рявкнул Куруш. – Шут обманул меня! Он завел нас в западню! А теперь он смеется! Он хохочет, как хохотал тогда, на костре!

Что правда, то правда. Крез хохотал, и смех его разбойничьим посвистом разносился по опаленной степи…

Рождение, отрочество, юность, пожалуй, даже зрелость. Если не вся, то большая часть ее. Мы ничего не знаем об этих годах Кира, названного потомками Великим. Вернее, Куруша, ибо Киром его прозвали греки. Имя Куруш звучало слишком варварски для греческого уха, и греки переиначили его, заменив более благозвучным и кратким – Кир. На самом деле его звали Куруш, что означает – Пастух. Имя частое и почетное в тех племенах, чье благополучие и сама жизнь зависят от кочующих по степи стад. Скот значит жизнь, жизнь значит власть. Наделенный скотом наделен и властью. И потому нет ничего удивительного в том, что пастухи становились царями. И не просто царями, а владыками, подчинявшими великие царства.

И потомки с восторгом пересказывали жизнь этих царей, слагая историю, а заодно и мифы. Историю – с тех лет, когда цари принимались завоевывать царства, мифы – о жизни до сего знаменательного мига.

История не сохранила достоверных сведений о первой половине жизни Куруша, но, думается, в ней не было ничего примечательного. Был рожден матерью, чье имя не сохранилось, до пяти лет находился под ее нежной заботой. В пять был посажен на коня и получил в руки лук, став мужчиной. В десять убил первую лань, в двенадцать участвовал в своей первой битве, сразив в ней или чуть позже первого врага. Словом, все как у всех.

Это много позже досужие писаки выдумают красивую легенду о рождении и воспитании Кира. Они будут уверять доверчивых слушателей, что отважный Куруш появился на свет вопреки воле деда, могущественного владыки Мидии Астиага. И дед будто бы приказал убить его, но Куруш чудом спасся и рос в семье пастуха. Но он был столь силен и отважен, что быстро стал первым среди сверстников и обратил на себя внимание деда, который к тому времени воспылал к внуку самыми теплыми чувствами. И быть бы Курушу наследником дедовой власти, но он возжелал взять ее силой и поднял на восстание персов, к каким принадлежал его отец, то ли Гарпаг, то ли Артембар, против господства мидян.

Красивая сказка, популярная в древности. Чудом спасенный младенец, властный дед, несчастный отец, ненавидящий властного деда, благородный юноша, вступающийся за честь отца… Подобное не могло не прийтись по вкусу в эпоху, причудливым образом совмещавшую в себе прагматизм и романтику, жестокость и великодушие, запредельную низость и рыцарство. Легенды о Кире пользовались успехом. Их пересказывал Геродот, рассказывал Ктесий, а Ксенофонт даже объединил их в целую книжищу, представив в ней тот идеал правителя, каким его видел.

Все было много проще. Не было ни…

Нет, конечно же нельзя вести речь о том, что ничего не было. Был властный царь по имени Астиаг, правивший мидянами и многими окрестными народами, в том числе и племенами персов. Был и отец, которого звали то ли Гарпаг, то ли Артембар, то ли как-то иначе, но он несомненно был не последним человеком среди персов. Но отец рано умер, а Куруш, благодаря решимости и твердой руке, скоро стал первым из персидских вождей. Куруш – наследник диких ариев, что предпочитали вину кобылье молоко, а молоку – кровь.

Выше был лишь царь Астиаг, человек неглупый, но мягкий в обращении с подвластными ему народами. Астиаг был расположен к Курушу, в каком видел ближайшего своего помощника. Куруш же видел в Астиаге лишь препятствие своей власти. Убедившись, что его воины числом и умением не уступают индийским витязям, Кир поднял мятеж. Он собрат вокруг себя довереннейших из друзей: Гаубаруву, Виштаспу, Тритантехма и Гарпала – и объявил им:

– Мы начинаем войну!

Персы отказались от выплаты дани и выгнали прочь царских чиновников. Это был вызов, и Астиаг принял его. Он послал против Куруша войско, составленное по большей части из покоренных племен. Доблестные витязи Куруша без труда разгромили эту рать, которая начала перебегать на их сторону еще до начала сражения.

Говорят, Астиаг не смутился и даже грозил дерзкому вассалу. Но Куруша нелегко было испугать. Когда ж Астиаг собрал новое войско и двинулся навстречу персам, его воины взбунтовались и выдали своего повелителя персам. Все оказалось намного проще, чем ожидал Куруш. Но все только еще начиналось. Было глупо ограничиться лишь Мидией, когда со всех сторон граничили царства, готовые, подобно переспелому плоду, свалиться к ногам победителя.

– Глупо, друзья? – спросил Кир верных товарищей по оружию.

– Глупо! – согласились они.

Уже следующей весной полки Куруша выступили в поход на расположенную к северу Парфию. Парфяне не сопротивлялись, решив, что будет лучше признать верховенство победоносных персов и воспользоваться плодами их будущих побед.

Теперь на очереди была Лидия, обильная златом и великолепными конями. Лидией правил Крез, чья сестра приходилась женой свергнутому Астиагу. Надо ли говорить, кто Крез не испытывал теплых чувств к Курушу, но не это стало причиной вражды между могущественными царями. Просто Крез был богат. Несметно богат. Богат настолько, что его богатство вошло в поговорку. Ел он на золоте, пил на золоте, и даже сортир у него был из чистого злата. Сортир!

Это не могло не оскорблять сердца персов, каким не хватало золота даже для того, чтобы отлить изображения священных богов. Маги указали на это Курушу, он не стал спорить с магами.

– Нужен повод, – сказал он.

– Зачем? – спросили маги.

– Крез не сделал мне ничего дурного, и потому боги не одобрят, если я нападу первым. Ведь не хотите же вы обидеть богов?

– Нет, – подтвердили маги.

– Тогда нужен повод! – подытожил Куруш, гладя окладистую, ярко крашеную хной бороду.

Крез не стал томить ожиданием и первым начал войну, понадеявшись на свое золото, до какого падки иноземные воины. Он перешел Галис, пред тем испросив совета у волхвов.

– Что будет, если я перейду реку?

– Ты разрушишь великое царство, – ответили волхвы.

– Вот уж никогда не считал владения этого выскочки великим царством! – заметил Крез и отдал приказ к переправе.

Он перешел реку и дал битву персам. Битва была упорной, и с обеих сторон пало немало воинов. Лидийцы не проиграли, но и персы не победили.

– Ничья! – сказал Крез. – Но их больше.

Персов и впрямь было больше, и потому Крез решил отступить. У него осталось не так много воинов, но зато было предостаточно золота, чтоб купить этих самых воинов. Пактол без устали ссыпал золото в крезовы сундуки. Крез вернулся в родные Сарды и послал гонцов за союзом в Египет и Вавилон. В ответ Куруш немедленно повел войско через Галис. Крезова рать была невелика, но его конница считалась лучшей в мире. По праву считалась. И потому Крез встретил весть о нашествии почти с равнодушием.

– Как пришли, так и уйдут. А мы поможем им!

Воины Куруша смутились, увидев перед собой стройные ряды закованных в сверкающие доспехи витязей Креза. Нечего было и думать, чтоб меряться силой в конном бою. Выход нашелся нежданно.

– Куда прешь, вонючка?! – Так орал погонщику Гаубарува, едва не слетевший с коня, что отшатнулся от верблюда.

Верблюд! Куруш знал, что кони, не привычные к верблюжьему запаху и облику, не переносят его. Персидские всадники специально обучали своих скакунов не бояться верблюдов.

– А ну, разгружай их! – рявкнул Куруш. Поймав на себе удивленные взгляды друзей, царь подмигнул им. – Если Рашна будет милостив к нам, мы разобьем их конницу верблюжьей атакой!

Несколько тысяч верблюдов были освобождены от поклажи. На них уселись лучники, составившие первую линию войска. За лучниками стала пехота. А позади всех Куруш поставил конницу, какой надлежало в случае успеха преследовать врага, ну а в случае неудачи – прикрыть бегство.

Но Куруш рассчитал верно. Лидийские кони и впрямь испугались запаха и уродливого облика невиданных ими животных. Кони перестали повиноваться седокам, и те были вынуждены спешиться. И хотя лидийцы бились с редким упорством, превосходившие их числом персы одержали верх. Потеряв лучших бойцов, лидийцы обратились в бегство и укрылись в Сардах.

– Ничего, у нас еще есть союзники и много золота! – бодрился Крез.

Но золото не заставишь размахивать мечом, а союзникам требовалось время, чтобы добраться до Сард. Куруш не дал владыке Лидии этого времени. Уже на четырнадцатый день Сарды пали. Некий Мард нашел тропинку в скале, где стена была невелика. На рассвете персы взобрались по этой тропинке, и город был обречен.

Когда уже на улицах кипел бой. Крез, как рассказывают, бросился к волхвам, столь жестоко обманувшим его.

– Почему ж вы сказали, что я разрушу великое царство?! – орал взбешенный царь. – Почему вы солгали?!

– Вовсе нет, – с невозмутимостью ответили волхвы, уже рассчитывающие на милости нового господина. – Ты и впрямь разрушил великое царство – свое. Ты сам сказал: разве можно считать великим царство Куруша. Разве не так?!

Верно, Крезу многое хотелось сказать волхвам, но во дворец уже ворвались размахивающие кривыми мечами персы.

Так великий Крез очутился в руках Куруша, а вместе с ним к персам попали неисчислимые богатства, равных которым не было ни у кого в мире. Геродот рассказывает старую басню, будто Куруш хотел сжечь Креза. И будто бы Крез хохотал на костре, и удивленный Куруш спросил, чему он смеется. И Крез поведал историю о рассказе Солона – о том, как переменчиво счастье. И тогда Куруш, пораженный глубоким смыслом услышанной притчи, отменил казнь. Сказка в духе Геродота. Если бы Курушу вздумалось умертвить Креза, он не доверил бы смерть ни огню, ни воде, ни земле, какие почитал святынями. Креза удавили б, или сломали б ему позвоночник.

Но Куруш и не собирался убивать плененного владыку. Будучи милосерден, он не казнил пленных и не разрушал храмы.

– Великодушие завоевателя, конечно, в разумных пределах, вселяет в сердце врага неуверенность и тайное желание покориться! – говаривал мудрый Виштаспа, к чьим советам Куруш прислушивался.

Кроме того, владыке парсов доставляло удовольствие лицезреть унижение побежденных царей. Крезу назначено было стать шутом при дворе нового владыки мира. Крез вполне подходил для этой роли. Он был в меру мудр, в меру ироничен, в меру остр на язык. К тому же он удивительно быстро смирился с новым своим положением. И вскоре уже казалось, что шут Крез вечно состоял при владыке Парсы.

Советы, даваемые Крезом, были насмешливы и мудры. Наблюдая за тем, как распаленные победой персы грабят его дворец, распростертый в прахе Крез с ухмылкой полюбопытствовал у стоящего над ним Куруша:

– Что делают твои воины?

– Расхищают твои сокровища, – ответил, не чувствуя каверзы, Куруш.

– У меня уже ничего нет! – насмешливо прохрипел придавленный ногой телохранителя Крез. – Так что они грабят твои сокровища!

Куруш задумался.

– Но что же делать? – спросил он. – У персов принято, чтобы каждый имел свою долю. Я не могу запретить воинам взять свою долю.

– Скажи, что сначала они должны отдать часть добычи богу. Так ты сможешь собрать все сокровища, а уж потом наделить каждого сообразно его заслугам. И поступай так впредь!

Владыка Парсы внял совету Креза и с тех пор стад богаче, чем Крез.

После Лидии наступил черед ионийских городов, власть могущественного Куруша признали Бактрия и Хорезм, Согдиана и Арейя, Маргиана и Арахосия, Дрангиана и Саттагидия, Гедросия и Гандхара. Войско Куруша заняло Вавилон.

Затем парсийские полководцы привели под руку царя Сирию и Финикию, Израиль и Иудею. Трусливые властители означенных стран сдались без сопротивления, вызвав приступ брезгливой скуки у Куруша. Он был уже далеко не молод, но сердце царя стучало по-прежнему бодро, сердце жаждало приключений и славы.

Куруш был великим царем, но быть великим еще не означает несовместимость с авантюризмом. Как раз великие, случается, и бывают отъявленными авантюристами, ибо путь к величию ровней всего слагается из авантюр. В глубине души своей Кир был редкостным авантюристом, без раздумий бравшимся за самые рискованные предприятия. И он скучал, когда этих самых предприятий не бывало.

– Мне скучно, шут! – сказал Куруш. Он полулежал в золоченом крезовом троне, лениво бросая в рот кусочки ореховой халвы.

– Что делать, рыжебородый! – в тон царю откликнулся шут. – Развеселись.

– Но как?

– Завоюй еще что-нибудь.

– Что?! – Куруш зевнул. – Разве Египет?

– Он сам падет в подставленную тобой корзинку. Тебе нужен сильный враг, который потешил бы твое сердце.

– Где же найти такого врага, с тех пор как пали Мидия, Вавилон и твое царство?

– На севере живет народ, который мы называем даями, сами же они именуют себя массагетами.

– Я слышал о них. Это сака-гаурма-варга.

– Да, та прав, рыжебородый. Некоторые называют их саками, варяшими хаому. Купцы, бывавшие в тех краях, рассказывали мне, что даи – очень воинственные люди. Покорить их сделает честь любому владыке.

Куруш задумался. Он бросил в рот еще кусочек сладкой халвы и пробормотал:

– Но что это мне даст? Богатство? Я и так несметно богат. Новые земли? У меня предостаточно и своих. Славу? Зачем нужна слава тому, кто покорил полмира?

– Ты развеешься, – ответил Крез, вороватым движением запуская пальцы в блюдо с халвой. – Ты потешишь себя, пиная головы даев, а, быть может, даи скормят псам твою тупую башку!

Куруш привстал и с силой пнул шута в бок. Тот отлетел в сторону и, охая, схватился за ушибленное место.

– Ты слишком дерзок, Крез! Гляди, как бы тебе не пришлось вновь хохотать на костре!

– Не самая дурная смерть – скончаться от смеха! – ухмыльнулся шут.

Куруш ничего не сказал на эти слова. Он поднялся и прошелся по зале.

– Мне нравится твоя мысль, шут. Расскажи, что ты знаешь об этих даях.

– Не так уж многое, рыжебородый. Даи многочисленны, воинственны, умелы в бою. Они славятся как непревзойденные стрелки из лука и отменные наездники. Когда ты начнешь великий поход на запад, эти воины здорово пригодились бы тебе. Да, еще, вот что… Ими правит женщина по имени Томирис, говорят, довольно приятная собой.

– Тогда к чему воевать! – ухмыльнулся царь. – Я просто посватаюсь к ней!

– Полагаешь, ты неотразим?

– А что, разве плох? – самодовольно спросил Куруш. – Кроме того, имеет ли значение, плох или хорош собою царь. Женщину привлекает не лицо, а власть!

– Попробуй, но не думаю, что Томирис пожелает стать одной из твоих жен.

– А я и не собираюсь делать ее женой. Зачем мне старая баба, когда вокруг полным-полно молодых стерв. Ладно, ни к чему эта свадьба, лучше война! – решил Куруш.

И поскакали по дорогам империи гонцы, сзываюшие в поход парсов и мидян, парфян и согдийцев, гандариев и каспиев, киссиев и париканиев. Тысячи воинов потянулись со всех краев света в Пасаргады, столицу державы Куруша. Многие тысячи и тысячи. Бодро застучали топоры плотников, сбивавших мосты через Аракс. В ожидании переправы вельможи состязались между собой в конских ристалищах, а воины – в умении владеть копьем и луком. Узнав о приготовлениях, Томирис прислала к Курушу гонца. Гонец был дик лицом, а от грубой одежды его исходил резкий запах конского пота. Кивнув головой вместо поклона, гонец стал говорить, а толмач переводил его слова.

– Одумайся, царь – сказал гонец. – Откажись от безумных намерений. Властвуй над своей державой. К чему тебе новые земли, бедные травой и водой? Но если ты не желаешь переменить своего решения и твердо намерен вести войну, то ни к чему все эти мосты. Мы готовы отступить от берега на три дня пути и дать тебе переправить свое войско. Если ж желаешь померяться силами на твоем берегу, то отступи ты, и мы ступим на твою землю. И пусть тогда все решает звонкая сталь!

Курушу понравилась речь гонца.

– Приятно иметь дело с сильными сердцем людьми, – сказал царь. – Мне нравится предложение царицы. И я уважаю даев, но вся беда в том, что мне скучно. Я должен подумать.

– Сколько тебе нужно времени? – спросил гонец.

– Думаю, хватит и дня.

После этого Куруш собрал своих советников.

– Вы слышали слова посланца Томирис. Как нам решить?

– Лучше принять бой на нашей земле, – сказал Гаубарува. – Эти края нам знакомы.

– Согласен, – присоединился Виштапса. – Если мы проиграем, нам будет легко отступить.

– Придерживаюсь того же мнения, – присоединил свой голос Гистасп, заменивший в кругу друзей скончавшегося Гарпала.

Куруш кивнул. Он думал примерно так же. Тут взор его упал на Креза.

– А ты что скажешь, шут?

Крез мотнул головой, звякнули бубенчики.

– Я не согласен, рыжебородый!

– Почему?

– Нелепый план. Любому, сколь-нибудь сведущему в ратном искусстве, ясно, что биться лучше на том берегу Ведь допуская врагов в свою землю, ты тем самым предаешь ее разграблению. Если же ты проиграешь, враг устремится за тобой, не давая мгновений для отдыха и передышки. Если же победишь, он легко уйдет от тебя, так как беглецу всегда легче, нежели преследователю, преодолеть реку. Но когда ты дашь бой на другом берегу, ты получишь массу неоспоримых преимуществ.

– Каких, например? – ухмыльнулся в бороду Куруш.

– Первое, если ты проиграешь, тебе будет легко уйти от погони по той самой причине, какую я уже привел – беглецу всегда легче, нежели преследователю преодолеть реку. Если же выиграешь, то тебе будет легче настигнуть врага. А так как никто не сомневается в том, что ты победишь, к чему давать даям шанс бежать от победоносных парсов в просторы бескрайних степей?

– Разумно, – пробормотал Куруш, невольно поражаясь стройности крезовой мысли.

– И к тому же, – быстро прибавил шут, – я подарю тебе еще один план. Врагов слишком много, тебе следует сократить их число, сохранив при этом своих воинов. Устрой им западню. Ступи на другой берег, а затем отойди назад, оставив на берегу немногих, самых худших воинов. Оставь в лагере сладкое вино и вкусные яства. Даи питаются мясом и пьют кобылье молоко. Вино и изысканная еда вскружат им головы, и тогда ты сумеешь одолеть их голыми руками.

– Отлично придумано! – захохотал Куруш. – А ты неглуп, шут!

– Ты только сейчас понял это? – с ехидцей полюбопытствовал Крез.

– Давно! – отрезал Куруш. – Вот только где был твой ум, когда ты бежал от моих верблюдов?! Не заносись, шут, иначе тебе придется вновь хохотать на костре!

– Готов, но только над тобой!

Куруш не стал больше спорить, ограничась тем, что погрозил Крезу пальцем. Царь последовал плану шута. Ничтожная часть войска переправилась на берег даев и разбила лагерь. Поблизости, в приречных зарослях укрылись отборные полки парсов. Как и предсказал Крез, даи напали. Тысячи всадников в серебреных шеломах стремительной тучей налетели на лагерь. Острые стрелы в мгновение ока избили стражу, а копья и топоры довершили дело. Сотни бактрийцев, киссиев и согдийцев полегли у шатров или на берегу. Лишь немногие сумели достичь реки, но и эти немногие в большинстве своем нашли смерть в волнах, захлебнувшись, либо пойдя на дно с каленой стрелой в спине или глотке.

Ликуя, даи расселись вокруг шатров и принялись поглощать пищу. Вино и яства опьянили победителей, вскоре забывшихся мертвенным сном. Тогда-то и пришел черед укрывшихся в зарослях парсов. Воины окружили лагерь и в мгновение ока покончили с беспечными даями, перебив одних, а других забив в крепкие узы. Среди пленных оказался сын царицы Томирис юный Спаргап. Наутро его бросили к ногам Куруша.

– Ты понял, дикарь, что со мной не следует враждовать?!

– Да, – выдавил дай.

– Вот и хорошо. Надеюсь, твоя мать будет более благоразумна, когда узнает о твоей участи. Я отправлю к ней гонца, и ты сам скажешь ему слова, какие хочешь передать матери.

– Да, – согласился Спаргап.

– Вот и отлично! – обрадовался Куруш. – Эй, слуги, развяжите-ка его и принесите нам вина. – Царь собственноручно подал пленнику чашу хмельного питья. – Поправь голову. Небось, побаливает после вчерашнего.

– Да, – пробормотал пленник, принимая чашу.

Он осушил ее до последней капли, а затем вдруг рванул из-за пояса Куруша драгоценный кинжал и с размаху вонзил его в свое чрево. Царь едва успел отпрыгнуть в сторону, ковер под ногами залило потоками крови и слизи, перемешанных с багряным вином.

– Клянусь Митрой, ужасная смерть! – воскликнул он.

– Да, – омертвело дрогнули губы Спаргапа, навечно застыв.

– Ну что ж, теперь черед царицы Томирис! – решил Куруш.

Два дня громадное войско переходило Араке, провожаемое Крезом. Шут некстати подвернул ногу, и царь милостиво дозволил ему остаться в лагере. Колонна за колонной втягивались в бескрайние степи. Вдалеке маячили дозорные даев, но войска их не было видно. На седьмой день пути персы израсходовали запасы воды и стали страдать от жажды. Выжженная трава не могла насытить утомленных коней. Вечером появился дай. Приведенный к Курушу, он распростерся ниц.

– Говори! – велел царь.

– Я бежал от Томирис. Я ненавижу ее, она оскорбила меня. Я могу показать, где войско даев! – скороговоркой выпалил перебежчик.

– Сделай это и будешь щедро вознагражден! – посулил Куруш.

На рассвете персидская армия двинулась в путь и к полудню достигла холмов, меж которых петляла узкая, похожая на пересохшее русло реки дорога.

– Там, – сказал проводник, указывая рукой на дорогу.

– Это опасно! – прошептал стоящий подле царя Гаубарува. – Это может быть западня.

– Я знаю. Надо проверить! – решил Куруш.

Он послал вперед сотню воинов. Воины вернулись с вестью, что за холмами – равнина, в самом конце которой виднеются шатры кочевников.

– Вперед! – приказал Куруш. – Наконец-то мы загнали их.

Повинуясь велению царя, полки устремились в лощину. Сотня за сотней вступали на петляющую между холмов дорогу и исчезали вдали. Сотня за сотней, пока дорога не поглотила все персидское войско. И только тогда стало ясно, что проводник завел в ловушку.

Стиснутая крутыми холмами равнина была узка. По гребням холмов густою стеной стояли дайские лучники, выход из западни перекрыл отборный отряд всадников-массагетов. Куруш посмотрел на стоявшего подле Виштаспу, тот кивнул и поскакал к полкам бактрийцев. Прошло несколько томительных мгновений, и тысячи всадников стали разворачиваться для атаки. Изогнутая дугой колонна бактрийцев обратилась в лаву из десяти полков, по тысяче воинов в каждом. Выхватив из ножен акинак, Виштаспа устремился вперед – на лежащий пред ним холм – пологий в сравнении с остальными. Яркая, отливающая киноварью и блеском металла лава с воем устремилась за ним.

То было радующее душу зрелище – мчащаяся во весь опор лавина всадников, готовая смести все на своем пути. Куруш улыбнулся в густую, щедро пропитанную хной бороду. Сейчас! Еще немного, и дерзкие массагеты попятятся, а затем и побегут. Вот сейчас…

С холма взвилась туча стрел, густая настолько, что на миг заслонила краешек неба. Сколько их было, стрел – неведомо. Но многие тысячи. И каждая попала в цель. Каждая вонзилась либо в человека, либо в разгоряченную быстрым бегом лошадь. Сотни и сотни всадников пали с пятнистых попон, покатились по земле с жалобным криком кони.

Но лава устояла. Она лишь немного сбросила ход, чтобы чрез миг снова набрать его, втаптывая в сухую пыль раздробленные тела павших.

– Вперед! – ликующе закричал Куруш.

И тут взвилась новая туча стрел, а затем они стали лететь непрерывно, обратившись в смертельный дождь. Увенчанные трехгранными жалами, стрелы валили наземь сотни и тысячи витязей, выкашивая передние ряды и прореживая тех, что скакали чуть позади. Массагеты стреляли с ужасающей быстротой и меткостью. Раз, два, три – и каленая стрела находила очередную Цель, а рука лучника уже тянулась в сагайдак за новой. И вновь Раз, два, три – и еще несколько сот витязей, ловя воздух пробитой грудью, падали на землю, а обезумевшие от ужаса кони суматошно неслись по гудящей земле, калеча агонизирующих людей.

Бактрийцы не доскакали до вражеского строя каких-нибудь тридцать шагов. Поражаемая тучами стрел, лава застопорила ход, а затем покатилась назад. Куруш в бешенстве наблюдал за тем, как всадники поворачивают коней, и те, избиваемые плетьми, несутся вниз по холму, покрытому месивом тел.

Из атаки вернулась лишь половина, среди них и отважный Виштаспа, чей каленый доспех оказался не по зубам дайским стрелам. Подскакав к Курушу, сатрап жарко выдохнул:

– Мы не прошли!

– Вижу! – процедил царь, чье лицо почернело от жаркого солнца и рвущегося наружу гнева. – Проклятый пес!

Виштаспа оскорблено вскинул в голову.

– Повелитель…

– Крез! Проклятый пес! – рявкнул Куруш. – Шут обманул меня! Он завел нас в западню! А теперь он смеется! Он хохочет, как хохотал тогда, на костре!

Что правда, то правда. Крез хохотал, и смех его разбойничьим посвистом разносился по жаркой степи. Куруш слышал этот хохот, и влажная сыпь холодила кожу царя.

– Казнить дая!

Телохранители-секироносцы схватили пленника, с вызовом взиравшего на царя. Сухо хрустнул преломленный пополам позвоночник.

– Расчистить путь! – приказал Куруш Гаубаруве. Тот кивнул и отправился к стоявшим в ожидании полкам мидян и киссиев. Стена воинов двинулась в атаку на холм, противоположный тому, что был усеян телами бактрийцев.

– А ты туда! – велел Куруш, указывая верному Гистаспу на врагов, перегородивших выход из лощины.

Гистасп повел в атаку гандариев, париканиев и каспиев. Небо заслонили новые тучи стрел. Они летели столь часто, что совершенно скрыли солнце, обратив день в пасмурный вечер. Гаубарува отступил, потеряв треть воинов. Гистасп сражался до последнего. Ему почти удалось прорвать строй даев, но тут стрела пробила Гистаспу горло. Он рухнул на землю, а остатки его полков поспешно схлынули назад в лощину.

– Вперед! С нами Митра! – выдохнул Куруш.

Выхватив меч, он повел за собой свою гвардию – пять тысяч закованных в панцири копейщиков и секироносцев.

И пели стрелы, выкашивая плотные шеренги парсов, а потом глухо зазвенели мечи и затрещали пробиваемые ударами секир обитые кожей шиты. Бой был яростен, и чаша победы клонилась на сторону персов. Чаша, полная алой крови. Но где-то далеко хохотал, надрываясь, Крез, и победа ушла, испуганная смехом шута.

Стрела пробила, расчленив доспех, Курушу грудь.

– Беда в том, что мне все равно скучно! – прохрипел Куруш.

Затем царь рухнул наземь, а воины его побежали. Их истребили всех до единого.

Уже смеркалось, когда двое шатающихся от усталости даев нашли мертвое тело Куруша. Один из них был тем, кто пустил роковую стрелу. Даи сели над телом царя и думали о чем-то своем. Потом тот, что пустил стрелу, отрезал Курушу голову.

Воины принесли голову Томирис, и та опустила ее в мех с кровью, сказав:

– Напейся же, ненасытный!

Говорят в тот самый миг, когда Томирис напоила Куруша кровью. Крез захлебнулся от счастливого смеха. Они умерли вместе – царь и шут.

Трагедия шута. Трагедия царя. Просто трагедия – был царь и был шут.

Просто маленькая трагедия, на которую не нашлось Шекспира.

Отражение-1

(год 79.11.529 от смерти условной бабочки)

Код Хранителя – Zet-194


Год судьбоносный, каких мало в истории

События на Западе и на Востоке мира

На Востоке Ин Чжэн, царь Цинь, наконец, завершает завоевание последнего из шести враждебных царств – Ци, правитель которого был пленен циньскими войсками – и создает величайшую из когда-либо существовавших здесь империй. Ин Чжэн провозглашает себя Цинь Ши-хуаном – Первым Величайшим императором Китая – и начинает проведение реформ по унификации систем веса, объема, длины, а также иероглифов на всей территории своей державы. Должен признать, что владыка империи Цинь Ши-хуанди – один из величайших, но и жестоких людей, каких знала история. Вопрос: возможно ли государственное величие без жестокости?

Перспектива: Следует ожидать формирования мощного государства, тоталитарного и сверхцентрализованного. Вероятно истребление наследственной знати и усиление роли чиновничества. Предположительна агрессия против хунну на севере и против цянов на западе.


Главный противник империи Цинь – хунну никак не могут оправиться от удара, нанесенного пятью годами раньше княжеством Чжао. Удивительны эти хунны. Народ, обладающий огромным потенциалом, терпит поражения от незначительных сил китайцев. В чем тут дело? Во врожденном менталитете? В вожде? В отсутствии вождя?

Перспектива: Следует ожидать дальнейшего ослабления хунну, связанного с усилением объединенного Китая.


Не менее важные события отмечены в западной части мира. Центр их приходится на Грецию, где развязка одного конфликта тут же приводит к возникновению нового. Антигон, прозванный Досоном, является на призыв ахеянина Арата и вторгается в Лаконику. Спартанский царь Клеомен дает Антигону битву у городка Селласия. У Антигона – тридцать тысяч воинов, у Клеомена, считающего, что силы равны, лишь двадцать. Клеомен рассчитывает измотать противника на своем правом фланге и контратаковать по всей линии фронта. Антигон намерен добиться решающего превосходства на левом крыле и в центре, после чего комбинированным ударом разгромить основные силы Клеомена, укрепившиеся на холме Олимп. Начало битвы за Клеоменом, которому неожиданно смелым маневром удается зайти в тыл атакующему левому крылу противника. Но брат Клеомена Эвклид, командующий на правом фланге, не пользуется возможностью для решительного удара. Конница Антигона наносит удар в центре и восстанавливает положение, заставляя совершившие обход части Клеомена отступить на исходные позиции. Затем воины Антигона вытесняют противника с холма Эва и преследуют, истребляя. Пытаясь выправить ситуацию, Клеомен оставляет позиции на холме Олимп и спускается на равнину, где дает бой основным силам Антигона. После упорного сражения фаланга Клеомена терпит поражение. Большая часть спартиатов погибает в бою, Клеомен с несколькими приближенными бежит на побережье, а оттуда – в Египет, к царю Птолемею, прозванному Эвергетом. Антигон занимает Спарту и восстанавливает там порядки, существовавшие до Клеомена. Затем он спешно возвращается на родину и руководит отражением агрессии иллирийцев. Здесь Антигон простывает и умирает от чахотки; нежданная смерть достойного человека, авторитетом и силой своими препятствовавшего смутам на Балканах. Антигону наследует юный Филипп, не имеющий ни опыта, ни авторитета. Вследствие этого начинается новая смута, затеянная этолянами, народом беспокойным и склонным к грабежам и насилиям. Зачинщиком беспорядков становится Доримах из Трихона.

Перспектива: Следует ждать эскалации событий, вероятна новая война в Греции, исход которой будет зависеть от позиции Македонии и Рима.


Происходит смена лидеров сразу в нескольких странах. В Македонии к власти приходит Филипп под порядковым номером Пятый. В Иберии раб убивает Гасдрубала Барку, в результате чего полководцем и наместником становится Ганнибал Барка. В Египте овладевает властью Птолемей, прозванный Филопатором.

Перспектива: Следует ожидать неожиданных решений со стороны молодых правителей, особенно Ганнибала и Филиппа. Не исключено, что Филипп попытается не только укрепиться в Греции, но и овладеть Эпиром и Акарнанией. С еще большей степенью вероятности можно предположить, что Ганнибал продолжит экспансионистскую политику в Иберии; не исключено обострение его отношений с Римом. В Египте вряд ли следует ожидать серьезных перемен, так как царь Птолемей, прозванный Филопатором, заботится прежде о собственных удовольствиях, а не о мощи государства.


Год относительного спокойствия – редкий год – для Римского государства. Римляне ведут незначительные локальные войны с кельтами.

Перспектива: Следует ожидать экспансии Рима на Балканах и в Иберии. Не исключено столкновение римлян с Филиппом, царем Македонии, и Ганнибалом, правителем пунийской части Иберии.


Назревают перемены в Западной Азии. Против Антиоха, царя Сирии восстают сатрапы Мидии и Персии Молон и Александр. Бунтовщики успешно отражают карательные походы полководцев Антиоха Ксенойта и Зевксида. В Каппадокии на престол восходит Ариарат Благочестивый. Царь Пергама Аттал интригует против Ахея, наместника Антиоха в Малой Азии, который только что вернул под власть Сирии большую часть земель, захваченных годом раньше Атталом.

Перспектива: Следует ожидать карательной экспедиции Антиоха, царя Сирии, против взбунтовавшихся сатрапов. Не исключено сепаратное выступление Ахея, опасающегося немилости царя.


Резюме Хранителя (код – Zet-194):

Течение событий целиком отвечает начертаниям данного Отражения.

Год второй – Многих войн

Периоха-2

Это был год 3551-й от сотворения мира Иеговой, или год 2902-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год железа и змеи 37-го цикла по исчислению не поддающихся счету китайцев…

527 лет назад началась эра великого Набонассара, 323 года – еще более великого Будды, всего 90 лет – величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…

Минуло ровным счетом 556 лет с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далеких потомков…

Чуть раньше, 605 лет назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем – Карфаген…

Чуть позже, 534 года назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем – Рим – изменить ход истории величайшего из континентов…

Пройдет 220 лет, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…

Это второй год нашего повествования…

Этот год был годом многих войн.

Молодой Ганнибал в Испании разбил в битве при Таге воинственные племена олкадов, ваккеев и карпетан, а затем начал осаду Сагунта, города, дружественного Риму…

В Греции разразилась-таки новая распря. Этолийцы напали на ахеян и разбили их в битве при Кафии. Этолийские отряды разорили Мессению и Ахайю. В ответ на это Филипп V Македонский заключил союз с ахеянами и объявил войну этолийцам. Началась так называемая «Союзническая война»…

Воспользовавшись новой дестабилизацией обстановки на Балканах подняли голову иллирийцы. Эскадры Деметрия из Фар и Скердиледа в нарушение договора с Римом поднялись выше Лисса и подвергли разорению Киклады и территории ахеян…

В Азии – большая война и большие интриги. Гермий, канцлер Антиоха III Сирийского, пытался подчинить царя своему влиянию, для чего устранил приближенного к Антиоху генерала Эпигена. Антиох III подавил мятеж Молона. Ахей, дядя Антиоха и правитель областей в Малой Азии, объявил себя царем…

В Египте по приказу Птолемея Филопатра были умерщвлены его брат Магас и мать Береника – та самая Береника, в честь какой астроном Конон назвал созвездие – «Волосы Береники»…

В Понте взошел на престол Митридат III…

Мирный год для Рима при консулах Марке Валерии Левине и Квинте Муции Сцеволе. По инициативе цензора Фламиния началось сооружение дороги из Рима через Этрурию до Адриатики и дальше на Аримин…

В Китае Ши-хуан совершил объезд областей Лунси и Бэйди…

2.1

Венчавший гору скалистый пик был столь огромен, что стоявшая у его основания девушка казалась ничтожной букашкой. Впечатление ничтожности усиливал резкий ветер, с хищным свистом налетавший из-за скалы. Ветер рвал одежду, разметывал волной коротко стриженные, непослушные волосы. Он почти хлестал, но девушка с улыбкой принимала эти воздушные поцелуи. Она дружила с ветром, ибо ветер рождал бурю, а девушка любила бурю.

Отбросив маленькой твердой ладонью упрямо лезущую в глаза прядь, она осмотрелась, в свою очередь предъявив ветру свое лицо. Она была на удивление красива – не статичной, но живой красотой. Лицо ее, на редкость женственное, в то же время таило силу. Чуть припухлые губы выражали решимость, голубые глаза взирали на мир твердо и властно.

– Похоже, это и впрямь здесь, – негромко пробормотала незнакомка. – Изида всегда обожала подобные уголки. По крайней мере, Кеельсее будто бы проговорился, что видел ее в этих краях. Посмотрим!

Придерживая крепкой ладошкой рвущиеся на свободу золотистые пряди, девушка направилась вдоль основания скалы, где вилась едва приметная тропинка. Легкие ноги аккуратно ступали по предательски похрустывающим камням, там, где тропинка опасно сужалась, девушка подстраховывала себя, упираясь левой рукой в стену, какая была почти вертикальна и убегала столь высоко, что край ее терялся в туманной мгле.

Так продолжалось довольно долго. Путешественница отсчитала по меньшей мере две тысячи шагов, прежде чем наткнулась на вырубленную в скале ступеньку, начиная с которой тропинка устремлялась вверх.

Девушка улыбнулась, довольная, что не ошиблась в предположениях.

Здесь ветер дул гораздо сильнее и путешественнице приходилось то и дело цепляться за скалу, чтобы не быть сброшенной в пропасть, все увеличивавшуюся по мере того как девушка поднималась вверх. Пару раз нога ее соскальзывала, сбрасывая вниз камни, но девушка воспринимала это с поразительным спокойствием. Она просто покрепче ставила ногу и продолжала путь. Все это скоро должно было кончиться. Девушка чувствовала это.

Тропа оборвалась столь же неожиданно, как и началась, плавно разлившись в большую, совершенно ровную, буквально отполированную площадку. На противоположном от тропинки краю стоял небольшой с блестящими рычагами подъемник, подле которого сидело нечто, заставлявшее содрогнуться.

Это нечто имело темно-красное тело, почти полностью обнаженное, ужасную физиономию с острыми, словно подпиленными клыками и звериным приплюснутым носом. На шее существа болталось кокетливое ожерелье из миниатюрных черепов. Монстр сидел подле подъемника и дымил длинной цветастой сигарой. При появлении девушки он отбросил окурок, поднялся и молча двинулся к ней. Гостья бестрепетно взирала на ужасающее существо, на губах ее играла едва приметная улыбка.

Эта улыбка слегка озадачила монстра. Остановившись, он поиграл костяшками черепов, словно четками, после чего соизволил полюбопытствовать:

– Кто ты и по какому праву очутилась здесь?

– Человек, – ответила девушка.

– Это я вижу! – прорычал монстр. – Но как ты посмела прийти сюда? Или тебя не страшит смерть?!

– К чему разговоры о смерти, цан?

– Ты знаешь, кто я?

Девушка отрицательно покачала головой.

– Нет, я просто предположила.

Оскалив клыки, монстр прорычал:

– Ты демон?

– Разве я похожа на демона? – с обворожительной улыбкой ответила девушка. – Хватит вопросов. Я хочу видеть твою хозяйку. Давай-ка, доставь меня к ней!

– Я убью тебя! – прохрипел цан, протягивая чудовищные руки к незваной гостье.

Та улыбнулась и щелкнула пальцами. В тот же миг монстр обмяк и втянул голову в плечи.

– Наверх! – приказала девушка.

Цан кивнул, не прекословя. С подчеркнутой предупредительностью уступив путь, монстр засеменил следом, демонстрируя выучку образцового привратника. Он собственноручно откинул меховую полсть и помог девушке устроиться в удобной хромированной кабинке, рассчитанной только на одного пассажира.

– Крути! – приказала она.

– Слушаюсь!

Цан ухватился за блестящую рукоять и привел механизм в движение. Кабинка плавно поползла вверх.

– И смотри, помалкивай о моем прибытии! – крикнула, обернувшись, гостья. – Я хочу сделать твоей хозяйке сюрприз.

– Слушаюсь! – долетел далекий крик цана.

Мимо потянулась неровная, испещренная белесыми и рыжеватыми разводами стена. Фут за футом, фут за футом. Негромко поскрипывали канаты, увлекая гостью в пелену облаков – все ближе и ближе. Вот уже совсем рядом.

Девушка шмыгнула носом, принюхиваясь, и резко хлопнула в ладоши. В тот же миг вокруг ее лица образовался невидимый взору купол, мягко оттолкнувший прочь чуть розоватые хлопья. Кабинка замерла. Тогда девушка звонко щелкнула пальцами, и цан, за несколько мгновений до этого отпустивший ворот, замертво рухнул на отполированную каменную твердь. Легкий пасс руками, и кабинка вновь пришла в движение, влекомая вверх неведомой силой.

Розовая пелена осталась позади. Девушка подняла голову. Долгий путь подходил к концу. Близилась вершина горы, оттуда исходило слабое золотистое сияние.

Кабинка плавно выплыла на площадку, столь же ровную, что и предыдущая. Едва гостья сошла наземь, как навстречу поднялся монстр, на этот раз черный телом. Физиономия существа была столь же омерзительна, что и у первого. Изумление его было не меньшим.

– Ты…

Девушка улыбнулась, блеснув безукоризненными зубами.

– Я, дуд!

– Но…

– Подай мне руку!

Растерявшийся монстр протянул незваной гостье громадную, увенчанную когтями лапу. Опершись на нее, девушка ступила на лестницу, что вела к возвышающемуся на самой вершине строению – то ли просторному дому, то ли небольшому дворцу. Скорей всего, это все же был дворец – с беломраморными колоннами на входе и с покрытой позолотой крышей.

Раздался негромкий зевок. Это монстр лязгнул клыками, намереваясь вцепиться в шею гостьи. Но за мгновение до этого девушка щелкнула пальцами и резким движением освободила свой локоть из сразу похолодевшей лапы.

Длинная базальтовая лестница приятно пружинила под ногами. Небольшие, украшенные причудливой чеканкой ворота. Легкий толчок, и гостья вошла внутрь. Какое-то уродливое, но не ужасающее в этот раз существо, пискнув, юркнуло в тень. Просторный зал, еще один, еще…

А вот и та, ради которой она поднялась на гору.

– Изида!

Сидевшая за резным столиком невысокая женщина подняла голову. В глазах ее плеснулось удивление, перемешанное со страхом.

– Леда?!

– Она самая!

Гостья шагнула к столику, с усмешкой взирая на ошеломленную встречей хозяйку. Та учащенно дышала, пытаясь поймать ускользающий воздух. Покуда Изида приходила в себя, гостья осмотрелась в поисках стула и, не обнаружив его, щелкнула пальцами. В тот же миг подле стола чудесным образом возникло кресло – покрытое кожей с чуть вытертыми подлокотниками. Гостья уселась в него и улыбнулась.

– Признаться, рассчитывала на более радушный прием!

Эти слова наконец-то вывели хозяйку дома из оцепенения.

– Признаться, не рассчитывала увидеть тебя вовсе! – не скрывая неприязни, сообщила она.

– Думала, я мертва?

– Надеялась. До меня доходили слухи… Но я не верила им.

– И правильно! Слухам не следует верить. Даже глазам и то не следует доверять.

– Ты хочешь сказать…

– Я ничего не хочу сказать!

– Но это ты? – взмолилась Изида.

Гостья засмеялась.

– Столь прямой вопрос требует такого же прямого ответа. Да, это я, Леда! Та самая Леда, которую ты давно похоронила! Впрочем, не только ты.

– Но где ты была все это время?

– Где и как оставим на потом! – довольно жестко отрезала гостья. – Давай-ка, поговорим о настоящем. Вижу, ты неплохо устроилась здесь.

– До тех пор пока ты не появилась, неплохо. – Изида и не пыталась скрыть неприязни.

– Ну зачем же так сразу? Не бойся, я не укушу тебя!

Леда вновь засмеялась, продемонстрировав ровные зубки. Изида попыталась улыбнуться в ответ, но получилась гримаса, мало похожая на улыбку.

– Я и не боюсь. Стоит мне только позвать слуг…

– Они присоединятся к тем, что лежат у подъемника!

Хозяйка невольно вздрогнула.

– Ну почему ты всегда приносишь лишь неприятности?!

Леда пожала плечами, после чего сделала пару быстрых пассов, и на столе появились свежие фрукты и изящная темная бутылка.

– Надеюсь, хоть вино ты пьешь?

– Нет! Это греховно.

– Если бы кто знал, что есть грех! – протянула Леда. – А ты не изменилась. По-прежнему такая же святоша. Грезишь о совершенстве?

– Хотя бы и так! – с вызовом ответила Изида.

– Ну ищи… Совершенство это хорошо… Совершенный умирает красивым и молодым… – Неторопливо выговаривая слова, Леда наполнила бокал темной, густовато сочащейся жидкостью. – Твое здоровье!

Хозяйка дома ничего не сказала. Гостья проигнорировала это молчание. Со вкусом пригубив напиток, она взяла с блюда сочный, неестественно большой персик, надрезала его серебряным ножичком.

– Хочешь?

– Если только вторая половина ножа не отравлена!

– К чему такие страсти!

Леда разломила плод пополам и протянула собеседнице на выбор обе его части. Изида осторожно взяла ту, что с косточкой.

Женщины принялись за плод, внимательно при том изучая друг друга. Хозяйка заоблачного жилища была довольно мила собой – изящное одухотворенное лицо, какое немного портили тонкие, плотно сжатые губы, густые волосы, стянутые в тонкий пучок, небольшая правильная фигура. Но она не могла соперничать с гостьей, которая казалась самим совершенством. Это была именно та женщина, какую сотворил первой Творец, о каком бы творце мы не вели б речь. Она была не просто хороша собой и интересна, не просто обворожительна, она была совершенна. Любой мужчина нашел бы в этой женщине именно то, что искал.

Изида вздохнула.

– Ты ничуть не изменилась. Все та же бездна очарования!

– По-моему, я стала интереснее, – не согласилась Леда. – Но впрочем, разговор не обо мне. У меня к тебе небольшое дельце. Я пыталась связаться с тобой через ттул, но, как полагаю, ты его заблокировала.

Хозяйка кивнула, машинально бросив взгляд на перстень с изящно исполненным изображением ибиса, украшавший средний и палец левой руки.

– Что именно тебе нужно?

– Твоя помощь.

– Чем я могу помочь тебе? С твоими возможностями…

Леда повела рукой, и в воздухе запахло весенними цветами.

– Возможности тут не причем. Когда ведешь игру, приходится придерживаться ее правил.

– Что ты имеешь в виду?

Леда прищурила глаза и отпила из бокала.

– Ты неплохо устроилась.

– Я уже слышала это.

– Наверно, немало сил пришлось потратить, чтоб затащить сюда материал для постройки этого славного домика. Или тебе помогли?

– Это имеет значение?

– Смотря, кто помог.

– Мне помогли, – после недолгого раздумья призналась Изида. – А вот кто – тебе знать ни к чему.

– Правильно. А теперь я хочу, чтобы ты помогла мне.

– С чего это вдруг я обязана помогать тебе?

– Уединение дурно сказалось на твоем характере! – констатировала Леда. – Ты поможешь мне потому, что в противном случае твой домик вместе со всем его содержимым очутится в пропасти. И тебя не спасут никакие ухищрения – всякие там демоны, горчичные облака и прочие штучки. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Лицо хозяйки потемнело от гнева, с трудом сдерживаемого.

– Вполне. Что именно тебе нужно?

– Немного. Как я уже сказала тебе, я начинаю новую Игру. Большую Игру. С большими ставками. В этой Игре я не могу использовать всю силу, какой обладаю. Не вправе. Ибо правила этой Игры предполагают использование силы лишь в качестве адекватного ответа. Не получая такового, я должна обходиться более тривиальными средствами. Но я должна где-то спрятать эту силу…

Леда сделала многозначительную паузу.

– У тебя нет укромного убежища? Ни за что не поверю, что ты не позаботилась о том, чтобы устроить себе гнездышко где-нибудь на Альдебаране.

– На Альтаире, – поправила Леда. – Очень укромное убежище. Но о нем известно не только мне. Я не желаю, чтобы моей неосторожностью воспользовались враги.

– Полагаешь, здесь будет надежнее?

– Да. Лишь один человек подозревает, что ты где-то здесь. Но он покуда не знает, что Игру веду я, и потому не опасен.

– Кеельсее?

Леда кивнула. Изида грустно улыбнулась.

– Он все же нашел меня!

– Он до сих пор тебя любит!

