Book: Семь троп Питера Куинса



Семь троп Питера Куинса

Макс Брэнд

Семь троп Питера Куинса

Глава 1

УЧЕНИЕ

Мать Питера Куинси умерла, когда ему было четыре года, так что он ее практически не помнил. Но порой ему казалось, что вот-вот в памяти всплывут ее черты, и, возможно, поэтому всю свою жизнь так внимательно и задумчиво вглядывался в лицо каждой встреченной им женщины. Под такими нежными и целомудренными взглядами женские сердца таяли как снег под июньским солнцем.

Некоторое время после смерти матери за ним присматривал огромный мужик, бродяжничавший в окрестных горах неподалеку от хижины, в которой жил Питер. Затем однажды к нему привели дряхлую сгорбленную старуху. Та оглядела мальчонку с ног до головы.

— Дурной малый. Недобрые глаза. Много бед принесет людям, — промолвила старуха. — Мне следовало бы сразу догадаться, что это твое чадо, Куинси.

— Знай, что мелешь, старая дура! — ответил темноглазый темноволосый гигант.

А Питер не отрываясь смотрел в глаза старой женщины, пока та, громко всхлипнув, не заключила его в свои объятия. Вздрогнув, мальчик на мгновение счастливо зажмурился, поскольку ему почудился голос покойной матери. Но вид морщинистых рук вернул его к действительности.

Прошло не так много времени, и однажды возле их горной хижины раздался страшный шум — топот ног, крики и грохот выстрелов. Потом стрельба сменилась стонами и в комнату ворвались незнакомые люди. Один из них схватил малыша за шиворот и поднял перед собой, демонстрируя десятку озверелых от борьбы мужчин. Питер всю жизнь будет помнить сверкавшие глаза и блестевшие в руках ворвавшихся револьверы, а также скорчившуюся в углу фигурку старухи с раскрытым ртом и залитым чем-то красным лицом.

— Вы только поглядите! — восклицал схвативший Питера Куинси парень, водружая его на стол. Стоя на столе, малыш в упор смотрел на оказавшиеся вровень с его лицом окружившие его лица. Отец учил его смотреть людям прямо в глаза.

— Да он похож на моего Тома, которого украли! — охнул кто-то сзади. — Похож на моего мальчика. Будь я проклят, это же мой Том!

Остальные переглянулись. Протолкавшись вперед, мужчина схватил Питера за плечи и стал жадно вглядываться в его лицо.

— Нет, нет! — наконец горестно воскликнул он. — Похоже, мой Том постарше, а, ребята?

Толпа ответила молчанием; кровопролитие окончилось, теперь его участники сожалели о содеянном.

— Как зовут, сынок? — спросил мужчина.

— Меня зовут Питер Куинси, — громко объявил малыш. — А как ваше имя, сэр?

— Питер Куинси! — одновременно взревели два десятка глоток. — Сын самого дьявола во плоти! Кто бы мог подумать, что в эдакой крохе течет дурная кровь?

Это восклицание незнакомца да слова старухи до конца жизни запали в голову Питера, глубоко отпечатавшись в памяти, хотя в то время их смысл он не совсем осознавал, но вспоминал их впоследствии, когда убеждался — в нем течет дурная кровь, а его отец бандит! Потом его привели вниз, в деревню. По пути их не раз останавливали, и он слышал, как встречные удивленно бормотали про себя: «А в парнишке-то нет ничего от Джона Куинси».

На что кто-нибудь замечал: «Не скажи, дурная кровь рано или поздно даст о себе знать — чаще всего рано, но обязательно когда-нибудь да скажется!»

Сколько всего мы говорим друг другу в присутствии детей, обманутые их безмятежными отрешенными личиками! А они все время притворяются. Все понимают и играют для нас свой маленький спектакль лицемерия. Возможно, им непонятен смысл слов, но, будто зоркие пернатые хищники, они не упускают ни малейшего оттенка чувств и способны построить город из единственного камня, создать чудовище из царапины на скале и распознать человека по первому обращенному к себе слову. Замечено, что очень умные люди побаиваются детей. Дети охотно играют в чехарду и водят хороводы с легкомысленными заводилами детских проказ… и ни во что их не ставят.