– Но еще больше он любит Игру.

– Как и все мы, – подтвердила гостья.

– Только не я.

– Не буду спорить.

Диалог вышел кратким, словно обмен выстрелами. Впрочем, обе дамы привыкли говорить кратко.

Допив вино, Леда вытерла губы и посмотрела на собеседницу, ожидая ответа.

– С какой стати я должна помогать тебе? – спросила хозяйка.

– Я объяснила причину. Или она кажется тебе неубедительной?

– Отчего же. Спокойствие за помощь?

– Небольшую помощь.

– Но если твои враги найдут меня? Не думаю, что сумею отстоять твое добро.

– Это не так уж сложно. Мы сделаем вот что…

Привстав, Леда притянула голову Изиды к себе и прошептала ей на ухо несколько слов. От губ гостьи исходил сладковатый дурманящий аромат неведомых трав.

Изида тихонько засмеялась.

– Ты здорово придумала!

– Я знала, что тебе понравится.

– Ты маленькая мерзавка, но я не могу не восхищаться тобой!

– Спасибо! Как я понимаю, ты согласна?

На мгновение задумавшись, Изида кивнула.

– Это не противоречит моим принципам.

– Вот и отлично. В таком случае держи.

Гостья извлекла откуда-то из складок своего мехового одеяния некий предмет, завернутый в тряпицу, и протянула его Изиде.

Та осторожно развернула тряпку и протянула, не скрывая своего разочарования:

– Это и есть твоя сила?

– А ты полагала, что силой должна быть штука, размером с гору? Сила не имеет ни объема, ни иного материального выражения. Просто по правилам я должна придать ей форму, заключив в некий артефакт. Мне всегда нравились необычные камни. Я назвала его Солнечный Глаз.

– Красивое имя. – Изида погладила кристалл ладошкой. – А как им пользоваться?

– Никак. – Поймав удивленный взгляд хозяйки, Леда улыбнулась. – Не считаешь же ты меня такой дурочкой, чтобы я вот так сразу раскрыла тебе эту тайну. Нужно обладать великим знанием и великой мощью, чтоб извлечь оттуда мою силу. Просто храни. А когда я одержу верх, я воздвигну для тебя на этой скале золотой замок.

– Пусть лучше все останется, как есть.

– Как знаешь. – Леда поднялась. – Мне пора. Рада была видеть тебя.

– Ч… тоже, – с запинкой выдавила хозяйка.

Они обменялись быстрыми многозначительными взглядами. Гостья кивнула и направилась к двери. Изида провожала ее внимательным взглядом. Леда почти уже вышла из залы, когда хозяйка крикнула ей вслед:

– Леда, постой! А игра… Когда ты начнешь ее?

Изида так и не получила ответа. Леда вышла из дворца, спустилась к подъемнику, где лежал уже полуразложившийся монстр, и легко оттолкнувшись от полированного камня, взвилась в воздух. Улыбнувшись, припухлые губы девушки шепнули:

– Она уже началась…

2.2

Племя Храбрые ди обитало на границе Мертвой пустыни той самой, где заплутавший во время охоты отряд наткнулся на странного человека. Человек этот, когда повстречался воинам ди, был совершенно наг, что свидетельствовало о его безрассудстве – ибо только сумасшедшему может придти в голову мысль бродить без облачения по барханам, опаляемым безжалостным солнцем; человек этот имел необычное, странное лицо, не похожее на лицо хунна или ди, притягательное и отталкивающее одновременно; человек этот был необыкновенно могуч и стремителен, силой и быстротою движений превосходя любого мужчину племени Храбрые ди. Воины не стали убивать незнакомца: Храбрые ди славились по Степи благородством и милосердием к беззащитному, хотя человека, повстречавшегося в Мертвой пустыне трудно было назвать беззащитным, пусть он не имел при себе ни меча, ни лука. Он был слишком силен, чтобы быть беззащитным. Но он не выказывал враждебности, и потому охотники решили взять его с собой. Незнакомцу дали лошадь и привезли в становище У большого ручья, занимаемое ди на время летних кочевий. Здесь человек предстал перед Отцом Хеучем. Отец Хеуч общался с богами и знал все на свете. Но даже Хеуч был изумлен обликом незнакомца.

– Он похож и не похож на нас! Он не похож на хунна или черноголового. Он вообще ни на кого не похож!

И это было правдой. Люди племени Храбрые ди, как и остальные ди вообще, имели прямые носы, чуть раскосые светлые – голубые, реже зеленые – глаза, желтоватые, цвета выжженной травы волосы, густые бороды. Незнакомец был светловолос, но его волосы отливали скорей темным золотом, чем цветом осенней травы. Глаза его, солнечного цвета были широко распахнуты, будто удивляясь странному миру, в каком он вдруг очутился. Когда чужеземец попал к ди, он был совершенно безбород, пробившаяся ж вскоре щетина была почти черна.

– Словно кто-то взял половину лица ди, прибавил к тому немного от презренного хунна и покрыл подбородок порослью с макушки черноголового! – резюмировал Куруш, отважный воин, ходивший в помощниках у князя Гумма. Это Куруш нашел незнакомца. – А если б вы видели, как он силен!

Впрочем, незнакомец не отказался продемонстрировать свою силу Отцу Хеучу. Он движением руки остановил скачущего рослого жеребца, затем поймал и пальцами одной руки переломил пущенную в него стрелу, а в довершение согнул в дугу крепчайший наконечник копья. Представление впечатлило зрителей, в том числе и Отца Хеуча.

– Верно, это потомок неведомых нам богов, – предположил шаман. – Он может быть полезен нашему племени. Такой воин стоит в схватке десяти человек. Спроси, как его зовут.

Куруш спросил, но вместо ответа незнакомец странно покачал большой, коротко стриженной головой.

– Он не понимает тебя! – догадался Хеуч. Старик ткнул пальцем в свою грудь и громко, отчетливо произнес собственное имя.

Теперь он ждал ответа, но незнакомец вновь покачал головой. Это озадачило Хеуча, но он решил не настаивать.

– Ладно, пусть поживет среди Храбрых ди. Когда научится понимать наш язык, мы узнаем, кто он и откуда пришел.

И пришелец поселился в племени ди. Ему отвели место в одной из небольших, сооруженных из жердей и прутьев, обмазанных глиной и покрытых сверху дерном хижин. Он наравне с другими мужчинами пас скот, показав себя отменным наездником, наравне с прочими охотился, как и все ди ел простую, но сытную пишу – молоко, мясо и лепешки из грубо размолотого зерна, привезенного купцами черноголовых. Его лицо окрасилось в темный цвет, но осталось безволосым. Незнакомец отчего-то не любил бороду и тщательно выскребал щетину на подбородке и щеках, используя для этого кремень и пропитанный конской мочой песок, какой он аккуратно наносил на лицо перед тем как приступить к удалению волос.

Целыми днями он пропадал в степи, а возвращаясь в становище У большого ручья, садился близ очага и жадно прислушивался к речи детишек и женщин. Не прошло и двух лун, как он явился к Отцу Хеучу.

– Я могу говорить! – сказал он.

– Хорошо, – сказал отец Хеуч. – В таком случае расскажи, кто ты.

– Не могу, – ответил незнакомец.

– Почему? – поинтересовался шаман.

– Я ничего не помню о себе. Я лишь догадываюсь, что прежде был воином, но когда и где это было, не помню. Я помню степь, помню ветер, помню холм с кишащими вокруг него крысами. Я помню быструю поступь коня и тяжесть меча. Я помню хищный посвист стрел. Но я не помню, кто я.

– Разве такое возможно? – удивился Отец Хеуч.

– Наверно. Я не лгу.

Отец Хеуч растерянно повертел в пальцах резную костяную палочку – символ высокого положения, с какой не расставался.

– Что же нам делать?

– Если ты не против, я еще поживу у вас. Мне нравится здесь. Храбрые ди – добрые и честные люди. Возможно, со временем я вспомню, кто есть и откуда пришел.

Хеуч немного подумал, после чего решил.

– Будь по-твоему. – Признаться, шаману пришлись по душе слова незнакомца о ди. – Вот только плохо, что у тебя нет имени. Не имеющего имени преследуют злые духи.

– Что поделать! – развел в стороны свои могучие руки незнакомец.

– Придумай имя сам. Это просто.

– Действительно просто. Но я должен подумать.

– Подумай, – разрешил Отец Хеуч.

Человек вернулся под самый вечер. Лицо его было торжественно.

– Я придумал. Зовите меня Александр!

– Как? – Отец Хеуч попытался повторить, но так и не сумел выговорить произнесенный незнакомцем звук. – Как странно звучит. Придумай что-нибудь попроще.

– Например?

– Хуянь. Так зовутся князья у хунну.

– Что это значит? – спросил незнакомец, чье лицо выражало сомнение.

– Заяц. Животное с маленьким хвостиком и длинными ушами.

Незнакомец обиделся.

– Разве я похож на хуяня?

– Нет, не похож, – согласился Отец Хеуч. – Тогда назовись Волком.

– В этом случае могут подумать, что зайцы – все вы!

Хеуч не до конца уловил мысль незнакомца, но быть зайцем ему отчего-то тоже не захотелось.

– Да, это как-то нехорошо. Ну хорошо, пусть будет по-твоему. Этот… Как его, Арекан…

– Александр, – поправил человек.

– Я и говорю. А что твое имя значит?

– Не знаю. Просто Александр – и все.

Отец Хеуч пожал плечами. У ди было принято, чтобы каждое имя что-то значило. Иначе злые духи могли причинить беду владельцу этого имени. Немного поразмыслив, Хеуч нашел выход.

– Мы объявим, что у племени Храбрые ди есть новое слово Александр. Так будут зваться непохожие на нас люди, могучие воины, приходящие из пустыни.

– Отличная мысль! – обрадовался незнакомец, обретший имя.

Так у Храбрых ди появился новый единоплеменник, не похожий ни на ди, ни на хунну, ни на черноголовых. Он был, как все: пас скот, охотился и даже подумывал о том, чтобы завести жену. Но в то же время он отличался от остальных. Он что-то знал. Отец Хеуч чувствовал это, как чувствовал, что иноземец, избравший себе странное имя Александр, действительно не помнит того, кем был и откуда ведет род. Хеуч знал это, ибо умел говорить с богами. Испив из Священной реки. Отец Хеуч отправлялся в путешествие по мирам, перелетая чрез реки и горы, проникая в души людей и диких тварей. Он читал судьбы, познавая прошлое и предсказывая будущее. Читал все, кроме судьбы Александра. Проникнуть в его душу было почти невозможно, но, даже проникнув. Отец Хеуч не мог обнаружить там ничего, что поведало б о прошлом пришельца или раскрыло его грядущее. Л ишь смутные видения и неясные, краткие, словно вспышки, обрывки.

Отец Хеуч видел большую бурную воду, какую ему не приходилось видеть воочию и какая, оказывается именовалась морем. Он видел высоченные горы, подобные тем, что лежали за многие дни пути там, где садилось солнце. Он видел причудливые становища, полные громадных строений из массивных гладких камней, между ними сновали бесчисленные толпы странно облаченных людей. Он видел поля сражений, заполненные стройными шеренгами закованных в блестящие доспехи воинов. Лица многих воинов напоминали лицо человека, назвавшегося Александром. В тех краях, где кипели эти страшные битвы, солнце светило также, но восходящие ночью созвездия имели странные, непривычные очертания. Хеуч с трудом узнавал лишь некоторые из них. Эти созвездия выглядели так, как если смотреть на них из краев, где засыпает солнце.

– Ты пришел из земель, где садится солнце! – сообщил Отец Хеуч гиганту. – Ты жил в больших становищах и сражался во многих битвах. Но большего я не знаю.

– Будем считать, что и этого вполне достаточно! – с улыбкой отвечал Александр.

Тогда Отец Хеуч поведал ему о мире, что знал о нем сам. Он рассказал о степях, в каких жили ди, о горах, лежащих к северу, о племенах, обитавших к югу. Он поведал о хуннах и черноголовых, юэчжах и дунху. О хуннах он еще с ехидным смешком прибавил, что те почему-то считают, что свод мира сделан из панциря черепахи.

– Но кто видел подобную черепаху?

Еще отец Хеуч рассказал о реках и равнинах, о восходе солнца и об огненном дожде, что – Отец Хеуч слышал об этом от своего отца – порой падает с неба.

Александр кивнул в ответ.

– Я видел такой дождь! – сказал он.

Гигант выковал себе меч, сварив особый металл, компоненты которого долго искал в горах. Меч вышел огромный и столь тяжелый, что ни один воин из племени Храбрые ди не мог им сражаться. Александр же махал мечом, словно невесомой тростинкой, легко перерубая надвое толстенные жерди. Затем он изготовил себе лук – из дерева, кости, жил и особого клея, громадный и столь тугой, что, казалось, и пяти воинам не натянуть его тетиву. Стрела из этого лука летела на полторы тысячи шагов, скрываясь из виду. В довершение он попытался смастерить доспех, выковав несколько панцирей. Но ни один из них не удовлетворил Александра, так как сильной пущенная стрела или хороший удар меча пробивали любую броню. В конце концов, он выбрал себе один – самый тяжелый и прочный. Теперь, когда выдавалось свободное время, чужеземец облачался в этот доспех, брал в руки меч и пятислойный шит и выходил на поляну, куда тут же сходились воины с сердцами тигров или волков, и конечно же мальчишки, с неописуемым восторгом наблюдавшие за тем, как играет в руках Александра громадный клинок. Александр крутил его так и эдак, наносил удары воображаемым врагам, парировал невидимые удары. Он пытался завлечь воинов племени Храбрые ди принять участие в этой забаве, но никто не отважился выйти на бой со столь могучим соперником. Лишь Куруш, относившийся к Александру с нежностью, словно к собственному сыну, как-то вышел на поляну, но покинул ее после первого же удара чужеземца.

– Я еще не сошел с ума, чтобы лишиться головы или рук! Этот парень силен, словно неистовая буря! Аландр – Могучий Воин.

Аландр… Люди племени Храбрые ди все же сократили имя пришельца ровно настолько, чтобы можно было выговорить его, не рискуя сломать язык. Сначала исчезла согласная буковка, а потом и целый слог. Александр не спорил. Новое имя, придуманное теперь уже ди, пришлось ему по душе. К тому же оно обрело значение. Отныне имя Аландр начали перелагать как Великий Воин, и многие отцы давали это имя новорожденным в надежде, что те вырастут настоящими богатырями.

Вполне понятно, что Отец Хеуч и вождь племени Храбрые ди Гумм решили: разумно воспользоваться услугами могучего чужеземца для охраны стойбищ. Вместе с двумя десятками таких же отчаянных сорвиголов Аландр объезжал угодья, граничащие с землями прочих ди, а также свирепых хуннов. Вскоре о могучем воине прослышали соседи. Один из отважных богатырей племени Большие ди вызвал Аландра на поединок на мечах и был побежден первым же ударом, когда меч храбреца вдруг вырвался из его руки и отлетел далеко в сторону. Другой известный витязь Шоун из племени Стойкие ди предложил Аландру состязаться в стрельбе из лука. Они стреляли со ста шагов, поразив по мишени, затем с двухсот, когда стрелок из племени Стойкие ди попал всего раз из трех, в то время как Аландр все три раза. Когда же соперники отошли на триста, все стрелы Шоуна ушли мимо круга, а две стрелы Аландра попали в цель. Потом чужеземец с улыбкой отмерил еще двести шагов и вогнал смертельное острие точно в сердце мишени. Это поразило воображение Стойких ди настолько, что их вождь Нерран предложил Аландру в жены свою дочь, но Отец Хеуч и Гумм отвергли столь лестное предложение, ибо имели на чужеземца свои виды. У Гумма подрастала дочь, вполне достойная стать женою Аландра.

Жизнь ди была проста, и это нравилось Аландру…


В этой книге будет идти речь о многих племенах и народах, обитавших на Земле в далекие времена. Одни из этих народов оставили заметный след в истории, другие прожили свой век неприметно, отметившись разве что тем, что влили свою кровь в жилы более могущественных, более удачливых соседей, тем оказав влияние на общее становление человечества.

Ди[22]были где-то посередине. Они не остались безвестны, но не сокрушили враждебной державы и не создали своей. Это был народ, способный более к разрушению, чем к созиданию; но несомое ди разрушение никогда не становилось катастрофичным, ибо ди не были тем роковым народом, что переворачивает течение истории. Весьма многочисленные, ди обитали на огромных пространствах от Западного Китая до Южной Сибири. Целая гроздь племен, что впоследствии дадут жизнь весьма самобытным народам. Красные ди, белые ди, динлины… Но ди интересны не этим. По своему происхождению и характеру, то, что сейчас нередко именуется менталитетом, ди можно признать выдающимся народом древней Азии. В отличие от соседей, ди принадлежали к европеоидной расе, и по внешности своей были куда более европейцами, чем современные французы или германцы. Высокого роста, крепкого сложения, ди были голубоглазы и зеленооки, русокудры, реже рыжеволосы – та самая раса белых людей, что под давлением ледников еще до образования языковых семей сместилась на восток и обжила бескрайние степи Азии.

Это были отважные, сильные люди, предпочитавшие меч слову. Они славились воинственностью, завоевав славу людей с сердцами волков и тигров, побеждая в бою всех врагов, но на счастье соседей не могли договориться промеж собой и потому громкой известности завоевателей не сыскали. Отвагу и энергию ди расходовали в междоусобных сварах, да продаваясь в наемничество. Возможно; это был самый непостоянный народ на земле, не знавший привязанности ни в любви, ни в дружбе, ни в национальном единстве. Если верить китайским историкам, ди были редкостными индивидуалистами и не придавали особенного значения ни семейным, ни родовым, ни племенным связям. Потому-то ди не сумели создать стойкого племенного объединения и были со временем уничтожены или поглощены более влиятельными соседями.

Но век ди был долог,[23]и они дали жизнь многим известным народам, напитавшим кровушкой и энергией народы великие, ломавшие кости старухе истории.


Жизнь ди была проста, и это нравилось Аландру. Он с наслаждением вдыхал пряный запах утренней степи, скача по ней на вороном жеребце, самом высоком, какого только сумели найти для него ди. Он полюбил тот незатейливый труд, каким занимались мужчины-ди, и днями мог не покидать седла, объезжая пастбища. Ему нравился сам этот народ, простой и искренний. Он не помнил, но чувствовал, что прежде жил среди людей, которые откровенности предпочитали коварство, а доброжелательности – грубую силу. Он и сам отдавал должное этой силе, но где, когда и против кого воевал – не помнил. Как не помнил ничего, что касалось его прошлого или мира, в каком он прежде жил. Почти ничего. Лишь иногда приходили смутные видения: прекрасная, словно степной цветок, беззаботно смеющаяся дева, от взгляда которой начинало сладко щемить сердце, и холм. Холм… Он помнил холм, окруженный крысами – странными, ярко раскрашенными крысами. Он стоял на этом холме и держал в руке меч. А крысы подступали со всех сторон и на уродливых мордах их были испуг и ярость. Испуг и ярость…

Пришла осень, когда ди погнали стада на равнину – туда, где в низинах зеленела в избытке трава. Аландр с прочими храбрецами скакал впереди, проверяя, нет ли поблизости охотящихся за легкой поживой разбойников. В один из дней дозорные наткнулись на хуннов, людей народа, владычествовавшего над степью. Хунны считались выше всех остальных. Все, в том числе и ди, платили им постыдную дань. Все, в том числе и ди, из года в год становились жертвами набегов воинственных хуннов.

Врагов было больше. Убедившись в этом, хунны рассыпались лавой. Воины племени Храбрые ди поспешно схватились за луки, но чужеземец Аландр остановил их властным движеньем руки.

– Мы можем лишиться многих бойцов. Ни к чему проливать кровь, когда можно уладить все миром, – сказал он и тронул коня навстречу приближавшимся хуннам.

Он смотрелся довольно нелепо на своей низкорослой мохнатой лошадке – этот гигант, явившийся ниоткуда; но в массивной фигуре его таилась такая сила и уверенность, что хунны попридержали лошадей, заставив их сбросить шаг. Потом один из них, неразумный, выстрелил, выказывая враждебность своих намерений. Стрела тоненько цвикнула над правым плечом Аландра.

Тогда тот спрыгнул с коня, воткнул перед собой щит и извлек каленые стрелы. Одна, вторая, третья… Казалось, ни один стрелок не сумеет поразить скачущего, прильнувшего к самой холке номада, но три хунна один за другим покатились из седел. Прочие схватились за луки, но их стрелы летели мимо или вонзались в щит, а Аландр продолжал собирать кровавую жатву, валя с коней все новых врагов.

И те испугались, и стали стопорить коней. Увидев это, сорвались с места застывшие в напряженном ожидании ди, с грозным воплем бросившиеся на подмогу герою. Хунны не выдержали этой атаки. Они лишились десятка воинов, но, главное, были поражены меткостью и неуязвимостью неведомого стрелка, чей сверкающий, столь приметный доспех словно отталкивал от себя разящие стрелы. Хунны поворотили коней и бежали, оставив поле битвы за ликующими воинами племени Храбрые ди. Они ушли.

– Они ушли, но они непременно вернутся, – промолвил, узнав о случившемся. Отец Хеуч. – Они мстительны и не прощают обид. Жди, они непременно вернутся – вернутся за тобой!

– Я буду ждать, – отозвался Аландр.

Он готов был ждать, ибо чувствовал, что вот-вот и должно случиться то важное, что перевернет его жизнь и положит конец неопределенности. Вот-вот…

2.3

Вышедший из дверей слуга склонил голову перед невысоким старичком. Тот сидел на мраморной скамье, покрытой шерстяной накидкой и укрытой от посторонних глаз в тени трех сцепившихся кронами платанов. Подперши голову кулачком, старик задумчиво водил прутиком по песку, вычерчивая непонятный узор. Какое-то время слуга почтительно молчал, но видя. Что старичок упрямо не замечает его присутствия, негромко кашлянул.

– Архимед! – Старик поднял голову, и слуга отвесил поклон, еще более низкий, чем предыдущий. – Владычный Гиерон ждет тебя!

Архимед поднялся, неожиданно легко. Был он сух телом и не по возрасту подвижен. Слуга едва поспевал за гостем, быстрыми шагами почти бежавшим по долгим залам дворца.

Гиерон, властелин Сиракуз, пребывал на террасе, выходившей на море. Тиран полувозлежал на мягком ложе, лениво любуясь игрой скользящего над водяной гладью солнца. Тиран был стар, старше самого Архимеда, и довольно дряхл, хотя широкие плечи свидетельствовали о недюжинной в прошлом силе. При звуках легких шагов гостя Гиерон повернул голову и приветливо кивнул.

– Привет, племянничек! – Голос звучал неожиданно молодо, без старческой хрипотцы. – Как дела? Как здоровье?

Не дожидаясь ответа, тиран указал мудрецу на ложе, услужливо подставленное слугой.

– Спасибо, дядя, отменно. А как твое?

– Ты говоришь про здоровье? – спросил Гиерон и сам же ответил: – Неплохо, племянничек. Лучше, чем следовало б ожидать от моего возраста.

Далеко не каждый знал о том, но Архимед и впрямь приходился родственником Гиерону II, великому правителю Сиракуз. Мать Архимеда и Гиерон вышли из одного чрева. Сестра даже приглядывала за братцем, когда тот еще пускал сопли. Затем Гиерон вырос, стал воином и, воспользовавшись госпожой-удачей, захватил власть. В те времена Архимед был мальчишкой. Когда ж он подрос, покровительство могущественного дяди немало поспособствовало Архимеду посвятить себя делу, что привлекало Архимеда с отрочества. Как знать, не будь Гиерона, знал бы мир о великом механике Архимеде?!

– С чем пришел? – полюбопытствовал Гиерон, зная, что Архимед не терпит праздных бесед.

– Есть дело, – ответил Архимед, устраиваясь на ложе.

– Всё-то дела! – скучающим – действительно или игра? – голосом протянул тиран. – Никому и в голову не придет зайти просто так – поболтать.

– Что ж, можно и поболтать, но есть дело.

– Дело есть дело, – не стал спорить дядя. – Но все же давай-ка сначала поговорим – так, ни о чем, а уж потом перейдем к твоему делу. Доставь удовольствие старику поговорить вот так запросто, без лести и церемоний. – Архимед кивнул, не возражая, на что тиран улыбнулся, продемонстрировав полоску желтых, но еще крепких зубов без недостачи в рядах. – Давненько не видел тебя, племянничек. Все корпишь над своими фигурками? И все такой же шустрый.

– Уже не такой. Старею.

– Все стареем. Что поделать, время! Течение времени неподвластно воле людей или велениям Олимпийцев…

Гиерон оборвал фразу и обратил взор к морю, по какому неспешно скользили плывущие в город пузатые купеческие корабли. Тем временем Архимед всматривался в лицо тирана, отмеченное усталостью и прожитыми годами, потом спросил, желая сделать приятное дяде, любившему поговорить о происходящем вокруг благодатной Сикелии:

– Что нового в мире, дядя?

– А? – Тиран медленно, почти нехотя отвлекся от созерцания, зевнул – нехотя, словно делая одолжение. – Грядут плохие времена. Чует мое сердце, блистательный Рим вот-вот сцепится с Карфагеном. Уж больно прыток этот мальчишка, отпрыск Гамилькара. Помнишь Гамилькара?

– Еще бы! – откликнулся Архимед: ему приходилось говорить с Гамилькаром, мужем, вызывающим уважение.

– Уверяют, этот Ганнибал будет похлеще отца.

– Неужели? – удивился механик, наигранным удивлением подыгрывая Гиерону.

– Говорят, – повторил, уставая голосом, Гиерон. – Они сцепятся и вовлекут в драку и нас.

– Ты мудр, ты всегда находил силы оставаться в стороне от распрей.

– Я – да, но я не вечен. Будет ли столь осторожен мой преемник? Вот в чем вопрос! А что, друг мой, будь помоложе, согласился б принять корону?

– Согласился бы вычислить вес. Каждому свой удел.

– Я помню. – Гиерон опять усмехнулся рядами крепких, чищенных полусырым мясом зубов. – Но будем надеяться, дурного не приключится. Позволят боги, буду здравствовать лет этак десять – тем временем война завершится. Ну а что у тебя? Придумал новый крюк, чтобы переворачивать корабли, или открыл способ, как обратить медь в золото?

– Медь в золото? – Архимед засмеялся, давая понять, что оценил шутку. – Увы это невозможно. По крайней мере, пока не доказана какая-то формула Бевазура – так уверяет один мой знакомый. Кстати, это он подсказал мне идею механизма, какой я хочу тебе показать.

– Какой-нибудь новый винт? – с равнодушием, деланным, полюбопытствовал Гиерон: себе на уме, он привык скрывать истинные чувства и любопытство. – Но зачем? И старый прекрасно действует! Подумать только, один-единственный раб обеспечивает водой целый дворец. Занятная игрушка, хотя и мало практичная. Труд рабов дешев. На деньги, какие я угрохал на твое устройство, я б мог купить три десятка сильных рабов!

– Когда-нибудь все изменится, и ты получишь большую выгоду.

– Когда-нибудь… – эхом откликнулся Гиерон. – Нам ли дожить до этого когда-нибудь! Эх, то ли дело в молодости! Помнишь, как ты бежал голым по улице, вопя свое «эврика»?!

Архимед сконфуженным жестом погладил пегую до белизны, курчавящуюся бородку, возразил:

– Не было этого!

– Было! – весело возразил же, пробуждаясь от дремы, Гиерон.

– А я говорю: не было!

– Было! Все видели. Ты бежал голый, распугивая женщин, и орал так, будто сел на раскаленную жаровню!

– Зато я открыл новый закон.

– Да плевать я хотел на все эти законы. Главное, ты вывел на чистую воду жулика-ювелира. Ну а что за штуковину ты изобрел?

– Думаю, она придется по душе твоим стратегам.

Гиерон был человеком практичным, не жалевшим сил и средств для снаряжения войска. К чему копить золото, когда можно в одночасье лишиться его под угрозою острой стали! Тиран кряхтя стал подниматься, выражая тем самым, что праздное любопытство уступило место государственному интересу.

– Рассказывай, что там у тебя?

– К чему слова, я могу и показать. Я приказал установить его на стене.

– Балуешь, племянник. Здесь приказываю только я. Что ж, давай прогуляемся. – Гиерон кивнул стоявшему вдалеке телохранителю, тот поспешил к тирану. Следом появилось еще несколько гвардейцев, составивших свиту. – Пройдемся пешком, – решил Гиерон. – Лекарь советует мне больше ходить пешком. Не могу понять, почему. Почему я должен утруждать и без того больные ноги? Не скажешь?

Архимед лишь пожал плечами: тайны врачевания его не занимали.

Дядя с племянником оставили дворец и в сопровождении стражи направились к дальней, восточной стене Острова, к мысу, с самой высокой по всему городу башней, с какой открывался особенно хороший вид на море.

Чтобы попасть туда, им пришлось пересечь всю царскую резиденцию, изысканно облагороженную стараниями Гиерона.

Властители Сиракуз, особенно из числа тех, что нарекались тиранами, всемерно заботились о величии родного города. Гелон соорудил храмы великим богиням: Деметре, Афине, Коре; Дионисий подвиг граждан на возведение великой стены, превосходившей укрепления любого города. Не остался в стороне и Гиерон, сын Гиерокла.

Обеспечив Сиракузам мир и независимость как от Карфагена, давно оспаривавшего влияние над Сицилией, так и от лишь с поколение назад объявившегося Рима, Гиерон расчетливо тратил немалые деньги во упрочение мощи города: военной и мирной. Он ковал оружие, но избегал пускать его в ход, предпочитая вражде переговоры, а тратам на наемных солдат поддержку несостоятельных граждан, готовых с пришествием войны разобрать аккуратно хранимые в арсеналах копья, мечи и щиты, облачиться в доспехи, выставить на стены палинтоны, катапульты и монанконы, не говоря уж об иных механизмах, сконструированных многоумным Архимедом. Он снаряжал флот, но держал его в гаванях, предпочитая менять ветшавшие, а не пущенные ко дну корабли.

Наконец, Гиерон всеми силами стремился превратить Сиракузы в красивейший город мира. В его понимании великолепие города определялось великолепием храмов и царской резиденции. Потому-то Гиерон недолго обитал в жилище предшественников, порядком, к слову, обветшавшем. По его повелению на Острове был воздвигнут великолепный, достойный правителя дворец с парками, фонтанами, портиками для прогулок.

Не забыл тиран и о нуждах народа. Театр, до того оставлявший жалкое впечатление, был перестроен и отделан с таким великолепием, что вызывал восторг путешественников и зависть ближних и дальних соседей, тщетно пытавшихся превзойти великолепный дар владыки Сиракуз.

Но и дворец, и театр отступали пред грандиозным храмом Зевса с самым громадным в мире алтарем. Мрамор и порфир, гранит и базальт, драгоценные сорта дерева, золото, серебро – безо всякой расчетливости, но с расчетом, расходовались на сооружение помпезных строений, должных подчеркнуть величие Сиракуз, богатство и щедрость их благодетеля.

Но все это занимало прежде. А сейчас Гиерон поостыл, утратив интерес к предприятиям, достойным славы богов. Его не занимали уже грандиозные сооружения, мимо каких он с равнодушием шествовал неровной старческой походкой. Ему и без этого было, что вспомнить – ему, прожившему три четверти века, заставшему в блеске славы мужей, равных каким не сыскать в нынешнем мире: Деметрия, бравшего города, Птолемея-сестролюбца,[24] Пирра, Гамилькара, прозванного за быстроту действия Молнией, и многих других, столь же славных. Ему было, что вспомнить, но, к сожалению, жизнь все более превращалась в память, настоящее – в прошлое безо всякой надежды на будущее.

Занятый воспоминаниями, Гиерон не заметил, как прошагал путь от дворца к крепостной стене, подле одной из башен которой Архимед соорудил свое диковинное устройство. Тиран очнулся лишь при звуке удара бронзы о камень. Это стоявший на посту солдат картинно поприветствовал правителя, с силой ударив о брусчатку подкованным древком копья.

– Молодец! – встрепенувшись, похвалил Гиерон. Как бывший воин, он ценил хорошую службу.

Бережно поддерживаемый под локоть одним из телохранителей, он стал первым подниматься на стену. Архимед шел следом, пересчитывая легкими шагами шероховатые ступени.

Со стены открывался восхитительный вид на окрестности – на море и Малую гавань с одной стороны, и на город – с другой.

– Хорошо! – с облечением вдохнул морской воздух, переводя дух, тиран. Тут он увидел странное приспособление, шагах в полустораста впереди по стене. – Это и есть твое орудие?

– Да, это оно, – подтвердил Архимед. В Гиероне пробудилось любопытство. Ему нравились механизмы, изобретаемые неугомонным родственником, снискавшим славу не меньшую, чем все диковины Сиракуз.

– Пойдем, посмотрим.

Тиран и механик приблизились к сооружению – массивной раме из бревен, на какой были закреплены отполированные до ослепительного блеска пластины – многие сотни пластин.

– Что за диво? – спросил Гиерон. – А где же камни и стрелы? Чем ты собираешься поражать врага? И сколько стоят все эти зеркала?

– Немало. И ты оплатишь мне их.

– Я? И не подумаю! – Эта мысль неожиданно развеселила тирана, и он скрипуче рассмеялся. – Хе-хе! Не стоит рассчитывать на то, что я дам деньги на бесполезную игрушку! – Тут Гиерон заметил стоявшего позади механизма человека, уже не молодого, но статного и крепкого телом. Лицо незнакомца было твердо, выразительные глаза притягивали к себе. – А это еще кто?

– Механик. Мой новый друг. Это о нем я говорил тебе. Его зовут Келастис.

– Вот пусть он и возместит тебе расходы! Если, конечно, у него хватит денег!

Гиерон хотел было вновь засмеяться, но тут иноземец дерзостно перебил тирана.

– Хватит! – дерзко сказал он.

– Вот как? – Гиерон с любопытством посмотрел на механика, обличьем и всеми повадками своими более похожего на воина, чем на ученого мужа. – Мне нравится твой гость, племянничек… Ну ладно, показывайте, что вы придумали…

– Сейчас… – Прислонив к глазам сложенную козырьком ладонь, Архимед посмотрел на солнце. – Сейчас должен появиться корабль. Я взял на себя дерзость от твоего имени вызвать к стене старую триеру.

– И что ты хочешь с ней сделать?

– Пустить на дно!

Гиерон вновь улыбнулся. Затея племянника все сильнее веселила тирана.

– Тебе придется заплатить и за нее!

– А по-моему, заплатишь ты, дядюшка!

– Ну тогда это должно быть нечто действительно удивительное, чтобы я расстался с такой кучей денег!

– Это будет нечто. Вот и она!

Со стороны Ахрадины,[25] из Малой гавани появились триера. Она шла без весел, влекомая одним только ветром, отчего скорость была невысока.

– Начинай! – коротко бросил Архимед.

Механик Келастис принялся поворачивать пластины, изменяя их угол таким образом, что свет, отражаемый блестящей поверхностью, падал в одну точку посреди моря. Архимед помогал ему, хотя действовал и не очень споро. Он беспокоился опоздать и потому время от времени подгонял своего напарника.

– Быстрее!

– Успеем! – уверенно отвечал механик.

Гиерон и телохранители со стороны наблюдали за суетой.

– Все! – Отерши пот, Архимед отошел в сторону. – Мы специально не настроили механизм, чтобы продемонстрировать тебе принцип его действия, – сообщил он тирану. – Здесь более трехсот медных зеркал. Они направлены в одну точку, где сконцентрированы воедино триста лучей солнца.

– И что же? – полюбопытствовал Гиерон. – Вы намерены ослепить моряков?

– Нет, мы намерены сжечь судно!

Гиерон захохотал, телохранители вторили ему.

– Сжечь? Без снаряда, пропитанного смолой?! Ты слышал. Фотий?! Как тебе это нравится?!

Фотий – стратег, командовавший телохранителями – басом расхохотался в бороду.

– Когда геометры лезут в дела военных, они делают большую глупость! Все, что можно было изобрести, уже изобретено! Прости, меня, мудрый Архимед…

Но Архимед резким движением руки прервал речь стратега, потому что в этот самый миг механик Келастис начал крутить рычаг, поворачивая раму. Воду прорезала белесая полоска пара. Вот она скользнула к плывущему навстречу кораблю и исчезла. Все ждали. И вдруг один из парусов объяло пламя, тут же перебросившееся на прочие снасти. Несколько темных фигурок стремительно метнулись к борту и прыгнули в воду. Затем появился еще один человек, одежда на нем пылала. Неловко перевесившись через ограждение, он также упал за борт, где был подхвачен товарищами.

Корабль терял ход, пожираемый весело играющим пламенем. Вот уж занялись смоляные борта, и судно обратилось в гигантский костер.

Гиерон молчал. Молчали и воины, пораженные увиденным и раздумьями о собственном будущем. Если врага станет поражать издалёка огонь, кому нужна верная острая стать? Настороженную тишину разорвал сухой смех Архимеда.

– Тысяча двести шагов, дядюшка! Дальше любой катапульты! Как тебе это?

– Это… Колдовство? – кашлянул тиран.

– Нет. Это производное науки, называемой оптика. Зеркало собирают солнечный свет, обращая его в огонь. Так можно сжечь любое судно, осадную башню или просто разить неприятельских солдат. Необычайно эффективное оружие. К тому же оно вселит робость в сердца врагов.

– Да… – пробормотал тиран, то ли соглашаясь, то ли просто размышляя о чем-то своем. – Это придумал он? – Гиерон кивнул на Келастиса.

– Он, – подтвердил Архимед. – Я лишь помог ему рассчитать количество, размеры и форму зеркал. Все остальное его.

– М-да… – промычал Гиерон.

– Твоими «да», дядюшка, сыт не будешь. Ты должен возместить стоимость материалов, а также заплатить этому человеку. Полагаю, его изобретение стоит этого.

Тиран перевел взор на моряков, навстречу которым от берега Уже шла шлюпка, заблаговременно приготовленная Архимедом. Гиерон кивнул.

– Согласен. Хотя, сдается мне, здесь не обошлось без богов или темных демонов.

Архимед засмеялся.

– Вечно тебе мнится участие высших сил! Мои изобретения ты тоже приписывал козням Марса или Таната! Если тебе так хочется, будем считать, что эту машину помог нам построить огненноликий Аполлон. Дай денег богу, дай денег мне и дай их Келастису, любимцу богов!

Взгляд выцветших от времени, но все еще зорких глаз Гиерона застыл на упомянутом человеке, вызывавшем все больший интерес повелителя Сиракуз.

– Откуда ты родом, мастер? – спросил Гиерон механика.

– Издалека, повелитель.

– Не хочешь говорить? – Гиерон усмехнулся. – Твое право. Вот что, предлагаю тебе поступить на мою службу. Будешь стратегом, командующим огненными машинами. Я хорошо плачу стратегам! Согласен?

Механик покачал головой.

– Благодарю, владыка. Твое предложение – честь для меня, но, к несчастью, есть дело, отложить которое я не вправе!

– Как знаешь, – сказал Гиерон, за равнодушным тоном скрывая разочарование. – Тогда прощай! Тебе честно заплатят за твой труд.

Кивнув механику, тиран пошел прочь, за ним последовали гремящие доспехами телохранители. Архимед покачал головой.

– Ты напрасно отверг предложение Гиерона. В мире нет правителя, более щедрого и справедливого к тем, что служат ему. И ты правильно сказал, он оказал тебе большую честь. Дядюшка редко снисходит до того, чтобы сделать подобное предложение лично.

– Я так и понял, – ответил Келастис, – но у меня действительно есть одно очень важное дело. Я исполню его и вернусь, и тогда, возможно, я стану механиком Гиерона.

– Как знаешь! – повторил Архимед слова дяди. – Пойдем со мной, я заплачу полагающиеся тебе деньги.

Архимед сполна выдал гостю условленную сумму, зная, что Гиерон втройне компенсирует племяннику все издержки. Ближе к вечеру он попрощался с Келастисом, собравшимся в дорогу.

– Подумай, – предложил Архимед. – Это большая честь.

Келастис ничего не ответил. Он лишь кивнул и ушел. Его уже ждал корабль, капитану которого механик отсыпал половину суммы, полученной от Архимеда.

Вечернее солнце светило в спину стоящему на носу триеры механика. Лицо пряталось в тень, и потому никто не мог видеть улыбки, играющей на этом самом лице – притягивающем и сильном. Келастис улыбался, вспоминая слова Архимеда, повторившие его собственные слова. Честь. Великая честь! Но велика ли честь – быть слугой для того, кто еще недавно был господином, повелевавшим целой империей? Велика ль?

Механик провел ладонью по лицу, стирая улыбку, а с ней и пытающуюся скользнуть в мир тайну. Мир еще не был готов знать ее. Мир еще не был готов принять человека, обладающего силой сжигать не только корабли, но и города, и даже планеты. Корабль плыл на запад…

2.4

То была эпоха молодых королей. Целая плеяда властителей – юных или едва миновавших юность, талантливых и не очень, деятельных и ленивых, трусливых и отважных – взошла на престол сразу в нескольких странах. Ганнибал в пунийской Иберии, Птолемей IV Филопатр в Египте, Филипп V в Македонии, Антиох III, будущий Великий, в Сирии.

Антиоху исполнилось всего двадцать два. А на престоле он очутился в девятнадцать. А время было непростое, ой непростое! Особенно, когда ты юн и неопытен, и рядом нет никого, кто подал бы верную руку.

Возлежа на ложе, поставленном посреди шатра, Антиох мрачно размышлял об этом. Шатер был громаден, и мог вместить человек пятьдесят, что и случалось, когда царь созывал на совет родственников и друзей. Но сейчас его роскошное чрево было пустынно. Свет трех толстых свечей, закрепленных в массивном, разлапистом, с поддоном треножнике, установленном чуть правее от кресла, бросал зыбкие блики на бархатистые завеси, тяжелые, привезенные с Востока ковры, тускло поблескивал на драгоценной посуде и оружии.

Смеркалось. Утомленному ратными упражнениями царю хотелось спать. Если бы не Гермий, Антиох верно тут же лег на застеленное пардусовой шкурой ложе и забылся крепким, без видений сном. Но канцлер, чей профиль в жирном сиянии свечей Удивительно походил на крысиный, улучил удобную минуту, чтобы вернуться к разговору, какой он затевал на протяжении уже нескольких дней.

– Измена! Измена гнездится всюду! – горячо шептал он, обдавая Антиоха теплым тошнотворным запахом кислого вина и дурно работающего желудка.

– С чего ты взял? – бормотал Антиох, заранее зная, каков будет ответ. – Ты слишком подозрителен, Гермий.

– Я?! – Возмущение заставляло канцлера сорваться на крик. – Я подозрителен, ваше величество?! Да причем здесь я?! Разве не сама жизнь подтверждает правоту моих слов? Вы неосмотрительно поверили… – Фраза показалась Гермию рискованной, и он поспешил поправиться. – Нет, не так. Человек царственно благородный, вы оказали высокую честь этим проходимцам Молону и его братьям. Вы доверили им в управление важнейшие области государства, возведя их на высоту, о какой эти проходимцы не осмеливались и мечтать! И что же?! Не прошло и года, как они предали вас! Предали подло, коварно, нанеся удар в спину в то самое время, когда мы все озабочены судьбою державы! Эти негодяи… – Канцлер захлебнулся гневом и утратил нить повествования. Не найдясь, что добавить, он возбужденно потряс сухоньким кулачком. Резкое движение разогнало застоявшийся воздух, из-за чего задремавший было царь очнулся. Был он еще совсем юн, худ телом; тонкое нервное лицо и грива иссиня-черных волос делали Антиоха похожим на нахохлившегося ворона. Приближенные про себя так и называли его – Вороненок.

Подавляя зевоту, Антиох выдохнул:

– Все правильно, Гермий. Но не стоит так волноваться. Молон и его семейка получат свое!

– Да! Да! Но сколько сил на это уже потрачено и еще будет! Вместо того чтоб наводить порядок на южных рубежах державы, мы вынуждены вести полки на восток, а в это время эти наглые Птолемеи собирают дань с наших городов!

– Разберемся и с ними!

– Если только новая измена черной язвой не поразит государство!

Канцлер умолк, ожидая реакции государя. Антиох лениво почесал нос. По правде говоря, в настоящий момент его более занимала не какая-то там измена, настоящая ли, иль придуманная подозрительным Гермием, а мысль о сне. Но положение заставляло прислушиваться к предостережениям канцлера, тем более что при всех своих недостатках тот был дельным чиновником, недаром оба Селевка – брат и отец – прислушивались к его советам.[26]

– Ты опять об Эпигене? – с тоскою спросил царь.

– О нем! И не только!

– И что вы только не поделили!

– Эпиген – предатель! Это он подбил Молона выступить против вашего величества!

– Чушь! – лениво протянул Антиох и ласково провел рукой по прохладной рукояти приставленного к креслу меча.

– Это правда!

– Почему я должен верить тебе?

– У меня есть доказательства!

Царь отмахнулся.

– Не намерен больше слушать твоих доносчиков. За октодрахму они обвинят даже собственную мать. Причем в любом преступлении.

– А если царь прочтет письмо, адресованное Эпигену Молоном?!

Антиох был молод, но не по годам рассудителен.

– Это не есть доказательство, – сказал он. – Во-первых, это письмо мог составить кто угодно, а необязательно шпионы Молона. Во-вторых, даже если они и переправили это письмо, сей факт вовсе не означает, что получивший его – предатель. Возможно, враги хотят очернить преданного мне генерала.

– Да, согласен! – По востроносому личику канцлера пробежала быстрая тень, хищно блеснула дорогая застежка, дарованная Гермию в виде особой милости.[27] – А если он получил такое письмо и утаил его?

Царь задумался.

– У тебя есть доказательства тому?

– Нет, – гадюкой скользнул в сторону Гермий. – Но я располагаю кое-какими сведениями.

Антиох встал и прошелся к входу в шатер, где застыли блестящими статуями два соматофилака, и обратно.

– Это меняет дело. Но и здесь я могу оправдать Эпигена, предположив, что он просто испугался быть заподозренным в измене.

– Боязнь быть заподозренным – уже есть измена! – воодушевился Гермий. – Дыма без огня не бывает. Если приближенный к царю человек испытывает подобные чувства, значит, он виновен. Если не в измене, то в преступных помыслах!

– Резонно! – прошептал царь, чувствуя, как недоверие черной змеей проскользнуло в сердце. – Чего ты хочешь?

– Правосудия! Прикажи обыскать дом Эпигена, и, если я прав, пусть попробует оправдаться. Если ж не сможет, суди его царским судом. Если же он окажется честен, пусть обвинит меня!

– Справедливо, – еще немного подумав, решил Антиох. – Да будет так.

Это царское «справедливо» решило судьбу Эпигена. Как только стемнело, сыщики, подкрепленные отрядом воинов, ворвались в шатер отважного генерала, не раз и не два противившегося воле канцлера Гермия и зато им ненавидимого. После недолгих поисков они нашли, что искали – письмо, адресованное Эпигену бунтовщиком Молоном. Эпиген пытался протестовать, крича, что первый раз видит это письмо. Тогда один из сыщиков коротким ударом поразил генерала мечом в бок. Один из сыщиков, накануне подбросивший фальшивое письмо в бумаги Эпигена…

Канцлер торжествовал. Он избавился от главного из своих врагов, и теперь его боялись все прочие. Теперь Гермий ежедневно пред сном являлся в шатер Антиоха и нашептывал о новых предательствах.

– Молон и Александр – вот враги явные. А сколько тайных: Ахей, Зевскид, Аполлофан.

– И они тоже? – ужасался Антиох, уже готовый верить в новые заговоры.

– Конечно! – по-крысячьи хищно щуря острую физиономию, горячо шептал Гермий. – И я разоблачу их. Разоблачу!..

Он выискивал врагов целую зиму, пока войско пережидало суровую пору в Селевкии. По весне армия продолжила путь к Вавилону, где зимовал бунтовщик Молон. Но тот не стал дожидаться приближения царских войск. Молон не слишком-то доверял вавилонянам, известным своим раболепием и склонностью к измене. Они легко приняли его и столь же легко могли и предать. Ускользнув от антиоховых полков, Молон бежал в Мидию, де имел много людей, преданных ему лично. Прознав о маневре бунтовщика, царь бросил наперерез конницу и легкие полки критян, агрианов и ликийцев.

Молону пришлось замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться, отбиваясь от яростных наскоков тарентийских всадников. К ночи Антиох настиг беглеца. Гермий ликовал.

– Поймаем бунтовщика и допросим! Наверняка он назовет не только Эпигена. Я всех выведу на чистую воду! Всех!