Таким рос и Питер Куинси. Он невозмутимо шагал по улице, но все увиденное и услышанное оставляло глубокий отпечаток в его неокрепшей душе. Такое положение давало много пищи уму, но также учило кривить душой и лукавить. Все дети — гениальные лгуны; а развитию гения Питера Куинси к тому же способствовала среда, и почти с пеленок он в совершенстве владел сим мастерством.

Разумеется, малыш сразу же догадался, что иметь такого отца, как Джон Куинси, — большое препятствие в жизни. Но со временем он также смекнул и то, что такое родство влечет за собой определенные преимущества. Например, когда мальчишки, окружив его в углу школьного двора, принялись дразнить, давая такие обидные прозвища, как «девчонка» и «неженка», он, не вытерпев, схватил в руки по камню, и — о чудо! — все до одного удрали под защиту учительницы. Учительница с испуганным видом подошла к нему, взяла из рук камни и стала мягко убеждать, чтобы он никогда не давал волю своим чувствам, иначе может случиться, что он когда-нибудь ударит мальчика, и тогда…

Эта назидательная речь о необходимости проявлять сдержанность, несомненно, была должным образом им воспринята, и Питер Куинси вполне искренне внимал ей, обратив на учительницу внимательный и честный взгляд своих голубых глаз; на самом же деле парнишка жадно переваривал поразившее его открытие, что он может справиться со всеми однокашниками. Для Питера такое открытие имело куда более важное значение, чем слова учительницы.

Когда мальчишки Эндрюс доложили за ужином об этом событии, миссис Эндрюс, неожиданно всплакнув, сказала мужу:

— Отец, после ужина надо поговорить!

Билл Эндрюс, тот самый мужчина, который увидел в Питере Куинси своего пропавшего сына Тома, взял сироту к себе, несмотря на то, что у самого росло две дочери и четверо сыновей и лишним достатком дом не мог похвастать. Но если речь касалась детей, в щедром сердце Билла Эндрюса всем нашлось бы место. В этом отношении он был необыкновенный человек.

После ужина дети вышли из-за стола, и Питер, конечно, вместе с остальными. Но потом словно змея прокрался обратно и, приготовив уши и глаза, устроился у достаточно большой трещины в стене, чтобы подслушать предстоявший разговор. Для Питера Куинси этот разговор имел огромное значение. Будучи матерью семерых детей, из которых шестеро жили с нею, миссис Эндрюс являлась непререкаемым авторитетом в глазах мужа, который ее, прямо скажем, побаивался. Ибо каждый отец большого семейства видит в супруге нечто непостижимое. Он может фамильярно называть ее «старухой» или «хозяйкой», но эта фамильярность сугубо показная, как, скажем, показная уверенность укротителя тигра, которой вовсе нет и в помине. Он способен обмануть публику, но только не себя. Посему оставшись наедине со своей половиной, Билл Эндрюс, нервно покусывая черенок трубки, уселся поглубже в кресло и уставился глазами под ноги жене. Все это не ускользнуло от внимания Питера Куинси.

Последовавший разговор поразил Питера Куинси — или Питера Куинса, как назвал его Эндрюс, чтобы по возможности дистанцировать от того страшного бандита — его отца. Дело в том, что после того, как он привел Питера к себе в дом, Билл Эндрюс уделял мальчику мало внимания, тогда как миссис Эндрюс сразу заключила его в свои объятия, поплакала над ним, поохала, удивляясь его ангельскому облику, и стала от души лелеять его. Теперь же она с нескрываемой злобой заявила мужу, что ни минуты не потерпит под своей крышей это «бандитское отродье». Если он набросился на ребят в школе, то в один прекрасный день кинется на их собственных детей. Однажды утром, проснувшись, они обнаружат, что все убиты.

Мистер Эндрюс счел благоразумным пропустить это предсказание мимо ушей и призвал супругу к сдержанности и благоразумию, признавшись, что мальчишка пришелся ему по сердцу.