Приближенные Антиоха бежали прочь от царского шатра, опасаясь попасть в число этих всех. Генералы настолько боялись быть обвиненными в сговоре с неприятелями, но ни один из них даже не проверил выставленные на ночь посты, а Молон, словно зная про то, решил воспользоваться беспечностью врага.

Ночью он вывел самых отважных воинов, намереваясь устроить резню в лагере Антиоха. Но по пути Молон узнал, что несколько его воинов на закате сбежали. Опасаясь засады, бунтовщик повернул назад и перепугал свое собственное войско, принявшее возвращающихся товарищей за неприятелей. К рассвету, когда Молон стал выстраивать войско, то уже было деморализовано.

– Ничего, мои катафракты еще покажут себя! – бодрился восставший наместник, уповая на своих закованных в броню рыцарей.

Он вел в бой множество всадников, колесницы, фалангу, воинственных галатов. Не такая уж и плохая армия, если б ей доставало уверенности в победе.

Но битвы не получилось. Левое крыло Молона, каким командовал его брат Неолай, не вступая в бой, перешло на сторону Антиоха. Оруженосцы Молона и отборные конные полки отчаянно бились, но победить многократно превосходящего числом неприятеля не могли.

– Все кончено! – понял Молон и пронзил себя мечом.

Большая часть его армии капитулировала, немногие бежали. В их числе и Неолай, спасшийся лишь ради того, чтоб сообщить о несчастии третьему брату – Александру, готовившемуся выступить с полками из Персии. Известив о случившемся, Неолай умертвил жену и детей Молона, а затем покончил с собой. Немного поколебавшись, Александр последовал примеру братьев.

Мятеж подавили малою кровью. Ликующий Гермий искал доказательства причастности к заговору других приближенных паря.

– Все! Все они предатели! Все предадут!

Что удивительно, Гермий не был законченным подлецом, каким представлялся современникам, а позднее историкам. То был обычный политик: в меру негодяй, в меру лжец, в меру интриган, но ровно в ту меру, в какой является негодяем, лжецом, интриганом всякий, дорвавшийся до власти.

Да, он немало лгал, да, он много интриговал, был подл, коварен, корыстолюбив, но цели при том преследовал вполне благородные, пекся об усилении державы, какое связывал с укреплением собственного авторитета. И конечно же не намеревался он чинить зло Антиоху, в чем позднее его будут винить; он просто расталкивал локтями и избавлялся от своих соперников во влиянии на юного царя, которые, как мнилось Гермию, неспособны ни на мудрый совет, ни на искреннее участие. Многие пали жертвою его коварства? Что ж… Но то были жертвы во благо государству. И сам Гермий готов был стать подобной жертвой, хотя и не предполагал, что готовность эта очень скоро материализуется в свершившийся факт.

– Все! Все они предатели! Все предадут!

– Так уж и все?! – пытался не поверить юный царь.

– Все! И Аполлодор! И Зевскид! Но первым предаст Ахей! А еще Аполлофан!

Тут Антиох проявил особое недоверие.

– Аполлофан? Мой врач? Но я верю ему!

– А он тебя предаст!

Аполлофану стали известны эти слова. Был он мужем решительным, а прошлое – темным. Никто не знал точно, откуда он родом. Одни считали, что из Фригии, другие не сомневались, что с Крита, третьи шептались, что Аполлофан учился врачебному искусству в таинственном далеком Китае. Как бы там ни было, врачом Аполлофан был отменным, возможно, даже лучшим, да и человеком незаурядным, привлекающим взор. Крепкий в кости, он умело обращался не только с ланцетом, но и с мечом, а пристальный взгляд широко распахнутых хищных глаз смущал окружающих, даже царя. Аполлофан не любил спорить и не умел прощать.

Аполлофану пришлись не по душе наветы Гермия. Как не нравился ему и сам временщик. Слишком много он на себя брал, слишком бесцеремонно поступал с теми, кто находились подле царя. Роющий другим яму, да попадет в нее сам!

Аполлофан был вхож к царю, как вхож к больному пользующий его доктор. Как-то, прикладывая примочку к ушибленному во время охоты бедру, Аполлофан, словно невзначай, спросил:

– Я слышал, войско следует в Атропатену?

– От кого? – встрепенулся царь, ибо план, о каком вдруг заговорил лекарь, был известен лишь Антиоху и верному Гермию.

– Я слышал, – не стал распространяться о своих источниках врач. Гладко выбритое лицо его изобразило улыбку. – Я бывал в Атропатене. Глухие места, населенные диким народом. В таких может сгинуть не то что человек, а целое войско. В таких может пропасть без вести сам царь!

Антиох вздрогнул.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Кому-то нужно, чтобы войско пошло туда, значит, кому-то нужно, чтобы царь…

Аполлофан многозначительно оборвал фразу и вновь усмехнулся. Антиох нервным движением потер больную ногу.

– А что нужно тебе?

– Лишь одно – чтобы здравствовал царь, и не потому, что мне хорошо рядом с ним. Сильный царь означает стабильность, а держава нуждается в этой стабильности.

– Продолжай, – задумчиво велел Антиох.

– Чтобы была стабильность, не должен быть тот, кто желает отправить царя в Атропатену под кривые клинки всадников Артабазана.

– Но если этот человек нужен мне? Если он ни в чем не виноват, а твои наветы не более чем наветы?!

– Людей много, царь один. Властелин должен уметь избавляться от тех, кого считает друзьями. Царь найдет себе нового друга, более достойного, более преданного, более почтительного. Друга, а не господина!

Глаза Антиоха гневно засверкали.

– Да как ты смеешь!

– Смею!

Аполлофан резко наклонился к царю, его жестко вылепленное лицо очутилось точно напротив царского. Поигрывая изящной тростью, с какой никогда не расставался, врач тихо повторил:

– Смею!

Его голос звучал столь твердо, а в глазах была такая сила, что Антиох не выдержал и отвел взор.

– Все это наветы! – повторил он.

– А разве ты, щенок, не внял его наветам?!

Антиох, сбросив с ног влажное покрывало, поднялся. Вне себя от гнева, он хотел кликнуть стражу, но не смог: железная рука врача сдавила державное горло. Перед глазами царя блеснуло массивное тускловатое кольцо с ослепительно ярким драконом.

– Сначала подумай! – зловеще процедил Аполлофан. – Подумай, а потом уж решай!

С этими словами врач покинул шатер.

И царь подумал. Он размышлял всю ночь, а наутро позвал Аполлофана.

– Делай, что задумал! – приказал Антиох.

– Я слышу слова не юнца, но мужа! – поклонился врач.

Тем же вечером, во время прогулки, он отозвал Гермия в сторону от царя и свиты.

– Я должен сообщить нечто очень важное, сиятельный. Наедине…

Гермий задумался. Не в его правилах было отпускать от себя стражу и оставаться с глазу на глаз с тем, кого он относил к числу недругов. Но Аполлофан был безоружен, а Гермий имел при себе меч. И Гермий согласился и отошел в сторону. Здесь Аполлофан неуловимым движением выдернул из трости отточенный клинок и вогнал его в живот Гермия. Хрипя, канцлер выдавил:

– Вы убиваете меня за то, что я сказал правду. Вы все предадите царя. А первым предаст Ахей!

– Сдохни, собака! – ответил врач и твердой рукой повернул клинок так, что вывалил из чрева Гермия скользкий ворох кишок. Канцлер забился в агонии, убийца бесстрастно наблюдал за ним. Когда-то, в далеком, неизмеримо далеком прошлом ему уже приходилось убивать – вот так, отточенным стилетом в живот или сердце. Убивать лазутчиков и вельмож, солдат и коварных предателей, убивать даже царей – убивать врагов. Когда-то… В те времена врач носил другое лицо и имел другое имя – имя считавшееся сейчас легендарным. Тогда его звали Заратустрой. Но это было тогда…

Аполлофан дождался, пока завершится агония, после чего вытер клинок об одежду убитого, сунул его в ножны и возвратился к царю, старательно делавшему вид, что ничего не заметил.

– Все кончено! – бросил Аполлофан.

– Он сознался? – полюбопытствовал слегка побледневший Антиох.

– Ему не в чем было сознаваться.

– Но он что-то сказал? – настаивал царь.

– Да, он сказал, что все предадут тебя, и что первым будет Ахей.

Антиох криво усмехнулся.

– С чего это вдруг все должны предать меня. Особенно Ахей, который был мне вместо отца. С чего?

А через несколько дней пришло известие, что Ахей и впрямь предал, объявив себя правителем земель к западу от Тавра.

А еще через несколько дней исчез Аполлофан. Он исчез на рассвете, незадолго до того, как в его палатку проникли люди, посланные Антиохом с наказом умертвить лекаря: царь обретал последовательность, а значит – характер; это было благом для державы.

Аполлофан исчез, и никто больше не слышал о нем. Никто!

А потом, спустя дни, месяцы, годы совсем в другой части мира объявился человек, чей взгляд был решителен, а рука тверда, и чье сердце не знало ни сомнений, ни жалости. Но звали его иначе, и был он совсем из иной истории…

2.5

Обмакнув в краску кисточку, – расщепленную бамбуковую трубку с вставленным в нее клочком заячьей шерсти, – Сюй Фу старательно вывел последнюю строчку – «И претворил мир и достаток на всей земле Тянься. И случилось это в год железа и змеи, осененный светом Тянь-цзи син».

Претворил! Сюй Фу криво усмехнулся. Всего год минул с тех пор, как последнее из царств, Ци подпало под власть жестокого тирана Ин Чжэна, прозвавшего себя Первым Высочайшим императором. Высочайший император! Отродье шакала!

Сюй Фу воровато огляделся по сторонам, словно кто-то незримый мог прочесть его тайные мысли. Но в небольшой комнатке никого не было. Лишь низенький лакированный столик с письменными принадлежностями на нем, пара циновок, четыре грязно-выбеленных, напоминающих куски пасмурного неба стены да сам Сюй Фу, некогда мелкий чиновник на службе сиятельного владыки Ци-ван Цзяня, а сейчас столь же маленький человечек в гигантской машине Тянься, империи Цинь.

Чиновник опустил кисточку в глиняный горшочек с водой и задумался. Минул лишь год, а как же все изменилось! В целом циньские полки милосердно обошлись с царством Ци, если, конечно, считать милосердием тот факт, что жертвы резни, что устроила солдатня, исчислялись тысячами, а не десятками тысяч, как в соседних княжествах, и столица царства – Линьцзы была разграблена, но не выжжена дотла. Пострадали немногие, войны эпохи Чжаньго[28] обыкновенно стоили жизни куда большему числу людей. Циньские шицзу истребили всех захваченных в плен воинов, затем пришел приказ истребить членов царской семьи и ближайших приближенных. Последний удар был нанесен по линчжу – тем нескольким сотням высокородных, что не нашли в себе благоразумия поступиться гордостью и пасть к ногам безжалостного Ин Чжэна. Неразумных обезглавили.

Обитатели Ци затаились в ужасе, но западный деспот неожиданно проявил милосердие. Было объявлено, что царства Ци отныне не существует и что оно становится частью великой империи, под властью рода Цинь. В Линьцзы прибыли чиновники Ин Чжэна, повелевшие именовать циньского царя Первым Высочайшим императором и установившие новую власть. Так как их было немного, циньцы стали брать на работу тех ли, что служили прежнему властелину. Был призван на службу и Сюй Фу, достойный сын недостойных родителей.

Родители Сюй Фу были обычными батраками, но сын сумел выбиться в люди. Смышленый мальчик приглянулся фанши Фуа Шэну, и тот взял юнца в обучение. Сюй Фу освоил премудрость чародейств и гаданий, премудрость священного письма, премудрость правильной речи и премудрость обращения с высшими. Усердный и аккуратный маг был принят ко дворцу, был замечен и успешно продвигался по служебной лестнице, тая мечту достичь высокого положения при особе владыки Ци. И вот все рухнуло. Надежды умерли, и теперь приходилось начинать все сначала.

Все сначала!

Сюй Фу вздохнул. Отчего-то сегодня у него было мрачное настроение, и даже мысли о дао, обыкновенно настраивавшие на радостный лад, сегодня не вносили умиротворения в сердце. Нехороший был день!

Нехороший! Но он переживет и это. Ему не занимать терпения, усердия и почтительности. Он сделает новую карьеру. Непременно сделает, нужны лишь терпение, усердие и почтительность!

Положив перед собой бамбуковую дощечку, испещренную иероглифами, чиновник принялся аккуратно переписывать текст на другую, размером поменьше. Это был новый указ императора, адресованный обитателям Поднебесной: хоу и гуандай, шицзу и би чжу.

Указ гласил, что отныне жизнь и смерть каждого черноголового находится во власти сиятельного Цинь Ши-хуана. Вся территория Поднебесной делилась на области, какими управляли губернаторы и воеводы, назначаемые императором. Отменялись все старые символы и меры: длины, веса и площади. Больше не существовало цветов прежних царств, отныне государственным был цвет хэй – черный.

Черный так черный! – вздохнул Сюй Фу, какой, по правде говоря, любил более веселые цвета.

Работал чиновник долго, пока желудок не принялся подавать сигналы о своей неудовлетворенности жизнью. Сюй Фу привстал и выглянул в окно. Так и есть – солнце уже перевалило полуденную отметку. Чиновник закончил писать, взял небольшую шкатулку и стал укладывать в нее письменные принадлежности. Попутно он размышлял над переписанным. Он был очень неглуп, гуандай Сюй Фу, от него не укрылось истинное назначение законов повелителя Цинь. Ши-хуан создавал великое государство, желая взрастить на месте ломких ив могучий дуб. Желание, достойное цзюнь-цзы![29] Вот только не стоит забывать, что ива, сгибающаяся под порывами ветра, порой крепче дуба.

Сюй Фу сложил свои инструменты в шкатулку, которую убрал в резной ящичек. Сняв шапку-гуань, скроенную из полос бархатистой ткани, чиновник затянул потуже скрученные в узел волосы, водрузил шапку обратно на голову и прикрепил ее к волосам заколкой. Проделав эту нехитрую процедуру, Сюй Фу оправил одежду и отправился на дворцовую кухню.

Резиденция наместника располагалась во дворце свергнутого царя Ци. Для того чтобы попасть на дворцовую кухню, нужно было миновать Белую галерею, пройти через внутренний дворик. За ним находился флигель, где жили чиновники низшего ранга. Здесь же они и столовались.

Дворцовый дворик был полон людей, некоторые из которых шли туда же, куда и Сюй Фу, но большинство следовало по своим делам. Низко кланяясь встречающимся на пути чиновникам, занимавшим более высокое положение, и благосклонными кивками головы принимая поклоны совсем уже мелких ли, Сюй Фу неторопливо проследовал в трапезную. Та была невелика и представляла собой полуподвальное помещение, сплошь заставленное низенькими, склоченными из неровно обтесанных досок столиками, поверхность которых до жирного блеска отполировали рукава халатов тысяч и тысяч гуандай и ли. Сюй Фу с подобающей его положению степенностью устроился на циновке за одним из столиков, что был подальше от входа, у стены. Тотчас же объявился раб, без единого звука поставивший перед чиновником две миски, изучив содержимое которых Сюй Фу едва удержался от брезгливой гримасы. Пишу для слуг императора Цинь готовили явно не на пяти треножниках.[30] Дворцовые повара не затрудняли себя изысками, когда речь заходила о гуандай и ли. День изо дня чиновники получали одну и ту же еду: дагэн – безвкусную мясную похлебку – да рис с овощами.

Подавив вздох, Сюй Фу принялся за еду, при этом машинально отметив, что его родители, пожалуй, были бы счастливы, доведись им питаться подобной пищей. При этой мысли ложка заработала повеселее.

Чиновник быстро покончил с похлебкой и принялся за рис. Теперь он ел помедленнее, ловко подцепляя палочками и отправляя в рот то щепотку риса, то тушеные со специями кусочки моркови, свеклы или лука. Поглощая пишу, Сюй Фу исподлобья поглядывал по сторонам. Куда бы он ни посмотрел, всюду обедали гуандай и ли, облаченные точно в такие же одежды и с той же степенностью поглощавшие нехитрую пищу. То один, то другой из них заканчивал трапезу и, смиренно подняв глаза к потолку, дабы возблагодарить Небо, поднимался. Вздохнув, поднял глаза, а затем и поднялся Сюй Фу. Что ни говори, сегодня было мрачно на сердце, и даже мысли о дао, обыкновенно настраивавшие на радостный лад, сегодня не вносили умиротворения. Нехороший был день!

С этой мыслью Сюй Фу покинул трапезную и направился обратно к себе, где дожидался императорский указ. Он миновал дворик, все также раскланиваясь со встречными, и ступил в галерею. И тут путь ему преградил человек. Именно преградил, потому что Сюй Фу, отвесив поклон незнакомому чиновнику, бывшему, судя по знаку на голове, выше по рангу, хотел обойти его, но незнакомец не позволил, загородив дорогу. Что это значило? Задавшись сим вопросом, Сюй Фу попятился и цепко, отбросив приличия, впился взором в незнакомца.

Тот был строен и худ, широкоскулое лицо выражало решительность и ум, а седая борода была столь длинна, что доставала до пояса. Сюй Фу никогда прежде не приходилось видеть этого человека, хотя он знал решительно всех гуандай, состоявших на службе у наместника Цзяо Гуна. Незнакомец также рассматривал Сюй Фу, после чего негромко бросил:

– Твое имя Сюй Фу?

Чиновник поклонился.

– Да, мой господин.

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Но я не знаю достойного господина… – начал было Сюй Фу, но незнакомец весьма невежливо прервал его.

– Это неважно! Иди со мной, если тебе дорога жизнь!

И Сюй Фу вдруг понял, что с этим человеком не стоит шутить. Он едва ли чем выделялся средь прочих своим обликом, незнакомец, ровно ничем. Но от всей его фигуры веяло уверенностью, силой, свойственной разве что царям или влиятельным хоу.

Раздраженный колебаниями чиновника, незнакомец крепко ухватился за полу халата Сюй Фу и увлек его за собой. Вне себя от возмущения подобной бесцеремонностью, Сюй Фу попытался было вырваться, но тут же убедился, что руки незнакомца крепки, словно сталь.

Похититель втащил чиновника в небольшую нишу, образованную стеной и массивной резной колонной. Здесь было сумрачно и пахло кошачьей мочою. Незнакомец освободил Сюй Фу, резко выпустив полу его халата, да так, что бедный чиновник со всего маху врезался в стену, брызнувшую откуда-то сверху сероватой трухой. Подобное обращение совсем уж смутило Сюй Фу. Если это был посланец Цзяо Гуна, чем-то разгневавшегося на несчастного слугу, он должен был прямо объявить об этом. Да и в этом случае Сюй Фу попросту должны были передать в руки палачей, какие знают тысячи способов, чтобы помочь осужденному искупить свою вину: от бамбуковых палок до…

При мысли об этом самом «до» Сюй Фу стало дурно. Цепляясь непослушными пальцами за стену, он завопил:

– Кто ты и что тебе от меня нужно?

Незнакомец приложил палец к губам, давая понять, что желает, дабы Сюй Фу вел себя тихо. Потом он негромко проговорил:

– Кто я – неважно. Тебе ни к чему знать мое имя. Впрочем, чтобы облегчить нашу беседу, я назовусь. Именуй меня Поцзын. Тебя устраивает такое имя? – Сюй Фу сдавленно кивнул, чувствуя, как в горле его застревает липкий комок, размером с яблоко. – Вот и хорошо! – сказал незнакомец, придумавший себе имя. – А нужно мне от тебя, гуандай Сюй Фу, вот что. Ты ведь не принадлежишь к жучжэ? Ты ведь фанши? – Сюй Фу вновь кивнул, не найдя в себе сил выдавить: да. – Ты исповедуешь веру в добрых духов и знаешь, как достигнуть бессмертия.

Сюй Фу подумал, что недаром у него с самого утра было мрачное настроение, и даже мысли о дао, обыкновенно настраивавшие на радостный лад, сегодня не вносили умиротворения в сердце. Нехороший был день!

– Это не так просто! – наконец обрел дар речи несчастный чиновник.

– Вот об этом я и хочу с тобой поговорить. О бессмертии. – Назвавшийся Поцзыном улыбнулся. Улыбка его была почти ласкова, но Сюй Фу чувствовал, что этот человек, не колеблясь, сломает ему шею, причем проделает это все с той же ласковой улыбкой. К горлу вновь подступил липкий ком, в животе захолодело. – Как я слышал, тебя считают здесь главным знатоком эликсиров, чудесных снадобий, а также преданий об островах небожителей.

– Это не совсем так, – пробормотал Сюй Фу. – Более прочих в этом был сведущ фанши Фуа Шэн, затем достопочтимый мудрец Сяо Гуй, затем…

– Достаточно! – прервал незнакомец. – Они все или мертвы, или далеко отсюда. Ты известен более прочих, и хочу сообщить тебе, что сам солнцеликий Цинь Ши-хуан слышал о тебе.

Сюй Фу ощутил, что у него подгибаются колени.

– Чем же я заинтересовал могущественного Тянь-цзы?!

– Своим знанием. Не знаю, слышал ли ты, но солнцеликий мечтает о вечной жизни и ищет способ обрести ее. Он желает, чтоб ты помог ему.

– Но чем? Чем я могу помочь?! – почти в отчаянии закричал бедный чиновник. – Я не знаю, как сварить эликсир, продлевающий годы или дарующий вечную жизнь. Об этом знали мой учитель фанши Фуа Шэн, а также достопочтимый мудрец Сяо Гуй… Я же лишь слышал об этом.

– Неважно. Сегодня прибудет посланец от Ши-хуана. Он передаст шоу Цзяо Гуну повеление найти эликсир бусычжияо. Наместник вызовет тебя. Он ведь дрожит за свою шкуру, как и ты! Ши-хуан не знает пощады!

– Да! – сдавленно прошептал Сюй Фу.

– Наместник вызовет тебя, – словно не слыша этого «да», повторил человек, назвавшийся Поцзыном, – и прикажет тебе найти путь к острову Пэнлай или сварить эликсир. Ты пообещаешь ему сделать все это.

– Но как? Как я смогу?!

Рука незнакомца дернулась, словно намереваясь вцепиться в глотку Сюй Фу, но замерла на полпути.

– Сможешь! – процедил он. – Достаточно пообещать. Ши-хуан доверчив. И милостив к тем, кто берется исполнить его повеление. Но беспощаден к любому, кто пытается ослушаться его. Ты пообещаешь и сваришь… – Назвавшийся Поцзыном глухо рассмеялся. – Любую бурду. Ши-хуан выпьет ее, и она, конечно же, не поможет. Тогда ты скажешь, что для того, чтобы достичь бессмертия, он должен отправить корабли на острова небожителей. Ты будешь посылать эти корабли и год, и два – сколько потребуется. И запомни: твоя жизнь будет равна терпению Ши-хуана. Как только он потеряет это терпение, ты лишишься головы. Кроме того, запомни еще, твоя жизнь зависит от моего расположения. Как только ты утратишь его, а это случится, если ты не будешь внимателен к моим словам, ты также лишишься своей головы. И потому будь усерден и внимателен. Побольше магических обрядов, побольше длинных заклинаний, побольше вонючего пойла, выдаваемого за эликсир. Побольше! Мне нужно то, чего всегда не хватает – время! Ши-хуан должен верить тебе по меньшей мере пять лет. И все эти пять лет он должен рассчитывать на помощь небожителей с острова Пэнлай. Если исполнишь все, как хочу я, будешь щедро вознагражден. Ты станешь князем и получишь цзюйвань монет – и от меня, и от Ши-хуана. Он становится щедр, когда речь заходит о его жизни. Ты все понял?

Сюй Фу понял далеко не все и прежде всего не понял, зачем незнакомцу все это нужно. Но он понял главное: послушание – залог не только его безопасного существования, но и его процветания. Потому чиновник поспешно кивнул.

– Точно, понял? – Незнакомец усмехнулся и с кривой усмешкой поднес к носу Сюй Фу здоровущий кулак, украшенный перстнем, на котором была искусно вычеканена кошка, вонзившая клыки в свернувшуюся кольцом змею. Змеиный круг покоился на двух черточках. Изображение походило на священный символ, но смысла его Сюй Фу не понял, хотя знал все знаки, используемые при письме в царства Ци, Чу, Янь и Цинь. Должно быть, незнакомец прибыл из совсем далеких земель. – И запомни, ты должен быть послушен! – весомо повторил он. – В противном случае…

Кулак закрыл от взора Сюй Фу добрую половину мира.

– Я буду, буду! – испуганно пообещал чиновник.

– Тогда прощай! Сейчас тебя призовет к себе шоу Цзяо Гун. Помни о том, что должен сказать…

Вымолвив это, незнакомец отступил на два шага назад и исчез, да так ловко, что ошеломленный случившимся чиновник так и не смог понять, куда тот подевался. Потребовалось время, прежде чем Сюй Фу оправился от испуга. Когда же он, крадучись, покинул галерею и вернулся в свою комнату, там его уже ждал посыльный от сиятельного шоу Цзяо Гуна. Посыльный передал Сюй Фу повеление наместника явиться к нему.

Чиновник поспешил к своему господину, и тот, глотая от волнения слова, объявил ему повеление владыки Тянься раздобыть эликсир бусычжияо. Сюй Фу осмелился робко заметить… Почти осмелился, тут же вспомнив о грозном предостережении назвавшегося Поцзыном. Одним словом, Сюй Фу ничего не возразил и изъявил готовность раздобыть эликсир, пообещав:

– Я сделаю его сам или испрошу чудесное снадобье у небожителей!

Шоу Цзяо Гун благосклонно кивнул, к тому же позволив Сюй Фу прикоснуться губами к поле своего расшитого золотом халата. В тот же вечер усердный маг получил целый цзюйвань новеньких медных лянов, чтобы купить на них камни, травы и кости зверей и птиц, необходимые для приготовления снадобья. Сюй Фу успокоился и был доволен своей жизнью. Вопреки зародившемуся с утра мрачному настроению, когда даже мысли о дао, обыкновенно настраивавшие на радостный лад, не вносили умиротворения в сердце, день закончился отнюдь не плохо. Выходит, не такой уж плохой был этот день!

Сюй Фу ликовал. Шоу Цзяо Гун довольно улыбался. Цинь Ши-хуан по-прежнему собирался отправиться к морю Ланье. Китай вступил в эпоху невиданного расцвета…

2.6

Каурый конь упрямо пытался куснуть плечо адъютанта. Конь волновался, чувствуя волнение стоящих подле людей.

– Ого, кажется, здесь собрались не только те, кого мы уже обидели, но даже те, чьи земли мы только намеревались предать огню и мечу. Смотри-ка!

Гасдрубал вытянул вперед руку, указывая брату на бесчисленные толпы выходящих из леса врагов. Воины многих племен: олкады и ваккеи, ориссы и карпетаны – объединились, чтоб положить конец владычеству пунов. Сотни и сотни воинов, облаченных ослепительно белые с красным подбоем по подолу туники, реже – в короткие, обшитые металлическими бляхами доспехи, вооруженные кто обоюдоострым иберским мечом, кто копьем, кто пращей, а кто и просто увесистой дубиной.

– Хорошо, что мы вовремя обнаружили их, – неторопливо выговорил Махарбал, также стоявший на взгорке, перед которым суетились солдаты, на скорую руку сооружая небольшой вал. – Иначе нам бы несдобровать. Как думаешь, Ганнибал, сколько здесь их?

– Считай, если хочешь, сам, – ответил старший сын Гамилькара, внимательно изучая окрестности, каким предстояло стать местом сражения. – Не нравится мне здесь. Нам не устоять.

– Пустим в дело слонов! – бодро заявил Махарбал.

– Слону не совладать с тысячью воинов, если они настроены решительно. А эти парни всерьез намерены насадить наши головы на свежеструганные колья.

– Мне тоже кажется, что у них дурное настроение! – со смешком поддержал красавчик Гасдрубал, еще более юный, чем брат, и оттого чуточку легкомысленный.

Ганнибал строго взглянул на него. Совсем недавно он повел бы себя в точности, как Гасдрубал, но положение наместника Иберии и ситуация обязывали быть серьезным. Теперь от его, Ганнибала решения зависела жизнь многих тысяч доверившихся ему людей. Ганнибал ощутил раздражение.

– Сейчас не до веселья! Мы здорово влипли. Моли Мелькарта, чтоб нам не разделить судьбу отца.

Но Гасдрубалу было весело. Он деланно бодрился в минуты опасности, смехом скрывая подступающий страх.

– Молиться прямо сейчас?

– Прямо сейчас! – отрезал Ганнибал, грубостью тона обрывая пикировку.

Варвары продолжали появляться из-за зеленой стены деревьев. Месиво человеческих тел покрыло уже половину расстояния, отделявшего пунийское войско от леса.

– Их десятки тысяч! – на глаз определил Ганнибал. – Может, пятьдесят, а, может, и больше. Слишком много для сорока слонов, двадцати эскадронов всадников и десяти полков пехоты, на надежность которой мы к тому же не вправе полагаться. Нам нельзя принимать бой!

– Попробуй, скажи это им! – Махарбал подчеркнул свое «им» и ухмыльнулся: похоже, старый солдат заразился настроением насмешливого Баркида.[31]

По волне понятной причине Ганнибал проигнорировал этот совет.

– Магон! – крикнул он совсем юному командиру, руководившему возведением жидкого вала. Тот поспешно поднялся на холм.

– Что, Ганнибал?

– Вот что, брат… Возьми два полка иберов и начинай наводить переправу через Таг.

– Мы что, отступаем? Да.

– Но они тут же ударят нам в спину! – возмутился Гасдрубал.

– Если мы побежим. Но мы отступим, без спешки и сохраняя строй. Река здесь неглубока. Закрепись на противоположном берегу в том случае, если варвары попытаются опередить нас и ударить в тот миг, когда мы начнем переправу. Возьми с собой Гасдрубала, сына Гисгона. Он поможет тебе!

– Хорошо!

Магон убежал исполнять приказание. Через несколько мгновений две застывшие по краю холма фаланги из тысячи воинов каждая пришли в движение. Дружно повернувшись, воины заспешили к реке.

Маневр не ускользнул от взоров врагов, принявших его за проявление трусости. Варвары яростно взвыли и устремились к холму.

– Вот теперь держитесь! – крикнул Ганнибал. – Гасдрубал – налево, Махарбал – направо! Карталон! Карталон!!!

– Я здесь! – откликнулся выросший словно из-под земли Карталон.

– Беги к слонам. Если враги прорвутся через вал, бросай их в атаку!

Карталон исчез также ловко, как и появился. Ганнибал в сопровождении нескольких офицеров бросился вниз, где уже закипала схватка.

Иберы без особого труда смяли жидкое заграждение из африканцев и балеарских пращников и теперь пытались прорвать строй тяжелой пехоты, которая, хотя и была слегка ошеломлена подобным натиском, держалась стойко. Хуже обстояли дела на флангах, они постепенно проседали, пятясь к реке.

Ганнибал, было бросившийся в гущу схватки, вовремя остановился. Доблесть полководца не в том, чтобы размахивать мечом. Для того существуют солдаты, чья жизнь стоит недорого. Полководец должен следить за ходом боя, ведя его. Полководец должен быть подобен ваятелю, отсекающему куски бесформенной глыбы, когда нельзя ошибиться, отколов лишний кусок. Для ваятеля это – потерянный труд, для полководца – проигранное сражение. И многие тысячи напрасно загубленных жизней!

Внимательно осмотрев поле битвы, Ганнибал поспешно отдал несколько кратких, четких приказов. Спустя несколько мгновений всадники-нумидийцы ударили в правый фланг врагов, а на другом крыле появились, оглушительно трубя, несколько слонов.

Этого оказалось достаточно, чтобы поубавить пыл иберов. Враги попятились, а потом и вовсе отступили на добрую сотню шагов. Перед рядами забегали вожди и их помощники, воодушевляя воинов на новую схватку. К Ганнибалу подбежал разгоряченный Гасдрубал. По покрытой нежным пушком скуле красавчика текла кровь.

– Как мы их!

– Никак! – отрезал старший Баркид. – Они просто не собрались для хорошего удара. Как только соберутся, нам останется лишь спрашивать: как они нас?! Давай к переправе!

Отступление происходило четко и организованно. Жидкая шеренга воинов осталась на месте, создавая впечатление, что пуны готовы к новой схватке, а тем временем основные силы быстро переходили реку и выстраивались на противоположном берегу. Все десять тысяч пехотинцев, вся конница и слоны благополучно переправились через Таг. Едва возглавлявший арьергард Гасдрубал, сын Гисгона, убедился в этом, он отдал приказ своим воинам, и те опрометью бросились к воде.

Враги, разинувши рты, взирали на холм, только что заполненный вооруженными людьми и теперь вдруг опустевший. Потом вся громадная людская масса издала громкий вздох, в каком отчетливо различались разочарование и ярость, и стремительно потекла к реке.

– Вот теперь наш черед! – закричал Ганнибал. – Карталон – слонов – в воду! Гасдрубал, не давай этим недоумкам выбраться на берег!

Вода в реке вскипела, встревоженная бесчисленным множеством человеческих тел. Трудно даже сказать, сколько варваров разом ворвались в течение Тага. Но их были тысячи и тысячи. Они яростно пробивались вперед, крича и расплескивая воду. Многие оступались и падали, и идущие следом безжалостно втаптывали их тела в заиленное дно.

Сопротивление водяных струй сбило напор атакующих. Они уже не бежали, а едва брели, неся над собою оружие. В этот-то миг в их нестройные толпы врезались слоны, а следом и всадники.

Если воин, сражающийся против слона на суше, еще имел какие-то шансы поразить монстра ловким ударом, то сковывающая движения вода лишила варваров всяких надежд. Сотни и сотни их немедленно были растоптаны или пошли на дно, оглушенные могучими ударами хобота или громадной ноги. Восседавшие на спинах слонов элефантархи бросали дротики, пускали стрелы, без промаха находившие смерть в сбившейся в кучу человеческой массе.

А за слонами в ряды иберов ворвались лихие африканские всадники. Беспомощно барахтающиеся в воде варвары не могли Достойно сражаться с африканцами, без устали швырявшими Дротики, а потом взявшимися за мечи. Всюду теснимые и поражаемые врагом, карпетаны – их было больше всего – и их союзники попятились. И началось избиение. Одних настигали безжалостные дроты, другие находили смерть от мечей, третьих умерщвляли слоны. Многие теряли брод и с головой уходили в омуты, чтобы уже никогда не вынырнуть на поверхность. Тех же счастливчиков, что сумели выбраться на берег, приканчивали выстроившиеся вдоль кромки воды пехотинцы. Избиение было настолько чудовищным, что едва ли один из пяти воинов, ступивших в погибельные воды Тага, сумел вернуться на свой берег. Но и здесь его не ждало спасение, ибо быстрые всадники также переправились через реку и продолжали рубить мечущихся людей. Рубить, рубить, рубить…

Ганнибал наблюдал за побоищем, не задаваясь вопросом: зачем, почему гибнут эти люди. Смерть не ужасала его. В свои двадцать пять лет он видел смерть столь часто, что перестал удивляться ей. Смерть представлялась естественной, как еда, как любовь, как сон. Разве что более грязной. Лишь изредка становилось не по себе, когда смерть подбиралась вплотную – огромная, черная, с вкрадчивыми движениями зверя, с глазами, полными луны. Когда она похищала кого-то из близких. Тогда становилось страшно. Но потом он привык к этой близости, то ли потому, что растерял многих из тех, кто были близки, то ли по той простой причине, что человек ко всему привыкает…

Избиение закончилось лишь вечером, когда армия варваров была уничтожена совершенно. Ганнибал и его полководцы стояли на холме, где началась битва. Воины складывали к подножию холма захваченное оружие, браслеты и другие украшения, снятые с врагов. Чуть поодаль выстраивали и пересчитывали пленных, которых набралось более десяти тысяч – почти по рабу на каждого ганнибалова воина. А по реке все еще плыли трупы, радуя падальщиков-раков.

– Просто невероятная победа! – жарко твердил Гасдрубал. Он был совершенно счастлив и с любовью поглядывал на старшего брата. – Даже отец, даже дядя не знали таких побед! Мы разбили олкадов, победили ваккеев, а теперь прибавили к ним еще и карпетанов, самых могущественных из иберов! Слава нам!

– Слава Мелькарту! – негромко откликнулся Ганнибал. Он не махал мечом и не преследовал бегущих врагов, но смертельно устал. Дыхание битвы выпило из него все силы. Заметивший это Карталон принес вина, и Ганнибал жадно осушил чашу, признательно взглянув на догадливого друга.

– Теперь мы подчиним себе всех иберов. Надо только построже наказать этих! – Гасдрубал кивнул в сторону пленных. – Чтобы другим неповадно было!

– Нет, – ответил Ганнибал. – Мы отпустим их.

– Отпустим добычу?! – изумился Гасдрубал. – Чтоб породить новых врагов?!

– Негоже! – басисто согласился Махарбал, левая рука которого была замотана зеленой, с кровяными разводами тряпицей – прыткий карпетан сумел зацепить генерала копьем.

– Мы отпустим их! – твердо повторил Ганнибал, и жесткая морщина рассекла его лоб. – Всех, кроме ориссов. Их принесем в жертву отцу! Прочие иберы нам не враги, они нам – друзья. Враг у нас лишь один…

– Рим? – тая восторг, спросил юный Магон.

– Да, Рим. Но Римом займемся чуть позже. А сначала…

Ганнибал обвел стоящих подле него людей внимательным взором и приложил палец к губам.

Сначала ждал Сагунт…

2.7

Лето в этом году было невиданно жарким. Даже для привычных к пеклу обитателей земли Кемт. С рассветом Атон раскалял солнечными руками воздух с таким усердием, что к полудню почти невозможно было дышать. Тогда все живое спешило в тень – под дерево, свод портика, на худой конец – под северную стену дома. Иные спешили к морю, где воздух был свеж под властью пробуждавшегося время от времени бриза. Жизнь замирала…

Птолемей, вошедший в историю под прозвищем Филопатра – Отцелюба, мнил себя величайшим из живущих на свете людей, при том подозревая, что подданные считают его ничтожеством, каким он на деле и являлся. И посему Птолемей несказанно страдал. Устроившись на лежанке-клине, вынесенной слугами на продуваемую морским ветерком террасу дворца, Птолемей сетовал своему другу, а заодно и первому министру Сосибию:

– Они не любят меня!

– Кто они, ваше величество? – полюбопытствовал Сосибий, с деланной угодливостью склоняясь поближе к выстланному мягкими леопардовыми шкурами ложу, на котором полувозлежал юный царь.

– Да все! Чернь, купцы, воины! Даже слуги, и те не любят!

– Это не так, ваше величество, – мягко возразил Сосибий, зная, что это именно так. Лисье лицо Сосибия, необычайно послушное воле хозяина, немедленно приняло нужное выражение: протест, немного ласки и капелька умиления. – Вы любимы народом. А со временем люди полюбят царя еще больше. Просто нужно время, чтобы они забыли вашего покойного батюшку, достойного Эвергета. Как только это случится, вы займете сердца подданных.

Достойного Эвергета… Птолемей Эвергет, внук Сотера и впрямь был достойнейшим из владык своего времени. Несмотря на внешнюю леность, он много воевал – воевал умело, присоединив к царству, доставшемуся от отца, Киренаику и Сирию. Он был милосерден к народу: и к знати, и к простому люду, даря милостями и уменьшая подати. Потому он был любим, и смерть его была горькой для Египта, и обитатели страны Кемт не желали отдавать сердце юному наследнику, известному глупостью, развратностью и ленью. А тот алкал всеобщей любви!

– И когда это случится?

– Скоро, ваше величество. Надо лишь подождать.

– Я не хочу ждать! – с капризностью избалованного ребенка заявил царь. У него было мягкое отроческое лицо с небольшим подбородком и безвольным ртом. – Я хочу сейчас.

– Значит, сделаем сейчас!

Птолемей лениво повернул голову и уставился на своего фаворита. Стоявшие за спиной Сосибия чернокожие рабы усердно заработали опахалами, разгоняя подступающую истому.

– Ты считаешь меня идиотом?

– Нет, – не моргнув глазом, ответил министр, без малейших усилий цепляя на физиономию маску кристальной честности.

– А мне показалось, что считаешь.

– Лишь показалось, ваше величество.

Царь кивнул, мол, будь по-твоему. Взяв с блюда сочную грушу, он лениво надкусил плод. Липкий сок потек по покрытому жидким пушком подбородку. Ошалевшая от жары муха попыталась усесться на угреватый нос повелителя, но Сосибий резким и вместе с тем аккуратным движением ладони согнал ее прочь. Птолемей нервно отдернул голову. Оба насторожились, потом, не сговариваясь, изобразили улыбку.

– Мы должны что-то сделать с моим братом.

– Что именно, ваше величество? – поинтересовался фаворит.

– Не строй из себя дурачка! – рассердился царь. – Ты прекрасно знаешь, что он и мама ненавидят меня. Они утверждают, что я глуп и развратен. Они хотят свергнуть меня! Да разве не ты это рассказывал!

– Да, ваше величество. – Сосибий лениво согнул спину – он был довольно высок и жилист – и прошептал на самое ухо царя. Он мог бы не прибегать к подобным ухищрениям, потому что стоявшие за его спиной рабы были глухи и немы, но фаворит желал подчеркнуть всю значимость своих слов. – Они плетут заговоры.

– Вот как?! – взвизгнул царственный юнец. – Мы должны что-то делать!

– Что именно, ваше величество? – повторил лишь недавно заданный вопрос Сосибий, всем видом своим выражая недоумение и готовность услужить повелителю.

Птолемей помедлил с ответом, а потом решительно взвизгнул:

– Они должны умереть! Как папа!

– Что вы хотите этим сказать?

Было в голосе фаворита нечто такое, отчего Птолемей насторожился. По виску его цикнула к шее тонкая струйка пота.

– Лишь то, что он умер!

– Своей смертью. Он умер естественной смертью! – подчеркнул фаворит.

– Конечно! – Птолемей захохотал, обнажив скверные, несмотря на молодость, зубы. – Своей – от яда!

Лицо Сосибия осталось бесстрастным. Фаворит не разделил веселье повелителя, и тот испуганно осекся. Он еще не привык к своей новой роли, как и к тому, что ему теперь не следует, изъявляя чувства или эмоции, пугаться неодобрения окружающих. Потому Птолемей подумал и на всякий случай издал еще один короткий смешок.

– Всем это известно, Сосибий.

Фаворит приложил к губам палец, украшенный массивным перстнем.

– Далеко не всем. К счастью, об это знают немногие. В противном случае ваше положение было бы шатким, ибо нет обвинения более страшного, чем в отцеубийстве.

– А причем здесь я?

– Ваше величество, будучи наследником, более прочих был заинтересован в смерти отца, великого Эвергета.

– Ты что?! – Птолемей привстал так резко, что едва не опрокинул кресло. Был он худ и несуразен. – Ты что, думаешь, это я?

Фаворит сжал губы и наморщил лоб, обозначая негодование.

– Что вы, ваше величество, я совсем так не думаю! Но так могут подумать другие, если узнают, от чего умер ваш достойный отец. И тогда у нас будут неприятности. Чтобы предупредить их, мы должны действовать быстрее и решительнее.

– Да-да! – согласился Птолемей. – Вот именно! Быстрее и решительнее! Но как? Моя мать популярна у столичной черни. Знать тоже поддерживает ее.

– Смерть вашей матушки должна быть незаметной, а вот брат должен быть обвинен в измене, а также… – Сосибий сделал многозначительную паузу. – В смерти царицы!

– Подлый Орест, убивающий мать Клитемнестру! Как там у Эсхила? – Птолемей наморщил жирный лоб, пожевал губами, но, не припомнив, махнул рукой. – А, не важно! – Царь захохотал. Смех его был похож на кашель гиены. – Ты здорово все придумал, Сосибий! Ты – лучший из советчиков! Я подарю тебе поместье! Нет, два!

– Я благодарен вашему величеству, – лениво согнул спину министр. Он знал свою цену и потому не утруждал себя излишним раболепством. Кроме того, он знал цену молодому царю.

– Но когда мы все это сделаем?

– Скоро, ваше величество. Как вам известно, – я докладывал об этом, – царь Клеомен побежден македонянами. Скоро он прибудет к нам. Я знаю царя. Это решительный человек. С ним наверняка будут его друзья, тоже решительные люди. Их немного, они нуждаются в вашей помощи, и потому мы можем положиться на их преданность. Если дворцовая стража вдруг вздумает защищать Магаса, мы сможем опереться на спартанские клинки. Как видите, ваше величество, я и здесь все продумал!

– Ты молодец! – Птолемей с силой хлопнул фаворита по плечу. Тот поморщился, но так, чтобы было ясно, что ему приятна эта милость царя. – Только устрой все побыстрее!

– Так и будет, ваше величество. А сейчас у нас есть дела.

– Какие еще дела?! – недовольно спросил царь, уже предвкушавший возню в прохладе опочивальни со сладострастными флейтистками.

– Вы должны подписать указы, а потом мы отправимся в гавань. Там сегодня закладывают новое царское судно, проект которого вы собственноручно одобрили. Величайшее в мире судно, превосходящее даже гигантскую «Александрию», подаренную вашему царственному деду властителем Сиракуз.[32] Чернь будет рада видеть, что ее повелитель печется о могуществе флота – основе силы и процветания государства.

О, как же Птолемею не хотелось тащиться по жаре в гавань!

– Ты уверен, что это необходимо? – спросил юнец, тая надежду переубедить неумолимого Сосибия. Как же хотелось ему понежиться на подушках, лаская податливые женские тела! – Такая духота! – прибавил он.

– Совершенно уверен, ваше величество! – твердо заявил фаворит.

– Ну хорошо! – со вздохом согласился царь. Собрав в кулак всю свою невеликую волю, он покорно подписывал государственные бумаги, а потом отправился в гавань, где Калликсен готовился заложить грандиозную царскую яхту – с двумя соединенными воедино корпусами, изукрашенными золотыми бортами, резными башнями. Калликсен с восторгом рассказывал о том, какое это будет чудесное судно, Птолемей кивал в ответ, искоса поглядывая на зевак, в свою очередь рассматривавших царя. Потные физиономии александрийцев не выражали ни радости, ни восторга по поводу созерцания своего владыки, отчего царь мрачнел.

Наконец осмотр был окончен. Поглазев в который раз на свечу Великого маяка, обращенную к морю ликом Великого Александра, Птолемей в весьма скверном расположении духа возвратился во дворец, где уже ждали флейтистки. В их обществе царь развеялся. Он занимался любовью и пил вино, а, засыпая, решил, что жизнь не так уж плоха. Не так уж…

2.8

– Тебя хотят убить!

Лишь три слова… Эти три слова шепнула Модэ девка-служанка, рабыня из племени хунну, принеся поутру миску с просяной кашей. Всего три слова, – короткий звук, – но как много они могут значить в жизни!

– Почему? – тихо, слабым посвистом затаенного вечернего ветерка, выдохнул юноша, принимая еду.

Но служанка ничего не сказала, лишь затравленно улыбнулась. Она боялась чужих ушей, зная, что ей не снести головы. Тогда царевич так же, шепотом спросил:

– Яд?

Рабыня кивнула и быстро выскользнула из шатра. Модэ задумался.

Вот уже три месяца он был заложником у Отлона, владыки юэчжей, племени, соседствовавшего с хунну. Отец, величайший Тумань отправил Модэ к юэчжам в знак того, что хунны более не враждебны соседям. Чжуки из рода хунну были дерзки, то и дело нападая без повеления шаньюя, главы родов, на кочевья соседей. Юэчжи грозились пойти войной. Их было больше, они были организованы и, уступая хуннам в умении владеть луком, превосходили их числом и сплоченностью. Хуннов война страшила, ибо грозила не только разорением и гибелью многих, но и смутами, какие неизбежно сопутствуют подобным войнам в государстве, где каждый вождь равняет себя с тем, кто поставлен над всеми. Потому-то шаньюй Тумань отправил сына к соседям залогом добрых намерений. И вот теперь…

Модэ не сомневался в правдивости слов рабыни. Она некогда, будучи свободной, принадлежала к их роду; она не могла солгать. Но почему? Почему вдруг юэчжи, известные благородством, решили расправиться с заложником? На этот вопрос у юного принца не имелось ответа.

Хунн ощутил под сердцем холодный страх и бешенство. Ему не хотелось умирать, и он люто ненавидел тех, кто желали его смерти. Беспричинно желали, ибо сын Туманя не сделал юэчжам ничего дурного.