— А для своих кровных не находишь ни слова, ни взгляда! — запричитала миссис Эндрюс.

— Ради Бога! — вскричал мистер Эндрюс. По лицу его струился пот. — Успокойся, дорогая! Сейчас пойду и выгоню парня. Несмотря на ночь. Бедный дьяволенок!

Он встал. Увидев, что муж берется за ручку двери, миссис Эндрюс сменила гнев на милость.

— Может, пока подождать? — вздохнув, через силу произнесла она. — Подержим, пока не найдем ему другого места?

Питер Куинс скорее почувствовал, чем увидел облегчение на лице Эндрюса, когда добрый малый вернулся от двери. Однако сам Питер теперь хорошо знал, кого в этом доме надо склонить на свою сторону, и на следующий же день принялся за дело. Взрослый человек, возможно, спасовал бы перед такой задачей. Ибо миссис Эндрюс была неприступна, как шотландская девица на выданье, и тверда как кремень. Но Питер на другой день по пути из школы завернул в луга и принес ей охапку полевых цветов, тем самым смирив наполовину ее гнев. С тех пор ни один день не обходился без подобных знаков внимания. Не прошло и недели, как он попал в число любимчиков, почти наравне с ее собственными детьми. Завоевав крепость, Питер принялся усердно ее обживать. И все это совершалось с восхитительным простодушием.

Такова цена простоты Питера Куинса! Однако несколько лет им владел другой страх. Утвердившись у себя дома, он, естественно, задумался над тем, что будет, когда мальчишки в школе обнаружат, что их победитель ни чуточки не страшнее их? Он начал усиленно готовиться к этому жуткому дню. В платной конюшне работал хромой и кривой конюх, ходивший за лошадьми и чистивший стойла. Никто не считал его за человека; не то чтобы Запад жестоко относился к увечным — просто на сентиментальность там не оставалось времени. Мягкосердие проявлялось, только когда о нем просили. Вот никому и не приходило в голову пожалеть Сима Харпера. Одноглазый Сим с деревяшкой ниже колена вместо одной ноги производил отталкивающее впечатление на отчаянных беззаботных ковбоев, за чьими лошадьми он приглядывал, когда они приезжали в городок покутить. К тому же он не отличался болтливостью.

Кто-нибудь сказал бы, что к такому не подступиться, особенно восьмилетнему малышу — именно в этом возрасте Питер впервые познакомился с конюхом. Их дружба возникла после одного случая. Как-то поздней весной Питер отправился на рассвете пошарить по птичьим гнездам, и так получилось, что в тот момент, когда он проходил под окном Сима Харпера, сей почтенный господин облачался для дневных трудов и, высунувшись из окна, выронил из рук деревянную ногу. Деревяшка упала прямо в руки Питеру. Сим Харпер горестно застонал. Деревенская шпана уже не раз похищала ногу, и ему приходилось ковылять по улицам на костылях, уговаривая своих мучителей вернуть — разумеется, не безвозмездно — его сокровище. Но на сей раз, к его удивлению, Питер Куинс без уговоров проворно взобрался на дерево и, рискованно повиснув на суку, сам отдал хозяину его протез. Ситуация возникла весьма напряженная.

Харпер не произнес ни слова. Его худое неприятное лицо тоже ничего не выражало. Но Питер Куинс понял все. Ребенка не обманешь, особенно такого ребенка, как Питер, живущего у чужих людей. Дня через два он забежал в конюшню и стал наблюдать, как Сим довольно небрежно чистил коня, хотя это считалось вполне достаточным на Западе. После работы они разговорились. Уже через полчаса Сим знал о тайном желании Питера, о его заветной мечте — стать таким ловким и сильным, чтобы противостоять любому храбрецу, который пожелает загнать его в угол. И пусть тогда вся школа увидит в нем, в Питере, соперника, оправдывающего унаследованную от отца внушающую страх репутацию. Разумеется, Питер не разглагольствовал об этом в таких подробностях, но главное скоро стало понятно.

— Ну что ж, — ухмыльнулся Сим, — я очень рад, что ты пришел ко мне, малыш. Ты и не догадаешься, где я работал, до того как попал под колеса судьбы, а вернее, пережил крушение поезда.

— Где? — спросил Питер.

— На ринге! — выпятив грудь, гордо заявил он.

— Что такое ринг? — поинтересовался мальчик.

Собеседник с жалостью поглядел на него.

— Да, не шибко много ты знаешь, — произнес он наконец. — Но может быть, научишься, когда покажу. Руки кверху!

Питер последовал скорее не команде, а примеру конюха. Тот занял оборонительную стойку — левая деревяшка и левая рука выставлены вперед, сжатая в кулак правая готова нанести удар, маленькие глазки возбужденно поблескивают.

— Нет, нет! — воскликнул Сим. — Не так! Делай как я!

Питер в точности повторил позицию.

— Теперь бей меня в живот.

Мальчик удивленно заморгал, но, видя, что к нему обращаются всерьез, размахнулся изо всей мочи. Но резкий выпад Сима отшвырнул его кисть в сторону, и удар пришелся по воздуху. В ответ же он получил хорошую затрещину по физиономии. Уязвленный неудачей, он, размахивая руками, ринулся на обидчика, но всякий раз его кулаки наталкивались на сильные жилистые руки. В конце концов Питер отпрянул назад, выбившийся из сил, но не утратив охватившей его злости.

— Так нечестно! Я тебе покажу! — звенел тоненький голосок.

И тут, к своему удивлению, Питер увидел, что Сим улыбается.

— У тебя дело пойдет, сынок, — похвалил конюх. — Дай только показать тебе приемчик-другой. Если хочешь меня достать, делай как я — перенеси вес с пятки на носок…

Так началась учеба. Сим показывал по одному приему зараз. Спешить им было некуда — годками Питер еще не вышел. В свой срок он усвоил первый из множества секретов — как пользоваться прямой левой, этим кончиком рапиры, который держит противника на расстоянии, отражает его выпады, заставляет раскрыться, превращая в беспомощную жертву, и создает основу, чтобы в конце концов его достал сокрушительный удар правой. Питер отрабатывал этот выпад, учился вкладывать в удар весь вес своего маленького гибкого тела, учился после глубокого нырка молнией возвращаться в исходное положение. Словом, учился с таким же старанием, с каким английский йомен в древности практиковался в стрельбе из лука или юные рыцари во времена поединков осваивали премудрости владения мечом. Выпадом левой он овладел в совершенстве. За ним последовали другие хитрости. В частности, блестящий и очень сложный косой удар правой, который применяют, когда противник промахивается. Косой правой — это сочетание танцующего движения и мощного удара. Питер научился делать и сложный выпад левой ногой — приподнимаясь на носок, затем, опускаясь на полную ступню, одновременно стремительно заносить правую руку над плечом противника, заканчивая боковым в челюсть. Он часами отрабатывал этот прием на Симе Харпере, останавливая руку в самый последний момент. Но много чему еще оставалось научиться — так много, что Питер порой терял всякую надежду. Однако Сим всякий раз поддерживал в нем стремление продолжать. Питер освоил движение корпусом, придающее потрясающую силу апперкоту, и судорожный рывок всем телом, от головы до кончиков пальцев, передающий весь вес в короткий, всего в несколько дюймов, удар. Сложное передвижение, когда шаг правой сопровождается ударом справа, а за ним следует синхронное движение левой руки и левой ноги, теперь тоже не представляло для него трудностей. Он хорошо двигался, плавно скользил, а не плясал вокруг противника.

— Ибо, — твердил ему Сим, — опытный боец три четверти блокировок и половину ударов совершает за счет ног. Сближаешься и отходишь, а коли бьешь, бей коротко и точно.

Уроки продолжались два долгих года, а когда Питеру стукнуло десять лет, пришло время держать экзамен.