Модэ отодвинул миску с кашей прочь от себя. Нужно было придумать, как выбраться из становища юэчжей. Заложника стерегли два воина. Не то, чтоб очень строго стерегли, лучше сказать приглядывали, дабы тот не выкинул какую-нибудь глупость. Но теперь, когда принято решение расправиться с ним, стражи будут куда бдительней. А что если…

Юноша осторожно высунул голову из шатра. Оба стража сидели у входа и при виде Модэ насторожились. Принц улыбнулся им и поспешил убраться обратно. Итак, стражникам не терпится узреть бездыханный труп заложника.

Модэ криво усмехнулся. Он был еще совсем юн, усы только-только проклюнулись над верхней губой, но ему нельзя было отказать в решимости. Принц не хотел умирать, он слишком молод для этого. Значит, он должен найти способ бежать от юэчжей. Но как? В становище полным-полно воинов, нечего даже и думать о том, чтобы силой прорваться в степь. Да и сделай это, Модэ вряд ли избегнул бы смерти, ибо вокруг были тоже юэчжи, слишком много юэчжей. Что же…

И тут принца осенила мысль, совершенно неожиданная мысль.

– Воды! – крикнул он стражам, высовываясь из шатра. – У меня заболело брюхо!

Как он и рассчитывал, воду принесла та самая рабыня, что предупредила его. С нею был страж. Изображая страдальческую гримасу, Модэ потянулся к чашке с водой и начал медленно пить. Страж, удовлетворившись зрелищем агонизирующего пленника, удалился. Тогда принц притянул к себе служанку и зажал ей рот.

– Слушай меня внимательно! – прошептал он…

– Он умирает! – кричала рабыня. Она опрометью выскочила из шатра и теперь кричала. – Он умирает!

Стражники переглянулись.

– Надо сказать князю! – бросил один, что повыше.

– Да, – согласился второй. – И еще – Просветленному. Пусть проводит несчастного к предкам.

Первый ушел доложить о случившемся, а второй осторожно заглянул в шатер. Модэ лежал на кошме, раскинув руки. На губах его пузырилась пена, чуть в стороне лежала опрокинутая миска и несколько комков каши.

– Бедняга! – прошептал стражник. – Не стоило твоему отцу нападать на наши становища!..

Вскоре явились Отлон – лысоватый крепыш с ногами, закрученными в колесо – и Просветленный, державший уродливую, раскрашенную охрой и белой глиной маску. Модэ уже не дышал, лицо его было сине. Какое-то время князь взирал на мертвеца, потом коротко приказал:

– Бросьте его на съедение крысам. – Затем он задумался, после чего переменил решение. – Или нет! Лучше закопайте. В том, что случилось, его вины нет.

Сказав это, князь ушел. Просветленный нацепил налицо маску и трижды обошел вокруг мертвеца. Он пел погребальную песнь, призывая духов земли быть милосердну к умершему. Закончив, Просветленный снял маску, плюнул на труп и велел:

– Уберите эту падаль!

Воины переглянулись, тот, что повыше, вздохнул. Ему не хотелось исполнять столь неприятную работу. Но ослушаться приказа стражники не посмели. Подхватив тело Модэ за руки и ноги, воины поволокли мертвеца из шатра.

– А тяжелый! – сказал высокий.

– И, кажется, теплый, – прибавил его напарник. – Может, он еще жив?

– Пока донесем, дойдет.

– К чему надрываться, возьми лошадь!

Высокий стражник ушел за лошадью, второй остался подле тела Модэ. Сидевшая неподалеку рабыня горько рыдала. «Вот она, преданность!» – невольно растрогавшись, подумал стражник, и не подозревая, что рабыня печалится не по сыну своего прежнего господина, а по собственной участи.

Высокий привел коня. Стражники взгромоздили на него, перевалив через конский хребет, тело Модэ и пошли через становище к балке, куда сносили всякого рода отбросы. Заложник, пусть и из царского рода, не заслуживал большей чести. Лошадь неторопливо брела мимо бесчисленных шатров, покуда не вышла за пределы становища.

– Здесь! – велел высокий, бесцеремонно сбрасывая тело на землю.

И в этот момент труп ойкнул. Стражи раскрыли рты, и это было последнее, что они успели сделать. Вскочив на ноги, Модэ стремительно, словно кошка, выхватил нож из-за пояса длинного. Короткий удар, и нож вошел в живот. Другой страж отшатнулся, рванув меч, но принц опередил и его. Нож скользким движением рассек юэчжу горло. Брызнула фонтанчиком, окрасив воздух и алой изморосью окропив траву. Сняв с пояса агонизирующего стражника меч, Модэ вскочил на коня. Теперь следовало спешить, ибо скоро юэчжи обнаружат исчезновение соплеменников. Определив положение сторон света, принц погнал резвого скакуна туда, где, по его мнению, располагались становища хунну.

Ему повезло. Юэчжи не сразу проведали о случившемся. Лишь к вечеру они вышли на охоту за беглецом, но тот проскользнул сквозь тенета облав и на исходе третьего дня достиг родных кочевий. Голодный, едва стоящий на ногах, принц был доставлен к отцу, Величайшему Туманю. Тот внимательно оглядел сына и хмыкнул.

– Ты и впрямь такой смелый или тебе попросту повезло?

– Повезло, – пробормотал непослушными губами принц.

Тумань пожевал губами, жирное лицо его изобразило задумчивость.

– Я так и думал. Так уж случилось, что мне пришлось напасть на этих юэчжи. Но я не желал тебе зла. Жизнь…

– Я понимаю, – ответил Модэ, тщательно тая во взоре ненависть.

– Вот и хорошо. Тогда ты вновь мой наследник. И еще я даю тебе под начало воинов. Принц должен рассчитывать на свой лук, а не на удачу. Быть может, настанет день, и ты заменишь меня.

– Быть может, – согласился Модэ, и двусмысленность была в этих словах. Двусмысленность, не ускользнувшая от шаньюя. Тот нахмурил брови.

– Ступай. Когда понадобишься, я призову тебя!

Модэ ушел. Он получил под начало десять тысяч воинов. Собрав их, он дал каждому по стреле, издававшей при полете зловещий свист. Такие стрелы он видел у юэчжей. Модэ приказал воинам стрелять в то, во что пустит стрелу он.

– Кто не исполнит приказа, лишится головы! – предупредил принц.

Затем он выстрелил в любимого коня, и не все последовали его примеру. И этим не всем отрубили головы. Затем он выстрелил в свою жену, и вновь не все последовали его примеру. И они – эти не все – тоже лишились голов. А прочие, устрашенные участью нерешительных, отныне готовы были пустить стрелу в любого, в кого прикажет их господин. В любого…

Оставалось лишь дождаться охоты, когда отец, Величайший Тумань призовет к себе нелюбого сына…

«Отец Ганнибала»

Жизнь и смерть Гамилькара Барки, мечтавшего о погибели Рима[33]

(Восток)

«…величайшим вождем того времени по уму и отваге должен быть признан Гамилькар, по прозванию Барка…».

Полибий «Всеобщая история»

На стол ставилось лучшее вино, и Гамилькар угощал сердечного друга.

– Пей, друг!

– Твое здоровье, друг!

И друзья опрокидывали массивные кубки. Потом царек жадно пожирал жирное перченое мясо, и в густой нечесаной бороде его застревали кусочки пищи. Был он дик и неотесан, но предан дружбе, и потому Гамилькар привечал его, оказывая достойный прием.

Царек громко благодарил за почести, каких не удостаивался ни один из иберских вождей.

– Скажи только слово, и все мое племя станет под знамена великого Гамилькара! – кричал он. – Только скажи!

– Все – не надо, – подумав, отвечал Гамилькар. – Мне нужны лишь несколько сот крепких воинов, какие обеспечили б доставку провианта. Я собираюсь в поход.

– Против кого? – спросил царек и прибавил, хитро подмигнув:

– Если не секрет?!

– Для тебя – нет, – ответил Гамилькар, демонстрируя полное доверие к гостю. – Меня занимает Гелика, город, отказывающий в повиновении. Я не испытываю ненависти к этим людям. Они просто мешают мне исполнить мечту. Мешают собрать все силы и обрушиться на Рим!

– О, эта Гелика покорится, как только услышит грозную поступь твоих воинов!

– Возможно, – не стал спорить пун, не желая выражать сомненье.

– Я дам тебе все, что хочешь – воинов, быков, жену! Хочешь мою жену?

– Нет, спасибо, друг. У меня есть и жена, и дети.

– Я знаю. Три отважных львенка. Ты готовишь их к войне с Римом!

– Может быть, – не стал спорить Гамилькар. Все его три сына, поклявшиеся в ненависти к Риму, были при войске, закаливая характер и тело. – Может быть…

Царек восхищенно округлил глаза и влил в глотку очередной кубок…

История не сохранила точной даты рождения Гамилькара, как и достоверных свидетельств о первой, большей части его жизни. Известно лишь, что происходил Гамилькар из знатного рода, одного из лучших родов Карфагена.

В те времена Карфаген был первым по славе и богатству городом мира. Предприимчивость и удачливость пунов вызывали зависть и опасения соседей, не столь удачливых и предприимчивых, прежде всего Рима, который, подчинив своей власти Италию, зарился теперь и на земли вблизи Апеннин – на Сицилию.

Этот остров боги создали словно специально для раздоров меж теми, кто претендовал владеть западной частью Великого моря. Для обитателей Италии он был ключом к Африке, дли жителей североафриканского побережья – воротами на Апеннины. Если прибавить к тому необычайное плодородие сикелийских равнин, нетрудно понять, что владеть благословенным куском суши желали очень многие. Сицилия издавна была ареной борьбы между племенами и народами, стремившимися владеть ею. Сначала это были дикие местные племена и пришедшие с востока греки, покорившие большую часть острова и основавшие здесь цветущие города Сиракузы, Акрагант, Гимеру. Затем появились пуны, сыны вознесшегося над Африкой Карфагена. Сицилия являлась идеальным плацдармом для прыжка в Европу, и пуны решили обустроиться здесь. Греки же не хотели видеть на этой земле смуглокожих семитов, и между двумя столь схожими в энергичной натуре своей народами разразилась вражда. В тот памятный год, когда материковые эллины сражались с персами при Фермопилах и Саламине, их сицилийские собратья дали грандиозную битву карфагенскому войску, в какой карфагеняне претерпели разгром.

Но пуны не ушли с острова, а возвращались сюда вновь и вновь, возводя укрепленные города, становившиеся опорными пунктами карфагенской экспансии. Грекам, как они не старались, так и не удалось полностью очистить Сицилию от пучеглазых преемников финикиян. Не удалось это ни Гелону. ни Дионисию, ни Тимолеонту, ни Пирру, ни Гиерону. Сокрушаемые натиском тяжело ступающих по благодатной земле гоплитов, карфагеняне откатывались к северо-западу, но затем вновь и вновь подступали к стенам греческих городов, разрушая их стены и выжигая окрестные нивы. Грекам так и не удалось вытеснить карфагенян с Сицилии, и с уходом Пирра, прельстившегося лаврами новых побед, пуны были сильны, как никогда.

Но тут объявился Рим, выросший из пеленок Италии. Латины не могли равнодушно взирать на то, как прыткие торгаши прибирают к рукам Сикелию. Ведь Мессану отделяет от Регия пролив – коварный, недаром прозванный Харибдой, но который можно переплюнуть хорошим плевком. Рим вмешался в конфликт вокруг Мессаны, которую захватили воинственные наемники-мамертинцы.

Набранные в Кампании, эти наемники верой и правдой служили своему хозяину – тирану Агафоклу. Когда же тиран скончался, наемников поставили пред фактом неминуемого возвращения на родину, жестоко угнетаемую Римом. Меж тем наемники привыкли к жизни сладкой и беззаботной и не горели желаньем возвращаться к плугу или наковальне. Потому кондотьеры решились на отчаянную авантюру. Они проникли в Мессану, перебили мужчин, вплоть до отроков, и заняли место мужей и отцов. Гордые своей силой и доблестью, наемники прозвали себя мамертинцами – сынами Марса.

Мамертинцы оказались людьми доблестными и сведущими в военном деле. Попивая славное мессанское винцо, они сумели отразить штурм армии Пирра, пытавшегося завоевать Сицилию, а потом успешно противостояли атакам Гиерона, желавшего вернуть Мессану под контроль Сиракуз. Но затяжное противостояние истощило силы мамертинцев, город понес большие потери в защитниках, стала остро ощущаться нехватка припасов и оружия. Возникла реальная угроза падения Мессаны. Тогда мамертинцы, не желавшие ни сдаваться в плен, ни терять столь неожиданно обретенный достаток, решили обратиться за помощью к одному из влиятельных соседей – Риму или Карфагену. После некоторых колебаний наемники отправили послов в Рим.

Отцы-сенаторы думали ненадолго. Предложение было слишком заманчивым, чтобы долго раздумывать. Рим получал реальную возможность на вполне законных основаниях выйти за пределы Италии и закрепиться в обильной Сицилии. Сенат дал согласие поддержать мамертинцев, римляне начали собирать войска. На это ушло время, а когда римские корабли были готовы выйти из Регия. вдруг пришло известие, что Мессана уже занята карфагенянами. Но римляне не стали уступать и разбили карфагенян, утвердив свой контроль над Мессаной. Гиерон, отличавшийся прагматичным умом, поспешно заключил мир с Римом.

– Зачем ягненку ссориться с волком?

Но карфагеняне упорно пытались вернуть свое. Они продолжали войну. Тогда римляне осадили Акрагант, главную опорную базу карфагенян на Сицилии. После долгой осады город пал, и римляне на пару с Гиероном, возлюбившим своих новых союзников столь же страстно, как прежде карфагенян, установили контроль над всей Сицилией.

Карфагеняне озлобились. На суше они были бессильны против испытанных в боях с италиками легионов, зато на море все козыри были на их стороне. Хоть римляне и соорудили наскоро с сотню кораблей, подобных пунийским пентерам, но в морском деле сыны Ромула были профанами. Карфагеняне не преминули этим воспользоваться. В битве у Липарских островов римский флот потерпел полное поражение. Карфагенянам удалось захватить несколько десятков кораблей, в плен попал командовавший флотом консул. Карфагеняне ликовали, а римляне не унывали.

– Мы только учимся, – говорили они.

Сыны Ромула оказались способными учениками. Понимая, что им еще долго не сравняться с карфагенянами в умении морского маневра, римляне решили превратить морской бой в сухопутный. Для этого требовалось не так уж много – заставить противника полагаться в бою не на умение кормчего да таранный удар, а на абордажный бой. Некий римский самоучка изобрел ворон – абордажные мостки с крючьями. Эти крючья вонзались в палубу вражеского судна и удерживали его до тех пор, пока эта палуба не заполнялись легионерами. Ну а в рукопашном бою римлянам не было равных.

– Вот теперь поглядим! – воскликнул Гай Дуилий, первый победоносный адмирал в истории Рима.

Он дал сражение карфагенянам при Милах и уничтожил иль полонил пятьдесят вражеских кораблей – половину пунийской эскадры. За это Дуилия удостоили несказанных почестей. Сенат постановил, чтобы героя повсюду сопровождал флейтист, напоминавший согражданам о славной победе.

Примерно в это время – под Акрагантом или при Милах – должен был появиться на сцене наш герой, юный Гамилькар. Сколько ему было – шестнадцать ли, восемнадцать, может, и двадцать, мы не знаем, но воевать он стал рано, и рано познал и сладость побед, и горький вкус поражений, какие чередовались между собой.

Карфагеняне не пали духом. Они отдали инициативу врагам, но активно оборонялись на всех направлениях – от Африки, где высадились римские войска, до Сицилии. Рим ждал скорой победы – ее обещал Регул, пообещавший, что римские орлы вознесутся над стенами Карфагена. Регул действовал столь споро и решительно, громя карфагенские корпуса и привечая ливийских царьков, давно мечтавших избавиться от назойливой опеки Карфагена, что карфагеняне не выдержали и взмолились о пощаде.

– Хорошо, – согласился консул, – я уйду. Но за это вы оставите Сицилию и Сардинию, а также отдадите Риму все свои корабли.

– А дальше он потребует срыть стены! – догадались карфагеняне. – Ну нет!

Карфаген не имел ни армии, ни военачальников, способных создать таковую, но в мире в это смутное время было немало ищущих заработка военачальников и даже целых армий. А денег у Карфагена было предостаточно – больше, чем у кого бы то ни было. И потому карфагеняне купили готовую армию вместе с генералом. Его звали Ксантипп, происходил он из Лакедемона, и, как все спартанцы, был мужем опытным в ратном деле. Ксантипп имел представление о том, как сражаются римляне.

– Они хороши лишь лоб в лоб, но даже на драхму не смыслят о том, как использовать фланги.

Ксантипп вывел на битву войско, числом уступавшее римскому, но превосходившее в коннице. Вдобавок у Ксантиппа было около сотни слонов, с какими римляне уже сталкивались, но действенного способа борьбы против которых покуда не изобрели.

Битва развивалась в точности по сценарию лакедемонянина. Римляне без особого труда обратили в бегство фалангу, составленную из неумелых в ратном деле карфагенских купцов, зато на флангах великолепная нумидийская конница смяла немногочисленную римскую, а потом сказали свое слово и элефанты, сначала остановившие римлян, а потом и заставившие их попятиться. А африканская конница уже атаковала с тыла…

Поле битвы было завалено трупами легионеров. Поражение оказалось катастрофическим, остаткам римского войска лишь оставалось убраться из Африки. Война вновь перенеслась в Сицилию. Римляне успешно били врагов на суше, благо у карфагенян более не было Ксантиппа, отправившегося на родину и загадочным образом скончавшегося в пути, пунам сопутствовала удача на море. В конце концов, между враждующими сторонами восстановилось пресловутое status quo, иными словами положение, существовавшее до войны. Как раз именно в этот момент на сцене появился наш герой Гамилькар, назначенный командовать пунийским флотом.

Гамилькар был молод для звания полководца, и немалую роль в его назначении сыграли знатность, да то влияние, каким пользовался род Гамилькара. Но не только. Ведь к тому времени Гамилькар уже носил почетное прозвище Барка, что означает Молния, а это значило, что он быстр в решениях и грозен в бою. Он имел немалый опыт и, вне сомнения, отличился в морских битвах, в том числе и в последней, когда флот Атарбала разнес в пух и прах римскую эскадру при Дрепане. Карфагеняне пустили тогда на дно сто римских судов и захватили еще восемьдесят; римляне потеряли тридцать тысяч бойцов – куда больше, чем в любом из сухопутных сражений. У нас нет прямых оснований утверждать, что Гамилькар участвовал в этом сражении, но мы вправе предположить, что он был там, ибо безумно доверять командование кораблями адмиралу, не проявившему себя в победоносной навархии. Так что Гамилькар был уже испытанным, хоть и молодым еще генералом, известным своей ярой непримиримостью к Риму.

– Рим должен быть разрушен! – восклицал он, в то время как все прочие соглашались на более скромную победу.

Приняв командование, Гамилькар тут же отважился на дерзость, о какой до него не помышлял ни один карфагенянин. С несколькими десятками кораблей он принялся опустошать южное побережье Италии. Римляне не обратили на это внимания, уверенные, что судьба решится на Сицилии. Понял это и Гамилькар. Повернув к Сицилии, он занял гору Эйркте. Отсюда можно было разорять как саму Сицилию, так и Италию. На протяжении трех лет пунийский полководец вел упорнейшую борьбу с расположившимся неподалеку, в городе Эриксе, римским гарнизоном. Борьба была изматывающей и почти безрезультатной. Полибий, описывая ее, сравнивает враждебные стороны с бойцовскими петухами. «Не раз такие птицы, потеряв от изнеможения способность владеть крыльями, находят себе опору в собственной отваге и продолжают наносить друг другу удары, пока наконец сами собой не кидаются друг на друга… Подобно этому, римляне и карфагеняне, утомленные трудами непрерывной борьбы, истощены были вконец, а налоги и расходы, удручавшие их долгое время, подорвали их силы».

В конце концов, верх взял все же Гамилькар, захвативший Эрикс и осадивший истощенный римский гарнизон на вершине одноименной горы. Карфаген ликовал, но Рим был велик именно тем, что его нужно было не только повалить, но еще и прикончить.

Совершенно истощенный войной, Вечный город нашел средства на строительство нового флота в двести пентер. За образец была взята идеальная по своим качествам родосская галера, а средства на строительство собрали с сенаторов и всадников. Появление римской армады оказалось полной неожиданностью для карфагенян, уверовавших, что после катастрофы под Дрепаной римляне лишены самой возможности борьбы на море. Однако теперь римляне захватили гавань этой самой Дрепаны и осадили город. Гамилькар отправил посланца в Город.

– Армии нужны припасы, пусть Город позаботится об этом, – сказал он.

Карфагеняне собрали флот, отдав его под начало Ганнона, с приказом взять на борт воинов Гамилькара и разгромить римлян в море. Но римляне перехватили карфагенские корабли на подходе к Эриксу. Тяжелогруженые суда Ганнона не могли состязаться в скорости и маневренности с новенькими, быстроходными пентерами консула Лутация. Пятьдесят карфагенских кораблей пошли ко дну, еще семьдесят были взяты в полон абордажными партиями. Войско Гамилькара осталось без припасов, и карфагенский совет предложил полководцу начать переговоры.

– Подлецы, они сдают почти уже выигранную мной войну! – воскликнул Барка. Но он понимал, что сила на стороне Рима. А значит… – Мы должны сделать все, чтобы быть способными к реваншу. Рим должен быть разрушен, я верю, что этот день настанет!

Гамилькар послал парламентеров к Лутацию. Тот выслушал предложения карфагенян, радости не скрывая. Рим тоже выдохся и неспособен был к новой войне. Лутаций дал согласие на встречу с Гамилькаром, во время которой полководцам предстояло обсудить условия мира. Карфагенянин поразил консула, впоследствии он опишет согражданам Барку в самых восторженных тонах.

В ту пору Гамилькар находился в расцвете своих лет. Он был красив той суровой мужской красотой, что пришлась по нраву римскому консулу. Твердое лицо, плотно сцепленные зубы, внимательные настороженные глаза. Лицо полководца, отменно зарекомендовавшего себя, лицо государственного мужа, которому нет равных.

– Вы проиграли, – сказал консул, дождавшись, когда Гамилькар устроится в предложенном ему кресле.

– Да, – согласился пун, через силу выговорив это самое «да».

– И вы должны очистить остров и навсегда отказаться от притязаний на сикелийские равнины. – Гамилькар кивнул. – И еще Карфаген должен заплатить за право вывести своих солдат.

– Сколько?

Консул назвал сумму, и Гамилькар кивнул вновь: аппетиты Рима оказались умеренны.

– Мы согласны и на это.

– Прекрасно. В таком случае, полагаю, наши державы смогут впредь жить в мире, и мы будем, как и сегодня, встречаться за пиршественным столом, а не на поле брани.

Но Гамилькар отказался от пира у консула, сославшись на неотложные дела.

– Еще не хватало, чтоб я ел хлеб презренных римлян! – сказал он своим спутникам по возвращении в лагерь. – Нет, я сам накормлю их хлебом, но это будет кровавый хлеб! Рим будет разрушен!

Гамилькар вывел войска с Сицилии. Война с Римом завершилась поражением Карфагена, но поражением достойным. Карфаген сохранил и армию, и флот, и авторитет. Он сохранил фактически все, чем обладал до конфликта, и в этом была в первую очередь заслуга Гамилькара, чьи энергия и полководческий дар сделали римлян сговорчивыми.

Но поражение, каким бы оно ни было, – незначительным иль сокрушительным, – всегда поражение. Признав себя побежденным, Гамилькар был вынужден сложить командование. К власти пришли торгаши, возглавляемые Ганноном. Человек ничтожный, но безмерно богатый, Ганнон был против любых войн, ибо считал, что богатство куда проше обрести, торгуя с соседями, а слава…

– Слава – ничто в сравнении с богатством!

Победа римлян была победой Ганнона. Теперь всем в городе заправлял алчный купец.

– Всё! – кричат Ганнон. – Довольно разорительных войн! Корабли – на прикол, оружие – в арсеналы, армию – распустить!

– Но прежде нужно заплатить наемникам! – напомнили ему.

Узнав, сколь именно нужно заплатить, Ганнон опечалился.

– Нет, это слишком много. Да и почему мы обязаны платить солдатам, проигравшим войну? По совести, мы ничего не должны им, но, будучи человеком милосердным, я готов дать каждому треть причитающегося жалованья.

Естественно, наемникам подобный расчет не понравился, и они взбунтовались. Ганнон попробовал подавить возмущение, но был бит. Совет принял решение поручить войну Гамилькару. В отличие от предшественника, Гамилькар знал, с кем придется иметь дело.

– Это серьезный противник! – объявил Гамилькар Совету. – Двадцать тысяч опытных воинов и еще три раза по двадцать – ливийцев, каким ненавистно само имя – пун. Нас ждет тяжелая война!

Гамилькар имел всего десять тысяч воинов, но на его стороне были авторитет и опыт, какого предводители бунтовщиков не имели. Решимость повстанцев поколебало одно лишь известие, что против них идет Гамилькар. Кое-кто, самые благоразумные, поспешили переметнуться на сторону Барки, но главари заговорщиков Матос со Спендием решили идти до конца.

– Еще посмотрим, чья возьмет! Посмотрим!

Отряды повстанцев замкнули Карфаген в кольцо, рассчитывая числом взять верх над Гамилькаром. Но тот перехитрил врагов, тайно выведши армию по пересохшему руслу реки, где повстанцы не удосужились выставить постов. Барка намеревался освободить дорогу, соединявшую Карфаген с внутренними районами Ливии. Таким образом он рассчитывал внести панику в ряды ливийцев и заставить их разойтись по домам.

Узнав о походе Гамилькара, бутовщики возликовали.

– Он сам подставил свою шею под меч! – провозгласил Спендий, детина саженного роста, поднимая отряд в погоню. На подмогу спешил еще один отряд, так что общие силы наемников в грядущей битве должны были превзойти карфагенян не менее чем втрое. Бунтовщики гнались за армией Гамилькара буквально по пятам. Когда ж стало ясно, что быстрые на ногу ливийцы вот-вот настигнут арьергард его войска, пунийский полководец приказал солдатам развернуться в линию навстречу врагу.

Маневр был осуществлен столь быстро и слаженно, что бунтовщики опешили. Увидев вдруг перед собой сплошную стену копий, бегущих в атаку слонов и скачущих всадников, ливийцы, слишком скорые на ногу, устремились в бегство, приводя в смятение следующих по пятам наемников – иберов, галлов и греков. Карфагенянам оставалось лишь довершить разгром.

– Идиоты! – выговаривал Матос своему спасшемуся приятелю Спендию. – Кто же нападает вот так, не собрав сил и не разведав сил противника! Ну да ладно, не страшно. Людей у нас, что песка. – Ливиец плеснул бывшему рабу багряного вина. – Бери новое войско, но будь осторожней. С тобой пойдет Автарит. Он галл и искушен в воинском ремесле. Не давайте Гамилькару сделать и шага!

Спендий сделал все, как было велено. Отряды ливийцев и галлов по пятам преследовали армию Гамилькара, не вступая при этом в бой. Матос призвал на помощь нумидийских и ливийских всадников и привел на подмогу третью армию. Повстанцам удалось окружить карфагенян в узкой долине.

– Им конец! – заявил Матос.

Но и на этот раз предводитель повстанцев просчитался. Ночью к Гамилькару перебежал нумидийский князь с двумя тысячами всадников. Наутро Гамилькар дал битву и наголову разгромил врагов. Слоны смяли нестройные ряды повстанцев, а карфагенская и нумидийская конница довершила разгром. Наемники бежали, оставив на поле битвы десять тысяч погибших. Немалое число бунтовщиков попало в плен, и Гамилькар велел отпустить их.

– Впрочем, кто желает, могут записаться в мое войско.

Пожелали почти все. Почетно и выгодно служить в войске полководца, который не только побеждает, но и исправно выплачивает солдатам жалованье.

Матос разу понял, чем грозит этот жест Гамилькара.

– Пун пытается переманить наших солдат. Нужно сжечь все мосты!

По приказу Матоса наемники умертвили пленных карфагенян. Несчастным отрубили руки, отрезали носы и уши, перебили голени, после чего еще живые люди были брошены в ров.

– Что ж, на войне, как на войне! – решил Гамилькар. Он также отдал приказ без пощады убивать всех захваченных бунтовщиков, скармливая их диким зверям.

Война принимала все более ожесточенный характер, и никто в Карфагене не был уверен, что наемники будут побеждены. Разве что Гамилькар не сомневался в этом. Он спокойно воспринял известие о гибели флота с припасами для города, столь же равнодушно отнесся к вести об измене Утики и Гиппона. Гамилькар отказался принять помощь Рима, какой продолжал ненавидеть. Он продолжал воевать, истощая неприятелей быстрыми рейдами, благо имел отменную конницу. Наемники сопротивлялись, уповая на численный перевес, но, как замечает Полибий, именно «тогда обнаружилось на деле все превосходство точного знания и искусства полководца перед невежеством и неосмысленным способом действий солдат». Гамилькар заводил врагов в засады, истреблял их неожиданными нападениями, громил в сражениях. Умело используя конницу и слонов, он заставил повстанцев отступиться от Карфагена. Матос ушел в Тунет, Автарит и Спендий увели своих солдат к городку Прион.

Гамилькар окружил Прион. Сорок тысяч повстанцев были осаждены десятью тысячами карфагенян, и ничего не могли с ними поделать, ибо Гамилькар вел осаду по всем правилам военного искусства, окружая врагов рвами и палисадами, перехватывая фуражиров конными дозорами и встречая пытающихся пробиться из окружения бунтовщиков слонами. Вскоре восставшие доели последний хлеб и принялись за лошадей. Покончив с лошадьми, они сожрали пленных, а потом принялись убивать друг друга. Спендий и Автарит запросили пощады: им было ясно, что покуда их обезумевшее от голода воинство пожирает раненых и ослабевших, но вскоре примется за своих предводителей. Гамилькар принял парламентеров. Он улыбался и был почти милостив.

– Я согласен отпустить вас, но при условии, что вы оставите оружие, а также позволите мне задержать десять бунтовщиков по моему выбору.

Спендий с Автаритом переглянулись и дали согласие. У них не было выбора. Гамилькар в тот же миг объявил их задержанными, прибавив к главарям и восьмерых других послов. Восставшие, уже начавшие разоружаться, бросились к оружию и были поголовно истреблены. Обеспечив местных падальщиков пищей на много месяцев, Гамилькар принялся подавлять последние очаги сопротивления. Вскоре Гамилькар и Матос встретились в решающей битве под Лептином. Несмотря на упорное сопротивление, повстанцы были разгромлены. Большинство их пало в битве, прочие, в их числе и Матос, сбежали с поля боя, чтобы сдаться потом в плен. Пленных провели по Карфагену, где городская чернь камнями забила их до смерти.

После этой победы, верней, многих побед, Гамилькар Барка сделался властелином Карфагена. Нет, формально городом правил Совет, но фактически власть принадлежала Гамилькару, опиравшемуся на мечи преданных ему солдат. Когда Ганнон, отважный боле на трибуне, чем в ратном поле, потребовал привлечь Гамилькара к ответу, как разжигателя новой войны с Римом, – а ни для кого не было секретом, что Гамилькар мечтает об этой войне, – солдаты дружно встали на защиту своего полководца. Ганнон был вынужден отступить.

Отныне у Гамилькара более не было могущественных врагов. Отныне он мог диктовать Городу свою волю…

Рассказываю об этом человеке и не могу избавиться от ощущения, что Гамилькар мало похож на авантюриста. Каждый шаг его продуман, каждое слово выверено, каждая кампания четко спланирована. Каждый, каждое, каждая…

Так и есть – Гамилькар был очень расчетливым человеком. Прагматиком, как сказали б сейчас. И никогда он не опускался до бессмысленной авантюры. Никогда, кроме того единственного раза, когда решился с кучкой воинов, нанятых на собственные деньги, покорить громадную страну.

– Я мог бы править Карфагеном, – задумчиво делился он с друзьями, – но мне скучно здесь. Я не желаю властвовать над торгашами, только и думающими о том, как потуже набить свой кошель. Я хочу быть властелином людей воинственных, способных с мечом в руке отстоять право на честь и свободу. И потом, я должен найти людей, способных помочь мне сокрушить Рим. Должен…

К тому времени Гамилькар окончательно сформировался как полководец и государственный муж. Он любил славу и деньги, но не был ни корыстен, ни тщеславен. Он был воинственен, но всегда готов разрешить конфликт за столом переговоров. Он легко, равнодушно жертвовал людьми. Любовь и равнодушие – свойство великого, сильного человека. Быть может, потому он поначалу был мало любим солдатами, покуда не научайся сам любить их.

Гамилькар не имел слабостей. Он был умерен в быту, почти не пил вина, отвергал изысканную пищу. Он был силен и вынослив, упорен и жесток, расчетлив и коварен. Единственной слабостью, что Гамилькар себе позволял, была ненависть к Риму. Но то была именно та слабость, что делает сильным.

Человек, собиравшийся перевернуть мир, был одним из величайших людей своего времени. Такие покоряют народы и основывают великие царства. Такие оставляют о себе вечную память.

Но Гамилькар не думал покуда о памяти. Его занимала одна-единственная мысль – посчитаться с Римом. А для этого требовалось войско, куда более сильное, чем мог набрать Карфаген, и богатая казна, чтоб не зависеть от прихотей оккупировавших Совет торгашей.

Все это можно было найти в одном-единственном месте – в Иберии, изобильной всеми дарами природы. Но все это можно было взять только мечом. И Гамилькар вынул меч…

Шел год 589-й от основания Карфагена, когда небольшая наемная армия высадилась в Гадесе и повела наступление против притеснявших город турдетанов и бастулов. Потерпели поражение грозные вожди Истолай и Индорт. Под властью Гамилькара оказались огромные земли на юге Иберии; для контроля над ними пунийский полководец основал Белую Крепость, ставшую главным опорным пунктом карфагенян в Иберии.

Победы принесли не только славу, но и несметные богатства. Гамилькар разумно использовал их. Часть он тратил на содержание войска, часть откладывал на будущую войну с Римом, в неизбежности которой не сомневался, ну а последняя часть шла на прокорм карфагенской черни, боготворившей удачливого завоевателя.

– Слава Гамилькару, покорителю северных земель! – вопила чернь, получив очередную подачку, чем заставляла Ганнона скрипеть в бессильной ярости зубами.

Даже римляне, и те были вынуждены признать успехи Гамилькара, оговорив для себя границу, какую победоносный пун обязался не переходить.

Победы привлекали к Гамилькару многих местных царьков. Особое дружелюбие выказывал царек ориссов, присвоивший себе пышный титул – друг Гамилькара. Он не только безвозмездно снабжал пунийское войско продовольствием, но и посылал на подмогу своих воинов. За это Гамилькар отмечал царька и нередко приглашал в гости в Белую Крепость.

На стол ставилось лучшее вино, и Гамилькар угощал сердечного друга.

– Пей, друг!

– Твое здоровье, друг!

И друзья опрокидывали массивные кубки. Потом царек жадно пожирал жирное перченое мясо, и в густой нечесаной бороде его застревали кусочки пиши. Был он дик и неотесан, но предан дружбе, и потому Гамилькар привечал его, оказывая достойный прием.

Царек громко благодарил за почести, каких не удостаивался ни один из иберских вождей.

– Скажи только слово, и все мое племя станет под знамена великого Гамилькара! – кричал он. – Только скажи!

– Все – не надо, – подумав, отвечал Гамилькар. – Мне нужны лишь несколько сот крепких воинов, какие обеспечили б доставку провианта. Я собираюсь в поход.

– Против кого? – спросил царек и прибавил, хитро подмигнув:

– Если не секрет?!

– Для тебя – нет, – ответил Гамилькар, демонстрируя полное доверие к гостю. – Меня занимает Гелика, город, отказывающий в повиновении. Я не испытываю ненависти к этим людям. Они просто мешают мне исполнить мечту. Мешают собрать все силы и обрушиться на Рим!

– О, эта Гелика покорится, как только услышит грозную поступь твоих воинов!

– Возможно, – не стал спорить пун, не желая выражать сомненье.

– Я дам тебе все, что хочешь – воинов, быков, жену! Хочешь мою жену?

– Нет, спасибо, друг. У меня есть и жена, и дети.

– Я знаю. Три отважных львенка. Ты готовишь их к войне с Римом!

– Может быть, – не стал спорить Гамилькар. Все его три сына, поклявшиеся в ненависти к Риму, были при войске, закаливая характер и тело. – Может быть…

Царек восхищенно округлил глаза и влил в глотку очередной кубок…

– Ты веришь ему? – спросил вечером Гасдрубал, шурин и верный помощник во всех начинаниях.

– Возможно, – ответил Гамилькар. – Возможно.

С началом лета последнего года жизни[34] гамилькарово войско подступило к Гелике. Город отверг предложение сдаться, и Гамилькар обложил его плотной осадой, отрезав подвоз продовольствия. К осени в Гелике начался город, но варвары держались. Близилась зима.

– Ни к чему морозить солдат под стенами, – решил Гамилькар, наученный жизнью бережно относиться к воинам. Он задумал отправить большую часть войска на зимние квартиры в Белую Крепость. Уйти должны были ветераны-ливийцы, половина нумидийских всадников, слоны, к холоду чувствительные. При себе Гамилькар оставлял лишь несколько полков да сыновей, которым надлежало закалять характер и тело. Также при нем остался верный друг, царь ориссов. Он горячо поддержал намерения пунийского полководца отвести свои полки на зимовку.

– Правильно, друг! С этим ничтожным городом ты совладаешь и с сотней воинов. Право, там уже дохнут от голода, и скоро не понадобится даже и сотни!

Гамилькар кивнул, хоть и не был согласен. Он проводил войска, сердечно простившись с верным Гасдрубалом. Прощаясь, тот сказал:

– Будь осторожен со своим другом!

Гамилькар пообещал быть осторожным. В тот вечер он пил вино с царьком, а наутро друг исчез, даже не попрощавшись. Видно, у него были важные дела. Видно…

Не прошло и луны, как дозорные донесли о приближении неведомого войска. Многие тысячи и тысячи воинов шли к пунийскому стану, а жители Гелики, высыпав на стены, торжествующе кричали.

– Это враги! – понял Гамилькар. – Но кто?

Ответ нашелся скоро. Войско вел друг, в одночасье ставший врагом. Друг…

Гамилькар понимал, что его небольшому отряду не сдержать натиск вражеских полчищ, но принял битву. Он выстроил воинов фалангой, разместив на крыльях немногих оставшихся у него всадников. Несколько тысяч людей с тревогой наблюдали за тем, как приближается необъятное месиво людей и скота: враги для чего-то гнали перед собой повозки, запряженные быками.

Гамилькар снисходительно усмехнулся. Все же эти варвары так и не научились воевать. Использовать повозки, как заслон? Нелепо.

– Мы победим! – воскликнул он, вздымая над головой меч.

Но тут случилось то, чего не ожидал ни пунийский полководец, чего не ждали и его воины. Варвары вдруг запалили грудами наваленный в повозках хворост и сено и погнали эти брызжущие огнем тараны прямо на стройные шеренги карфагенян. И Гамилькар понял, что проиграл. Друг перехитрил его, проявив смекалку, достойную искушенного полководца.

Огненные снаряды с разгону врезались в карфагенян, ливийцев и иберов, разметав строй. А следом с дикими криками подступали орды ликующих врагов. Бросившиеся вперед нумидийцы не сумели выправить положения. Всадников было слишком мало. Вот если бы с ними были слоны! Но слоны наслаждались теплом и покоем в Белой Крепости.

– Спасайте моих сыновей! – приказал Гамилькар телохранителям.

Те повиновались. Подхватив под уздцы лошадей Ганнибала. Гасдрубала и Магона, телохранители повлекли их к реке. Гамилькар во главе другого отряда всадников прикрывал отступление.

Его войско бежало. Лишь немногие пытались сражаться и были тут же изрублены бесчисленными врагами. Из ворот Гелики выбегали ликующие горожане, спешащие поучаствовать в избиении. Друг, восседавший на черном коне в окружении телохранителей, указывал рукой на Гамилькара, веля, очевидно, взять его в плен.

– Не возьмете!

Гамилькар погнал лошадь к реке. Немногочисленные телохранители защищали его спину и один за другим падали, сраженные вражеской сталью.

Вот и река, на противоположном берегу которой офицеры собирали бегущих солдат, выстраивая их для нового боя. Гамилькар направил коня в воду, и в этот миг стрела пробила шею жеребца. Коротко всхрипнув, конь рухнул, увлекая за собой всадника. Гамилькар рванулся вверх, но тяжелый доспех тянул ко дну, а тут еще правая нога зацепила узду…

Вверх! К солнцу!

Гамилькару Барке не суждено было увидеть солнца. Гамилькару не суждено было увидеть позор Рима. Гамилькару…

Спустя несколько дней телохранители доставили в Белую Крепость сыновей Гамилькара, старшему из которых, Ганнибалу, едва исполнилось семнадцать. Уже исполнилось…

Измученные долгой дорогой, сыновья Гамилькара отказывались поверить в смерть отца, пока река не вынесла на берег его тело, опознанное по дорогим доспехам. Но прежде чем это случилось, прошло немало дней.

Пройдет немало дней, прежде чем сыновья Гамилькара вернут способность улыбаться.

Пройдет всего десять лет, и сыновья Гамилькара двинут войско на Рим, исполняя заветную мечту отца.

Отражение-2

(год 79.11.530 от смерти условной бабочки)

Код Хранителя – Zet-194


Год в меру спокойный

Основные события происходят между Западом и Востоком – в империи, подвластной Антиоху III из династии Селевкидов. После неудачных походов против Молона, Антиох лично ведет войско на бунтовщиков. Канцлер Гермий пытается подчинить юного царя своему полному влиянию, для чего интригует против других приближенных Антиоха, в частности Эпигена, которого по ложному обвинению в связи с Молоном умерщвляют. После ряда незначительных стычек, Молон пытается предпринять ночное нападение на лагерь Антиоха, но этот план срывают перебежчики. В последовавшей за этим битве большая часть армии Молона переходит на сторону врага. Молон терпит полное поражение и умерщвляет себя. Следом лишают себя жизни братья Молона Александр и Неолай, и Антиох III, таким образом, кладет конец мятежу в восточных провинциях.

Вскоре после этого Антиох избавляется от временщика Гермия, якобы уличенного в намерении отравить царя и стать регентом при малолетнем наследнике. Гермия убивают приближенные Антиоха во главе с врачом Аполлофаном. Антиох становится полновластным правителем.

Столь удачный для сирийского царя год завершается мятежом его дяди Ахея, объявляющего себя независимым правителем и овладевающего большей частью Малой Азии.

Перспектива: Следует ожидать дальнейшей эскалации напряженности между Антиохом и Ахеем, а также Антиохом и царем Египта Птолемеем IV.


Как и следовало ожидать, конфликт между мессенцами и Доримахом имел свое продолжение. Будучи оскорблен ложными обвинениями в пособничестве пиратам, выдвинутыми жителями Мессены, сей Доримах, по возвращении на родину, разжигает вражду среди единоплеменников. Поддавшись уговорам Доримаха, стратег этолян Аристон и влиятельный муж Скопас своевольным решением объявляют войну Мессении, Ахейе, Акарнании, Эпиру и Македонии. С наступлением лета этоляне предпринимают вторжение в Мессению и совершенно разоряют ее. Стратег ахеян Арат с войском выходит навстречу этолянам. Те делают вид, что готовы согласиться на мир, но, дождавшись, когда Арат распустит большую часть войска, дают сражение при Кафии. Битва выливается в ряд беспорядочных столкновений между заранее изготовившимися к бою этолянами и постепенно прибывающему к месту битвы ахеянами. Ахеяне терпят полное поражение и разбегаются. После подобного конфуза ахеяне принимают решение собрать новое войско и обращаются за помощью к Филиппу, царю Македонии, эпиротам, акарнанам, фокидянам и беотянам. В свою очередь этолийцы пытаются разорвать единство врагов и предлагают мир всем действующим или потенциальным неприятелям, кроме ахеян.

В конфликт вступают прочие государства Балканского полуострова. Македония занимает сторону ахеян. Этолийцев поддерживают Спарта и Иллирия. Пиратские эскадры Деметрия из Фар и Скердиледа, вопреки договору с Римом, нападают на городки, расположенные выше от Лисса. Одновременно этолийцы разоряют Кинефу, город в Аркадии. Одновременно в Спарте восставшие истребляют лидеров промакедонской партии, но вскоре в страхе перед возмездием спартанцы мирятся с Филиппом Македонским. Однако едва Филипп оставляет Пелопоннес, партия Клеомена учиняет новые беспорядки, в ходе которых гибнет лидер промакедонской партии Гирид. Филипп и ахеяне объявляют войну этолийцам.

Перспектива: Следует ожидать дальнейшей эскалации напряженности между балканскими государствами.


Император Ши-хуан начинает инспектирование приобретенных владений и посещает области Лунси и Бэйди.

Перспектива: Следует ожидать дальнейших мероприятий по упрочению целостности империи Цинь.


Ганнибал продолжает экспансионистскую политику в Иберии. Весной он предпринимает поход сначала против олкадов, а затем против ваккеев, живущих по среднему течению реки Дурис, и захватывает города Саламантика, Гелмантика и Арбокала. На обратном пути войско Ганнибала подвергается нападению карпетанов, олкадов и ваккеев. В битве у реки Таг Ганнибал громит превосходящие силы противника. После этой победы Ганнибал начинает подготовку к нападению на Сагунт.

Перспектива: Следует ожидать дальнейшей экспансии Ганнибала в Иберии и вмешательства Рима.


В Риме по инициативе цензора Фламиния начинается строительство дороги до Аримина, цель которой – соединить Адриатическое побережье с Тирренским и усилить контроль над покоренными италийскими землями. Римляне и их союзники терпят ущерб от пиратских рейдов иллирийских правителей.

Перспектива: Следует ожидать ответной акции Рима против иллирийских правителей.


Резюме Хранителя (код – Zet-194):

Течение событий целиком отвечает начертаниям данного отражения.

Год третий – Многих войн и одной великой смерти

Периоха-3

Это был год 3552-й от сотворения мира Иеговой, или год 2903-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год воды и коня 37-го цикла по исчислению не поддающихся счету китайцев…

528 лет назад началась эра великого Набонассара, 324 года – еще более великого Будды, всего 91 год – величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…

Минуло ровным счетом 557 лет с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далеких потомков…

Чуть раньше, 606 лет назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем – Карфаген…

Чуть позже, 535 лет назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем – Рим – изменить ход истории величайшего из континентов…

Пройдет 219 лет, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…

Это третий год нашего повествования…

Как и прежний, этот год был годом многих войн, но также одной великой смерти.

В Египте пал царь Клеомен. С немногими своими соратниками он поднял мятеж против Птолемея Филопатра, но потерпел поражение и покончил с собой. Тело Клеомена распяли, а семью отдали палачам…

Наместник Келесирии Теодот отложился от Птолемея и перешел на сторону Антиоха III Сирийского. Войска Антиоха заняли Селевкию, после чего вступили в Келесирию. Агафокл и Сосибий, фавориты царя Птолемея IV, начали поспешно формировать армию, записывая в нее не только македонян и греков, но и египтян. Антиох, рассчитывавший на быструю победу, застрял под Дорами, после чего согласился на четырехмесячное перемирие…

В Иберии Ганнибал после упорной осады, несмотря на протесты римлян, все же взял и разрушил Сагунт. Римляне отправили в Карфаген послов с требованием выдать Ганнибала и начали подготовку к войне в Иберии…

Римляне в консульство Луция Эмилия Павла и Марка Ливия восстановили утраченные позиции на Балканах. Консул Луций Эмилий разбил Деметрия под Фарами, после чего разрушил город и овладел всей Иллирией. Деметрий Фарийский бежал к Филиппу V Македонскому…

В Спарте в результате антимакедонских волнений к власти пришел царь Ликург, немедленно выступивший на стороне этолийцев против ахеян. Ликург осадил Мегалополь, на помощь которому поспешил из Македонии Филипп V. Македоняне вторглись в Этолию, в ответ на что этолийцы произвели нападение на Эгий, но потерпели полную неудачу. Когда же Филипп осадил Амбракий, этолиец Скопас предпринял вторжение в Македонию, разрушив город Дий, где были разбиты изображения македонских царей. В то же самое время Филипп успешно действовал против этолийских войск в самой Этолии и разорял Элиду, пока не получил извещение о готовящемся вторжении в Македонию дарданов, после чего повернул домой…

Родос объявил войну Византию, рассчитывая взять под контроль черноморские проливы. Византийцы обратились за поддержкой к царю Пергама Атталу и царю Ахею, родосцы – к царю Вифинии Прусию. После ряда поражений византийцам удалось заключить мир, по какому они отказались от взимания пошлин с судов, следующих через проливы…

На Крите примерно в это же время разразилась междоусобная война между городами Кноссом и коалицией городов во главе с Литтом. Жителям Кносса удалось хитростью захватить Литт и разрушить его…

Митридат Понтийский начал войну с Синопой…

В Китае Ши-хуан продолжил инспекционные поездки по стране. Он поднялся на священные горы Ишань и Тайшань, где принес жертвы богам…

3.1

Окованные бронзой створки ворот тяжело сомкнулись за спиной, отрезая путь к свободе. Офицер вежливо пропустил пленников вперед, чуть придержав за руку Клеомена.