Глава 2

МАЛЬЧИК ПОДРАСТАЕТ

Пожалуй, имеет смысл описать внешность Питера на одиннадцатом году жизни. Он вытянулся, стал стройнее. Детское личико утратило ангельскую округлость и девичьи черты, в резких очертаниях проглядывала мужская красота. Но когда он снимал шляпу и перед зрителем представали светло-золотистые локоны, контрастировавшие с глубокой синевой глаз, во внешности Питера Куинса проглядывало нечто необыкновенное; красота эта не подходила под определение «женственная», но и о жестком мальчишеском облике говорить не приходилось.

Жизнь его протекала достаточно безмятежно. Миссис Эндрюс, сама того не сознавая, постепенно превратилась в его преданную рабыню. По этой самой причине его от души ревновали другие дети, но благодаря тысяче мелких непринужденных знаков внимания он сохранял свое место в душе мачехи, как сохранял и расположение отчима, которого он добивался, демонстрируя интерес к работе в кузнице. Питер сумел отковать себе легкий молот и научился со всего маху бить им под указку молоточка Эндрюса. Несмотря на разъедающий глаза дым, когда он раздувал мехи, ему удавалось сохранять на лице улыбку и полный внимания взгляд. Так был покорен Билл Эндрюс; его собственные отпрыски страшились кузницы.

К этому времени Питер Куинс, несомненно, стал законченным маленьким притворщиком. Никому не позволялось знать, что у него на уме. Ни закадычных друзей, ни даже просто товарищей он не мог себе позволить, ибо, подружись с кем-нибудь из ребят поближе, Питер непременно разоблачил бы себя, и его приятели скоро бы обнаружили, что в этом сыне известного преступника нет ни прирожденной тайны, ни скрытой силы. И мальчик всеми силами старался сохранить этот ореол таинственности, понимая, что без него предстанет перед миром совершенно голым. Он прекрасно осознавал, что семейство Эндрюс было радо иметь его в своей среде, потому что его имя связано с чем-то необычным и внушавшим страх. Точно так, как иногда люди берут в дом бультерьера, — они дрожат от мрачных предчувствий, но им очень хочется показать себя: еще бы, вместо домашней болонки запросто держат грозного царя собачьего рода. Питеру доводилось слышать похвалы соседей в адрес миссис Эндрюс, которой-де хватило смелости взять в свой дом это злодейское отродье; и он не раз становился свидетелем того, как она небрежно отмахивалась от их разговоров. Но, зная миссис Эндрюс, Питер Куинс не обманывался в отношении ее подлинных чувств. Она обожала его, как обожают красивую картину, хотя и постоянно относилась с опаской.

Чтобы еще больше нагнетать вокруг себя атмосферу отчуждения, Питер выработал собственную, необычную в чужих глазах манеру поведения. Держался особняком. Это вызывало бесконечные пересуды о том, что он не такой, как все дети. Мальчишки, конечно, слышали эти разговоры и из осторожности перед непонятным старались с ним не связываться.

Все обстояло так по крайней мере до тех пор, пока в школе не появился новый ученик. Звали его Джек Томпсон. Ему уже исполнилось одиннадцать. Квадратная фигура, покрытая мощной и твердой как резина мускулатурой. Первую неделю он молотил старших школьников, вторую — посвятил развенчанию тайны Питера Куинса. И затем в роковую пятницу сразу после уроков принялся за самого Питера.

Это был незабываемый бой. Питер, побледневший, дрожавший от ужаса, что приемы Сима Харпера не выдержат испытания на практике, встретил первый натиск отработанным до автоматизма движением прямой левой. По жилам растеклось тепло, когда он увидел, что натиск этот отражен и Джек едва удержался на ногах. Второй натиск встретил аналогичный отпор, а затем Питер, шагнув вперед, легко приподнялся на носках и, взмахнув рукой поверх плеча Джека, нанес блестяще скоординированный косой удар правой. Удар пришелся «в яблочко», то есть по челюсти, и Джек рухнул на землю.

Почти невредимый, громила моментально вскочил на ноги, но Питер уже шагал прочь. Продолжать бой, каким бы успешным ни получился исход, значило, что он такой, как все.

— Подержите-ка Джека, — презрительно бросил он зрителям. — Не хочу его калечить.