– Это недолгая опала, царь! Я верю, скоро все образумится. И помни, что бы ни случилось, у тебя есть друг, на какого ты можешь рассчитывать. Меня зовут Птолемей. Чтобы не путать меня с другими Птолемеями, – офицер улыбнулся, – у нас это частое имя, запомни имя моего отца – Хрисерм. Ты можешь всегда обратиться за помощью к Птолемею, сыну Хрисерма. Он не откажет. Он, то есть я, уважает великого царя великой Спарты и ценит его мужество и благородство!

– Спасибо тебе. Птолемей, сын Хрисерма, – сказал Клеомен, пытливо вглядываясь в лицо нового знакомого. – Сейчас как раз те времена, когда изгнанники нуждаются в помощи!

– Ну-ну! – Птолемей ободряюще улыбнулся. – Не такие уж и плохие сейчас времена. Я уверен, все образумится! Нужно лишь терпеть и ждать.

– Хорошо. Я последую твоему совету.

Кивнув на прощание новому другу, Клеомен двинулся к терпеливо ожидавшему его охраннику. Неторопливо ставя ногу, он внимательно изучал свое новое прибежище – массивное приземистое здание. Сложенное из грубого камня, не украшенное ни фресками, ни даже дешевой лепниной, сооружение смотрелось мрачно.

«Настоящая тюрьма!» – подумалось Клеомену. Впрочем, это и была тюрьма, отличавшаяся от обычной чуть большим комфортом и известной предупредительностью стражи. В такие обыкновенно заключают друзей, переставших быть друзьями, но еще не ставших врагами. Нечто посередине.

Клеомен вошел в залу, где на скамьях уже расположились его сотоварищи – числом около двадцати. То были спартиаты, покинувшие вместе с царем родину и нашедшие приют в Египте. Они рассчитывали встретить дружеский прием Птолемея Эвергета, друга царя Клеомена и горячего пособника во всех клеоменовых замыслах. Пособника, естественно, небескорыстного – владыка Египта стремился уязвить Македонию и потому поддерживал соперничавшую с ней Спарту. Направляясь в Египет, беглецы рассчитывали найти здесь не только прибежище, но и деньги, и воинов для реванша.

– Еще не все кончено! – восклицал Клеомен, грозясь кулаком с палубы корабля невидимым за далью врагам. – Еще не все кончено!

Он рассчитывал на помощь благородного Птолемея Эвергета, обещавшего свою поддержку.

Но тут пришла новая беда: Эвергет умер, а место его занял вздорный юнец, коего интересовали лишь женщины и вино. Теперь всем заправлял Сосибий, человек изворотливый и лживый, вошедший в силу еще при Эвергете. Сосибий как бы между прочим посулил Клеомену, что они могут договориться.

– Что тебе нужно? – спросил спартиат.

– Твоя поддержка в одном щекотливом деле, – ответил Сосибий.

Полунамеками он дал понять царю, что тот может получить и деньги, и воинов в обмен на помощь в борьбе против партии царицы-матери и принца Магаса. Клеомен не хотел ввязываться в чужие дела, но в этом случае он не мог разрешить своих. И он помог молодому царю. Имя Клеомена пользовалось популярностью у наемников с Пелопоннеса и Крита, составлявших костяк египетской армии. Твердо поддержав Птолемея, Клеомен тем самым обеспечил царю безоговорочную поддержку воинов.

Убедившись, что власть его крепка, царственный юнец отдал приказ убить брата и мать. Царицу отравили, а царевич Магас был обвинен в смерти царицы и в покушении на жизнь брата. Магаса удавили в темнице. Сосибий выразил царское удовлетворение покладистостью Клеомена и обещал дать войско.

Обещал, но именно в этот момент скончался Антигон Досон. Его преемник был юн и неопытен. Таким требуется время, чтоб укрепить свою власть. Покуда этого не случилось, Македония была не опасна Египту. Куда опасней был Клеомен, муж искушенный во многих сражениях, популярный у соплеменников. Сосибий решил не спешить с исполнением своего обещания. Более того, беглецы-спартиаты, отчаянные и дерзкие, вызывали опасения у фаворита. От таких можно ждать любых неприятностей!

– Если они помогли вам, ваше величество, избавиться от брата, то они с той же легкостью могут помочь кому-то еще избавиться от вас, ваше величество! – нашептывал Сосибий царственному юнцу. – Их нужно изолировать!

– Заключить в тюрьму? – испуганно вопрошал Птолемей. – Но ведь они союзники, друзья отца! Я не могу поступить так с союзниками, не имея на то законного повода!

– Нет, не в тюрьму, а что касается повода, мы выдумаем его.

Сосибий был хитер, аки змей. Он нашел некоего Никагора, давнего ненавистника Клеомена. Когда-то давно Никагор был близким другом царя Архидама, бежавшего от Клеомена в Мессению, но потом вернувшегося. По возвращении Архидам был убит, и боги – свидетели тому, что на Клеомене не было его крови! Это постарались смутьяны, решившие, что смерть Архидама пойдет во благо государству. Сам Клеомен не знал о случившемся, пока не принесли безжизненное тело царя. Единственное, что Клеомен мог тогда сделать, так это оплакать несчастного Архидама и спасти его друзей. Одним из этих друзей и был Никагор. И вот теперь случилось так, что Никагор объявился в Египте, где тут же попал в объятья Сосибия.

Интригану-временщику не понадобилось долго уговаривать заморского гостя. Никагор таил к царю Клеомену лютую ненависть. Он согласился выступить обвинителем. Никагор встретился с Клеоменом и был радушно принят, и пил с царем вино. А наутро он во всеуслышанье заявил, что Клеомен намеревается посадить на престол другого царя, а заодно отобрать у Египта Кирену.

Оправдаться Клеомену не дали, его просто не слушали. Сосибий с ехидной улыбочкой пообещал, что лично расследует дело.

– А пока тебе придется побыть под присмотром, царь Клеомен! – сказал временщик. – Если ты не виновен, повелитель освободит тебя, если же твоя вина будет доказана, ты и твои люди понесете кару!

И окованные бронзой ворота сомкнулись за спиной Клеомена. Беглец превратился в пленника. Правда, заточение было мягким. Заключенных кормили пищей с дворцовой кухни, женам и любовницам было разрешено посещать их и приносить подарки. Друг Птолемей, приходивший почти каждый день, приносил обнадеживающие новости о скорой свободе.

– Скоро все образумится, царь Клеомен! – говорил офицер, потягивая из кубка терпковатое вино. – Скоро ты выйдешь отсюда. Скоро!

Так и в последний раз.

– Скоро!

Похлопав царя по плечу, Птолемей удалился. Стражник прикрыл за ним дверь, и в этот миг неведомая сила заставила пленника приникнуть ухом к этой самой двери. И он нечаянно услышал слова, расставившие все по своим местам.

– Господин, как дальше мне обращаться с этим пленником? – Это спросил солдат, заметивший расположение гостя к царю Клеомену и потому полагавший, что узники вправе рассчитывать на поблажки.

– Как с опасным и коварным зверем! – вот что ответил Птолемей, сын Хрисерма, называвшийся другом.

Эти слова решили все. Клеомен передал их друзьям – отважному Пантею, верному Гиппиту и еще семнадцати, что были с ним. Окинув внимательным взором помрачневшие лица товарищей, Клеомен спросил их:

– Что будем делать?

– Лучше погибнуть, чем закончить свои дни здесь! – ответил Пантей, некогда первым ворвавшийся во вражеский Мегалополь.

– Ни к чему погибать, если мы можем победить! – возразил не менее отважный, но более рассудительный Гиппит.

– Что ты предлагаешь? – спросил царь.

– Захватим город и дадим александрийцам нового, более достойного повелителя.

– Ты думаешь, это удастся?

– А разве у нас есть выбор? – вопросом на вопрос ответил Гиппит. – Если не удастся, мы просто умрем. Это несложно.

– Что думают остальные? Остальные были согласны.

– Лучше победа, чем смерть! Лучше смерть, чем бесчестие! – сказали они.

– Решено! – подытожил царь. – Еще не все кончено!

Так как надзор за узниками был не очень строгий, они связались с родными, и те передали им мечи. Одновременно по приказу Клеомена по городу был пущен слух, будто царь намерен вернуть свою милость спартиатам. Сосибий лишь похохатывал, когда ему донесли об этом.

– Пусть и не надеются!

Но остальные поверили. Поверила и стража, какой то и дело перепадали вкусные куски с блюд, будто бы присланных в темницу с царского стола. Тюремщики жадно пожирали куски мяса и сладости, хваля Клеомена:

– Хороший он человек, этот спартанец! И в опале, и в милости, не забывает о нас, простых солдатах!

Все шло, как надо. Узники лишь ждали удобного момента, когда царь и верный слуга его Сосибий отбудут из столицы.

И такой случай представился. Птолемей отправился на ежегодные жертвоприношения в город богов Каноп. Сосибий сопровождал повелителя.

– Иного шанса у нас не будет! – решил Клеомен.

Пленники заказали роскошный ужин и много амфор с изысканным сладким вином. Принесшие угощение слуги объявили, что яства присланы по приказу царя Птолемея.

– Царь благоволит к спартанцам. Скоро их ждет великий почет! – кричали они.

Клеомен весело улыбался, когда пыхтящие от натуги стражники расставляли полные всяческой всячиной блюда.

– Пожалуй, нам будет слишком много. Мы готовы разделить с вами нашу последнюю здесь трапезу! – объявил он тюремщикам.

– Хвала тебе, о Клеомен! – обрадовано закричали они. – Вот уж вправду, достойный человек! Да будут долги твои дни!

– Да будут! – согласился спартиат.

Славя Клеомена, стражники удалились к себе и принялись пировать. Непривычно изысканные яства и крепкое вино опьянили воинов. Одни уснули, свалившись со скамей на пол, другие, горланя песни, бродили по вымощенному камнем двору.

– Пора! – решил Клеомен.

Вытянув из вороха одежд меч, царь устремился к заботливо распахнутой тайным помощником двери. Друзья последовали за ним. Пред тем, как выскочить на двор, каждый из спартиатов распустил на правом плече шов хитона, чтоб было удобнее орудовать острым клинком.

– Мы победим! – воскликнул Клеомен. – А если и умрем, то сделаем это красиво! Еще не все кончено!

Разметав полупьяных часовых, бунтовщики рассыпались по улице.

– Свобода! – кричали одни.

– Долой Птолемея! – орали другие.

– Да здравствует царь Клеомен! – восторженно кричал отважный Пантей.

Слыша эти крики, прохожие разбегались в стороны. Лишь несколько случайно шедших по улице воинов попытались загородить путь спартиатам. Один из них ранил в бедро Гиппита и тут же пал под ударами мечей. Прочие, побросав оружие, бросились бежать.

– Победа! – ликовали бунтовщики.

Взгромоздив раненого на подвернувшуюся по случаю лошадь, они продолжили свое победное шествие. Тут-то и повстречался им Птолемей, сын Хрисерма. Он шествовал по своим делам и, увидев разъяренных спартиатов, попытался скрыться. Но быстрые на ногу Пантей и Филоксен поймали беглеца.

– Так что, друг Птолемей, – зловеще заговорил подоспевший Клеомен, – ты приказал обращаться со мною, как с диким зверем?!

Сын Хрисерма не успел ответить. Удар, и царский меч мягко вошел в живот офицера. Пятная мостовую жирно блестящей кровью, тот рухнул. Навстречу, по улице бежали воины, числом два десятка во главе с начальником городской стражи. Вооруженные копьями и щитами, они рассчитывали без труда одолеть бунтовщиков. Но они не учли, сколь неодолима ярость людей, уже свыкшихся с мыслью о близкой смерти. Короткий бой завершился победой спартиатов. С десяток стражников во главе с командиром распластались на земле, прочие с криком бежали.

Ликующие спартиаты окружили своего вождя.

– Куда теперь?! – закричал Пантей, сразивший троих врагов.

– К тюрьме, – после краткого раздумья решил Клеомен. – Освободим узников, они примкнут к нам. Еще не все кончено!

Бунтовщики продолжили победоносное шествие по улицам Александрии. Они кричали прохожим, призывая тех взять оружие и примкнуть к восстанию, но прохожие, которым не было никакого дела ни до своего, ни до чужого царя, разбегались. В этой жизни им вполне хватало своих неприятностей, чтоб перекладывать на хребет еще и чужие.

Ворота тюрьмы оказались заперты. С предвратных башен летели стрелы. В соседнем проулке показались воины – много воинов. Опомнившийся фрурарх спешил восстановить порядок.

– Вот и все! – сказал Клеомен. – Мы получили свободу, но, похоже, потеряли жизнь.

– Так продадим же ее подороже! – закричал Пантей, воинственно размахивая окрашенным кровью мечом.

– Зачем отнимать жизни у тех, кто не сделали нам ничего дурного? Мы восстали не против них, – рассудительно сказал царь. И все поняли его.

Первым заколол себя Гиппит. Он ударил умело – с размаху в левую грудь – и совсем не мучился. Вторым ушел Филоксен. Он оказался не столь ловок, и Пантею пришлось добить товарища ударом в шею.

Один за другим спартиаты падали наземь, окрашивая серую равнодушную брусчатку алыми разводами. Клеомен подставил грудь под удар друга Пантея.

– Твоя рука тверда! – сказал он. – А я боюсь промахнуться!

Стиснув до скрежета зубы, Пантей ударил царя в грудь и, поймав бьющееся в агонии тело, бережно положил его рядом с другим телами – мертвыми иль умирающими. Отовсюду бежали воины, окружавшие место побоища. Но Пантей не спешил. Он проверил ли, мертвы ль все его собратья, для верности поражая каждого точным ударом, и лишь после этого, с вызовом посмотрев на толпящихся вокруг стражников, вонзил напитавшийся кровью клинок в свою грудь и пал на мертвого Клеомена.


Признаться, мне жаль царя Клеомена, как не жаль, наверно, ни одного героя той истории, что стала сюжетом настоящей книги. В век Ганнибала и Сципиона, отмеченный людьми яркими, словно вспыхивающие звезды, не так уж часто встречались люди порядочные. В век, отмеченный знаменем авантюры, не так уж много было людей, готовых на отчаянный поступок не ради собственной славы иль выгоды, но ради блага Отечества.

Но нет, царь Клеомен не был авантюристом. Он был рассудительным и порядочным человеком, далеким от авантюр или интриг. Будучи идеалистом, он решил переустроить раз уж не мир, то собственную отчизну. Это намерение и оказалось авантюрой. И в этот век было немного людей, столь чистых и благородных. В этот век уже не было людей, готовых в ущелье загородить путь толпе алчущих крови и насилья варваров. Клеомен пожелал стать последним из этих людей. Он был готов пожертвовать всем: состоянием, именем, самой жизнью во благо Отечеству. Всем! А таких, поверьте, было немного.

Клеомен, сын Леонида происходил из рода Агидов, того славного рода, что дал Спарте великого Леонида, остановившего персов в Фермопилах, Павсания и Клеомброта. Судьбе было угодно, чтоб Клеомен стал наследником несчастного Агиса, дерзнувшего восстановить могущество Спарты в ущерб отдельным согражданам. Судьбе, а еще отцу, царю Леониду, женившему сына на Агиатиде, вдове казненного царя.

Леонид ненавидел Агиса и был виновником его погибели. Это он настоял, чтобы Агиса казнили. Это он был обладателем крупнейшего в Лакедемоне состояния и потому не желал перемен, что грозили крахом его имуществу, пусть даже перемены эти могли возродить былое величие Спарты. Леонид приказал умертвить Агиса, а вдову казненного он взял в свой дом лишь затем, чтобы слить царскую кровь в одном роде, изжив даже память о венценосном бунтаре.

Но случилось обратное. Простой люд помнил Агиса и, мало того, Агиатида передала любовь к казненному мужу своему новому супругу Клеомену, без памяти влюбившемуся в хрупкую, но столь сильную женщину. Благодаря ей Клеомен задумался о печальной судьбе отчизны, губимой властолюбием политиканов, которые за продажные деньги или из слепого честолюбия ввергли Спарту в тенета политической свары. Что-то нужно было менять, и делать это следовало как можно скорее. Отец не понимал этого, не желал понять. Он был развратен и алчен, и Клеомен возненавидел отца. Нет, он не жаждал родительской смерти, но мечтал исправить то зло, что причинил отчизне отец. Но для этого нужна была власть. Власть… Клеомен получил ее после смерти отца. Получил, но не ринулся, сломя голову, биться за идеалы, каким поклонялся. Так можно было свернуть себе шею, повторив печальную участь Агиса. Сначала нужно было овладеть властью реальной, а не на словах, властью, подкрепленной силой. А для этого требовалось создать преданное войско и скрепить его вражеской кровью. Лишь после громких побед, объявивших Элладе о воскрешении лакедемонского духа, Клеомен приступил к осуществлению давно им задуманного. Оставив войско у захваченной врагами Мантинеи, он с отрядом наемников направился к Спарте. Друзья царя, самые искренние, самые доверенные, явились в город прежде войска. Войдя в сисситий, они без лишних слов выхватили мечи и перебили эфоров, принижавших царскую власть.

Кровь эта должна была пролиться, но так, чтобы не быть на Клеомене. Дурно начинать великие перемены пролитием крови. Потому бесчестье взяли на себя друзья, а Клеомен остался в стороне от злодеяния, хотя каждому было ясно, по чьему велению оно совершено.

И более кровь не лилась. Клеомен ограничился тем, что изгнал противников величия Спарты и установил в Отечестве крепкую власть. Он отдал состояние государству, примером своим заставив сограждан сделать то же. Земля была переделена, число граждан увеличилось втрое. Народу возвратили старинные традиции. Юношей теперь воспитывали, как истинных спартиатов: в воздержании от наслаждений и с заботой о крепости тела. Реформы Клеомена были дерзким вызовом не только погрязшей в роскоши и празднестве лаконской знати, но и всей Элладе, всему эллинистическому миру, столь высокомерному в своем превосходстве над прочими частями света. Этот мир объявил мерилом своих ценностей материальное благополучие, софистику, власть толпы, направляемой сильными, что стыдливо именовалось демократией. Клеомен же противопоставил тлетворному разложению, что влекли эти мнимые ценности, патриархальную простоту, умеренность, силу тела и духа, готовность каждого поступиться всем, даже жизнью, во благо Отечества.

Наивный мечтатель, он думал очистить от скверны Спарту, затем Элладу, а затем и весь мир, но мир к тому времени прогнил настолько, что был неспособен к самоочищению. Он уже не внимал ни слову, ни даже примеру, он внимал лишь силе. Его можно было вычистить грубой силой, но Клеомен, увы, не имел этой силы. Он мог только мечтать о ней, взирая на ряды крепких юношей, готовых умереть за отчизну. Это из них Клеомен создал крепкое войско, создал фалангу, не уступавшую выучкой и мощью македонской. Это с их помощью Спарта могла противостоять экспансии ахейцев во главе с мрачным Аратом.

Ох уж этот Арат, погрязший в интригах! Он желал блага Элладе, но не желал ей истинного величия. Свой идеал он видел не в содружестве равных, а во власти толпы, управляемой немногими первыми. Он пытался создать химеру – федерацию государств, равноправных лишь на бумаге. Он твердил о равенстве – всех: граждан и государств, не желая понять, что из этого мнимого равенства проистекают все раздоры и беды Эллады. Он так и не понял, что истинно равным может быть только сильный и, чтобы достичь равенства, нужно применить силу, объединить всех сталью и кровью, дать отпор внешним недругам, а уж потом решать, кто и как будет жить в возрожденном Отечестве.

Но теперь Арат не страшил Клеомена. Теперь Спарта стала могущественной и могла с полным правом возглавить объединение Эллады, дабы сплотить эллинов перед лицом чужеземной экспансии. Ахейцы терпели из года в год все новые поражения, сдались Пеллена, Пантелий, Аргос, Трезана, Эпидавр, Коринф. Они уже готовы были признать Клеомена вождем объединенной Эллады, Эллада как никогда была близка к спасительному единению, но тут вмешался завистливый сикионец.[35]

А дальше была война, закончившаяся погибельной битвой при Селласии. Войско погибло, все рухнуло, Клеомен бежал. Он бежал, рассчитывая вернуться, но судьбе было угодно, чтобы последний из великих царей Спарты пал заговорщиком в чужедальнем Египте. Он мечтал обрести смерть на поле великой брани, в окружении ненавистных врагов и победоносных друзей, но пал отверженным беглецом на улочке варварски пышного, чуждого города. И это – подобная смерть – обиднее самого ужасающего факта смерти. Клеомен был достоин иной, величественной кончины, но судьба порешила, чтоб он пал на брусчатке александрийской мостовой. Трусливые люди всегда мстительны. Птолемей и его верный клеврет Сосибий жестоко отомстили уже мертвому Клеомену. Были схвачены и безжалостно умерщвлены мать царя, достойная Кратесиклея, и его малые дети. Нашла смерть от меча прекрасная вдова Пантея, вопреки воле родителей бежавшая вместе с мужем в Египет. Она умерла последней, пред тем убрав тела зарезанных детей и женщин. Низкая месть настигла и самого Клеомена – уже мертвого. Его тело было распято в звериной шкуре и выставлено на потеху зевакам. Когда-то красивое и сильное, а сейчас жалкое и истерзанное тело.

Но прошло всего несколько дней, и кто-то положил у мертвых ног цветы, а потом разнесся слух, что вокруг головы Клеомена обвита змея, приносящая исцеление. И толпы людей повалили к распятью и славили Клеомена. Напуганный Сосибий повелел снять тело и захоронить его в неведомом никому месте.

– Теперь уж точно кончено! Все!

И действительно, это было все. Последний из великих царей Спарты, Клеомен умер, а с ним канула в небытие слава Лакедемона…

3.2

То был особенный день в жизни юного Публия Сципиона, день, когда отрок становится взрослым мужем.

Рассвет еще не начинал брезжить, а Публий уже был на ногах. Раб-сириец, разбуженный юным господином, зажег светильник, чей робкий огонек тенями разбросал мрак по стенам комнатушки. Затем раб принес глиняный лутерий с водой, и юноша умылся. Зевая и неловко тычась холодными влажными руками в живот и бока Публия, слуга помог господину облачиться. Неуклюжесть раба заслуживала наказания, но юноше не хотелось омрачать столь прекрасный день. Потому он ограничился легкой затрещиной, воспринятой скорее как милость. Раб с улыбкой поцеловал господину руку и ушел. Скрывая волнение, Публий уселся на неприбранную кровать и принялся ждать…

Дом просыпался. Послышались негромкие голоса. Это мать, встававшая раньше всех – но не сегодня! – что-то выговаривала служанке. Прислуга у Сципионов немногочисленна, ей всегда приходится быть начеку, дабы упредить желанья хозяев. Голоса стихли, потом послышался мужской, властный. Это поднялся отец. Юноша осторожно приотворил дверь и выглянул в атриум, уже наполненный тусклым, льющимся сверху светом. Отсюда тянуло промозглостью и прохладой. Публий поежился.

В этот миг его приметил отец.

– Встал? – Публий кивнул, отец скупо, но в то же время ласково улыбнулся ему. – Теперь уже скоро!

Скоро… Скоро должны появиться гости, что будут свидетелями торжественного события. А потом…

Из соседней комнатушки высунулась всклокоченная голова Луции, младшей сестренки. Оглядев Публия хитроватыми, бегающими глазками, Луция показала брату язык; она завидовала. Публий проигнорировал это с показным равнодушием, как и подобает взрослому мужчине. Он был счастлив и горд, потуги сестренки поддразнить мало трогали юношу.

Едва позавтракали хлебом с оливками и медом, как начали подходить гости. Первым появился в сопровождении раба консул Луций Эмилий Павл, относившийся к Публию с нежностью, словно к родному сыну. Он с порога вручил подарок – изящный, тарентийской работы кинжал. Затем пришел дядя Гней, также не без подарка. Еще одного гостя Публий видел впервые, отец представил его как Луция Марция, отрекомендовав отважным и деятельным человеком. Затем пришли еще несколько человек, все – приятели и частые гости в доме отца. Они также были с подарками, а последний все извинялся за опоздание, виня в том бестолкового раба, избравшего не ту дорогу.

Все: и гости, и домочадцы, не исключая и любопытствующих слуг, собрались в атриуме. Публий медленным шагом, чувствуя легкую дрожь в членах, приблизился к отцу. Тот нежно обнял сына. Юноша снял с себя буллу, которую носил на шее всю свою жизнь и, тая неожиданно пробудившееся сожаление, протянул ее отцу. Тот бережно принял амулет и вручил Публию взамен его белоснежную тогу,[36] одеяние, непременное для каждого гражданина. Собравшиеся приветствовали этот обмен рукоплесканиями. Сципион-старший поднял руку, призывая к тишине. Голос его слегка похрипывал от волнения, на глазах, как почудилось Публию, поблескивали слезы.

– Вот я и дождался того дня, когда мой сын сбрасывает юношеские одежды и облачается в одеяние мужа! Кажется, еще недавно я услышал первый крик моего сына, и благодетельный Деспитер даровал ему свет. И вот минуло шестнадцать лет, и вот пришла пора Марсу принять бразды от Минервы! Это великий день, когда на смену старшему поколению квиритов идут молодые, неопытные и дерзкие. Я знаю, и многие из вас говорили об этом, что слишком рано отнимаю у сына утехи его юности, но таков наш век, суровый век! Дети должны скоро становиться юнцами, а юнцы быстрее обращаться в доблестных мужей! Только тогда Город может быть уверен в неприступности своих стен и сохранении добродетелей. Я желаю тебе. Публий, и желаю всем нам, чтобы ты был добродетельным мужем, достойным славы предков и приязни богов!

Отец говорил еще что-то, поминая virtus, dignitas и gloria,[37] но Публий почти не слушал: он был слишком взволнован происходящим. Такое событие, и как все торжественно обставлено! Какие хорошие слова говорит отец, и как расположены к нему, к Публию, гости! Юноша чувствовал себя совершенно счастливым, он ощутил горячую любовь ко всем этим людям, его не раздражала даже Луция, прятавшаяся за колонной и смертельно завидовавшая брату. Публий любил их всех – людей собравшихся в его доме. В этот миг он любил всех людей, и душа его была переполнена счастьем, горячим и трепетным, словно майское солнце.

Наконец отец закончил свою речь и, уже не пряча слез, смахнул их и обнял сына. Гости и домочадцы принялись поздравлять юношу, кто целуя его, кто крепко пожимая по-юношески узкую, не набравшую еще силы ладонь.

Теперь путь лежал в храм. Сципионы, род влиятельный, приносили благодарственную жертву в храме Юпитера Величайшего. Отправились так же, все вместе, оставив женщин дома, готовиться к празднеству. Пошли дружной толпой, все как один переступая порог с правой ноги[38] – домочадцы и гости, в сопровождении рабов, двое из которых вели откормленного, угодного небу вола, а еще один нес ларец с прочими подношениями. Все были облачены в выходные одежды: в сияющие белизной туники, украшенные пурпурными полосами, широкой у Публия и Гнея Сципионов и у Ливия, или двумя узкими у Марция; тунику покрывала тога из очень тонкой материи, так что сквозь нее просвечивали багряные знаки – свидетельство высокого положения. На ногах были мягкие кальцеи из тонко выработанной кожи, дядя Гней, стеснявшийся ранней плешивости, покрыл голову шляпой, в которой смотрелся забавно.

Город, как всегда в этот день, был особенно оживлен. Нелепо представить себе Рим скучающим в либералии, праздник хмельного Вакха. Многие из попадавшихся навстречу людей были уже под хмельком. Некоторые, узнавая Сципионов, почтительно приветствовали их, некоторым из приветствующих братья отвечали кивком головы иль добрым словом. Какой-то раб с приятным лукавым лицом до самой земли поклонился юному Публию, тот посмотрел на отца, и Сципион-старший, улыбнувшись, бросил хитрецу сестерций. Гуляй, раб!

По Священной улице, мимо кричащих торговцев, поднялись на Форум, поражающий красотой храмов и общественных зданий. Вот курия, где заседает сенат, где не столь уж в далеком будущем займет свое место и Публий. Вот храм Весты, оттуда как раз вышла дева, совсем еще юная, ровесница Публия. Все почтительно расступились, давая дорогу. Дева молча прошла мимо, легким движение глаз скользнув по лицу Публия. Ей явно был интересен этот паренек, столь гордый и счастливый в день своего возмужания, но девушка не выдала своего интереса. Она скользнула мимо безмолвной статуей, породив в сердце юноши легкую грусть: девушка была красива и могла бы принадлежать ему, Публию, но ее посвятили в хранительницы священного очага.

Публий широко улыбнулся. Грустить? В такой день? Ну нет! В ногу с отцом Публий взошел на форум – в мешанину людей и статуй. Праздные зеваки, пришедшие сюда выпить вина, поболтать, послушать сплетни, а то и просто потолкаться среди таких же, как ты – они расступались перед процессией, кто из уважения к Сципионам, кто ради юного Публия. Юнец, становящийся квиритом, что может быть прекраснее!

Публий засмотрелся на громадную, украшенную носами вражеских кораблей колонну, установленную в честь победы Дуилия, и запнулся о ногу отца. Тот тоже оступился и бросил выразительный взгляд на неловкого сына. Юноша потупился, ощущая вину.

Но, право, здесь глаза разбегались. Столько самых разных людей, столько прекрасных зданий и статуй. Рим представал перед юношей во всем блеске своего настоящего и прошлого, отдавая должное и великим мужам иных государств. Пифагор, Алкивиад, Фемистокл…

Вот стоит могучий муж, с лицом, изуродованным рваным шрамом, следом от галльского копья или меча. А вот, прямо за его спиной, изваяние легендарного Коклеса, что в одиночку остановил на мосту полчища Порсены. Изваяние громадно, почти столь же могуч стоящий пред ним воин, на время расставшийся со своим мечом. Ну как тут не засмотреться!

Или вот еще – статуя Марсия, уродца с занятным предобрым лицом. А рядом старичок, лицом и повадками ну точный Марсий! Разве это не достойно удивления!

Да и не один он. Публий, дивится. Вон целая толпа зевак тешит себя болтовней, а заодно глазеет на картину, изображающую сражение римлян против сиракузян.

Впереди показалась золоченая колесница, венчавшая храм Юпитера: кони замерли в робком движении, ноги их напряжены, словно готовые взорваться бегом. Публию всегда казалось, что стремительная колесница ждет назначенного ей мгновения, чтоб соскользнуть вниз и стремительной птицей помчаться по Форуму, сметая статуи и колонны.

Заранее предупрежденные о приходе Сципионов, в храме их уже ждали. Сам фламин пришел поприветствовать столь почетных гостей. Быка тут же увели к жертвеннику, а Сципион-старший торжественно вручил фламину, источавшему густой запах вина и чеснока, прочие дары: серебряную чашу и серебряный венок, украшенный редкостным камнем. Пусть все знают, что Сципионы не скупятся, когда речь идет о наследнике рода!

Фламин принял дары и проводил гостей в храм, где было немало людей, в том числе и таких же юнцов, как Публий, впервые примеривших toga pura. Сципионы принесли малые жертвы Юпитеру, Юноне и Минерве. Юпитер – с виду нелепого вида старик из раскрашенной глины, угрожающий молнией – получил испеченного из пресного теста вола, Юнона, соседка Юпитера из святилища по правую руку – двух хлебных овечек, другой соседке, Минерве досталась такая же корова.

Выслушав напутственные слова фламина, предвещавшего юному Публию великую будущность, процессия покинула храм и вернулась на форум. Здесь Сципион-старший взошел на трибуну и представил сына собравшимся. Те дружными криками приветствовали юношу.

– Salve, Публий! Оэ, Вакх!

Раскрасневшиеся по причине празднества лица квиритов выражали радость и доброжелательность.

На этом торжественная часть была завершена, и все отправились обратно, домой, где уже был накрыт праздничный стол.

Описывать пир нет смысла. Он был весьма скромен и мало чем отличался от того, что некогда давал Публий Корнелий Сципион своим друзьям и специально зазванному в гости Фабию Максиму.

Любопытен был лишь разговор, что завели собравшиеся мужи, разговор тревожный, не соответствовавший тому радостному и торжественному настроению, что было у присутствующих поутру.

Разговор этот завел дядя Гней. Все уже насытились и потягивали сладковатое кипрское вино, припасенное специально ради такого случая. В роду Сципионов Гней всегда славился тем, что первым из всех узнавал новости. Бывало, еще никто не подозревал о войне, происшедшей за тридевять земель, иль о позоре, приключившейся с развратной дочкой откупщика, а Гней с усмешечкой уже рассказывал об этом. Вот и сейчас на простоватом и в то же время хитром лице его появилась знакомая гримаса, подчеркивающая всю значимость слов, что намеревался произнести ее владелец.

– Да будет вам известно – Ганнибал осадил Сагунт!

– Что? – Сципион-старший столь резко поставил недопитый кубок, что вино плеснулось на стол. – Откуда ты знаешь?

Гней усмехнулся, словно желая сказать: что за нелепый вопрос, братец? разве тебе не известно, что я знаю все, что происходит на этом свете? а, может быть, даже и то, что происходит на том. Младший брат наслаждался своей ролью всезнайки. С самого утра он сражался с собой, не позволяя выболтать важную новость, подхваченную от купца, торговавшего шерстью, а заодно баловавшего постоянных клиентов славящимися необычным вкусом кантабрскими окороками. Теперь же настал миг торжества.

Гней выдержал еще паузу, для чего изобразил зевок, после чего промолвил:

– Известие совершенно точное. Ганнибал осадил Сагунт и вот-вот захватит его.

– Но почему об этом не знает сенат?

– Завтра узнает. Сегодня об этом не знает никто! – ответил Гней, еще более преисполняясь чувством собственной значимости.

– И ты не сказал мне об этом прежде?! – Лицо Публия Сципиона было пунцово от гнева, с трудом сдерживаемого. – Мы должны были известить сенаторов!

Гней слегка сконфузился: об этом он как-то не подумал. Впрочем, плешивую голову немедленно посетила спасительная мысль.

– Неужели ты полагаешься, что сегодня кто-то бы пришел говорить об этом?

Публий подумал и кивнул.

– Ты прав, сегодня не тот день. И что же ты еще знаешь?

– Ганнибал-карфагенянин пришел под стены Сагунта, – слегка озадаченно повторил Гней.

– И все? Да.

– С чего же ты решил, что он захватил город?

Гней криво усмехнулся.

– А ты считаешь, он не сможет этого сделать?

Возникла пауза, нарушенная Публием.

– Сможет. Значит, будет война. Рим не вправе простить Ганнибалу нападения на дружественный нам город. Теперь никакой Фабий не остановит нас. Я ничего не имею против мира, но наши предки верно подметили: хочешь мира, готовься к войне. Выходит, я был прав, посвятив в мужи сына именно в этот день?!

Никто не ответил, и лишь Марций, державшийся незаметно в компании знатных господ, осторожно спросил:

– И что нам теперь делать?

– Жить, – ответил Публий Сципион. – Жить, как жили. Эта война не будет трудной для нас. Пусть Фабий кричит об опасности, какую таит тщеславие наследников Барки, Рим уже доказал, что сильнее пунов. Дуилий и Катул силой оружия утвердили наше превосходство! Мы будем бить Ганнибала в Иберии, а если ему покажется мало, ступим на африканскую землю. Славная весть, брат Гней. Думаю, мне следует добиваться консульства на следующий год. Эмилии и Корнелии должны утвердить свое право верховенствовать Римом! Да вечно здравствует Рим! – Сципион-старший поднял чашу. – И выпьем за этот день, за день, когда я посвятил в мужи своего старшего сына, за день, когда происки врагов дают нам право обнажить карающий меч! За наш сегодняшний день!

А потом гости разошлись, и Публий-отец сказал сыну:

– Вот что, скоро война, и теперь ты должен быть готов к ней. Я дам тебе письмо к Отацилию, моему другу. Он сейчас инспектирует лагеря новобранцев. Он найдет для тебя опытного центуриона, который научит всему, что должен уметь солдат. Нечего начинать службу расфранченным всадником, которые только и умеют, что красоваться перед девками серебряной сбруей. Послужи-ка как простой легионер, а потом, когда начнется война, я возьму тебя с собой. И мы вместе прогоним под ярмом[39] этого Ганнибала!

Вне себя от счастья, юноша прижался щекой к щеке отца…

Смеркалось. Юный Публий улегся в постель и приготовился ко сну. И сердце его трепетало от радостного ожидания. Завтра ему предстояло отправиться в первый в его жизни поход…

3.3

– Будь, что будет! – любил говаривать Ахей.

Полибий считал Ахея, сына Ахея, самым выдающимся правителем Азии. Самым могущественным и страшным. Последнее было преувеличением, простительным для того, в ком талант писателя превосходил порой дар историка. Ахей не был чудовищем, но вне сомнения являлся одним из самых выдающихся правителей своего времени, обладавшим и могуществом, и любовью войска, и той харизмой, без которой не бывает величия.

Скульптурных портретов Ахея не сохранилось, но, к счастью, Уцелели несколько монет с его изображением, избежавших гибели при переплавке, учиненной мстительным Антиохом, и пощаженных временем. На монетах этих, превосходных по качеству – лицо, какое трудно забыть – умное, властное, жесткое; лицо, выражающее характер, каким были наделены немногие из властителей древности. Лицо человека, рожденного повелевать и завоевывать.

Наш Ахей приходился родственником Селевку Каллинику, не очень близким – племянником по жене. Особой любовью царя он не пользовался и, верно, так и остался б никем, не вписав имени своего в скрижали истории, если бы не раздоры, охватившие в правление Селевка Азию.

Этот потомок могущественного Никатора был правителем настолько беспринципным, насколько беспринципным был сам этот век. Вступив на престол, он первым делом избавился от своей мачехи Береники и ее сына, своего сводного брата. На беду, Береника была дочерью египетского царя Птолемея Филадельфа, и тот, кипя праведным гневом, начал войну, продолженную наследником Птолемеем Эвергетом, в ходе которой Селевк был бит и потерял почти все владения. Потеряв заодно от страха голову, Селевк призвал на подмогу своего брата Антиоха, прозванного Гиераксом. Тот и впрямь походил и обличьем, и характером на коршуна, готового отнять добычу. Гиеракс, набрав войско из диких галатов, явился на зов, но воевать против египтян не пожелал, а напал на брата.

Азию захлестнула новая война, куда более кровавая, чем прежняя. Антиох вновь был бит и бежал. Он лишился многих друзей, и лишился б и всего своего царства, но на его счастье, Гиеракс, снедаемый болезненным честолюбием, начал войну с Атталом Пергамским, Митридатом Понтийским и прочими мелкими династами, претендовавшими на свой законный кусок земли. Это позволило Антиоху собраться с силами. Он привлек под свои знамена всех, кому хоть сколько-то доверял. Среди них был и отец Ахея, также Ахей, приходившийся дядей царю. Ахей стал одним из стратегов. Братья продолжали войну на радость соседям, которые, пользуясь раздором среди Селевкидов, отрывали лакомые кусочки их владений, округляя свои царства.

Наконец буйный Гиеракс сложил голову в очередном сражении, бог знает каком по счету. Селевк торжествовал, не подозревая, что Лахесис уже готова обрезать нить его жизни. Он погиб нелепо, так же, как и жил – упав с лошади. Престол перешел к его сыну Селевку, словно в насмешку прозванному Керавном. В этом самом Селевке не было ровным счетом ничего от молнии. Был он болезнен, ленив и бездарен. Приближенные крутили им, как хотели, и, в конце концов, отравили.

К тому времени Ахей-старший очутился в плену в Египте, а его сын занял отцовское место. Был он, этот сын, силен и отважен, состоял в родстве с царем, пусть дальнем. Немудрено потому, что Селевк доверил Ахею власть над войском, которое вел, чтобы вернуть владения по ту сторону Тавра. Когда царь пал жертвой коварства, Ахей отомстил его убийцам, казнив их. Войско провозгласило Ахея царем, но тот благоразумно отказался, признав первенство юного Антиоха и удовольствовавшись званием наместника.

Отказаться-то отказался, но бороду брить перестал,[40] шепнув по пьяной откровенности Гарсиерису, доверенному человеку, что сбреет ее, когда сделается полновластным правителем земель, порученных под его опеку.

– Лишь тогда…

Но сначала эти земли нужно было завоевать. Пользуясь полным доверием юного царя, Ахей начал войну. Врагов было множество: Аттал Пергамский, Прусий Вифинский, египтяне, еще удерживавшие в Малой Азии толику прежних владений, мелкие династы, варвары-галаты, нападавшие на всех без разбору. Но никто не мог устоять перед войском Ахея. Прусий умерил свои притязания, Аттал, захвативший почти все владения Селевкидов по ту сторону Тавра, потерпел полное поражение, бросил на произвол судьбы Сарды и был заперт в Пергаме. Все шло просто превосходно: воины боготворили Ахея, жители покоренных им стран славили его милосердие. А тут пришло известие, что Антиох отправляется на Восток. Юный царь решил, что настала пора собирать осколки империи.

Про то первым прослышал Гарсиерис, в прошлом – муж, приближенный к сирийскому двору, но лишенный влияния из-за интриг Гермия. Гарсиерис переметнулся к Ахею, и тот принял его, сделав доверенным лицом. Это могло вызвать недовольство Царя, но Гарсиерис стоил этого недовольства. Никто не знал об окружении Антиоха так много, как Гарсиерис. Никто не испытывал к этому окружению подобной ненависти. Ненависть – сильное чувство. Человек, находящийся во власти этого чувства, может быть немало полезен.

Когда Гарсиерис вошел в палаты Ахея, лицо его ликовало.

– Мальчишка Антиох отправился на Молона! Радуйся, царь!

– Я не царь! – осторожно поправил Ахей, при том понимая, что кривить душой с Гарсиерисом нет смысла. Ненавидя одного, изгнанник был, словно обласканная собака, предан другому.

– Теперь царь! Антиох не вернется оттуда, и знаешь, кто имеет больше всех прав на престол?! – Ахей молча покачал большой и красивой головой. – Ты, царь, ведущий происхождение из рода Селевка! Ты, заслуживший любовь подданных и преданность воинов! Ты, победивший многих врагов!

– Оно, конечно, так, но что, если Антиох вернется?

Гарсиерис бесцеремонно уселся в приставленное к столу кресло.

– Никогда! Гермий ведет его к гибели! Гермий сам жаждет власти, полагая, что после смерти царя воины выкрикнут его имя! Решайся!

– На что я должен решиться? – спросил Ахей, прекрасно зная, каков будет ответ.

– Возложи на себя корону и назовись правителем обретенных тобою земель. Воины поддержат тебя, династы задрожат при одном упоминании твоего имени! Ты будешь величайшим из всех, кого знала эта часть света. Тебе будет принадлежать огромная власть!

– Власть! – сладко прошептал Ахей. – Что и говорить, он любил власть, как только может любить тот, кто вкусил ее. Одно дело – обладать властью по праву рождения, тогда она обыденна, а обыденное лишено сладости. Другое, когда ты взял что-нибудь с боем. Похищенная красавица – самая желанная из женщин. Снятый с убитого врага доспех достоин посвящения в храм. Захваченная страна люба более прочих. Недаром завоеватели основывают столицы великих держав именно на захваченных землях. Недаром лучшие сыновья рождаются от завоеванных женщин. Недаром лучшие рабы получаются из побежденных врагов. Злобные, коварные, сильные, заставляющие постоянно быть начеку, не позволяющие ни на миг расслабиться, дающие своей тайной ненавистью тебе силу.

– Будь, что будет! Я готов рискнуть. Но ты тоже рискуешь, ты знаешь, чем ты рискуешь.

– Я согласен разделить с тобой твою судьбу, царь! – низко склонил в ответ голову Гарсиерис.

Через несколько дней войско покинуло Сарды. Ахей вел его еще как наместник, но уже в славящейся вином Лаодикее, что во Фригии, он возложил на голову диадему. Солдаты приветствовали этот жест восторженным ревом. Они ликовали, но…

Но лишь до тех пор, пока не стала ясна цель похода. Ахей вел полки в Сирию, оставшуюся без царя и без войска. Он хотел захватить сердце Селевкидской державы и здесь дождаться, кто выйдет победителем из междоусобной войны: Антиох или Молон. А, может, коварный Гермий?

И войско зароптало. Солдаты любили своего полководца, но им вовсе не хотелось посягать на того, кто рождением и богом был поставлен владычествовать над Сирией. Большинство из них были родом из этих мест и с молоком матери впитали почтение к самому царскому имени. Ахей был любим ими, он был достоин называться царем, но он еще не был Александром, достойным свергать царей, поставленных божественной волей.

Сначала солдаты шептались, потом начали собирать сходки. Урезонить их не удавалось, а многие офицеры открыто сочувствовали недовольным. Ахей испугался: не задрожал, не затрясся в ужасе – обеспокоился. За его спиной не было ни преданной знати, ни наследственных владений, даже казна, и та была невелика. Бунт иль поражение ставили крест на его бурной жизни. А Ахей, хоть и был по складу своему авантюристом, ум имел государственного мужа. Он желал не только завоевывать, но и властвовать. Властвовать. Властвовать…

– Напрасно я последовал твоему совету! – упрекнул он Гарсиериса. – Мы проиграли, надо бежать.

Тот усмехнулся, ибо ему уж точно бежать было некуда.

– Ничего не случилось. Верней, ты должен сделать вид, что ничего не случилось!

– И как это сделать? Если я пойду дальше, мои гипасписты взбунтуются, они не хотят враждовать со своими же братьями. Если я поверну, они разуверятся во мне.

– А ты сверни! – посоветовал хитрый изгнанник. – Тут рядом Писидия. Говорят, очень богатая страна.

Писидия, бывшее владение Селевкидов, вот уже много лет не выплачивала царям положенной мзды. Это заслуживало кары. Ахей разорил Писидию, дав войску огромную добычу. Солдаты ликовали и славили своего повелителя. Расправившийся с Мо-лоном Антиох слал гонцов с грозными посланиями.

Что было делать? Идти вперед, в Сирию, куда уже спешили победоносные полки Антиоха? Возвращаться и ждать кары?

Ахей решил возвращаться. До него доходили известия, что Антиох намерен занять себя войной против Птолемея. Лидии ж грозил Аттал, призвавший на помощь галатов.

– Будь, что будет! – решил Ахей, которого отчего-то считали могущественнейшим и жесточайшим из владык того времени. – Будь, что будет…

3.4

Нельзя утверждать, что беда пришла к сагунтийцам внезапно. Тучи сгущались над городом уже не первый год. Основанный выходцами с Закинфа, Сагунт был богатейшим городом Иберии, привлекавшим алчные взоры соседей-турдулов. Но не турдулы, племя воинственное, страшили граждан Сагунта. Куда большие опасения вызывал безмерный аппетит пунов, шаг за шагом прибиравших к своим рукам леса и долы иберских племен. В поисках союзников в борьбе с пунами, сагунтийцы обратились к Риму, который помог Сагунту отстоять свое право на свободу.

Но сейчас у Рима доставало хлопот. На севере Апеннин буянили галлы, в Иллирии вновь подняли голову пираты во главе с неутомимым авантюристом Деметрием из Фар. Рим увлекся борьбой с этими врагами и на какое-то время перестал обращать внимание на события, происходящие на дальнем западе. Ганнибал-пун мгновенно воспользовался моментом.

Надо заметить, род Баркидов давно воспринимал Иберию своей вотчиной. Конечно, Карфаген был богаче, но торговлей, Иберия же изобиловала природно. Местные племена плавили на соломе золото, захватывая иберские селения, карфагеняне с восторгом находили там кормушки для скота, выплавленные… из серебра. Прибрежные воды изобиловали рыбой: скумбрией и тунцом, леса – медом, воском и смолой. Карфаген был прибежищем многих знатных родов, спорящих за влияние в городе, Иберия ж – свободна от свар властолюбивых аристократов и ненасытных купчин.

Гамилькар задумал превратить Иберию в личное королевство, лишь номинально зависимое от Карфагена. Он покорял племена и основывал города своим, именем. Он повелел поклоняться Мелькарту, чья могила находилась в Гадесе, в то время как прочие пуны отдавали первенство Тиннит. Карфаген освящал серебро профилем волнокудрой богини, Гамилькар приказал чеканить лик Мелькарта – покровителя сильных мужей: путешественников и воинов.

Также воспринимал иберские земли и Гасдрубал, повелевший возвести в Карфагене столь грандиозный дворец, что даже непосвященному становилось ясно: это резиденция правителя, а не разжиревшего торгаша. И любая претензия оспорить их власть в Иберии воспринималась Баркидами как личное оскорбление. Потому-то Ганнибал не мог допустить процветания дерзкого греческого города, претендовавшего быть независимым и союзным враждебному Риму.

– Сагунт должен исчезнуть! – решил Ганнибал.

Сначала он разжег смуту в самом городе, подбив нескольких видных граждан выступить за союз с пунами.

– Ганнибал велик! Он могущественнее, он благороднее римлян! Хотим иметь другом Ганнибала! – кричали они.

Отцы города воспротивились этим намерениям, ибо не желали верить пунам, чье коварство известно всему миру. Споры переросли в кровавые столкновения, конец которым положила казнь ганнибаловых клевретов.

Едва сагунтийцы избавились от одной напасти, как пришла другая. В земли Сагунта вторглись турдулы – дикари, подкупленные Ганнибалом. Нападение было отражено, и тогда Пун представил все так, будто бы это сагунтийцы напали на беззащитных соседей. Запахло большой войной. Отцы города в панике отправили гонцов в Рим. Римляне, наконец, соизволили обратить внимание на то, что происходит в Иберии, и тоже отправили – послов к Ганнибалу. Ганнибал вежливо принял гостей, пообещав, что войны с греками не будет. Едва же послы отбыли восвояси, пунийская армия ринулась на Сагунт.

Окрыленный успехами в сражениях с иберскими племенами, Ганнибал рассчитывал захватить город с налета, однако греки оказались настороже. Ворота были накрепко заперты, на стенах стояли воины.

– Раз не желают впустить меня по доброй воле, войдем со злом! – решил Ганнибал. – Я не хочу кровопролития, но этот город – словно бельмо на глазу! Пора взять острый нож и срезать бельмо!

На могучем черном скакуне Пун лично объехал позиции, выбрал место для приступа и приказал установить здесь тараны.

Но сагунтийцы и сейчас не спасовали. Место штурма заняли отборные воины, среди них – меткие стрелки. Вскоре трупы пунов испятнали землю под стенами. Когда же осажденные подтащили тараны, сагунтийцы высыпали за стену и устроили здесь побоище. Ганнибаловы наемники, не ожидавшие подобной прыти от горожан, попятились, бросив на произвол судьбы стенобитные орудия. Ганнибал с Махарбалом бросились на выручку, и оба получили по ране: Махарбал схлопотал стрелу в руку, а Ганнибалу какой-то ибер рассек дротиком бедро.

Рана оказалась болезненна, и Пун на время оставил дела. Его воины неторопливо копошились вдали от стен, сооружая осадные башни, а сагунтийцы крепили стены да слали посланцев в Рим, взывая о помощи. Но сенат медлил с ответом, размышляя. Когда же он принял решение вмешаться, Ганнибал выздоровел.

– Мы погорячились! – заявил он приунывшим соратникам. – Теперь будем действовать осмотрительней.

Он отдал приказ штурмовать город сразу в нескольких местах. Загрохотали тараны – стены поддались. Ганнибал послал в Сагунт парламентеров.

– Лучше сдаться! – предложили те. – Ганнибал, сын Барки, милосерден.

Сагунтиицы, все еще рассчитывавшие на помощь римлян, отказались. Тогда карфагеняне предприняли штурм одной из брешей. Тысячи сверкающих доспехами воинов покрыли пространство перед городом. Горожане вышли за стену и в жарком бою одолели врагов. Первыми побежали ненадежные наемники-иберы, за ними – африканцы. Ликующие сагунтийцы сожгли тараны и с победными криками вернулись в город.

Именно в этот, столь неудачный для пунов день, к лагерю Ганнибала прибыли римские послы. Ганнибал отказался принять их.

– Высокородному сыну Гамилькара сейчас не до этого, – сообщил послам вездесущий Карталон. – Он обедает.

Послы – Публий Валерий Флакк и Квинт Бэбий Тамфил – переглянулись.

– А после обеда?

– После обеда высокородный будет спать! – ответил, Карталон, почесав прыщ, некстати выскочивший на кончике носа.

– А когда проснется? – настаивали послы.

– Наступит время завтрака.

Тамфил побагровел, более выдержанный Флакк, сжав в кулак всю свою волю, продолжал оскорбительный разговор.

– А после завтрака?

– После завтрака высокородный будет командовать войсками, штурмующими стены. Как видите, он занят! Круглый день занят! Кроме того, хочу сообщить вам, как друг, что высокородному трудно гарантировать вашу безопасность. В здешних лесах бродят шайки иберов.

– А если…

– Как я понимаю, твой господин не желает разговаривать с нами?! – бесцеремонно перебил товарища разъяренный Тамфил.

– Очень верно понимаешь, друг мой! – с ехидной улыбкой подтвердил Карталон. Отведенная ему роль была по душе карфагенянину.

Послы несолоно хлебавши отправились в Рим, а Ганнибал стал готовиться к новому штурму. После двух неудач он отбросил прежнее легкомыслие. Сагунт оказался неожиданно крепким орешком, не поддавшись ни наскоку, ни штурму. Тут нужно было придумать нечто такое, от чего задрожали б поджилки даже у самоуверенных греков. Ганнибал думал недолго.

– Более прочих я уважаю Александра и Пирра, но сейчас мне нужна помощь Полиоркета, который лучше других умел штурмовать города.

Силен, эллин, служивший Ганнибалу пером и словом, раскрыл ларь с книгами. Даже в Риме было известно, что Ганнибал сведущ не только в воинском ремесле, но и в изящной словесности. Он знал все языки той части света, где распространяли свое влияние карфагеняне – языков десять, не меньше. В том числе и язык эллинов, причем добротный литературный, а не грубое койне, был ведом наследнику Гамилькара. Он сносно цитировал Гомера и Геродота. В походной библиотечке Ганнибала имелось немало греческих книг, в том числе и та, что описывала подвиги Деметрия, царя Сирии и Македонии, прославившегося искусством штурмовать города. Книга – длинный, истрепанный по краям свиток папируса – расписывала невероятные подвиги Деметрия, были там и рисунки изобретенных тем механизмов. По ним Ганнибал приказал соорудить громадную башню в пять этажей. На пятый, самый верхний ярус взобрались воины, а ниже поставили баллисты и стрелометы. В назначенный день тысяча воинов и двести самых крепких лошадей впряглись в похрустывающие канаты. Башня медленно, шаг за шагом, приблизилась к стенам, и установленные на ней орудия начали погибельную работу. Они смели со стены всех защитников, а затем вперед двинулись воины-африканцы, которые разобрали наскоро залатанную брешь и ворвались в город.

Предвидя такой итог, осажденные успели возвести за проломом резервную стену, что мало смутило Ганнибала.

– Теперь их песенка спета!

На захваченную стену втащили батареи метательных орудий, принявшиеся засыпать врагов стрелами и камнями. Его воины постепенно, словно прорывающая плотину вода, просачивались в город, захватывая дома и спешно возводимые сагунтийцами стены.

Сагунт не спасло даже начавшееся восстание варваров-оретанов. Разбитые и покоренные Гамилькаром, разбитые и покоренные Гасдрубалом, разбитые и покоренные Ганнибалом, варвары восстали вновь. Ганнибал разозлился не на шутку.

– Больше я не буду милосердным!

Назначив Махарбала командовать штурмом, он тайно покинул лагерь с несколькими полками воинов. Оретаны, уверенные, что Ганнибал по-прежнему торчит под Сагунтом, были пренеприятно изумлены, когда ни них, не готовых к битве, обрушились нумидийские конники. Казнив главарей мятежа и взявши заложников, Ганнибал поспешно возвратился. Все было сделано так быстро, что сагунтийцы даже не заметили отсутствие предводителя карфагенян.

Город агонизировал. У защитников подходили к концу последние припасы, на исходе были и физические силы. Горожане жрали крыс и все больше падали духом. Влиятельный сагунтиец Алкон на свой страх и риск решил попробовать договориться с Ганнибалом. Под покровом ночи он выбрался из города и был приведен в неприятельский лагерь. Ганнибал принял беглеца.

– Готовы говорить о мире? – спросил он, не предлагая Алкону присесть. – Это хорошо. Но почему вы не говорили об этом раньше? Где ты был со своим словом о мире, когда мое войско подходило к городу? Где ты был, когда сагунтийское копье пронзило мне ногу?!

Ганнибал грозно уставился на заробевшего горожанина. Крупное лицо пуна искажала сердитая гримаса, выпуклые глаза метали молнии. Алкон украдкой сглотнул слюну.

– К чему вспоминать былые обиды, мой господин. Мы все погорячились и не сумели понять друг друга. Но сейчас страдания, причиненные войной, сделали моих сограждан благоразумными. Мы готовы выслушать тебя!

– Это хорошо! – Ганнибал кликнул раба и велел тому принести вина. Затем он указал гостю на скамью, а сам уселся напротив. Собственноручно наполнив кубки, Ганнибал протянул один из них Алкону. – Мои требования будут таковы. Вы возвращаете земли, прежде принадлежавшие турдулам.

– Хорошо, – согласился Алкон.

– Вы отдаете все золото и серебро.

Гость сдавленно кашлянул, но все же согласился.

– Да будет так. Думаю, я смогу убедить моих сограждан.

– Вы покинете город, взяв запас еды и по одной одежде на человека, и поселитесь там, где укажу я.

– Хо… – Алкон осекся на полуслове. – Но это невозможно!

– Почему же? – невозмутимо спросил Ганнибал.

– Мои сограждане никогда не согласятся на это!

– Тогда они умрут или станут рабами. А ты пей! Пей!

Алкон послушно, давясь, глотал вино. Передать слова Ганнибала он не решился. Это сделал другой. Горожане отказались принять ультиматум.

Тогда Ганнибал отдал приказ к решительному штурму.

У горожан уже не было сил сопротивляться. В отчаянии они бросали в разведенные на площадях костры свои украшения, сжигали дорогие ткани и утварь. Многие бросались в огонь сами. Впрочем, таких было немного.

Другие вышли на бой с ворвавшимися сквозь проломы пунами. Их также было немного. Большинство предпочло сдаться, но воины Ганнибала, разъяренные упорным сопротивлением, не щадили ни мужей, ни жен, ни малых детей. Обитатели Сагунта были вырезаны почти поголовно. Лишь каждый десятый – счастливчик! – попал в рабство.

На следующий день Ганнибал осмотрел опустошенный, отмеченный язвами пожаров Сагунт. Губы его кривились в улыбке непонятно довольной ли, раздраженной.

– Первый шаг сделан! – прошептал он. – Очередь за Римом…

3.5

– Придется идти на войну! – С этой недоброй вестью в один из весенних дней вернулся домой горшечник Патрокл.

Услышав это, жена Гиерея тоненько завыла, а, глядя на нее, заголосили и две дочки Патрокла – соплявки семи и пяти годов от роду.

– Цыц! – прикрикнул Патрокл. Ему и самому не больно-то хотелось брать в руки меч, но не мог же он возразить решению всех, хотя большинство из этих всех, как подозревал Патрокл, отнюдь не испытывали прилива воинственности. Просто на агоре, где граждане Селевкии обсуждали всяческие дела и делишки, один баран, мнящий себя патриотом большим, чем все остальные, сказал: надо, а остальные дружно поддакнули. Благо на собрании присутствовал гарнизонный офицер, и никто не решился подать голос против.

– А нельзя тебе как-то… – пробормотала жена. – Сказаться больным!

– И чем же, по-твоему, я болен? – криво усмехнулся Патрокл.

– Да мало ли на свете болезней, а, глядя на тебя, кретина, – Гиерея отерла запачканную сажей физиономию, голос ее окреп, – можно подумать, что ты болен всеми ими сразу!

– Ну-ну, поосторожней со словами! – не очень уверенно заявил Патрокл.

Но Гиерея уже оседлала излюбленного конька и отступать не собиралась.

– Олух несчастный! Выкидыш, вскормленный змеею! Значит, ты отправишься на эту войну, сложишь там свою глупую голову, а я буду одна тянуть семью, имея двух детей и вот-вот готовая разрешиться третьим?!

Патрокл отнесся к известию о скором появлении нового чада с весьма кислой миной. Доходы его в последнее время были невелики, и лишний рот мог стать серьезной обузой.

– Ну… Выйдешь замуж.

– Да кто меня возьмет, болван?! С тремя-то детьми! Разве что пьяница, такой же, как ты!

Лицо Гиереи раскраснелось от крика. Патрокл осторожно попятился, памятуя, сколь опасна в гневе супруга.

– А что, по-твоему, я должен был сделать? – визгливо выкрикнул он. – Сказать, что не пойду?

– Болен, болван. Сказать, что болен!

– А чтобы стоять на стене, необязательно быть соматофилаком!

– На стене? – Гиерея немного поостыла и выпустила из рук скалку, какую уже намеревалась пустить в ход. – Ты будешь стоять на стене, и все?

– А ты думала, нас построят в фалангу? – Патрокл развеселился. – Дура! Да какой от нас прок! Нам дадут копье и щит, и поставят там, где стена повыше и покрепче, просто чтобы было побольше народу. Когда из-за стены видны два шлема – это так себе, а вот когда десяток…

– Все равно, осел! – отрезала супруга. – Делать тебе больше нечего. Занялся бы лучше своей мастерской!

– А я что делаю?! – уже более уверенным голосом заявил Патрокл. – Кроме того, нам обещают заплатить.

– Сколько? – брезгливо протянула Гиерея.

– Две драхмы в день.

Гиерея задумалась. В последнее время супруг приносил домой меньшие деньги. Две драхмы было не так уж плохо, и Гиерея решила сменить гнев на милость.

– Ладно уж! Иди к столу. Продал сегодня что-нибудь?

– Два лутерия и канфар! – осторожно похвалился Патрокл. – Больше не успел.

– Давай деньги!

Патрокл послушно извлек несколько мелких серебряных монет, и супруга ловким, отработанным жестом сунула их в кармашек, пришитый у груди к изнанке замаранной туники. Патрокл заискивающе улыбнулся. Был он горшечником, притом неплохим, хотя и не лучшим, и зарабатывал в спокойные времена вполне прилично. Но кто, скажите на милость, будет покупать горшки сейчас, когда прохода не стало от желающих эти самые горшки переколотить! Дела пошли столь плохо, что Патроклу даже пришлось продать одного раба и время от времени, отбрасывая ложный стыд неподобающего свободному человеку труда, самому садиться за круг, чтоб помогать двум оставшимся.

Гиерея подвинула мужу миску с дымящейся похлебкой.

– Рыба? – разочарованно протянул, покрутив длинным, искривленным в пьяной потасовке носом Патрокл.

– А у нас есть деньги на баранину?! – взвилась супруга.

– Ладно, ладно, молчу…

Он принялся хлебать варево, прикусывая время от времени от куска серого хлеба, какой швырнула на стол Гиерея. Та уселась, наблюдая за мужем. Горшечник проголодался и потому ел с немалым аппетитом, не забывая время от времени вставлять слова.

– Вот послужу городу, и заработаю на этом. А Буйвол и Бык, – таковы были прозвища рабов, – налепят тем временем всякой посуды. Когда отобьем Антиоха, люди успокоятся и станут покупать килики и ойхонои, пиксиды и киафы.[41] Вот тогда, хвала Прометею,[42] поправим дела.

– Жри! – приказала смягчившаяся, но еще не до конца супруга. – И чего это сирийскому царю вздумалось пойти на нас войной?

– Как это чего? – Горшечник перестал жевать и искоса, словно ожидая подвоха, посмотрел на супругу. – Ведь это его город.

– Разве?

– А ты не знала? Его заложил Селевк, отец первого Антиоха. Это лишь потом наша Селевкия перешла под власть богоподобных Птолемеев. А так это их город, и потому Антиох имеет полное право предъявить свои притязания! – Патрокл выпалил это единым духом и победоносно посмотрел на супругу – вот, мол, какой я умный! Та ответила ленивым зевком. Над столом надсадно жужжала муха…

Горшечник был прав. Селевкию в Келесирии заложил Селевк, прозванный Никатором – тот, что основал империю, лишь немногим уступавшую державе Александра. Селевк заложил множество Селевкий, так же, как его преемник Антиох, – множество Антиохий. Чтобы владеть дикими восточными землями, необходимы опорные пункты; Селевкии с Антиохиями и стали такими опорными пунктами на бескрайних пространствах империи – от Индии до Сирии. Селевкий было с добрый десяток, но наибольшей известностью пользовались та, что была в Вавилонии, и другая, заложенная в Келессирии.

Эта Селевкия была настоящей жемчужиной Передней Азии. Основанная на обрывистом холме к югу от горы Корифей, Селевкия в считанные годы превратилась в цветущий город. За крепкими стенами поселились ремесленники и торговцы, привлекаемые низкими налогами, на царские деньги были воздвигнуты роскошные храмы. Город прикрывал пути в Сирию и Ханаан, был стратегически важен, отчего ему полагался гарнизон. Но он не помог Селевкий, когда ее обложили полчища Птолемея Эвергета, царя воинственного и удачливого. Воспользовавшись слабостью Селевкидов, он прибрал к рукам почти всю Сирию со многими городами, в их числе и Селевкией. Горожане не слишком противились смене власти: не все ли равно, кому платить подати – Птолемею ли, Селевкиду ль. Главное, чтобы царская власть не слишком обремененяла, главное, чтобы не было войн. Главное… Вот со вторым главным селевкийцам не повезло.

Уладив дела на востоке, Антиох обратил взор на запад. На очереди были два неотложные дельца. Антиох должен был разобраться с дядюшкой Ахеем, вообразившим себя повелителем Азии. Кроме того, настала пора вернуть долг Птолемеям – момент как нельзя подходящий, ибо нынешний владыка Египта был слаб и не мог похвалиться ни умом, ни волей.

Какое-то время Антиох размышлял, прикидывая, каким врагом заняться поперву, остановив, в конце концов, выбор на Птолемее, так как дядюшка вел себя смирно и мог подождать. А вот власть египтян в Сирии и, особенно, над Селевкией казалась юному царю оскорбительной. К лету 91 года эры Селевка[43] Антиох двинул войско на юг. Спокойной жизни обывателей Селевкии пришел конец.

Армия Антиоха была велика, город не мог выставить и десятой части воинов, что привел сирийский царь. Птолемей на призывы о помощи отвечал молчанием. Селевкия могла рассчитывать только на чудо. Но чудо – не совсем то, что приносит победу, и потому отцы города воззвали к согражданам. В подмогу немногочисленным воинам были мобилизованы ремесленники и торговцы, занявшие место на стенах.

И настал день, когда армия Антиоха подошла к Селевкии.

Они производили грозное впечатление – ровные шеренги солдат, на чьих доспехах, щитах и шлемах грозно играло солнце. Не у одного Патрокла засосало под ложечкой, когда он окинул взором бесконечную колонну неторопливо приближающегося к городу войска – колонну, чья голова была вся на виду, а хвост терялся далеко за линией горизонта. Грузно ступали тяжеловооруженные сариссофоры, слева и справа шли более легкие и подвижные пельтасты, пылила конница – разноликая и многочисленная.

Продефилировав перед городом, армия разбила стан подле Дафны.[44] Антиох послал парламентеров, предлагая сдаться подобру-поздорову, однако стратег Леонтий, поставленный над гарнизоном, ультиматум отверг, уповая на скорую помощь владыки Египта. Но Птолемей пьянствовал и развлекался со шлюхами, а Сосибию было плевать на Селевкию, доставлявшую Египту равно хлопот, как и выгод. Селевкийцам дали понять, что они предоставлены собственной участи – трусости или отваге.

В последующие дни горожане стали свидетелями приготовления к штурму. Обустроив лагерь, для чего были вырублены многие деревья Священной рощи и осквернен источник святилища славных детей Латоны,[45] воины Антиоха принялись возводить укрепления против ворот, откуда можно было подвергнуться неожиданному удару. Другие готовили осадные лестницы и насыпали валы.

– Плохи наши дела! – сообщил Патрокл супруге, забежав на минутку перекусить. – Скоро начнется приступ, и тогда нам точно несдобровать.

– Беги, пока еще есть время! – посоветовала жена.

Но в Патрокле заговорила гордость.

– Ну уж нет! Патрокл из рода Апеев не оставит товарищей по оружию в минуту опасности! – заявил он с высокомерием, присушим сиятельному князю, а не простому горшечнику.

– В таком случае сирийцы просто-напросто снесут дураку из рода Апеев башку! – Гиерея тоненько заскулила, ей дружно вторили обе соплявки. Патрокл поспешил убраться из дома.

Когда он вернулся на стену, сирийцы начали приступ. Ни Патрокл, ни один другой из его собратьев по ратному ремеслу не знал, что Антиох вступил в тайные переговоры с офицерами, понимавшими всю бессмысленность сопротивления. Царь не желал причинять разрушения городу, которому предстояло стать драгоценным камнем в его короне. Штурмовые партии двинулись к стенам предместья и порта. Шли отряды наемников-греков, фракийцев и траллов, вооруженных луками критян и дротометателей-агриан. Взвились в воздух стрелы, и защитники поспешили попрятаться.

Антиоховы воины не усердствовали. Никто не желал сложить голову в битве, ничего не решавшей. Они осыпали врагов тучами стрел и лишь потом лезли на приступ. Первыми пали укрепления порта, сданные изменниками. Защитники предместья еще отбивались. Одни швыряли вниз камни и дротики, некоторые без должной сноровки стреляли из луков. Патрокл тоже швырнул пару камней, но потом у самого уха его просвистела стрела, и он поспешил укрыться и более не высовывался.

Так поступало большинство. И нелепо обвинять горожан в трусости или измене. Они сделали все, что могли, но разве могут мирные обыватели состязаться в умении с воинами?! Вскоре на одной из стен взвился сирийский стяг. Тогда купцы и ремесленники оставили отведенные им места и начали разбегаться. Напрасно воины Леонтия с руганью пытались остановить беглецов. Те не слушались грозных окриков и даже не обращали внимания на весьма болезненные шлепки плашмя мечом, какие щедро раздавали наемники. На стены поднимались все новые отряды сирийцев, и наемники тоже стали бросать оружие. Предместье перешло к Антиоху.

Оставалась еще крепость, лучше всего укрепленная и обороняемая отборными отрядами. Но наемники не пожелали умирать за государя, какой и пальцем не пошевелил, чтобы подать городу помощь.

– Какая нам разница, кому служить: Антиоху или Птолемею! Антиох – мужчина и воин, Птолемей – трусливая баба! Да здравствует царь-воин!

Младшие офицеры, многие из которых приняли золото от сирийских лазутчиков, скопом ввалились в дом, где расположился Леонтий.

– Сдавай город! – потребовали они. – Не желаем сражаться за того, кто предал нас! Сопротивление бессмысленно!

Леонтий поколебался – недолго – и послал гонцов к Антиоху. Он просил лишь о неприкосновенности – своей и своих воинов. Антиох щедро пообещал:

– Мои солдаты не тронут ни тебя, ни твоих людей, ни горожан. Все, кто пожелают уйти, уйдут, кто пожелают остаться, останутся, и им возвратят их имущество. Каждый, кто пожелает записаться на мою службу, получит трехмесячное жалованье!

– Слава Антиоху! – горланили наемники, настежь распахивая ворота. – Слава царю-воину!

И все были счастливы. Был счастлив царь Антиох, ценой малых усилий вернувший лучший из городов, основанных его предками. Счастливы были антиоховы наемники, не только сохранившие свои шкуры, но и получившие жалованье аж за три месяца вперед. Счастливы были купцы, каким вернули – пусть и не полностью – их добро, уж было растащенное хваткими фракийскими пельтастами. Был счастлив и горшечник Патрокл. Он уцелел в этой войне, и это было главное. Все были счастливы. Все…

3.6

– Следовало предположить, что римляне не останутся в долгу после всего того, что натворили твои негодяи!

Старец Прасим имел полное право бросить эти слова в лицо сыну, пусть тот и величал себя гордо Деметрием Великолепным, правителем Фар и Иллирии. Для Прасима Деметрий оставался тем же оболтусом, что и четверть века назад, дерзким, взбалмошным и безрассудным. Он всегда прежде действовал, а уж потом думал. Сначала лез на скалу разорить птичье гнездо и только потом задавался вопросом: а как же спуститься вниз. Сколько раз он приходил домой с разбитым в драке носом, связавшись с мальчишками старше и посильнее, сколько раз заявлялся с ссадинами и синяками, полученными при падении, а то и разбивал голову. Мать ругала Деметрия, а отец посмеивался.

– Ничего, здоровее будет!

Ему было по душе, что сын не пасует перед сильным – человеком, скалой ли, бушующим морем, выковывая характер. А насчет осторожности и расчета – придет с годами.

– Вырастет, поумнеет!

Прошли года, и Деметрий вырос, но не поумнел, то есть не стал осторожным. Характер, правда, удался на славу – такой упрямый, что и не переупрямить. Деметрий был стоек к неудачам, упорен в достижении пели, умерен в торжестве. Настоящий герой! Он рано вышел в море с ватагой таких же отчаянных парней, и был, пожалуй, самым отчаянным. И скоро он – не по годам – был признан предводителем.

Он оказался удачлив. Он захватывал корабли, почти не теряя людей и щедро делясь добычей с друзьями. Вскоре под его началом стало ходить не одно, а три судна, потом – пять, потом – целая эскадра.

И настал день, когда Деметрия заприметил и приблизил к себе царь Агрон, доверивший дерзкому пирату власть над Керкирой. Агрон рассчитывал на преданность, но ошибся, и не потому, что Деметрий был подл или коварен, просто обстоятельства сложились таким образом, что глупо было сохранять верность.

Когда над берегами Иллирии нависла тень римских парусов, Деметрий колебался недолго. В те годы уже никто не решался всерьез спорить с Римом, громившим своих врагов и на севере, и на юге. Капитулировали упорные пуны, год из года терпели поражение галлы, бесчисленные и воинственные. Куда там тягаться иллирийцам, привычным не к бою, а к лихому разбойному рейду. Нелепо даже рассчитывать, что иллирийский пельтаст устоит перед римским легионером.

Деметрий проявил благоразумие, граничившее с предательством. Верней, это и было предательство, но очень благоразумное. Трезвый расчет Деметрия порадовал его отца Прасима, вызвал негодование царицы Тевты, вдовы Агрона, и неоднозначную оценку друзей. Одни не одобряли его действий, другие находили их оправданными. И этих других было больше, что укрепило Деметрия в верности своего выбора. Короче говоря, Деметрий изменил покровителям и переметнулся на сторону римлян, без сопротивления сдав Керкиру. Этот жест, столь неожиданный для сумасбродного пирата, сенат оценил по достоинству. Римляне отдали под руку Деметрия большую часть Иллирии, и пират в одночасье сделался властелином, гордо именовавшим себя Деметрием из Фар: так звали город на островке Фарос – столицу новой державы.

– Деметрий из Фар! – представлялся новоявленный властелин гостям, посещавшим остров. Он делал ударение на этом самом «из Фар», ибо мир знал многих Деметриев, и нужно иметь звучное прозвище, чтобы не затеряться в безликой толпе. Если уж не Порлиоркет, то хотя бы – из Фар!

Деметрий из Фар, несомненно, был одним из ярчайших людей своего времени, человеком большого масштаба, волею судьбы и происхождения запертым в границах крошечной дикой Иллирии.

Рожденный повелевать империей, он сделался марионеточным правителем крохотного королевства. Способный повести в бой бесчисленные рати, он довольствовался властью над полусотней пиратских суденышек да парой полков наемников – воинством, неспособным к великим свершениям. Что и сказать – не повезло! Просто не повезло…

Но это станет известно лишь спустя многие годы, когда время позволит оценить масштаб этой фигуры, а покуда Деметрий считал себя человеком удачливым и великим. Бывшему пирату казалось, что он стал весомой фигурой. С ним вроде бы считался Рим, с ним считалась – тоже вроде бы – Македония; на утративших былую силу и погрязших в братоубийственной войне греков властитель Иллирии поглядывал свысока; северных варваров презирал, хотя и не брезговал вербовать их в свое войско. Все было прекрасно, если бы не одно но. Такое большое НО! Римляне запретили иллирийцам разбойничать, а это было равносильно тому, чтоб запретить дышать. Деметрий держал своих бравых парней крепкой рукой без малого восемь лет, а потом не выдержал и сорвался. Уж больно не хватало Деметрию славы, приносимой лихими пиратскими рейдами, а фарийскому двору – блеска богатств, что неизменно сопутствует славе.

С тайного согласия Деметрия пираты вернулись в южные воды, нарушив обещание, данное Риму. Более того, давний знакомец владыки Фар, одноглазый Магрок взял на абордаж и пустил ко дну римскую пентеру. Деметрий пожурил Магрока, но на этом и ограничился: римляне были костью, застрявшей в глотке. Будучи человеком взбалмошным, Деметрий однако всегда трезво оценивал ситуацию. Никакие извинения с его стороны не могли искупить оскорбление, причиненное Риму. Никакие… С другой стороны, а следовало ли вообще извиняться?! Рим стоял на пороге большой войны с пунами: Деметрий за версту чуял запах жареного. А, значит, высокомерным латинянам скоро будет не до иллирийцев, людей темных и в большой политике ни черта не смыслящих. Придя к такому выводу, Деметрий обратил искру конфликта в настоящий пожар, пройдя огнем и мечом по иллирийским землям, подвластным Риму. Бравые парни славно повеселились, потроша кошели торгашей и насилуя стыдливых девиц.

В тавернах Фара рекой лилось вино. Пираты пожирали тонкие яства, обрызгивали шлюх драгоценными маслами.

– Лей больше! Не жалей! Достанем еще! С нами боги и Деметрий из Фар! Все прочее – у наших ног!

Пили до глубокой ночи, полосуя друг друга мечами в хмельных потасовках и тешась ласками провонявших благовониями портовых девок. Весело гуляли! Всю зиму гуляли.

А по весне вдруг выяснилось, что римляне готовят флот для ответного удара. Деметрий забеспокоился, но не очень.

– Я слышал, Ганнибал занял Сагунт? Я люблю Ганнибала. А еще я люблю царя Филиппа, который должен помнить о той услуге, что оказали его отцу мои бравые парни при Селласии!

Но это помнил Антигон, почивший в бозе, а юный Филипп, как вскоре выяснилось, был забывчив – избирательно забывчив. То, что ему выгодно помнить, он помнил, что же нет – забывал напрочь.

При Селласии Деметрий сражался во славу Антигона, и потому правитель Фар не мог целиком полагаться на поддержку нового царя Македонии. Конечно же Филипп не любил Рим, но покуда он еще не был готов потягаться с ним силой. Тем более, если речь шла о судьбе какого-то Деметрия из Фар – разбойника, человека вздорного, ненадежного и самой сомнительной репутации.

И вдруг выяснилось, что Деметрий остался один на один с Римом. Такой маленький, хоть и гордый Деметрий, и такой огромный Рим!

– Недоумок, римляне раздавят тебя, словно клопа! И не заметят этого! Ты не стоишь даже триумфа! – кричал Прасим.

Деметрий криво усмехнулся. Раздавить-то конечно раздавят, но и заметить – заметят. Не такая уж ничтожная фигура – Деметрий из Фар. Совсем не ничтожная.

Правитель Иллирии развил кипучую деятельность. Он собрал воинов, набил амбары зерном, а арсеналы – оружием. Доверенные люди истребили всех тех, кто не скрывали приязни к Риму. К Фаросу пристали пиратские лембы, чьи экипажи готовы были в случае надобности стать на городских стенах. Пиратам Деметрий доверял полностью – именно им вместе с гвардейцами предстояло защищать Фары. Прочим городам оставалось рассчитывать лишь на свои силы, какие, впрочем, были отнюдь не ничтожны.

– Римский волк завязнет клыками в стенах моих крепостей, а когда это случится, в хвост ему вцепятся пуны! Тогда посмотрим, что запоют римляне!

Но Рим, похоже, мало волновала перспектива войны на два фронта. Деметрий подозревал, что высокомерные латиняне не воспринимают его Иллирию как серьезного противника. А Ганнибал был далеко – за морем. А Иллирия – под боком, достаточно лишь перешагнуть ручей, прозванный по недоразумению Адриатическим морем. Эскадра Луция Эмилия Павла преодолела этот ручей одним прыжком.

Поначалу Деметрий бодрился, рассчитывая, что война не покажется Риму легкой прогулкой. Но Димала, сильнейший из городов, пала в семь дней. Прочие тут же открыли ворота. Под властью Деметрия остался лишь Фарос. Но Фарос – крепкий орешек. Стены возвышающейся на скале крепости неприступны, в укромных гаванях прячутся лембы, готовые щуками рвать неприятеля.

– Посмотрим, кто кого! – бодрился Деметрий. – Я не один! Есть еще Ганнибал, есть Филипп…

В сопровождении ближайших друзей он обходил крепостные стены, проверяя, как несут службу воины.

Те несли ее, как подобает. Широкоплечие, закованные в доспехи и увенчанные сверкающими шлемами, дорифоры стояли на стенах попарно, бравыми возгласами приветствуя проходящего мимо них повелителя. Охрана была надежна – мышь не проскочит!

Возвратившись в свой дом под вечер, Деметрий пил вино в ближнем кругу, играя до одури в кости. Среди друзей был и Магрок, во многом виновник всей этой свары.

Проигрывая удачливому наварху, Деметрий хмурил брови.

– Опять я из-за тебя внакладе, Магрок! Опять ты несешь мне убытки!

В ответ Магрок лишь подмигивал единственным глазом и ловко подгребал к себе выигранные монеты.

Римляне не появлялись, и появлялась надежда на то, что война затянется, а там, быть может, у Вечного города найдутся другие дела.

– День прошел – уже хорошо! – поговаривал старик Прасим. – День прошел…

Развязка наступила внезапно.

Рано поутру прямо у гавани объявились римские корабли. Один, два, три…

– Двадцать! – доложили засевшие на мысу дозорные.

Деметрий удивленно уставился на приближенных.

– Разведка? – Стоявший поблизости Онекрид, лучший из генералов, пожал плечами. – Надо их встретить! – решил Деметрий.

Римляне споро высаживались в гавани, отгоняя выстрелами из онагров пытавшиеся воспрепятствовать им караулы. Онекрид вывел из крепости три тысячи воинов. Следом вышел Деметрий еще с тремя, сопровождаемый также пиратами.

Расположившись на склоне прибрежного, у гавани, холма, – лучше было б, конечно стать на вершине, но Деметрий посчитал, что надлежит быть поближе к месту событий, – правитель Фар и его приближенные наблюдали за тем, как разгорается бой. Воины Онекрида отразили натиск римлян и теперь теснили их к кораблям. На море было чисто. Если противник и ждал помощи, то она явно запаздывала.

– Еще немного, и ударим все! А ты, Магрок, – Деметрий кивнул приятелю, – отправляйся на корабли и готовь их к атаке. Когда римляне побегут, отрежешь им путь к отходу. Думаю, будет в самый раз!

Магрок кивнул и хотел уже исполнять приказание, как за спиною послышался рев труб. На вершине холма, столь неосмотрительно не занятой Деметрием, одна за другой появлялись фигурки легионеров. Ночью несколько манипул скрытно высадились на остров и спрятались в лесу, а теперь они занимали холм, отделявший город от гавани.

Ярко вспыхнул сигнальный костер, вдали завиднелись паруса спешащих к острову кораблей.

– Проклятье! Они обманули нас! – рявкнул Деметрий.

Но владыка Фароса не испугался. Наскоро перестроив воинов, он бросил их в атаку на холм. Римлян было немного, иллирийцы могли смять их одним ударом. Могли…

Дерзкий маневр врага смутил воинов Деметрия. Солдаты сражались вяло, пали духом и пельтасты Онекрида, решившие, что предательский удар в спину нанесли главные силы римской армии.

И напрасно Деметрий из Фар взывал к доблести своих воинов. Напрасно он лично вел их в атаку на горстку столпившихся на вершине холма врагов. Иллирийцы пали духом и думали лишь о спасении, позабывши бравые обещания.

Сначала по одиночке, а затем целыми группами иллирийцы стали покидать поле брани. Пираты устремлялись на свои корабли, прочие воины просто бросали оружие и разбегались в надежде на то, что римляне будут не слишком суровы к побежденным. Корпус Онекрида растаял, а сам он пал, пораженный в лицо пилумом.

– Пора спасаться! – размеренным, почти спокойным голосом сказал Деметрию Магрок.

Римские солдаты уже спешили от гавани к холму, где оборонялись их товарищи.

– Но мой отец… – Правитель Фар потерял в бою шит, а шлем был помят ударом меча.

– Ему уже не помочь!

– Даже Парис вытащил из пылающей Трои своего отца, а я…

– Ты не Парис! – резко оборвал стенания Деметрия одноглазый пират. – А это не Троя. Положись на милосердие римлян.

– Да, – согласился Деметрий.

Он не был трусом, но не желал очутиться в позорном плену и потому устремился вслед за Магроком к потайной бухте, где стояли быстрокрылые лембы. Оставшись без предводителя, солдаты бросали оружие. В гавани сходили на берег все новые отряды римлян.

К вечеру того же дня пиратские лембы ткнулись в берег в заранее условленном месте. Здесь уже ждали кони и провожатые. Сердечно простившись с пиратами, Деметрий отправился на восток – к Филиппу, царю македонян, а лембы вновь вышли в море. Их война еще не была завершена…

3.7

В год воды и коня владыка Тянься отправился к морю Ланье.

Это было величественное шествие, доселе невиданное черноголовыми. Впереди скакали быстрые всадники, лучший из полков дацзяна Мэн Тяня. Затем шли воины с большими роговыми луками. Следом в окружении ланчжунов, вооруженных арбалетами, мечами и секирами-мао, двигался сам император, сопровождаемый свитой. Ши-хуан восседал на великолепной золоченой колеснице, запряженной четверкой лошадей, потеюших кровью[46] – лучших вороных коней, которых только можно сыскать в Поднебесной. Он был облачен в священные одежды цветов сюнь и сюань, а голову венчала корона, украшенная солнечным камнем и яшмой. За императором следовали его верные слуги – какие в повозках, какие и конно: все эти лехоу, луньхоу, советники, удафу. Здесь же были и прекрасные наложницы – числом не менее тридцати. Для каждого дня полагалась своя женщина, если конечно Ши-хуан желал ее. Еще здесь шли слуги, повара, конюшие, постельничие и прочий сброд, услужающий Тянь-цзы. Закрывал шествие еще один отряд лучников – нелишняя предосторожность против лихих людей, какие изредка попадались в завоеванных, но не усмиренных до конца землях.

На ночь процессия останавливалась на просторном холме, посреди которого ставили златотканный шатер для Ши-хуана, а вокруг – шатры поскромнее для приближенных и слуг. Холм окружали две шеренги воинов – под такой охраной Величайший мог почивать, не опасаясь за жизнь.

Но сон повелителя Поднебесной был некрепок. Ши-хуана мучили кошмары: приходящие в грезах люди с черными лицами, чудовища и сама Смерть, посещавшая властелина в облике стройной девы с голубыми глазами и золотистым сиянием вокруг головы. Она была прекрасна, эта дева, но Ши-хуан не сомневался, что она – Смерть. Он вскрикивал и просыпался, а после долго не мог уснуть. Когда же на рассвете сон снисходил до мук отчаявшегося человека, уже перекликались слуги и пора было собираться в путь. В шатер, сгибаясь к самой земле, входили евнухи с водой, притираниями и одеждой, и император со стоном поднимался со скомканного покрывала. Ему омывали лицо, какое потом густо натирали лечебными мазями и подкрашивали. Затем самые близкие из слуг во главе с Чжао Гао, чье безбородое и безусое лицо вечно лучилось льстивой улыбкой, облачали повелителя в штаны и мягкие башмаки. Тщедушное тело закутывали в мягкий, словно пух шелковый халат, поверх которого одевали украшенную магическими символами кофту, а снизу подпоясывали плахтой, украшенной черными журавлями.[47] К плахте прицепляли ножны с легким, но острым, подобно солнечному лучу, мечом, на голову водружали золоченую шапку-корону с ниспадавшими на лицо жемчужными дождинками. Все это отнимало немало времени, но, наконец, император являлся пред слугами, с нетерпением его ожидавшими. Под приветственные крики он взбирался на колесницу, и процессия двигалась в путь. Порой император сажал подле ног одного из ближайших советников: Ван Ли, Чжао Гао или многоумного Ли Сы. Тогда он занимал себя неспешной беседой.

К. полудню кортеж останавливался для обеда в заранее назначенном месте, где уже были раскинуты скатерти, полные сытных яств, приготовленных выехавшими затемно поварами из припасов, доставленных тунами местности, где останавливался Ши-хуан. Император долго и обильно обедал, вкушая говядину и телятину в ароматном вине, рубленую свинину и зайчатину, утку и небольших певчих птичек. Случалось, на стол подавали местную рыбу, Тянь-цзы непременно отведывал ее, ибо любил все новое, неизведанное. Если пища приходилась по вкусу, он милостиво принимал туна, а то и представал перед собравшимися поглазеть на диковинное для них зрелище крестьянами и батраками. Потом он предавался послеобеденному отдыху, подремывая или слушая песни придворных певцов, среди которых особенно выделял Гао Цзянь-ли. друга и собутыльника небезызвестного убийцы Цзин Кэ. После смерти приятеля Гао Цзянь-ли скрылся, но когда царство Янь пало к ногам Ши-хуана, певца опознали на рынке и в путах приволокли к повелителю. Император щедро отблагодарил верных слуг, а Гао Цзянь-ли приказал ослепить. Тот помнил лицо Цзин Кэ, которое велено было забыть. Слишком большая роскошь – помнить лицо того, кто осмелился поднять руку на повелителя Поднебесной! Палачи выжгли Гао Цзянь-ли глаза, несчастный стал личным певцом Ши-хуана. Он неплохо играл на цитре, имел недурной голос и мог слагать песни, но главное – Гао Цзянь-ли напоминал императору об одержанной им, императором когда-то победе. Тогда Ши-хуан в который раз провел смерть, и это была большая победа!

Так вот, после обеда Ши-хуан слушал песни Гао Цзянь-ли иль наслаждался танцами юных наложниц, пережидая жару, какая едва выносима летом под сводом Поднебесной, затем, когда эта жара немного спадала, император продолжал путь, двигаясь до тех пор, пока не достигал очередного холма, где уже виднелись разбитые заблаговременно шатры. И так изо дня вдень.

Шаг за шагом, день за днем Ши-хуан осматривал бесконечные пределы своей державы, поражаясь ее протяженности и изобильности. Он видел бескрайние поля риса, пшеницы и проса, благоухающие сады, осматривал многолюдные и богатые города.

Порой он останавливался, чтоб принести жертвы богам, порой даже сворачивал в сторону, чтоб посетить места, этим богам особенно угодные.

Он поднялся на священную гору Ишань, где принес жертвы предкам. Затем Ши-хуан пожелал взойти на еще более священную гору Тайшань, место, где скрывался вход в Хуанцюань, обитель мертвых. Здесь, прознав о приезде императора, собрались мудрецы-жучжэ из бывших царств Ци и Лу. Желая продемонстрировать ученость и заслужить награду, они наперебой советовали властелину Цинь быть осторожным в общении со священной горой. Они призывали императора подняться на гору пешком, а если уж на колеснице, то непременно обмотав колеса травой. Ши-хуан терпеливо выслушал этот бред и приказал прогнать жучжэ прочь. Они слишком много о себе мнили, эти умники. Слишком много!

Потом он въехал на гору по специально расчищенной для колесниц дороге и принес жертвы Земле и Небу. Когда ж император начал спускаться с горы, поднялся ураган. Дорогие одежды владыки и свиты порвало ветром и забрызгало дождем. Жучжэ тихонько злорадствовали, а император улыбался сквозь зубы, зубами стискивая ненависть. Он не желал сейчас ссориться с жучжэ, ибо и в их словах порой звучала истина, а истина нужна была Ши-хуану, чтобы достигнуть бессмертия.

– Я хочу жить вечно! Ведь я первый, первый среди всех! И я хочу быть первым, кого минует смерть! – бормотал властитель Цинь, унимая злобную дрожь в руках.

Он отпустил жучжэ и даже наградил многих из них, а сам продолжил путь. Царский караван шел не день и не два, миновав множество новых земель. Поля становились все зеленей и обильней. А на смену садам и небольшим рощам пришли густые заросли диких деревьев, в каких по ночам грозно рычали тигры и выли шакалы.

Наконец проводники вывели на предельный край земли. Это был узкий мыс, вдающийся в самое сердце моря Ланье. Именно этот мыс первым во всей Тянься встречал восход Тай-ян. Именно отсюда по слухам можно узреть в ясную погоду крытые чистым золотом вершины священных гор.

Здесь императора встретили слуги из бывшего царства Ци. Восемь сановников в дорогих парадных одеждах распростерлись на кошме, постеленной под ноги Ши-хуана. Тот, скрывая свое нетерпение, выждал паузу, положенную по этикету, потом щелкнул пальцами. Один из вельмож, пожалованный титулом чжухоу, подполз к ногам стоящих перед троном ланчжунов. Лицо его выражало покорность, умиление и восторг от созерцания светлого лика владыки. Повелитель Поднебесной привык видеть перед собой подобные лица.

– Говори! – велел Ши-хуан. – Исполнил ли ты… – тут император замялся, так как забыл имя слуги. – Исполнил ли ты, наш верный слуга, повеление, которое Чжэн[48] тебе передали.

– Исполнил, Бися! Исполнил! – засуетился вельможа. – Только…

– Что только?! – грозно нахмурил брови Ши-хуан.

– Здесь человек, которому я поручил исполнить твое поручение. Он – лучший фанши в наших краях. Если повелитель пожелает, этот ничтожный червь подползет к его ногам!

Император кивнул.

– Чжэн, Мы желаем!

По-прежнему не поднимаясь с колен, чжухоу обернулся и махнул рукой одному из сопровождавших его, знак на шапке которого свидетельствовал о невысоком ранге. Гуандай кивнул и на четвереньках, смешно подрыгивая задом, пополз к трону. Когда он осмелился оторвать от кошмы голову, лицо его выражало покорность, умиление и восторг от созерцания светлого лика владыки. Повелитель Поднебесной привык лицезреть подобные лица. Император кивнул:

– Ну?

Чиновник принялся говорить, глотая от волнения звуки. Ши-хуан прервал его властным движением правой руки.

– Не торопись! Как твое имя?

– Сюй Фу! Сюй Фу!

– Говори, Сюй Фу.

Чиновник, по-прежнему от волнения запинаясь, начал свою речь.

– Следуя повелению моего повелителя, властителя Тянься, владыки Ян, благодетеля всех черноголовых Первого Высочайшего императора, я, будучи искушен знанием дао и всех живых и неживых стихий, взял на себя труд изготовить чудесный напиток бусычжияо, дарующий силу и вечную молодость. Я взял двенадцать чудесных трав, двенадцать редких минералов и металлов, в их числе золото и лазурь, и двенадцать частей животных. Все это я перемолол в порошок и ровно в полдень сложил в котел на высоком треножнике. Вознеся горячую мольбу Янчжу, я возжег огонь и принялся читать магические заклинания. Я читал их до тех пор, пока на небо не взошла Луна. Тогда я вознес мольбу Юэчжу и снял котел. Я поместил его в чистейший ручей и выдерживал там до тех пор, пока стенки котла не покрылися изморосью. Все это время я наблюдал за созвездиями, с радостью отмечая, как расцветают благоприятные из них и вянут несущие вред. Я видел угасание одних, недобрых звезд и воссияние других, расположенных к людям. Это благоприятный признак.

Чиновник умолк, с подобострастием взирая на Ши-хуана. Тот, едва сдерживавший нетерпение, воспользовался паузой и спросил:

– И что же у тебя получилось?

– Я сварил эликсир, – скромно ответил Сюй Фу. – Это именно бусычжияо. Он дарит здоровье. Единственное, в чем я до конца не уверен, сумеет ли он подарить вечную молодость.

– Как это понимать? – настороженно спросил император. Худая рука его нервно лапнула по поясу, словно намереваясь схватиться за меч.

Чиновник побледнел.

– Древние предания гласят, что для придания полной силы бусычжияо должен быть получен из рук небожителей. Только тогда он полностью исторгнет из себя силы Инь и впитает в себя силы Ян.