И Джека схватили и стали удерживать. Вторым ударом левой ему рассекло губу. Всего лишь царапина, но кровь размазалась по лицу, отчего оно выглядело ужасно. И хотя Джек храбро рвался продолжить борьбу, ребята крепко держали его, объясняя, что это равносильно тому, что лезть с кулаками на стену.

А Питер Куинс, дрожа от облегчения, неторопливо двинулся прочь. Он прекрасно представлял, что случилось бы, если бы драка продолжалась. Возможно, ему бы удалось раз-другой сбить соперника с ног, но рано или поздно один из могучих выпадов Джека достал бы и его, и тогда ему пришел бы конец. Он победил — но скорее морально, нежели физически. Потом за ужином его сводные братья восхищенно рассказывали, как Питер с трех ударов уложил терроризировавшего школу новичка, что вызвало гордую улыбку у Билла Эндрюса.

— Вот что значит каждый день махать молотом! — назидательно промолвил он.

И Питер не возражал.

При встрече с Симом Харпером он горячо поблагодарил его за учебу. Но кто-кто, а Питер знал, что заслуга Сима в его успехе весьма незначительна. Настоящая заслуга принадлежала ему самому — он победил умом, а не кулаками. Так уж вышло, что с самых ранних лет мальчик усвоил для себя важную истину, что в битвах побеждают и силой, и хитростью, причем хитрость куда важнее силы.

Все эти умозаключения, разумеется, выглядели бы довольно безобидно, имей Питер возможность поделиться ими с приятелем, но поскольку друзьями он не обзавелся, то подолгу втайне от других размышлял над поразившим его открытием. Раз и навсегда он усек, что скрытность — путь к славе и превосходству. Питер поблагодарил двух близких ему людей за успех, принадлежавший главным образом ему самому. Те многословно распространялись о своих заслугах, он же переживал свою радость молча.

Естественно, все это оказалось чревато для самого Питера. Ему бы выплеснуть свою бурную радость наружу. А он лишь сдержанно улыбался, занятый совсем другими мыслями.

Разумеется, все это не имеет прямого отношения к словам и делам нашего героя, когда он стал взрослым. Но оно достойно упоминания, прежде чем мы перейдем к собственно рассказу. Иначе было бы слишком легко осуждать Питера Куинса за его поступки, тогда как на самом деле он стал всего лишь жертвой сложившихся обстоятельств и не по годам раннего развития. Этот парень размышлял о жизни и обдумывал свои поступки в том возрасте, когда большинство детей лишь чувствуют, едят и спят. И драка с Джеком Томпсоном, несомненно, наложила на формирование его характера не меньший отпечаток, чем тот факт, что он пришел в этот мир сыном грозного Джона Куинси.

Произошло и еще одно важное событие, которое логически завершило первоначальное образование Питера. Мальчику тогда исполнилось двенадцать. Как-то ранним воскресным утром во дворе позади дома он наткнулся на оборванца с широкой улыбкой на небритой физиономии. Тот представился как Проныра Миссисипи и в благодарность за завтрак угостил юного Куинса долгими рассказами о поразительной красоты горах и залитых солнцем долинах, о праздной жизни, об удивительных приключениях и путешествиях зайцем по железным дорогам через весь континент. Сказки эти настолько захватили воображение мальчугана, что, когда ночью под окном раздался условленный свист бродяги, Питер в один миг соскочил с кровати, собрал узелок, прокрался по лестнице и исчез в ночи.

Он пропадал долгих девять месяцев. Вернулся исхудавшим, загорелым и еще более неразговорчивым. Никто не мог вытянуть из него и полслова о том, где он скитался, что видел и что заставило его покинуть дом. Но время от времени с его уст срывались незнакомые фразы и выражения. Похоже, он побывал во всех штатах и крупных городах страны. В его голове скопился кладезь информации о пеших путях и железных дорогах от Техаса до Монтаны и от Калифорнии до Манхэттена. Но никому не удавалось услышать от него что-либо интересное. По отрывочным фразам окружающие только догадывались о самых невероятных местах, в которых он побывал.