Вымолвив эти слова, чиновник уткнулся лицом в пыльную кошму Император задумался. Он колебался, проявить гнев или милость, но, поразмыслив, решил быть милостивым.

На худом, нервном лице повелителя Поднебесной появилась улыбка.

– Когда я должен выпить твой эликсир?

– В полночь, о повелитель! – пробормотал, не поднимая головы, Сюй Фу.

– Хорошо, – вымолвил император. – Ты сделал большое дело. Я прикажу достойно наградить тебя. Отныне ты будешь носить имя Сюй-ши – Ученый Сюй и получаешь чин удафу. Кроме того, я позволяю тебе присутствовать сегодня на моем пиру!

Не обращая внимания на жалкий лепет чиновника, благодарящего повелителя за неслыханную милость, Ши-хуан мановением руки отпустил прочь его сотоварищей. Те поспешно, толкая друг друга, поползли прочь с кошмы, зеленя и марая в грязи дорогие халаты.

Император хлопнул в ладоши, давая понять, что устал и хочет есть. Стоявший позади трона Чжао Гао бросил короткое приказание рабам-хуннам. Те послушно вцепились в отполированные рукояти и подняли трон. Чрез несколько мгновений император очутился в шатре, где уже были расставлены чаши и кубки.

Устало смежив веки, Ши-хуан следил за тем, как рассаживаются вокруг постеленного на полу белоснежного полотна, служащего столом, его приближенные, в том числе и новоиспеченный удафу, чье имя – Сюй-ши – император, к своему удивлению, запомнил.

Слуги зажгли серебряные светильники и внесли первую перемену блюд, затем вторую и третью. Сегодня на стол подавали много рыбы, что было не удивительно, ведь владыка Тянься достиг, наконец, края земли, а значит и пределов моря. Император ел жадно, принимая яства из рук верного Чжао Гао, пробовавшего каждое блюдо перед тем, как передать его повелителю. В Ши-хуане словно пробудилась жажда жизни, в последнее время все сильней угасавшая. Он требовал новых яств и вина.

Принесли вино, сваренное из проращенного риса. Ши-хуан выпил один за другим два бокала и почувствовал, что захмелел. Тогда он, не выпуская из рук чашки, выразительно покосился на сидящего у правой его ноги евнуха. Тот без слов понял желание повелителя и, поднявшись, засеменил к выходу из шатра. Вскоре он вернулся, ведя за руку неуверенно ступающего человека, чьи глаза перетягивала перевязь. Это и был несчастный слепец Гао Цзянь-ли. Евнух хотел усадить певца неподалеку от входа, но сердце императора желало громких звуков цитры, и он жестом повелел посадить Гао Цзянь-ли подле царственных ног.

– Играй! – приказал Ши-хуан, когда слепец уселся на ковер.

Услышав голос повелителя Поднебесной рядом с собой, Гао Цзянь-ли вздрогнул. Из-под прикрытого повязкой мертвого левого глаза его покатилась слеза.

– Играй! – повторил Ши-хуан, чья душа требовала бередящих сердце звуков.

Певец, не прекословя, тронул чуткими пальцами струны сладкоголосой цитры. И поплыли нежные, чуть надрывные звуки А потом Гао Цзянь-ли запел. Он пел о любви и печали. Он пел о счастье и неспешном течении жизни.

Прекрасен тихий день в начале лета,

Зазеленели травы и деревья.

Лишь я один тоскую и печалюсь

И ухожу все дальше, дальше к югу.

Все беспредельно пусто предо мною,

Все тишиной глубокою укрыто.

Тоскливые меня терзают мысли,

И скорбь изгнанья угнетает душу.[49]

Слепец пел, а император с тихой грустью внимал этому пению. И все князья затихли, не осмеливаясь потревожить грусть повелителя. А Гао Цзянь-ли пел и пел. Потом он устал, и голос его стал хрипл.

– Вина! – приказа! Ши-хуан.

Слуга проворно поднес певцу чашу с крепким вином. Гао Цзянь-ли неторопливо осушил эту чашу.

– Пой еще! – повелел император.

И слепец запел. Он пел о любви и печали. Он пел о счастье и неспешном течении жизни.

Все время я страдаю и печалюсь

И поневоле тяжело вздыхаю.

Как грязен мир! Никто меня не знает.

И некому свою открыть мне душу.

Я знаю, что умру, но перед смертью

Не отступлю назад, себя жалея.

Пусть мудрецы из глубины столетий

Мне образцом величественным служат.

Гао Цзянь-ли в последний раз тронул струны цитры, и последние звуки растаяли в тишине. Император ощущал умиротворение, какого не испытывал уже много лет. Чудесная песня словно унесла все его тревоги и страхи. Отступил ужас смерти, императора больше не грызли мысли о предательстве, заговорах и отравленных кинжалах убийц. Он улыбался деве с завораживающе голубыми глазами, столь прекрасной, что захватываю дух. Он улыбался…

– Ты хорошо пел, слепец! – прошептал император. – Проси награду. Любую, какую захочешь.

Гао Цзянь-ли усмехнулся. Движение губ его было грустным, словно полуденное облачко.

– Я попросил бы глаза, но ведь ты не дашь мне их.

– Не дам, – согласился Ши-хуан. – Глаза не дам.

Он вдруг не к месту вспомнил, как пытливо заглядывал в глаза истекавшему кровью Цзин Кэ, надеясь прочесть в них ужас пред надвигающейся смертью. Вспомнил…

– Тогда поднеси мне чашу вина. – Император бросил взгляд на слугу, но певец поспешно прибавил:

– Собственноручно!

Ши-хуан задумался. Приближенные, отводя взоры, искоса поглядывали на своего повелителя. Просьба была слишком дерзкой, чтобы остаться безнаказанной. Но сегодня император был милостив. Сегодня душа его цвела, словно майский цветок; сегодня его ждала чаша с чудесным питьем, возвращающим силы и молодость.

– Будь по-твоему! – решил Ши-хуан. – Тянь-цзы способен унизиться даже перед самым ничтожным своим слугой, если этот слуга искренне любит своего повелителя!

Повинуясь взгляду императора, раб подал ему чашу. Ши-хуан поднялся и протянул чашу Гао Цзянь-ли. Тот, неуверенно шаря в воздухе, принял ее и…

Должно быть, судьба была в этот день милостива к императору. Цитра, какую намеревался опустить на его голову слепец Гао Цзянь-ли, просвистела на волосок от виска, лишь сбив корону. С размаху ударившись о пол, инструмент раскололся, брызнув во все стороны шариками свинца. Гао Цзянь-ли заблаговременно подготовил свою месть, превратив инструмент в грозное оружие, но увы, несчастный слепец промахнулся!

Закричал от ярости, Ши-хуан выхватил меч и рубанул им по голове несостоявшегося убийцы. Клинок раздвоил череп Гао Цзянь-ли надвое, кровь и вино из выпавшего из рук певца кубка брызнули на одежды и лица оцепеневших от ужаса придворных.

Потом все дружно загомонили и бросились на выручку к властелину, но тот не принял помощи. Слепец рассчитывал на цитру. У любого из приближенных мог оказаться в рукаве нож. Вращая мечом, император удерживал слуг на расстоянии от себя. Он страшно кричал. Кричал до тех пор, пока не вбежали ланчжуны, оттеснившие насмерть перепуганных князей. Повинуясь приказу императора, телохранители выдворили придворных из шатра, не позволив остаться в нем даже верному Чжао Гао. Лишь дрожащий от ужаса удафу Сюй-ши с его эликсиром был оставлен при императоре. Его посадили в дальнем углу покоев, а Ши-хуан расположился напротив, держа на коленях залитый кровью меч.

Пришла ночь, а с нею на землю сошли тьма и покой, едва нарушаемые мерцанием свечей. Император неподвижно сидел на шелковой подушке посреди разоренного сумятицей шатра. Сюй-ши, боясь пошевелиться, сидел напротив. От долгого сидения и неудобной позы руки и ноги чиновника страшно затекли, но он стоически терпел муку, сознавая, что лучше иметь онемевшие, нежели отрубленные члены.

Наконец из-за полога донесся голос стражника, сообщившего, что луна вошла в свой зенит. Император посмотрел на чиновника, тот с трудом поднялся и на подкашивающихся от волнения и усталости ногах приблизился к повелителю. В руках Сюй-ши был сосуд, полный чудесного зелья. Под пристальным взором императора фанши перелил эликсир в золотую чашу.

– Отпей сам! – прошептал Ши-хуан, поглаживая пятицветный крапчатый камень с горы Отдохновения – вернейший оберег от яда.

Чиновник повиновался, сделав глоток из чаши. Зелье оказалось густым и противным на вкус.

Какое-то время император выжидал, пристально рассматривая Сюй-ши, но не приметив признаков отравления, начал пить сам. По лицу Солнцеликого разлилась гримаса отвращения, но Ши-хуан пересилил себя и допил зелье до самой последней капли.

– Если со мной что-то случится или я не ощущу прилива сил, завтра ты будешь казнен, – медленно выговорил он, отирая бороду и усы.

Сюй-ши кивнул. Он уже совладал с собой и знал, что угроза пуста. Покуда повелитель Тянься не обретет вожделенного бессмертия, ничто не грозит ему, удафу Сюй-ши, единственному, кто способен открыть путь к этому самому бессмертию. Низко кланяясь, Сюй-ши покинул шатер, оставив Ши-хуана наедине с собой.

Вновь установилась тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием оплывших свечей да далеким шелестом дремлющих волн. Император наслаждался покоем, с любопытством внимая ощущениям, исходящим из его тела.

Снадобье начало действовать. В желудке зародилось тепло, блаженной волной расползавшееся по жилам. Члены обрели мягкость и странную легкость, сознание стало невиданно ясным и восприимчивым к шорохам и образам. Глаза могли различить мельчайшую тень, уши ловили самый слабый шорох. Император мог различить голоса окруживших холм ланчжунов и сладострастные голоса наложниц, взор его, обретший невиданную силу, пронизывал своды шатра, и повелитель Тянься мог любоваться мерцанием звезд, переводя взор с Да-цзюэ на Тянь-цяна, с созвездия Чжан на Чжун-син, с Бэй-доу на туманистую россыпь Тянь-ханя.[50] Он задумался и не заметил, как к нему приблизился человек, неслышно обошедший расставленную вокруг стражу.

Ши-хуан невольно вздрогнул, внезапно обнаружив пред собой незнакомца. Тот был худ и совершенно сед, а узкая борода его касалась пояса, хотя человек был обычного роста.

Незнакомец не шевелился, пристально разглядывая императора. Ши-хуан медленно потянулся к лежащему справа мечу. Заметив сей жест, старик улыбнулся, а император ощутил легкий стыд. Еще не хватало, чтобы последний из цяньшоу считал его трусом! Горделиво расправив узкие плечи, Ши-хуан произнес, не очень громко, но и не тихо, так, чтобы его слова расслышала стража, но и так, чтоб незнакомцу не пришло в голову, будто властитель Поднебесной желает призвать к себе эту самую стражу:

– Кто ты?

Незнакомец ничего не ответил и вновь улыбнулся. Ши-хуан ощутил раздражение. Если незваный гость желал ему зла, то пора было выказать враждебные намерения. Если же… Что он мог желать еще? Что?! Император не любил неопределенности, особенно если та касалась его.

– Я спрашиваю тебя: кто ты?! – повторил император. На этот раз незнакомец соизволил ответить.

– Мое имя – Ань Ци-шэн. Я торгую лекарствами.

Лекарь? Ши-хуан испытал облегчение. Не цыкэ и даже не мстительный слепец, а всего лишь лекарь, наверняка жаждущий всучить своему властелину какой-нибудь чудодейственный порошок.

– Я не цыкэ, – вдруг подтвердил лекарь.

Император насторожился, чувствуя, как кровь прилила к щекам.

– Откуда ты знаешь, что я подумал о цыкэ?

Гость не стал занимать время пустым лукавством.

– Я могу читать мысли.

Ши-хуан скривил губы, подумав, что пора бы позвать стражу.

– Разве такое возможно?

– Почему бы и нет? – дерзко, вопросом ответствовал лекарь.

Император обратил улыбку в холодный смех.

– Докажи. О чем я сейчас думаю?

– О ночи, о равнодушном лике Тай-инь, о тишине. – Властитель Цинь хотел покачать головой, но гость опередил это намерение. – О смерти! – вдруг со значением прибавил он.

– О смерти? – Император вздрогнул. – Но как ты узнал?

– Я же сказал тебе: я способен читать мысли, – ответил старик.

– Ты маг? Фанши?

Гость задумался и, после небольшого колебания, согласно склонил голову.

– Можно сказать и так. А можно и не сказать.

– Что это значит?! – воскликнул Ши-хуан, чувствуя, как в груди разрастается новый комок гнева.

– Я – маг, но я не вызываю духов, не бормочу заклинания, не приношу жертвы и даже не берусь сварить священный напиток бусычжияо. Я прошел через все это. Я лишь торгую лекарствами и рассуждаю. И еще я живу.

Император усмехнулся.

– Невелика премудрость – жить.

– Если только ты не живешь вечно.

– А ты живешь вечно? – все с той же язвительной усмешкой полюбопытствовал владыка Цинь.

– Нет, всего лишь тысячу лет. Но это не первая тысяча.

У Ши-хуана от волнения сперло в горле.

– Кто ты? – прохрипел он, пытаясь протолкнуть внутрь липкий комок. – Кто?! Смерть?!!

– Я лекарь, я торгую лекарствами. И еще я учу жить, – терпеливо ответил старик.

– Так научи! Научи меня! – закричал Ши-хуан. – Научи меня жить!

– Жить? – переспросил гость, испытующе глядя на взволнованного повелителя Поднебесной.

– Жить вечно! – выдохнул тот, после чего поднялся и указал старцу на кресло, хранящее тепло божественного тела императора.

Гость, ничуть не смущаясь подобной милостью, сел, предоставив Ши-хуану стоять перед собой, словно последнему из слуг.

– Жить вечно! – сладко прошептал старик. – Смотря что ты подразумеваешь под вечной жизнью. Одни считают ею вечное блаженство среди богоподобных существ, другие – добрую память, третьи – изменение форм из материи в дух и грядущую власть над материей. Что влечет тебя?

– Тело! – ответил Ши-хуан. склоняясь в низком поклоне пред мудрецом. – Я хочу остаться в собственном теле! Навечно!

– Ясно. Тебе нравится твоя жизнь, и ты ничего не хотел бы менять.

– Да! – подтвердил император.

– Но страхи? Но болезни? Но печали и невзгоды?

– Они не пугают меня! Меня пугает лишь смерть!

– А чем кажется тебе смерть? Боль, приходящая с последним дыханием?

Император подумал и отрицательно покачал головой.

– Нет, я привык к боли, сопутствующей мне с самого рождения.

Маг улыбнулся, блеклая улыбка его едва походила на улыбку.

– Правильно. Так и есть, ибо умирание наше начинается с мига рождения. Собственно говоря, мы и рождаемся лишь для того, чтоб умереть. Так что же тогда есть смерть? Не знаешь? – Ши-хуан вновь покачал головой, а маг вновь улыбнулся. – Несправедливость, ужасающая несправедливость. Как смеет это – высшее, природа, бог, нечто – поступать с человеком столь жестоким образом? Как смеет оно поступать так со мной?! Потом приходит осознание небытия, преследующего по пятам. Потом ты ощущаешь страх – страх неизвестности и безвозвратности. И, наконец, обрыв, финал, ничто.

– Но я не хочу, не желаю!

Ань Ци-шэн тоненько, противно засмеялся и сказал совсем те слова, что говорил некогда Люй Бу-вэй.

– Не ты первый, не ты последний.

Ши-хуан ощутил привычную ярость, столь великую в его тщедушном теле.

– Но я же Первый. Я Первый и Величайший!

– Ты сам присвоил себе это имя, а нужно, чтобы Первым и Величайшим тебя признал мир. И нужно иметь чистое сердце. Только чистый сердцем сумеет достичь вершины священной горы. Ты уверен, что у тебя чистое сердце? – Ши-хуан ничего не ответил на это, он не был уверен. – Только чистый сердцем может достичь неба.

– Я пробьюсь, я пробьюсь сквозь бездну волн! Я стану небожителем! Я войду в дом Солнца, в дверь где оно пробуждается! Если мне не удастся войти в ту дверь, я войду в дверь, где оно засыпает.

Старик покачал головой.

– Второй двери нет. Там смерть. Но я верю, что у тебя будет возможность проникнуть в первую дверь. Ищи острова небожителей. И там ты обретешь настоящий бусычжияо.

– А этот? Этот – обман? – вскричал император.

– Нет, он дарует здоровье и поворачивает к молодости. Но в нем нет истинной силы. Полную силу дает лишь сиянье священной горы. Лишь сияние…

Они говорили три дня и три ночи. И все это время ни приближенные, ни стража не осмеливались появляться пред очи Ши-хуана, ибо тот встречал каждого столь гневным взором, что дерзкий в ужасе падал ниц пред повелителем мира.

А на исходе третьего дня Ань Ци-шэн поднялся и улыбнулся.

– Ищи бессмертие на Востоке. И не отчаивайся, если не найдешь его разу. Небо дарует тебе еще не один год жизни. А сейчас – прощай!

– Но мы встретимся? Встретимся вновь? – закричал император.

– Непременно. Я приду к тебе спустя годы и открою великую тайну – тайну жизни и смерти!

Старик вновь улыбнулся, и Ши-хуану вдруг показалось, что он видит перед собой прекрасную девушку – ту самую, с голубыми глазами.

Император пришел в отчаяние, но оно длилось лишь миг. А затем он кликнул слуг и приказал строить корабли для путешествия в море Ланье. На этих кораблях должны были отправиться в неизвестность дети – сотни и тысячи чистых сердцем существ, которым единственным открыт путь в дом, где обитает Солнце. А еще император заказал Сюй-ши новую порцию эликсира и наградил его цзюйванем новеньких лянов.

Император ликовал. Сюй-ши улыбался. Эскадра кораблей готовилась выйти в море Ланье. Китай пребывал в эпохе невиданного процветания…

3.8

Предчувствия Отца Хеуча сбылись. Хунны вернулись. Они пришли в полнолуние на рассвете, когда племя Храбрые ди лишь пробуждалось. Сотни всадников на низкорослых, но крепких конях. Многие сотни. Они подошли незамеченными с подветренной стороны. Псы не учуяли их, беспечные сторожа проспали. Командовавший отрядом чжуки махнул рукой, и всадники хищными потоками устремились на холм. Так огонь взбирается на крону обреченного древа. Так талая вода захлестывает пень с оцепеневшим от ужаса зайцем. Хунны скользкими потоками огня бросились на становище ди.

Только тогда раздался сигнал тревоги – очнувшийся от дремы дозорный на сторожевой башне принялся трубить в рог.

Тревожный рев полоснул по сердцам. Воины племени Храбрые ди поспешно хватали оружие, выскакивали из жилищ и бросались к валу, насыпанному вокруг становища по настоянию чужеземца по имени Аландр. Они были растеряны, ошеломлены, ни один в спешке не позаботился о доспехе; бежали нестройной толпой, и ясно было, что подобная рать не продержится долго.

Аландр понял это сразу, ему хватило быстрого взгляда, брошенного из-под циновки, прикрывавшей вход в его скромное жилище. Понял и выругался. Раз не продержатся они, держаться должен был он.

– Помоги! – велел Аланд помогавшему ему подростку.

Тот суетливо бросился застегивать на хозяине панцирь. Когда на входе появился вождь Гумм, Аландр был почти облачен. Тело его защищал панцирь, голову – покатый, с личиной шлем, руки – сплетенные из металлических колец рукава и пластины налокотников.

– Что ты медлишь?! – закричат Гумм, выражая лицом тревогу и гнев.

– Воин не должен спешить, готовясь к битве! – ответил Аландр.

Раб помог застегнуть поножи и теперь скреплял на правом боку длинную юбку, плетенную из гибких ивовых прутьев, какая, по мнению чужеземца, должна была стать дополнительной зашитой от стрел. Перекинув через плечо горит, Аландр схватил меч и шит и бросился наружу.

На валу уже шел бой. Из-за внезапности нападения вал не стал преградой для нападавших, хотя и немного сдержал их напор. Разбросав немногочисленных воинов-ди, что подоспели к валу первыми, хунны преодолевав его и рассыпались по узеньким улочкам селения. Влажный утренний воздух был наполнен диким волчьим воем – так нападавшие пытались усилить смятение, уже посетившее сердца защитников становища.

Пора! Воткнув перед собой щит, Аландр извлек лук. Сухой свист тетивы, и первая стрела нашла жертву. Плотно сбитый кочевник в стеганой, с металлическими бляхами куртке, скатился к подножию вала. Следующая стрела настигла всадника, скакавшего бок о бок с первым. Тот слетел с попоны, словно выброшенный невидимой силой. Воин, чей шлем был украшен серебряной бляхой, успел выстрелить в Аландра, а чрез миг катался по земле, тщетно пытаясь вырвать из глаза грызущее мозг острие.

Аландр привлекал к себе внимание и подле него становились сбегавшиеся со всех сторон воины-ди. Выстроившись полукругом, они истребляли стрелами пытавшихся преодолеть вал хуннов. Скоро не один десяток врагов испятнал трупами землю у вала. Но это едва ль что давало, так как нападавшие уже ворвались в становище и избивали его обитателей.

– Держитесь здесь! – велел Аландр Гумму. Отбросив прочь лук и опустевший колчан, он вырвал из земли щит и побежал к центру селения.

Здесь уже бесновались визжащие всадники. Один из них тянул за косу отчаянно кричавшую девушку, другой безжалостно кромсал кривым мечом израненного воина-ди, тщетно закрывавшегося руками, третий орудовал факелом, поджигая жилища. Этого третьего Аландр сбросил на землю ударом кулака. Лошадка хунна присела под тяжестью могучего тела. Рывок поводьями, и она прыгнула вперед – прямо на того, кто рубил уже осевшего на землю мужчину. Чрез миг безголовое тело хунна рухнуло к ногам его жертвы. Третий бросил девушку и устремился на Аландра. С легкостью отбив громадным мечом кривой клинок врага, Аландр ударил хунна рукоятью в переносицу, превратив лицо в кровавое месиво.

В плечо ударила стрела. Наплечник смягчил удар, но острие все же проникло в мышцу, причинив боль. Воин рывком повернул коня направо, к стрелку. Тот бросился прочь. Разъяренный, Аландр погнался за ним и выскочил на площадку перед домом вождя, где сгрудилось несколько десятков врагов.

Лишь позднее он осознает, что это была засада, что враги специально охотились за ним – только за ним; что достаточно ему было выйти за вал, и хунны не тронули б селение Храбрых ди. Но в тот миг подобные тонкости мало волновали взбешенное болью и гневом сердце. Аландр не стал пересчитывать врагов, решив, что сделает это в бою. Крича, он направил коня на вождя номадов, выделявшегося среди прочих дорогим сверкающим шлемом и пластинчатым панцирем.

Залп стрел сбросил Аландра с хребтины коня. Хунны метили в несчастное животное, буквально истыкав его стрелами. Слегка оглушенный, воин вскочил на ноги. В тот же миг на него налетели трое, рассчитывавшие сбить Аландра с ног. Гиганту понадобилось три удара, чтобы устлать вражескими телами землю вокруг себя. Та же участь постигла еще троих, потом еще. Одних Аландр поражал мечом, другие валились наземь, опрокинутые ударом кулака или рывком за косу. Аландр наносил страшные удары, парируя вражеские и даже ухитряясь отражать щитом добрую половину летящих в него стрел. Он получил несколько ран и, хотя ни одна из них не была опасна, голову начинало кружить от кровопотери.

Это было безумное зрелище: один-единственный воин отражал натиск многих десятков всадников, пускавших в ход и стрелы, и копья, и мечи. И эти самые всадники, будучи отменными, прошедшими через многие схватки бойцами, ничего не могли поделать с воином, так как мастерство его было выше их понимания. В голове хуннов не укладывалось, как человек может одновременно отражать стрелу, увертываясь от другой, разрубать ударом меча копье, принимая в тот же миг наплечником выпад меча и при этом наносить ответные удары, каждый из которых был смертелен. И в диких сердцах номадов появлялся страх перед человеком, чей дух был еще более необуздан и дик, тело стремительно, а сознание хранило мудрость неведомых сынам степей ратных навыков.

Все решил брошенный сзади аркан. Направленная умелой рукой, петля затянулась вокруг шеи воина. Затем всадник резко дернул коня, сбив Аландра с ног. В тот же миг на него навалились с десяток врагов. Какое-то время Аландр разбрасывала их, словно котят, но петля все жестче вгрызалась в горло, отнимая остатки воздуха. Наконец сознание помутилось, и Аландр провалился в черную яму…

Когда он очнулся, вокруг была тьма. Тело ныло, словно его измолотили цепами, в ушах звенело. Аландр попробовал пошевелиться, но мышцы отказались повиноваться. Хунны постарались на совесть, опутав не только руки, но даже ноги и торс тонкой, но необычайно прочной веревкой. Столь прочными бывают только шелк и капрон, машинально подумал Аландр, вдруг осознав, что знает, что такое шелк и капрон. Из шелка делали прочные ткани и нити – с шелком ему приходилось иметь дело, его получали из нити особых червей. А вот капрон? Тайники сознания послушно подбросили зрелище бешено крутящихся шпулек, наматывающих тонкую, едва различимую нить; многие сотни шпулек, нанизанных на вал; и множество подобных валов, приводимых в движение громко гудящей машиной.

Странное ощущение – будто внимаешь воспоминанию из чьей-то чужой жизни. Аландр кашлянул и попробовал дотянуться до стягивавших грудь пут. Тотчас же во тьме послышался сдавленный голос.

– Могучий Воин, ты очнулся?

– Похоже на то. Кто здесь?

– Я, Куруш, а со мной еще трое.

– Где мы?

Вопрос был столь же нелеп, как и ответ.

– У хуннов.

– А почему так темно?

– Ночь, Могучий Воин. Ночь, наша последняя ночь. Эти негодяи засунули нас в яму, набросив сверху кошму. А сами сидят у костров и жрут мясо наших быков и пьют наше пиво. Чуешь, какой запах?

Аландр покрутил носом, но ничего не учуял.

– Нет. А что с остальными?

– Мертвы. И Гумм, и Хеуч, и остальные. Кстати, если ты думаешь перегрызть веревку зубами, оставь эту мысль. Ни один из нас не может ни дотянуться самостоятельно до своих узлов, ни помочь другому. Хунны прикрепили веревки к вбитым в землю кольям. Каждый из нас на привязи, к тому же на короткой.

– Ну, колья – это не проблема. Так говоришь, они убили всех?

Сверху донесся ликующий визг, хунны праздновали победу.

– Они пощадили лишь немногих женщин, что помоложе. Им всегда нравились наши женщины. Всех прочих они перебили. А завтра эта участь ожидает и нас.

– К чему столь мрачные мысли? – Аландр напружинил руки, проверяя прочность пут. Те были свиты на совесть. – Почему бы не предположить, что у них на наш счет иные планы?!

Куруш рассмеялся. Аландр почти физически ощутил этот смех – скрипучий, с сомкнутыми зубами.

– Другие? С их планами все ясно. Ты – их план!

– Что значит, я?

– У хуннов есть обычай приносить в жертву воинов-пленников. Они верят, что это дарует им благосклонность богов и силу над врагами. И чем отважнее и сильнее пленник, тем большую ценность он представляет как жертва, так как боги особенно охотно принимают сильных людей. Уничтожив в одиночку целый отряд хуннов, ты поразил их воображение. Они решили, что имеют дело с самым сильным воином, какой только может быть, разве можно найти жертву, более угодную небесам?

– Выходит, я – причина гибели Храбрых ди? – спросил Аландр. чувствуя, как чувство вины гнетет его сердце.

– Выходит, так. Если б они истребили тогда наш дозорный отряд или он спасся бегством, все этим и закончилось бы. Хунны редко нападают на становища ди. Что с нас взять? Другое дело черноголовые. – Куруш скрипнул зубами, и Аландр понял, что тот также ранен. – Но ты ни в чем не виноват. Ты поступил, как подобает воину. И не твоя вина, что все так повернулось. Нападение было слишком внезапным. Если бы мы ждали их, мы сумели б отбиться.

– Да, – пробормотал Аландр, прикидывая как выбраться из пиковой ситуации, в которой он очутился. – Как они собираются нас убить?

– Перережут глотки, а потом скормят псам. А черепа наши пустят на пиршественные чаши.

– Что будет потом, неважно. Меня волнует, как бы не дать им перерезать нам глотки.

Откуда-то сверху донесся взрыв восторженного визга и хохота. Хунны продолжали бурно отмечать свой успех. Они честно заслужили это веселье.

– Ладно, пусть все решает утро! – сказал Аландр. – Мы еще поглядим, кто кому перережет глотку!

Немного поколебавшись, он опустошил мочевой пузырь прямо в штаны. Конечно, это было не очень приятно, но еще менее было приятно спать, терзаясь от почечных колик. Улыбнувшись этой мысли, – нелепой ли, – Аландр вновь забылся. Ему грезились крысы…

Пленников вытащили из ямы, когда солнце висело на полпути от горизонта к зениту – хуннам потребовалось время, чтобы проспаться и похмелиться. К тому времени Аландр проснулся, с удовлетворением обнаружив, что чувствует себя вполне сносно. Раны почти не болели, куда сильней ныли руки и ноги, стянутые шелковой бечевой.

Щурясь от яркого солнца, Аландр, извлеченный из земляной тюрьмы ранее прочих, осмотрелся. Вокруг бесновалась толпа дикарей, – уродливые лица лоснились от торжества. Аландр улыбнулся, дикари загалдели. Один из них дернул веревку, проверяя прочность пут. Затем он же ткнул Аландра в спину и указал, вытянув руку, на небольшой холм, на вершине которого виднелась груда небрежно сваленных камней, подле которых уже прохаживался некий уродливый тип, поигрывавший здоровенным ножиком. Аландр криво усмехнулся. Ждут быка? Вот он я, бык!

Его толкнули в спину. Толчок был сильным, но воин даже не пошатнулся. С презрением покосившись на следовавших за ним, он шагнул вперед.

Пленников возвели на возвышение – видно чтоб зрители могли на них поглазеть. Аландр, в свою очередь, получил возможность осмотреться. Со всех сторон окружали невысокие, коренастые люди с узкими глазами и косицами за спиной. Число их было неисчислимо: людское море, вернее кольцо, окружавшее место, где должно было свершиться жертвоприношение, тянулось не менее чем на полполета стрелы. И вся эта толпа волновалась, подобно морю, испуская грозный ликующий гул. Толпа ликовала от мысли, что сейчас, на ее глазах, будет принесен в жертву богам этот громадный русоволосый человек, сразивший в бою многих отважных воинов-хуннов, но все же плененный еще более отважными. И потому толпа ликовала…

От нее отделились несколько человек, отличавшихся от прочих более добротной одеждой. Особенно выделялись двое – грузный коренастый богатырь – великан среди хуннов, облаченный в посеребренный доспех и высокий, явно чужеземного происхождения шлем, и юноша – узкий в талии и плечах, но насколько мог оценить Аландр, гибкий и жилистый. Такие отменно владеют луком и неутомимы в бою.

Доспехами юноша едва ли выделялся среди остальных, но на шее его блестела золотая бляха, более массивная, чем та, что отличала великана. Эти двое в сопровождении воинов поднялись к пленникам и стали рассматривать их. Потом толстяк заговорил. Он закричал высоким хриплым голосом, обращаясь к соплеменникам, затем воздел руки к небу, очевидно, взывая к богам. Зрители внимали ему в почтительном молчании. Но Аландр не был зрителем, и потому он позволил себе полюбопытствовать, бросив Курушу вполголоса:

– Что он говорит?

– О великой жертве, какую он намерен принести Небу.

Аландр хотел спросить еще, но один из стражников с силой ткнул его древком копья в бок, приказывая замолчать. Могучий воин повиновался, одарив хунна взглядом, не предвещающим доброго. В этот миг великан закончил свою речь. Церемония жертвоприношения не отличалась сложностью ритуала, и потому чжуки просто кивнул жрецу, какой должен был перерезать пленникам глотки. Тот отвесил поклон, после чего шагнул к Аландру.

– Скажи толстяку, что я хочу сказать ему пару слов! – быстро бросил Аландр Курушу.

Тот удивился, но послушно перевел слова Аландра. Чжуки что-то прорычал в ответ.

– Он спрашивает, что именно ты хочешь сказать?

– Скажи, это касается лишь нас – меня и его! – с улыбкой ответил Аландр.

Куруш вновь перевел. Во взоре великана зародилось сомнение. Он покосился на стоявшего рядом юношу, тот утвердительно кивнул. Тогда великан шагнул к воину. Тогда…

Что случилось тогда – не сумел бы предвидеть никто. Аландр вдруг напряг руки с такой силой, что врезавшиеся в мышцы путы не выдержат и лопнули, разбрызгав капельки выступившей из пор крови. Рука Могучего воина устремилась к глотке хунна. Тот попытался увернуться, но Аландр был быстрее. Одно движение, и великан оказался во власти своего пленника. Тут опомнились стражники, бросившиеся на выручку предводителю. Одного из них Воин убил ударом ноги в челюсть. Второй рухнул, хватаясь за брюхо, вспоротое собственным мечом. Свистнула стрела, но Аландр увернулся. Под вторую он подставил чжуки. взвывшего от боли, когда каленое острие вонзилось ему между ребер.

Теперь в руках Аландра был меч, каким он ловко отбивал выпады пытавшихся поразить его стражников. Но все это было бессмысленно. Враги окружали со всех сторон, и вот-вот должны были вскинуться многослойные луки. Вот-вот… Аландр с хрустом переломил массивную шею чжуки и отшвырнул прочь обмякшее тело. Он встал, широко раскинув руки, показывая, что готов принять и честный бой, и смерть. Он стоял на холме, а вокруг были крысы. И смерть…

Она не пришла. Юноша с золотым диском на груди вдруг издал крик. И луки, уже готовые расстаться со стрелами, опустились, послушные этому крику. А юноша улыбнулся – хитро и со смыслом. И Воин понял, что будет жить.

А где-то далеко шевельнулись губы прекрасно незнакомки – еще незнакомки, шепнувшие:

– Император извлекает меч…

«Вода в реке И холодна»

Жизнь и смерть Цзин Кэ, убийцы и поэта[51]

(Восток)

Ветер суров,

вода в Ишуй холодна,

Храбрец уходит

и не вернется назад…


Утро выдалось ветреным. Ветер надрывался заунывным стоном, когда маленькая процессия следовала к реке Ишуй. Принц Дань жалко улыбался, Гао Цзянь-ли нервно подергивал струны цитры, Ся Фу хмурился и отводил взор.

Лицо Цзин Кэ было твердо. Глядя на это лицо, крепился и юный убийца У Ян. Пели птицы, и голоса их звучали нестройно, с печалью. Солнце светило блекло, словно лежалый яичный желток. Влажная от травы роса серела хладом. Наступили зима, и никто не ждал добра от этой зимы.

Колесницы неспешно приблизились к мосту через реку Ишуй. Слуги извлекли пузатый кувшин и наполнили до краев чаши. Цзин Кэ принял свою твердой рукой, не расплескав ни капли.

– За принца! – сказал он. – За вечное царство Янь! За нашу удачу!

Он залпом выпил вино и ударил чашу о землю. У Ян с нервностью засмеялся, Гао Цзянь-ли ударил по струнам цитры, а Цзин Кэ запел. Голос его был грозен и мужественен, и колкие мурашки бежали по телу при звуках его. Печально звенела цитра, и звон этот наполнял слезами очи внимавших песне.

А потом Цзин Кэ улыбнулся и взошел на колесницу, У Ян последовал за ним. Когда лошади тронулись с места, Ся Фу крикнул героям:

– Да будет это напутствием вашему мужеству!

Рванув из-за пояса нож, Ся Фу полоснул им по горлу и пал, окропляя кровью дорожную пыль.

Цзин Кэ кивнул. Он тронул поводья, побуждая коней ступить на мост. И кони сделали шаг, этим шагом своим отрезав путь назад. Колесница с двумя храбрецами становилась все меньше, обратившись в далекую точку, а из мутной рассветной хмари неслась пронзительная песнь Цзин Кэ, который внимали наследник Дань, насмешник Гао Цзянь-ли и выходящий на путь к предкам герой Ся Фу.

Ветер воет,

вода в реке И холодна.

Молодец уходит,

но не вернется обратно.

И страшно выл ветер…

В год воды и обезьяны тридцать седьмого цикла Дань, наследник царства Янь, бежал из Цинь…

Дань, Янь, Цинь…

Нетрудно и запутаться в этой причудливой игре звуков и слов, непривычных нашему слуху, настоящей головоломке для того, кто ведет начала мира от Эллады, Рима, великих культур семитского востока и Ирана. Причудливая игра звуков и слов – это Китай, мир необычный, загадочный, даже странный. Странный…

Признаться, я с некоторым предубеждением относился к китайской истории. И, полагаю, был не одинок в этом своем предубеждении. В сравнении с остальным миром Китай представляется слишком манерным, медлительным, почти закостенелым… Реки его плавны, долы ровны, говор и нрав обитателей дол неспешен и размерен. Здесь смерть не смерть, а жизнь не жизнь. Здесь живут столь незаметно, будто не живут вовсе. Здесь умерщвляют естественно и бестрепетно, будто жнут жатву. Здесь философствуют чиновники, а философы служат за плату владыкам, добиваясь придворной карьеры. Здесь рождаются и бесследно исчезают могущественные княжества и грандиозные империи. Это иной мир, столь необычный, что сознанию европейца трудно, почти невозможно постичь его. Это совсем другой мир, какой я лишь пытаюсь постичь. Это мир, какой я, возможно, никогда не постигну.

Итак, был год воды и обезьяны, девятый по счету тридцать седьмого цикла. В этот год наследник Дань бежал домой. Несладко жилось ему во дворце сиятельного князя Чжэн, глумившегося над несчастным наследником Данем. Заложникам редко бывает сладко, владыка ж Цинь был безжалостен к ним, кормя отбросами и ставя князей ниже самого ничтожного туна.

Не раз и не два наследник Дань униженно молил владыку Цинь вернуть ему свободу. Князь Чжэн лишь насмехался, а однажды пообещал:

– Я отпущу тебя, если у ворона побелеет голова и вырастут рога у лошади!

Но кто видел ворона с белой головой или лошадь с рогами! И потому наследник Дань выкрасил мелом голову ворона и привязал вервью оленьи рога скакуну жестокого князя. А потом бежал, посчитав, что честно исполнил веление властителя Цинь. Теперь князь мог воочию видеть белоглавого ворона и рогатую лошадь, и не вина в том Даня, что первый же дождь смоет седину с птичьего черепа, а первый же ветер сорвет рога с лошадиной морды. Дань исполнил задание и был свободен от клятвы.

Он вернулся домой, где был с радостью принят своим отцом Си, князем царства Янь. Но Дань знал, что Чжэн не простит ему этого бегства. Чжэн вообще ничего не прощал, почему и был сильнейшим среди чжухоу – владетельных князей. Не просто сильнейшим, но желающий стать единственным. Тигр подкрадывался к месту, где собрались звери.

– Тигр подкрался к нам! – сказал Дань отцу.

Тот пожал плечами. Он ничего не мог поделать.

– Тигр подкрался к нам! – обратился Дань мудрецу Цюй У, знавшему почему загораются звезды и кто порождает ветер. – Мы должны что-то сделать, дабы остановить Тигра. Но что, мудрейший? Если и взять в расчет весь народ, населяющий Янь, то и тогда Янь не одолеет Цинь. Долгие годы уйдут на войну, и все равно впустую, ибо ясно – сил не хватит. Уповаю на одно – созвать наиотважнейших мужей Поднебесной, собрать великих воинов, какие не есть среди Четырех морей. Разорю страну, опустошу казну – лишь бы достойно принять храбрецов. Дорогие богатства и сладкие речи продам я Цинь, и Цинь, позарившись на подачки мои, мне поверит. А там уж дело за одним мечом. Меч разом избавит от позора, что лежал бы на роде Даня десять тысяч поколений. Ну, а если не выйдет, как задумано, пусть живой Дань спрячет свой лик от Неба. Пусть в неутоленной досаде уйдет он, мертвый, к Девяти истокам. И уж тогда любой князек засмеется, указуя пальцем на Даня. Кто останется жив, кто будет мертв во владениях моих, что к северу от реки Ишуй, не знаю. Но и тогда ты, достойный муж, не избегнешь позора. С почтением отправляю тебе письмо и надеюсь, что ты со всей зрелостью мысли обдумаешь написанное.[52]

И наставник, обдумав, ответил:

– Принц ценит мужество храбреца и уповает на силу меча, но дело, от коего принц ожидает успеха, я считаю не до конца продуманным. Ваш подданный предлагает войти в союз с Чу, объединиться с силами Чжао, вовлечь в сговор также царства Хань и Вэй и только после этого пойти на Цинь. Только так можно победить Цинь.

Но принц остался недоволен такими словами. Как может волк договориться с лисой, а ленивый медведь с пронырливым зайцем? Что общего между оленем и холоднокровной жабой? Лишь то, что они явились на свет по прихоти Пань Гу.[53]

Нет, Дань не был доволен подобным ответом. Призвав наставника, он выказал ему свое недовольство. И напрасно мудрый Цюй У твердил притчу о прутьях и венике. Дань не желал взывать о помощи к соседям, которым не верил. Он был молод и нетерпелив, и обида его жаждала быстрого мщения.

– Сердце не может ждать! – сказал он.

– Тогда обратись к Тянь Гуану, – посоветовал мудрый Цюй У. – Он руководствуется сердцем, когда я полагаюсь на разум.

И наследник Дань призвал к себе Тянь Гуана. Тянь Гуан был сюэши, чьего совета добивались многие владыки. Но лишь немногие из этих многих знали, что в далеком прошлом Тянь Гуан был цыкэ – человеком, убивающим за деньги. Состарившись, он стал мудрецом, ибо смерть учит мудрости, но не отошел от дел. Наследник Дань встретил гостя низким поклоном.

– Здравствуй, учитель, – сказал принц. – Счастлив видеть вас. Гляжу на ваш нефритовый лик, и мнится мне, что явился спаситель, готовый защитить царство Янь.

Тянь Гуан кивнул.

– Что тебе нужно?

– Отомстить и спасти мое царство!

– Так отомстить или спасти? – тая лукавинку, полюбопытствовал мудрец.

Принц поколебался, но решил быть до конца честным.

– Отомстить!

– Хорошо! – сказал Тянь Гуан. – Месть – сладкое чувство. Я помогу тебе. Но для этого я должен подумать.

– Сколько тебе будет угодно, учитель! – склонился в низком поклоне Дань.

Тянь Гуан думал три месяца, вкушая лучшие яства и наслаждаясь любовью юных красавиц, каких приводил ему Дань. Наконец он призвал к себе принца.

– Тебе не нужно великое войско. Тебе не нужны многие богатыри. Тебе нужен лишь один человек, умелый, отважный и решительный.

– У меня много таких! – откликнулся принц.

– Кто, например?

– Герои Ся Фу, Сун И, У Ян.

Тянь Гуан задумался, после чего покачал головой.

– Нет, это не то. Ся Фу яростен, словно Ин-хо, но в гневе лик его красен, подобно лику Ин-хо. Это выдаст его. Сун И злобен, словно Чэнь-син, но в злобе лицо его темнеет, словно Чэнь-син. Он будет разоблачен. У Ян опасен, словно Суй-син, но в мгновенья опасности его лик бледнеет, словно диск Суй-син. Это не укроется от глаз слуг хоу Чжэна. Они не подходят для столь великого дела. Тебе нужен такой цыкэ, чье лицо не покраснеет в мгновенье ярости, не почернеет в минуту злобы и не обратится в мел в миг опасности.

– Ты знаешь такого, учитель?

– Да. Цзин Кэ – вот кто тебе нужен! Мозг его быстр, память верна, тело не знает усталости, а длань – пощады. Он не соблюдает приличий в малом, но стремится прославиться в великом. Он спас многих, а еще большим помог ступить на дорогу предков.

– Ты знаешь его? – спросил Дань.

Тянь Гуан кивнул.

– Лучше, чем кого бы то ни было.

– Ты можешь пригласить его ко мне?

– Да.

Принц заколебался. Приблизив губы к уху Тань Гуана, он шепнул.

– Но это должно быть великой тайной!

– Принц обижает меня! – ответил мудрец.

И Тянь Гуан отправился в путь. Тай-ян освещал ему путь днем, Тай-Чжэн светила ночью. Наконец мудрец достиг деревни, в какой жили Цзин Кэ и его приятель Гао Цзянь-ли. Цзин Кэ лишь недавно перебрался туда. До этого он жил в царстве Вэй и служил хоу Юаню.[54] Но Юань не слушал Цзин Кэ, и тогда тот переселился в Янь. А вместе с ним царство Вэй покинул собачник Гао Цзянь-ли, лучший из всех, кто познал душу цитры. Они поселились в одном доме. Цзин Кэ пил вино-цзю и слагал прекрасные песни. Гао Цзянь-ли тоже пил вино и услаждал слух звуками цитры. Очарованные этими звуками, богачи давали Гао Цзянь-ли деньги – полновесные цини. Еще больше циней давали Цзин Кэ: одни – за учебу владения мечом, копьем и кинжалом, другие – называя жертву, а третьи – чтобы не стать этой жертвой. Денег хватало, и друзья наслаждались неспешным течением жизни.

Когда Тянь Гуан вошел в их дом, Цзин Кэ пел, а Гао Цзянь-ли подстраивал под его слова нежные звуки цитры.

Прекрасен тихий день в начале лета,

Зазеленели травы и деревья.

Лишь я один тоскую и печалюсь

И ухожу все дальше, дальше к югу.

Все беспредельно пусто предо мною.

Все тишиной глубокою укрыто.

Тоскливые меня терзают мысли,

И скорбь изгнанья угнетает душ.[55]

И звуки песни были столь прекрасны, что радостные слезы полились из глаз Тянь Гуана. Увидев мудреца, Цзин Кэ оборвал песнь и поднялся навстречу ему.

– Здравствуй, учитель, – сказал он, нежно отирая ладонью слезы со щек Тянь Гуана.

Когда-то давно Тянь Гуан учил Цзин Кэ владеть мечом и не бояться вида крови.

– Здравствуй, Цзин Кэ. Рад видеть тебя.

– Что привело тебя ко мне, учитель?

– Есть дело. Как раз для тебя. Не требуется соблюдать приличий и ждет великая слава. Наследник Дань готов дать тебе все это!

Убрать? – глазами спросил Цзин Кэ. Убрать, – глазами ответил Тянь Гуан.

– Кого? – спросил Цзин Кэ.

– Тебе понравится, – ответил Тянь Гуан.

– Согласен, – сказал Цзин Кэ. – Меня устраивает. Что я должен делать?

– Ступай к наследнику Даню. Он ждет тебя.

– Хорошо. А сейчас выпей вина. А потом мы будем петь песни, наслаждаясь звуками цитры.

– Не сейчас. Наследник Дань просил меня сохранить все в тайне, он не доверяет мне. Тянь Гуану стыдно жить под подозрением!

Сказав это, Тянь Гуан отвернулся к стене, заглотил язык[56] и упал бездыханным.

– Жаль, – вымолвил Цзин Кэ, накрывая покрывалом холодеющее тело учителя. – Когда-то он был хорошим цыкэ!

Гао Цзянь-ли налил вина, и они помянули чистую душу Тянь Гуана.

Дань принял Цзин Кэ и Гао Цзянь-ли с великим почетом. Правда, Дань был опечален смертью мудреца Тянь Гуана. И, говорят, наследник долго потом пребывал в беспамятстве, был сумрачен и мрачен.

Наследник Дань приблизил Цзин Кэ, поставив его выше прочих друзей. И это задевало их. И однажды гневный Ся Фу, желая задеть Цзин Кэ, спросил:

– Чем может такой, как ты, услужить наследнику Даню?

– Мечом и словом! – ответил Цзин Кэ, не желавший ссориться с отважным Ся Фу. Тот усмехнулся.

– Меч и слово имеет каждый из нас!

– Но меч разнится от меча, а слово от слова. Настал миг, когда требуются острое слово и безжалостный меч.

– Ты полагаешь, что мое слово не столь остро, а меч милосерднее? – Лицо Ся Фу покраснело от гнева.

– Нет, но гнев твой выдает твои намерения прежде, чем слово или меч. А настоящий цыкэ должен оставаться бесстрастным, словно сталь, соприкасающаяся с нежным шелком!

Сказав это, Цзин Кэ подкинул вверх тончайший шелковый платок и стремительными ударами меча рассек лоскут ткани на равные четвертинки.

– Отличный удар! – похвалил Ся Фу, обладавший мужеством признать превосходство соперника.

Цзин Кэ поклонился в ответ, благодаря за доброе слово. И они стали друзьями.

Наследник Дань оказывал гостю почести, о каких только смеет мечтать смертный. Он кормил его яствами, приготовленными на пяти треножниках, поил лучшим вином и светлой брагой, ублажал красивейшими из красавиц.

Когда Цзин Кэ, гуляя по саду, бросил камень в квакавшую у берега лягушку, принц повелел принести блюдо, полное золотых монет, чтобы Цзин Кэ мог продолжать забаву, не марая рук о недостойные камни.

Когда Цзин Кэ, путешествуя на колеснице, сказал, указав на запряженного в нее скакуна: «Я слышал у него необыкновенно вкусная печень», – принц приказал тут же заколоть коня, хотя это и был его любимый конь, и приготовить лакомство драгоценному гостю.

Когда Цзин Кэ похвалил искусство красавицы, игравшей на цитре, принц тут же предложил гостю взять деву в подарок. Цзин Кэ с улыбкой ответил: «Я похвалил не ее, а лишь ее руки», – и принц повелел отсечь девушке руки и лично поднес их на золотом блюде.

Цзин Кэ принял дар и был грустен. Всю ночь он пил вино и пел песни с другом Гао Цзянь-ли. И печальные слезы лились из их глаз.

Я чувства сдерживаю и скрываю,

Но разве должен я скрывать обиду?

Ты можешь обтесать бревно, как хочешь,

Но свойства дерева в нем сохранятся.

Кто благороден, тот от злой обиды

Своим не изменяет убежденьям.

Нам надо помнить о заветах предков

И следовать их мудрости старинной.

А наутро Цзин Кэ обратился к наследнику Даню:

– Ты принимаешь меня, как лучшего из друзей, – это значит, что принц многого хочет от ничтожнейшего от своих слуг. Что я должен сделать?

Наследник Дань не стал таить своих помыслов.

– Мне нужна голова жестокого князя Чжэн. Только ты сумеешь ее добыть.

Цзин Кэ задумался. Поручение было ох как непросто!

– Это непросто, – сказал Цзин Кэ. – Владыка Цинь осторожен. Нужна лакомая приманка, чтоб подобраться к нему. Большая жертва! Не знаю, пойдешь ли ты, принц, на эту жертву.

– Я готов пожертвовать чем угодно, лаже всем царством Янь! – откликнулся наследник Дань.

Цзин Кэ улыбнулся.

– Этого не потребуется. Но мне нужна карта твоих южных земель. Владыка Цинь давно зарится на них и будет думать, что ты готов расстаться с частью своих владений. Еще…

– Что еще?

– Еще мне нужна голова достойного Фань Юй-ци. Прослышав о таком даре, владыка Цинь с радостью примет меня.

Наследник Дань нахмурился. Не по душе ему была мысль о смерти достойного Фань Юй-ци, полководца, бежавшего из Цинь под руку принца Даня.

– Я не могу исполнить твоей просьбы, – сказал принц.

– Тогда я сам исполню ее! – ответил Цзин Кэ.

Ночью он посетил Фань Юй-ци и сказал ему:

– Достойный генерал, я слышал, владыка Цинь отправил на костер твою жену и твоих детей и отнял все твои богатства. За твою голову обещана щедрая награда. Хочешь ли ты отомстить?

– Готов сделать все, чтобы месть совершилась! – ответил Фань Юй-ци, чья голова была отмечена сединой и шрамами.

– Мне лишь нужна твоя голова, отмеченная сединой и шрамами. Она порадует владыку Цинь, и он пожелает увидеть принесшего ее. Тогда я воткну клинок в его зловонное чрево!

– Да будет так! – сказал седой генерал, решительно поднимаясь. Он полоснул себя по шее мечом и умер так быстро, что глаза его не успели закрыться.

Наследник Дань горько рыдал над телом достойного Фань Юй-ци, а друзья Цзин Кэ и Гао Цзянь-ли вновь всю ночь пили вино и пели печальные песни.

И те, кто белое считают черным

И смешивают низкое с высоким,

Кто думает, что феникс заперт в клетке,

А куры – высоко летают в небе;

Кто с яшмой путает простые камни.

Не отличает преданность от лести, —

Те, знаю я, завистливы и грубы,

И помыслы мои им непонятны.

В ту ночь по небу бежала небесная собака,[57] предвещавшая великие беды.

Наутро наследник Дань принес большую очистительную жертву Инь. Затем он облачился в траурные белые одежды и вместе с друзьями вышел проводить храбрецов, взявшихся нанести смертельный удар Тигру. Он вышел проводить Цзин Кэ и напросившегося с ним У Яна, молодца, в тринадцать лет отведавшего вкус вражеской крови. У Ян имел при себе шкатулку с картой владения Янь, Цзин Кэ бережно нес ящик с седой головой Фань Юй-ци. За пазухой у каждого храбреца таился отравленный нож.

Утро выдалось ветреным. Ветер надрывался заунывным стоном, когда маленькая процессия следовала к реке Ишуй. Принц Дань жалко улыбался, Гао Цзянь-ли нервно подергивал струны цитры, Ся Фу хмурился и отводил взор.

Лицо Цзин Кэ было твердо. Глядя на это лицо, крепился и юный убийца У Ян. Пели птицы, и голоса их звучали нестройно, с печалью. Солнце светило блекло, словно лежалый яичный желток. Влажная от травы роса серела хладом. Наступили зима, и никто не ждал добра от этой зимы.

Колесницы неспешно приблизились к мосту через реку Ишуй. Слуги извлекли пузатый кувшин и наполнили до краев чаши. Цзин Кэ принял свою твердой рукой, не расплескав ни капли.

– За принца! – сказал он. – За вечное царство Янь! За нашу удачу!

Он залпом выпил вино и ударил чашу о землю. У Ян с нервностью засмеялся, Гао Цзянь-ли ударил по струнам цитры, а Цзин Кэ запел. Голос его был грозен и мужественен, и колкие мурашки бежали по телу при звуках его. Печально звенела цитра, и звон этот наполнял слезами очи внимавших песне.

А потом Цзин Кэ улыбнулся и взошел на колесницу, У Ян последовал за ним. Когда лошади тронулись с места, Ся Фу крикнул героям:

– Да будет это напутствием вашему мужеству!

Рванув из-за пояса нож, Ся Фу полоснул им по горлу и пал, окропляя кровью дорожную пыль…

Признаться, когда я столкнулся с китайской историей, меня поразило странное отношение китайцев к смерти. Шумеры придали смерти оттенок свирепого ужаса, для египтян она – безысходность, для греков, а позднее и римлян – трагедия. Трагедия в том смысле, что акт смерти торжественен, почти театрален. Сына Эллады или Италии заботил не столь ужас приближающегося небытия, а стремление придать смерти оттенок театрального действа. Эмпедокл бросается в огненную бездну лишь для того, чтоб приравнять себя сим жестом к небожителям. Сократ театрально, совсем как дурной позер, испивает чашу с цикутой. Алкивиад бросается грудью на вражеские копья. Регул возвращается в Карфаген, чтобы быть там казненным. Цезаря пред смертью более всего заботит мысль отойти к Манам в достойном виде. И наиболее ярко эта мысль выражена в смерти Нерона, пред концом своим горько сетующего: Какой актер погибает! Смерть – прежде всего представление, яркое, эффектное, вычурно-театральное.

Для китайца смерть – статистика, факт. Когда читаешь древнекитайские хроники, поражаешься, с какой бесстрастностью их авторы сообщают цифры потерь в междоусобных войнах, либо число казненных. Семьдесят, восемьдесят, сто тысяч. Когда Митридат перебил в Азии восемьдесят тысяч италиков, современники восприняли это как величайшую трагедию, передав это отношение и потомкам. Столь же гигантские цифры для китайского историка – всего цифры. Одни лишь цифры, и ни слова о страданиях и муках, ужасе и жестокости смерти. Умирает сто тысяч – факт, умирает один – также факт. Этот один отворачивается к стене и глотает собственный язык, другой со спокойствием взрезает себе горло. Наложнице отрубают руки, и это кажется почти само собой разумеющимся, вызывающим вовсе не ужас, а легкую грусть. А что в этом такого?! Принц Шу Сей, какой, справедливости ради нужно отметить, был китайцем лишь наполовину, а наполовину – хунном, потчевал друзей мясом красавиц, которые сначала веселили гостей, а потом подавались к столу в качестве главного блюда. И никто особенно не возмущался. А чему тут возмущаться? Ведь для китайца смерть – всего лишь факт, но не ужасный вопль, не уныние и уж тем более не трагедия.

И потому Цзин Кэ просто кивнул, воспринимая смерть Ся Фу как должное, как факт. Он тронул поводья, побуждая коней ступить на мост. И кони сделали шаг, этим шагом своим отрезав путь назад. Колесница с двумя храбрецами становилась все меньше, обратившись в далекую точку, а из мутной рассветной хмари неслась пронзительная песнь Цзин Кэ, который внимали наследник Дань, насмешник Гао Цзянь-ли и выходящий на путь к предкам герой Ся Фу.

Ветер воет,

стужа сковала Ишуй.

Молодец отправляется в путь,

ему не вернуться обратно.

И страшно выл ветер…

Посланцы прибыли ко дворцу могущественного властелина Цинь на рассвете. Сойдя с колесницы, Цзин Кэ обратился к подбежавшим к нему телохранителям князя Чжэн.

– Передайте своему господину, что я принес ему голову предателя Фан Юй-ци, а мой товарищ покорнейшее послание князя Янь с просьбой принять его под руку могущественного повелителя Чжэн!

Слуги бросились к князю – тот, торжествуя, повелел привести посланцев к себе во дворец.

Владыка Цинь сидел в большом золотом троне, по обе стороны от которого толпились бесчисленные хоу, гуандай, линчжу и ши, облаченные в роскошные одеяния. На самом князе был халат цвета взошедшего солнца, голову его венчала корона. Князь грозно уставился на гостей, после чего приказал им подойти ближе.

Цзин Кэ с улыбкой шагнул к владыке Цинь, У Ян остался стоять на месте. Ноги его дрожали, лицо мелело от страха.

– Что с твоим спутником, достойный гость? – спросил владыка Цинь, и голос его был напоен недоверием.

– Мы низкие люди, о повелитель. Мой товарищ взволнован, созерцая тебя! – как ни в чем не бывало, ответил Цзин Кэ.

Ин Чжэн кивнул, на лице его появилась улыбка. Он поманил к себе Цзин Кэ.

– Давай сюда свой дар.

Цзин Кэ с поклоном протянул владыке Цинь ящик с седой головой Фань Юй-ци. Князь достал эту голову и засмеялся от счастья.

– Заплатить ему тысячу цзиней! – велел он слуге. – А что это?

Цзин Кэ с поклоном подал шкатулку с картой. И в этот миг храбрец У Ян вдруг бросился к выходу из зала. Медлить было нельзя. Бросив шкатулку, Цзин Кэ выхватил нож, прокаленный в яде, и ударил им князя. Тот в самый последний миг отпрянул назад, и отравленное острие не достало до тела, лишь распоров одежды. Цзин Кэ замахнулся вновь, но князь побежал от него, расталкивая перепуганных слуг, неспособных защитить господина, ибо тиран не доверял даже ближним своим, запрещая иметь при себе мечи. Цзин Кэ устремился за ним. Он настиг жестокого Чжэна и вновь замахнулся, но в этот миг придворный лекарь бросил в глаза цыкэ порошок, каким потчевал князя от тяжелого живота. Пока Цзин Кэ протирал глаза, император выхватил меч, и нога Цзин Кэ покатилась по полу. Тогда Цзин Кэ бросил нож, но тот, сверкнув над головою князя, ударился о колонну из тунга, окованную серебром. А князь ударил вновь, отрубив Цзин Кэ руку. И Цзин Кэ расхохотался и сел спиною к колонне, вытянув уцелевшую ногу,[58] всем видом своим выражая презрение к подступающей смерти, и вооружившиеся слуги императора прикончили его многими ударами. Они же растерзали погубившего дело У Яна. Храбрецам не дано было вернуться обратно…

Владыка Цинь в великом гневе начал войну против царства Янь. Напрасно князь Си пытался умилостивить врага, послав ему голову наследника Даня. Войска Цинь продолжали наступление до тех пор, пока не завоевали царство Янь. А потом они двинулись против других царств и захватили их. Тигр совершил прыжок.

Минуло много лет. Владыка Цинь, нарекший себя императором Ши-хуаном, повелел забыть имя Цзин Кэ, но люди помнили его и пели сочиненные неизвестно кем песни. А по городам великой империи ходил бродячий певец, бередивший душу нежными звуками цитры.

Жизнь каждого судьбе своей подвластна,

Никто не может избежать ошибок.

И, неуклонно укрепляя душу,

Я не пугаюсь приближенья смерти.

Все время я страдаю и печалюсь

И поневоле тяжело вздыхаю.

Как грязен мир! Никто меня не знает,

И некому свою открыть мне душу.

Бродячий певец напрасно надеялся, что его никто не знает. Люди опознали его, и кто-то донес императору, что это – Гао Цзянь-ли. Кто еще мог столь чудесно играть на цитре! Император приказал схватить друга Цзин Кэ, но не стал убивать его. Историк Сыма Цянь пишет: «Но Цинь Ши-хуан, которому понравилась игра Гао Цзянь-ли, сжалился над ним и оставил его в живых, приказав только выколоть ему глаза. Он всегда восхищался игрой Гао Цзянь-ли и постепенно приблизил музыканта к себе».

Императору нравились грустные песни Гао Цзянь-ли, и долгими зимними вечерами он наслаждался этими песнями. Он почти полюбил Гао Цзянь-ли, даруя его своей милостью. Но Гао Цзянь-ли оказался неблагодарен. Однажды он попытался размозжить императору голову цитрой, в какую был залит свиней, но промахнулся. Император приказал казнить Гао Цзянь-ли, чтоб навсегда искоренить память о безумцах, дерзнувших поднять руку на Владыку Поднебесной.

Прошли века. Многие имена и события стерлись в летописи времени, многие герои канули в Лету, многие негодяи исчезли, словно их никогда и не было. Многие… Но не Цзин Кэ – наверно, герой, наверно, негодяй – отважный бретер, поэт и гуляка – храбрец, вечно отправляющийся в свой последний путь.

Ветер суров,

вода в Ишуй холодна.

Храбрец уходит

и не вернется назад…

Отражение-3

(год 79.11.531 от смерти условной бабочки)

Код Хранителя – Zet-194


Год с нарастающим напряжением

Основные события происходят в Иберии, где Ганнибал штурмует Сагунт. После долгой осады, воспрепятствовать которой не смогло даже посольство, прибывшее в Иберию, из Рима, карфагеняне берут город и разрушают его. Римские послы отправляются с протестом в Карфаген. Ганнибал начинает собирать войска для похода в Италию.

Перспектива: Следует ожидать войны между Римом и Карфагеном, где военный гений Ганнибала столкнется с отлаженной военной машиной Рима.


Важное событие в Египте, где спартанский царь Клеомен, находившийся в почетном заточении у царя Птолемея IV, поднял бунт. Восставшие воспользовались отсутствием Птолемея и рассчитывали на поддержку александрийцев, но просчитались. Бунтовщики были окружены и покончили с собой. Обезображенные тела их были выставлены на позор. Смерть Клеомена достойна сожаления, ибо мало кто из владык был так справедлив и благожелателен к своему народу, как этот царь.

Царя Птолемея подстерегала вскоре новая неприятность: он утратил владения в Келесирии, переданные царю Антиоху III наместником Теодотом, а также Селевкию, капитулировавшую перед сирийскими войсками.

Перспектива: Следует ожидать дальнейшей эскалации напряженности между Египтом и Сирией. Явный перевес на стороне сирийского царя Антиоха, имеющего мощную армию.


В Элладе продолжаются раздоры. В Спарте приходит к власти антимакедонски настроенный царь Ликург, который тут же начинает войну против ахейцев. Македоняне и этолийцы предпринимают взаимные вторжения.

Перспектива: Следует ожидать дальнейшей эскалации войны.


Рим воюет против Деметрия Фарийского. Консул Эмилий Павел разбивает Деметрия в битве под городом Фары, после чего овладевает Иллирией. Деметрий ищет убежища у Филиппа, царя Македонии.

Перспектива: Резонно предположить, что Деметрий не простит этой неудачи римлянам; не такой он человек, чтобы прощать. Учитывая недовольство Филиппа Македонского римской агрессией в Иллирии, следует ожидать ухудшения отношений между Римом и Македонией и возможного конфликта между этими государствами. Риму грозит война на два фронта: против Ганнибала и против Филиппа.


Ши-хуан продолжает инспекционные поездки по стране. Он поднимается на священные горы Ишань и Тайшань, где приносит жертвы богам. Также император посылает несколько тысяч мальчиков и девочек на поиски чудесных гор Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу, населенных небожителями.

Перспектива: Следует ожидать дальнейшего упрочения империи Цинь.


Также отмечены многочисленные конфликты: между Родосом и Византием, Митридатом Понтийским и Синопой, городами Литт и Кносс на Крите, динлинами и хунну в Восточной Азии.

Перспектива: Как ни грустно это сознавать, мир не стал совершенней.


Резюме Хранителя (код – Zet-194):

Течение событий в целом отвечает начертаниям данного Отражения. Отклонение: непредусмотренный конфликт между динлинами и хунну. Опасений пространственно-временного перекоса не вызывает.

Часть вторая

Вульго – Князь Ночи

Тьму прочерчивали тонкие лучи света – белые, серебристые, голубые, желтые, красные, в основном прямые, иногда колеблющиеся. Они пронизывали тьму насквозь. Некоторые были ярче прочих. Медленнее, медленнее…

Наконец, они перестали походить на нити паутины.

Лучи превратились в тонкие длинные прутья… затем в палочки… огненные черточки… А потом стали мерцающими точками.

Р. Желязны «Джек-из-тени»

1. Вой одинокого волка

Сквозь заснеженные перевалы острогов Бастарнских Альп[59] пробивался маленький отряд – шестеро всадников, облаченные в грубые одежды. Люди, жившие по ту сторону гор, не преминули б заметить про такие одежды, что они неуклюжие и варварские. Да, эти одежды были варварскими, ведь их носили живущие далеко на севере варвары. Да, они были лишены изящества, столь ценимого изнеженными жителями юга. Но они были прочны, удобны и, главное, в них можно было не опасаться холода, столь беспощадного зимою в горах. Шитые из овчины куртки, простеганные шерстяной нитью штаны, меховые сапоги, меховые шапки и тяжелые плащи из медвежьих шкур – такая одежда спасала не только от холода, но даже от стрел. Шестерым довелось убедиться в этом на собственном опыте, а их недругам пришлось испробовать остроту массивных мечей, что висели на левом боку у каждого всадника.

Кони месили рыхлый снег до тех пор, пока не стало темнеть. Едва солнце присело на отвесный гребень горы, один из путников, выделявшийся среди прочих резкими чертами лица, а также полным отсутствием растительности на щеках и подбородке, остальные были густобороды или хотя бы имели усы, – остановил коня и велел готовиться к ночлегу. Четко рассчитанное время и продуманный выбор места свидетельствовали о богатом жизненном опыте предводителя отряда. Подобно своим товарищам, он всю жизнь провел в лесах, – по крайней мере, никто не помнил, чтобы Мудрец, так звали этого человека, когда-либо надолго отлучался из дома, – однако он каким-то образом был осведомлен о той стремительности, с какой ночная тьма поглощает горы. И место для ночлега Мудрец выбрал с большой осмотрительностью. Он не прельстился ни каменистым навесом, ни расселиной, в какой можно укрыться от ветра, секущего колким снегом. Мудрец разбил лагерь на взгорке, расположенном на значительном расстоянии, как от горных склонов, так и от разверзшейся по правую руку пропасти. Здесь было неуютно, но зато можно было не опасаться внезапно сорвавшейся сверху лавины или неожиданного нападения лихих людей, если б только такие нашлись в этих суровых, мало пригодных для жизни человека краях.

Сам Мудрец ни за что не согласился б жить в подобном месте. Не получал он удовольствия и путешествуя по нему. Лишь острая необходимость заставила Мудреца держать путь через горы, а не по реке и морю. Мудрец спешил, у него было мало времени. Семь по семь дней назад он вдруг принялся, не объясняя причин, собираться. Невзирая на уговоры росов, Мудрец оставил свой светлый, рубленый из прогретого солнцем дерева дом и отправился в дорогу. Его сопровождали пять братьев, людей племени, именуемого Рось. Они были охотниками и воинами, достойными хранителями родной земли. Братья ни разу не повидали милых сердцу лесов, но Мудрец сказал, что они нужны ему, и пятеро без колебаний последовали за тем, кто не раз выручал их советом и в чью мудрость они безгранично верили. Братья были могучи и выносливы, а имена их были страннозвучны и красивы той красотой, что присуща всему прекраснодушному и варварскому. Россы звались Ратибор, Горислав, Правдомысл и Храбросерд. Последний, самый младший, на чьем лице едва пробивались усы, откликался на имя Дор, короткое и звонкое, словно вскрик всаженного по рукоять в дерево топора. Они же, обращаясь к своему предводителю, почтительно именовали его Мудрецом, ибо другого имени у него не было, а, если и было, пятеро этого имени не знали…

Быстро расседлав лошадей и насыпав им в торбы овса, путники принялись обустраиваться на ночь. Трое отправились собирать валявшийся внизу по склону сушняк, – Мудрец, выбирая место для ночлега, принял во внимание и это обстоятельство; Дор срубил и теперь обтесывал ветки, коим назначено было стать стойками и перекладиной для костра; широкоплечий, похожий на медведя, Горислав набивал чистым снегом котелки. Когда братья возвратились на вершину холма, посреди его, обложенный кольцом из каменных глыб, пылал костер. Приладив над языками пламени перекладину и повесив на нее оба котелка, россы расселись на расстеленные вокруг костра плащи. Ратибор достал из переметной сумы мешочек с пшеном и бросил несколько горстей крупы в воду. Правдомысл и Храбросерд принялись нарезать тонкими ломтиками вяленое мясо и обратившийся в ледяную глыбу хлеб. Дор, вооружившись щепочкой, старательно помешивал варево.

Ужин пробирающихся через бесплодные горы путников был скуден, но россы привыкли быть умеренными в пище, когда этого требовали обстоятельства. Едва варево закипело, Дор снял котелок с огня и поставил его на снег. Горислав подал брату миски, и тот поочередно наполнил их. Первая была с подчеркнутым почтением вручена Мудрецу, он же получил самую большую порцию хлеба и мяса, что свидетельствовало о том уважении, каким пользовался этот человек. Заметим, весьма загадочный человек.

Дело в том, что никто в племени Рось не знал точно: кто такой Мудрец и откуда он взялся. Старики говорили, что он пришел из краев, где рождается солнце, и это было в столь давние времена, когда отцы их отцов еще не появились на свет. В один из морозных зимних дней в селении россов объявился человек, а, может, как догадались позже, вовсе и не человек. У него были сильные руки и желтые немигающие глаза. Незнакомец поселился рядом с россами. Он никому не мешал, и никто не мешал ему. А вскоре выяснилось, что пришелец знает множество удивительных вещей. Он научил людей племени Рось правильно обрабатывать землю, и урожаи выросли втрое. Он обучил кузнецов ковать особо крепкие мечи и показал воинам, как нужно владеть ими. Гость объяснил, как пользоваться знаками, выцарапывая их на выделанной шкуре или коре березы, и как быстро сосчитать количество добытых за зиму белок. Желтоглазый человек обучил россов многому, и при этом ничего не требовал взамен. Сначала люди племени Рось пытались отблагодарить гостя, поднося ему мед и пушистые шкурки, и даже желтый металл, столь ценимый соседями. Но тот не взял ничего, кроме самой малости. Такое бескорыстие изумило россов, и они всерьез стали подумывать о том, чтобы избрать пришельца вождем своего племени. Но, к их глубочайшему изумлению, тот отказался от столь великой почести. Тогда россы порешили давать гостю еду и одежду, а за это попросили его помогать племени добрыми советами. Тот согласился. Не был он и против почетного имени, присвоенного ему на собрании родов – Мудрец. Право, он заслуживал такого прозвища, ибо не было в земле Рось человека более умного и многоопытного. Мудрецу построили дом, и он поселился в нем, проводя время в беседах с тем, что его окружало. Многие тайком следили за ним и божились именем грозного Перуна, что самолично видели, как Мудрец беседовал с деревьями, рекою и диким зверьем. Кое-кто даже уверял, что Мудрец разговаривает со звездами, но это было уж совсем неправдоподобно. Как можно говорить с тем, что мельче самой крохотной соринки!

Мудрец провел в лесу много лет. За все это время он ничуть не изменился, и это не могло не пугать. Он не старел ни лицом, ни телом, а в руках его по-прежнему таилась великая сила, которой мог позавидовать самый могучий воин. Случалось, и пугались. Случалось, и завидовали. Порой находились неразумные, которые пытались выведать у Мудреца секрет его вечной молодости и силы. Ведь для человека нет страха большего, чем страх старости и смерти. Мудрец не усмехался и ничего не отвечал на расспросы, а, если любопытствующий настаивал, прогонял его прочь. И горе тому, кто в гневе обнажал против Мудреца меч! Таких потом находили мертвыми с разрубленным наискось от шеи до бедра телом. И никто не сердился на Мудреца, и не пытался отомстить ему, если погибший приходился родичем или другом, так как все знали, что Мудрец – справедливейший из людей и никогда не поднимет меча первым. Россы научились этому правилу у Мудреца и были лучше своих отцов. Они научились еще многому и порой пытались почитать Мудреца, как бога, хотя и знали, что он непременно будет сердиться на них за это. И когда Мудрец обратился к россам за помощью, все мужчины племени Рось изъявили желание помочь ему. Но Мудрец остановил выбор на пяти братьях из рода Серого Медведя, известных своей силой и неустрашимостью.

– Пятерых вполне достаточно, для того чтобы помочь мне с моим делом, – сказал Мудрец.

Он велел братьям собираться, но перед тем, как отправиться в путь, вручил каждому из них по мечу, которые собственноручно выковал в небольшой кузнице, устроенной им при доме. Это были необычные мечи из тускло сверкающего металла. Каждый из этих клинков без труда перерубал надвое своих собратьев, изготовленных оружейниками племени Рось. Еще Мудрец сказал, что путешествие будет опасным и, возможно, никто не вернется домой. Но братья лишь усмехнулись на это. Они были воинами и не боялись смерти, ибо знали, что бояться того, что рано или поздно придет, столь же глупо, как пытаться отсрочить восход солнца.

Солнце взошло, и шестеро всадников двинулись в путь. Они скакали по равнинам, пробивались через непроходимые чаши, вступали в схватки с коварными недругами и дикими зверями. Мечам довелось славно потрудиться, а вечерами Мудрец рассказывал невероятные истории о людях и событиях, которых просто не могло быть. Он и сам не скрывал, что их никогда не было, и смеялся, видя, как вытягиваются в обиженную мину лица поверивших в его сказку братьев.

Время летело вскачь, и три дня тому назад путники достигли гор, за которыми, как уверял Мудрец, должны были лежать равнина и громадное соленое озеро, именуемое морем. Россы понимающе усмехнулись, когда Мудрец сказал им об этом. Они-то прекрасно знали, что вода не может быть соленой, если не бросить в нее соль. Но какому чудаку придет в голову бросать в озеро драгоценную соль, без какой невозможно придать похлебке вкус, а рыбе и мясу – долговечность.

Вот и сейчас варево было едва присоленным, но россы не замечали этого. Они привыкли именно к такой пище, а, кроме того, были слишком голодны, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Столь же мало неудобств доставляла людям снежная крупа, которую швыряли закручиваемые горными склонами воздушные спирали с ближайшей вершины. Все пятеро работали ложками с почти животной яростью, и Мудрец не отставал от них. Если признаться, он любил поесть. Мерный стук ложек о края выточенных из дерева мисок разносился далеко по ветру. Он не мог не привлечь внимания одинокого волка, выскользнувшего из нагромождения осыпавшихся во время недавней лавины камней.

Горные волки значительно отличаются от своих собратьев, живущих в лесу или степи, но этот был необычен даже для здешних мест. Очень крупный, ростом с годовалого теленка, он имел неестественно вытянутую пасть, украшенную частоколом чудовищно-громадных клыков, два передних из которых в верхней челюсти были почти сросшимися. Глаза волка светились жутким фосфоресцирующим блеском.

Прислушиваясь к шуму, издаваемому людьми, волк неторопливо затрусил к костру. Движения его были по-кошачьи грациозны, лапы, отмеряющие мелкие шажки, напоминали пружины. Этому волку ничего не стоило одним прыжком перемахнуть через голову скачущей лошади.

Звуки становились все отчетливей. Вскоре к ним прибавились и запахи, а затем глаза волка различили расположившихся вокруг огня людей и темную массу лошадей, сбившихся в кучу чуть ниже по склону. Волк принюхался и недовольно чихнул. Аромат постной похлебки пришелся ему не по вкусу. Куда приятней был тонкий запах пота, исходивший от животных, а еще более притягателен был запах влаги, исторгаемый людскими телами. Влаги, которую выделяет через поры горячая кровь. Волк облизнулся и, давясь, сглотнул липкую слюну. Не в силах сдержать вдруг проснувшийся голод, волк поднял к небу узкую морду и оглушительно завыл.

Пробившийся сквозь стоны пурги звериный крик потревожил путников и их коней. Животные, захрапев, повскакали на ноги, братья дружно, словно по команде, прекратили жевать. Пять рук невольно провели по земле у левого бедра, проверяя, на месте ли меч. Лишь Мудрец продолжал безмятежно наслаждаться незатейливой трапезой. Его спокойствие придало россам уверенности, и они вернулись к еде. Только Дор, самый молодой и горячий, отставил миску в сторону.

– Пойду, погляжу, – сказал он, беря меч.

– Это волк, – лениво сообщил Мудрец. – Он не решится подойти к костру.

– Я все же пройдусь.

– Как хочешь. Только будь осторожен, не сверни себе шею.

Дор ничего не сказал и, быстро повернувшись, шагнул от костра. Темнота и снежная круговерть моментально поглотили юношу, оставив один на один с ночью, горами и подкрадывающимся зверем.

Волк заметил, как один из людей, прихватив меч, отошел от огня, и понял, чего тот желает. Человек хотел посмотреть в желтые глаза смерти. Волку не раз и не два приходилось сталкиваться с подобными безумцами, полагающими себя равными смерти. Волк ухмыльнулся, он прекрасно знал, что смерть сильнее. Волк был единственным, с кем смерть не могла совладать. Покуда мир полон людей со сладкой горячей кровью, волк был готов поспорить со смертью. Он медленно двинулся вперед, пряча глаза из опасения, как бы человек прежде времени не увидел их хищного блеска. Волк бежал по дуге, обходя свою добычу с таким расчетом, чтоб отрезать ее от огня и загнать поглубже в пургу. Он почти не сомневался в успехе, хотя и не мог не оценить мощную стать противника. С таким, если первый прыжок окажется неудачен, придется повозиться. Приглушенно рыкнув, волк напряг мышцы, проверяя их готовность к стремительному броску.

Человека и зверя разделяло не более двух десятков шагов, когда оба, не сговариваясь, замерли. Дор остановился потому, что никак не мог рассмотреть потревожившего покой путников хищника. Причина замешательства волка крылась в ином – тварь увидела более лакомую добычу. На горной тропе, ведущей со стороны перевала, противоположной той, откуда пришли сидевшие у костра люди, появился маленький силуэт. Ребенок! Он заблудился в метели и теперь, привлеченный светом, спешил к костру. Тело волка наполнила сладкая истома. Он много раз пил кровь детей и находил ее чрезвычайно вкусной. Незачем рисковать шкурой, вступая в схватку с сильным, вооруженным человеком, когда совсем рядом был беззащитный ребенок, с плотью, не испорченной дурной пищей и ядом похотей. Изменив направление бега, волк затрусил вверх по склону наперерез бредущему к огню силуэтику…

Дор уже возвратился к костру, когда из темноты донесся вой, а следом, сливаясь с ним, перепуганный детский крик. На этот раз на ноги вскочили все, в том числе и Мудрец.

– Волк напал на ребенка! Это там!

Выхватив из ножен меч. Мудрец бросился бежать в гору. Россы устремились за ним. Хотя не было видно ни зги, глаза Мудреца определяли путь безошибочно, чего нельзя было сказать о топавших следом братьях из рода Серого Медведя, которые то и дело оступались и падали. Правдомысл зашиб колено и исчез в снежной круговерти, медленный на ногу Горислав приотстал и что есть сил орал в темноту, надеясь испугать хищника криком.

Однако волка мало тревожили звуки, издаваемые людьми. Его вой был в тысячу крат сильнее и ужасней. Особенно, когда он пел песнь в честь полной луны. Его не волновало и то, что людей было много, а он один. Ему случалось вступать в схватку и с большим числом врагов, и он всегда побеждал, окрашивая клыки сгустками крови, такой сладкой и желанной. Он уже успел и сейчас вкусить ее, пробив передними клыками шейку сбитого с ног ребенка, маленькое, укутанное в неуклюжие одежды тельце которого недвижно лежало у его передних лап. И волк был готов драться за обладание этим тельцем, щедро напитанным влагой, которой было достаточно, чтоб утолить его голод. В глазах волка зажглись багровые огоньки, и он издал угрожающий вой. В этот миг бегущий впереди других человек поднял меч. Взгляд волка наткнулся на этот клинок и замер. Потом волк зажмурился и замотал головой, словно по ней ударили невыносимо тяжелым и острым. Клинок таил в себе небесный свет, смертельно опасный для волка. Волк слышал, что существуют такие клинки, но не верил в их существование. Теперь волк узнал его. Этот клинок мог подарить смерть даже ему, волку, ибо был выкован самой смертью.

Волк не рискнул замешкаться ни на мгновение. Оставив добычу, он прыгнул в снежную пелену и исчез. Несколько раз из темноты донесся приглушенный рык, потом все стихло.

Подбежав к неподвижно лежащему тельцу, Мудрец схватил его и немедленно повернул к костру. Подоспевшие следом россы подумывая продолжить погоню за волком, но Мудрец властным криком остановил их.

– Возвращайтесь! – приказал он тоном, не допускающим возражений, и тут же, будто устыдившись непривычной для себя резкости, добавил, смягчая голос:

– Вам не догнать его. Слишком темно.

Чуточку поколебавшись, братья признали правоту Мудреца и повернули обратно. Последним шел Дор, то и дело настороженно оборачивавшийся в темноту.

Мудрец очутился у костра первым и бережно положил тщедушное тело на меховой плащ. Защищая лицо ребенка от снега, он аккуратно развязал тесемки напитавшегося кровью ворота одежды. Ратибор принес от костра головню, и все увидели искаженное ужасом девичье личико. На тоненькой шейке ребенка отчетливо чернели две крохотные ранки.

В этот миг девочка открыла глаза и с испугом уставилась на своих спасителей. Заросшие бородами, в высоких меховых шапках, они выглядели не очень привлекательно и могли напугать не только ребенка. Мудрец понял это первым. Он широко улыбнулся и велел своим спутникам:

– Улыбайтесь!

Братья старательно изобразили улыбки, а старший из них, Ратибор, даже попытался показать пальцами козу, но смутился и спрятал руки за спину.

Увидев, что окружавшие ее люди настроены дружелюбно, девочка успокоилась. Мудрец, не теряя времени, обследовал спасенную и, не обнаружив больше ни одной раны, подвел итог увиденному:

– Легко отделалась. Волк лишь поцарапал ей шею.

Укутав маленькое тельце в плащ, он спросил девочку на языке россов:

– Кто ты?

Девочка промолчала, явно не поняв вопроса. На вид ей было лет девять или десять, кожа ее была смугловатой, а глаза напоминали лишенные жара угольки.

Подумав, что она, может быть, голодна, Дор сбегал за своей миской с уже остывшей похлебкой. Девочка и впрямь жадно набросилась на еду. Она, давясь, ела, а Мудрец произносил непонятные россам звуки. Он говорил довольно долго, пока, наконец, девочка не ответила.

Ее голос был чист и почти весел, а слова напоминали журчание ручейка. Мудрец внимательно выслушал обращенную к нему речь и, улыбнувшись, ласково положил большую ладонь на ее голову. Через миг девочка крепко спала. Накрыв ее еще одним плащом, Мудрец подсел к костру и принялся исследовать свою оставленную на произвол судьбы миску. Россы терпеливо ждали, что он скажет, но Мудреца, казалось, занимала лишь еда. Перемешавшееся со снегом варево совершенно застыло, превратившись в неприглядный комок. Тогда Мудрец оставил миску в покое, набросил на озябшие ноги край плаща и сообщил так, как бы между прочим:

– Ее зовут Нола. Она из селения, расположенного в долине за этим хребтом. Девочка возвращалась домой и заблудилась. А потом она увидела наш костер и пошла на него. В этот миг на нее напал волк, которого она называет Вульго. Ей повезло, что мы подоспели вовремя. – Мудрец сладко потянулся. – Сейчас все, кроме Храбросерда и Горислава, которые останутся на страже, лягут спать, а утром мы отвезем девочку в ее селение, запасемся там пищей и продолжим путь. Давайте спать.

Россы, за исключением двух, названных Мудрецом, зашевелились и стали готовиться ко сну. Никто из них не расслышал, как Мудрец негромко пробормотал себе под нос:

– Вульго – странное имя. И какой странный укус!

Через миг Мудрец уснул. Он слишком устал, чтобы размышлять над происшедшим.

А высоко в небе, на вершине самой высокой горы, стоял и неотрывно смотрел на затухающий костер волк. На нижней челюсти его алели пятнышки смерзшейся крови, с двух верхних, почти сросшихся между собой клыков капала тягучая слюна. Сегодня волку не удалось утолить мучивший его голод. Ярая злоба сверкнула багровыми огоньками в лунных глазах зверя. Задрав морду в закрытое слепыми тучами окно, волк оглушительно завыл, и звук этот разнесся далеко окрест, заставив дрогнуть ужасом сердца пробудившихся ото сна людей.

Вой одинокого волка.

2. Замок с черными окнами

Едва светало, а люди были уже на ногах. Наскоро подкрепившись, путники взгромоздились на коней. Девочку посадил перед собой Ратибор. Она хорошо отдохнула и была весела, глаза ее блестели, на щеках играл легкий румянец.

Пурга замела тропу, поэтому ехали медленно, внимательно осматривая каждый подозрительный участок. Вершины перевала достигли лишь к полудню. Отсюда открывался великолепный вид на окрестности. Далеко внизу, убегая изогнутой лентой, чернели похожие на катышки овечьего помета домики селения, в котором жила Нола. По левую руку темнели контуры какого-то массивного сооружения. Оно венчало высокую гору, наполовину сокрытую белесой дымкой, поэтому рассмотреть, что это такое, не представлялось возможным. Однако, если судить по местоположению и размерам, туман скрывал, скорей всего, замок местного властелина. Мудрец поманил пальцем ехавшего следом Ратибора. Когда конь воина поравнялся с ним. Мудрец спросил у притихшей Нолы, указывая рукой в направлении возвышающегося на горе строения:

– Что это?

Надо было видеть перемену, произошедшую с девочкой! Румянец моментально исчез с ее кругленьких щечек. Задрожав всем телом, Нола выдавила, с трудом выталкивая слова:

– Там живет Вульго!

Мудрец усмехнулся и задумчиво тронул пальцами щетинистый подбородок. Властитель гор должен был быть порядочным мерзавцем, если для него не нашлось сравнения лучшего, чем с волком-людоедом.

– Кто он такой?

Побледнев еще сильнее, Нола отчаянно замотала головой.

– Не знаешь?

Словно обрадовавшись возможности уклониться от ответа, девочка поспешно кивнула.

– Вульго! – смачно провозгласил Мудрец. Глаза его холодно блеснули.

– Насколько я понимаю, этот Вульго нехороший человек? – спросил Ратибор. Он не понял, о чем говорили Мудрец и Нола, но чутко уловил перемену в настроении девочки. От него не укрылось, что при упоминании имени Вульго Нола вздрогнула от страха.

– Вероятно.

– Так может, имеет смысл завернуть к нему в гости и поговорить с ним? По-хорошему, – прибавил Ратибор после крохотной паузы, выразительно положив громадную ладонь на эфес меча.

– Можно было б, – согласился Мудрец, – но, к сожалению, я спешу. Очень спешу. Дело, которое ожидает меня, важнее ста тысяч таких Вульго.

Ратибор не стал спорить. Мудрецу было виднее. Дружно тронув поводья, всадники направили коней вниз, по едва различимой лощине. Здесь снег был еще более рыхл, и потому двигаться приходилось с величайшей осторожностью Лошади то и дело оступались и проваливались в сугробы, грозя переломать себе ноги. В конце концов, Мудрец решил не рисковать. Он велел Дору, самому легкому на ногу из братьев, спешиться и идти впереди, указывая дорогу. Скорость продвижения порядком замедлилась, но зато теперь люди не рисковали ни собственными жизнями, ни здоровьем своих скакунов.

Они преодолели примерно половину пути до того места, где начиналась каменная гряда, за которой тянулся длинный пологий склон, почти лишенный снега, когда Нола испуганно вскрикнула, вытянув ручку.

– Вульго!

Воины устремили взоры туда, куда указывал пальчик девочки. На покатом, изрезанном морщинами валуне сидел орел. Зябко топорща перья, птица наблюдала за движущимися мимо людьми. Россы дружно, не сговариваясь, рассмеялись.

– Похоже, все, что движется, именуется в этой стране одним и тем же словом! – заметил Правдомысл.

Мудрец ничего не сказал, но в отличие от своих спутников он остался серьезным.

Кони продолжали, увязая в снегу, спускаться вниз. Путешественники достигли заветной гряды, где дорога становилась более удобной, и в этот миг навстречу им на полном скаку вылетала кавалькада всадников. Та уверенность, с какой они гнали своих коней, наталкивала на мысль, что незнакомцы хорошо знают здешние места. При виде всадников Нола вздрогнула и покрепче прижалась к Ратибору. Тот осторожно коснулся рукой ее головы.

– Вульго? – спросил росс. Девочка судорожно кивнула. – Не бойся!

Нола не поняла, что сказал огромный человек, прикрывавший ее широкой спиной от ветра, но, похоже, немного успокоилась.

Тем временем всадники приблизились вплотную и разом вздыбили коней, заставляя их остановиться. Воздух огласили конский храп и ржание. Лошади под россами тревожно затанцевали. Люди с трудом смирили встревоженных животных, после чего обе группы принялись настороженно разглядывать друг друга.

Незнакомцев было не менее двух десятков. Обликом они напоминали обитателей земель, находившихся к востоку от гор, разве что разрез глаз был немного необычен – длинен и узок, словно эти люди постоянно смотрели на солнце. Всадники были облачены в одинаковые одежды – отороченный мехом кафтан, поверх которого была накинута выделанная вместе с головой волчья шкура, заменявшая плащ. Зубастые пасти, нахлобученные на головы обитателей гор вместо шлемов, производили устрашающее впечатление. Каждый из всадников был вооружен кривым мечом, эфес которого торчал из закрепленных на правом боку коня ножен, у некоторых в руках были короткие копья. Довольно долго люди хранили молчание, словно желая выведать замыслы вдруг преградивших дорогу незнакомцев, затем, убедившись, что россы не выказывают враждебных намерений, люди в волчьих шкурах решили начать переговоры. От них отделился один, видимо, предводитель. Он выглядел постарше остальных. Тонкие, соединенные с небольшой бородкой, усы придавали его лицу хищное выражение. Безошибочно выделив Мудреца, предводитель направил коня к нему.

– Кто вы такие?

Он говорил на том же языке, что и девочка из горного селения.

– А вы? – немного поколебавшись, ответил вопросом на вопрос Мудрец.

– Вы – гости, мы – хозяева, вам надлежит отвечать первыми, – веско сказал горец.

– Согласен. – Мудрец слегка склонил голову, изображая поклон. – Мы – мирные путники, держащие путь в сторону умирающего солнца.

Человек в волчьей шкуре усмехнулся.

– Мирные путники не носят с собой мечей.

Мудрец также состроил подобие улыбки.

– Времена ныне неспокойные. Мы имеем оружие, но лишь для того, чтобы в случае опасности постоять за себя.

Мудрец говорил скупо и уклончиво, сведения, сообщенные им, явно не могли устроить горца. Он желал знать больше.

– Откуда вы? Из земель приречных скифов.

– С чего ты взял? – спросил Мудрец, верный своему правилу больше слушать, нежели говорить.

– Вы похожи на них одеждой, вот только мечи ваши отличаются от тех, какими сражаются скифы.

– Ты прав, это не скифские мечи, и мы не скифы. Мы россы, мы держим путь из мест, гораздо более далеких, чем страна скифов.

– Что вы ищете в чужих краях?

– Славы и золота, – ответил Мудрец.

Такой ответ пришелся по душе человеку в волчьей шкуре.

– В таком случае я рад приветствовать вас на этой земле. Мы ищем того же. Меня зовут Эльмеш, я сотник великого князя Вульго, властелина здешних мест. А это мои воины.

– Вульго? – прикинувшись удивленным, спросил Мудрец.

– Да. А что? – В голосе сотника прозвучало отчетливо различимое подозрение. – Ты уже слышал это имя?

– Приходилось.

– Откуда?

– Его произнесла маленькая девочка, которую мы спасли этой ночью от волка.

Лошадь под сотником затанцевала. Он издал негромкий свист, заставляя его успокоиться.

– Она назвала волка именем Вульго? – Мудрец кивнул. Сотник засмеялся, хотя от внимательного взора Мудреца не ускользнуло, что глаза горца остались холодны и внимательны. Небрежно поигрывая витой плетью, сотник пояснил:

– Мы истребляем волков и украшаем свои одежды их шкурами. Поэтому местные жители нередко именуют волков именем нашего князя. А эта девочка с вами? – поинтересовался Эльмеш, резко меняя тему.

Тон, каким был задан вопрос, мог показаться безразличным, но Мудрец слишком хорошо разбирался в людях, и от него не ускользнул интерес, отчетливо проявившийся в словах человека, назвавшегося Эльмешем.

– Да. Мы намереваемся отвезти ее домой.

– И правильно сделаете. Но сначала вы должны посетить замок князя. Он приглашает вас.

– Мы спешим, – сказал Мудрец.

– Князь приглашает вас, – настойчиво повторил, скрипнув зубами, сотник.

– Говоришь, приглашает… – задумчиво протянул Мудрец. – Но откуда князь мог узнать про нас?

Вопреки его ожиданиям, сотник не смутился.

– Князь Вульго знает о всех, кто держит путь через его владения.

– Он всеведущ?

– Именно так. Люди, звери и скалы докладывают ему о том, что происходит вокруг. – Сделав короткую, точно выверенную паузу, Эльмеш рассмеялся. – Не воспринимай мои слова всерьез, чужестранец. Просто я имею приказ приводить в гости к князю всех, кого повстречаю на горных тропах.

– Но мы очень спешим!

– Вы ничего не выгадаете, если откажетесь посетить замок. Надвигается снежная буря, и вам все равно придется переждать ее где-то в укрытии. А, кроме того, князь очень не любит, когда гости отвергают его приглашение.

Предостережение сотника прозвучало зловеще и недвусмысленно. Слегка повернув голову, Мудрец покосился на застывших за его спиною россов. Они были отменными воинами, но враги по крайней мере вчетверо превосходили числом. К тому же у них были луки и копья, а у россов лишь мечи. Мудрец не желал рисковать ни собой, ни своими людьми. Дело, которое ему предстояло выполнить, было слишком важным.

Меж тем россы почувствовали прозвучавшую в словах сотника угрозу и будто невзначай положили пальцы на эфесы мечей. Воины Эльмеша сделали то же самое. В любой момент могла начаться стычка. Тогда Мудрец поднял над головой руку, приказывая своим людям успокоиться. Слуга князя Вульго терпеливо ждал, что скажет его собеседник.

– Хорошо. – Это слово далось Мудрецу нелегко. – Мы принимаем твое приглашение.

Эльмеш оскалил зубы в довольной ухмылке.

– Вот и отлично. Присоединяйтесь к моему отряду и поспешите, потому что скоро начнется буря.

Обернувшись к настороженно притихшим спутникам, Мудрец крикнул на языке россов:

– Друзья, мы едем с этими людьми! Надвигается буря, и их князь предлагает нам переждать ее в замке. Следуйте за ними, но, – Мудрец слегка понизил голос, – будьте осторожны. Держите о