Но Питер привез с собой из странствий одну новую черту, которая вновь открыла перед ним сердца семейства Эндрюс, позволив опять, несмотря на неразговорчивость, занять в нем свое место. Он запел, и запел невероятно мелодичным голосом, от которого мурашки бежали по коже. Под гитару парень исполнял совсем новые неведомые песни. Слушая мальчишеское сопрано, обитатели деревни забывали о необычном происхождении его обладателя. Венцом же всего явилось участие Питера Куинса в местном церковном хоре!

Из всех юношеских грехов Питера этот, пожалуй, можно определить как самый тяжкий. Ибо когда он пел в хоре, прихожанкам при виде его обрамленного золотыми кудрями юного личика порой казалось, что под широкой мантией сложены ангельские крылышки. Им было невдомек, что эти сияющие глаза не выражали ничего, кроме насмешки над их глубочайшим восхищением!

К этому времени образование Питера практически заканчивается. Он научился драться, обманывать и обвораживать. Следующий шаг ведет нас значительно дальше, к тому моменту, когда Питер уже предстает зрелым мужчиной и разворачиваются настолько важные события, что о них стоит рассказать полнее.

Глава 3

ТРОПА, УВОДЯЩАЯ ИЗ ДОМУ

Одни становятся мужчинами в тот день, когда покидают отцовский дом и начинают создавать свою семью. Другие достигают зрелости в тот момент, когда применяют в деле собственный ум и либо выигрывают, либо проигрывают. Некоторые становятся мужчинами, когда поступают в колледж, а другие — оканчивая его. А вот Питер Куинс стал мужчиной, когда сделал открытие, что покорение девичьих сердец может стать интересной, захватывающей игрой.

Несомненно, это не очень достойное уважения качество, но наше повествование не имеет целью нарисовать идеального героя. Оно представляет собой лишь попытку изобразить Питера Куинса таким, как есть: с многочисленными грехами и слабостями, но и с теми добродетелями, которыми он, по воле судьбы, обладал. Да и как иначе мальчик может ощутить превращение из юноши в мужчину? Еще подростком он познал то, что большинство детей познают в зрелом возрасте. Оставил дом и бродяжил по всей стране. До последнего защищался собственными кулаками. Жил особняком от сверстников. Брошенный на произвол судьбы, полагался только на себя.

Покидая дом Билла Эндрюса в поисках счастья, Питер Куинс не испытывал романтических чувств при расставании с прошлым и не заглядывал далеко в будущее. Он уже раз уходил из дома, и в этом смысле не искал ничего нового. Но на сей раз предшествовало и послужило прямой причиной его расставания с домом Эндрюса совершенно иное событие.

Питер впервые появился на танцах, когда ему исполнилось семнадцать. Не то чтобы он не умел танцевать. Он с ранних лет чувствовал мелодию, а от задорных тактов в жилах быстрее бежала кровь. Непонятно отчего становилось весело, а когда парню весело и любопытно, ему не устоять в стороне. Так и Питеру Куинсу очень хотелось танцевать вместе с другими.

Однако он не мог этого сделать, не отступив от того пренебрежительного равнодушия по отношению к своим сверстникам, которое он поневоле напускал на себя с раннего детства и за которое по-прежнему фанатически цеплялся. Ибо на него до сих пор указывали пальцем как на сына Джона Куинси. Не спасало и небольшое изменение фамилии. В свои семнадцать он, как и в семь лет, все так же отчаянно старался оправдать приписывамые ему качества. Кулаки больше не могли служить единственным аргументом. Теперь он ежедневно не меньше часа старательно практиковался в стрельбе из револьвера. Научился быстро выхватывать его из кобуры и без промаха попадать в цель. Но чувствовал, что этого мало.

Так умели тысячи других. Он должен выхватывать оружие так скоро, чтобы глаз не поспевал уследить за его движениями, быстро, без промаха стрелять с обеих рук, иначе он недостоин называться сыном Джона Куинси. Вот почему он добросовестно трудился, не пропуская ни дня. По-прежнему держался в стороне от сверстников. Общался с людьми старше его — в кузнице, где он играючи махал четырнадцатифунтовым молотом; в церкви, где солировал теперь высоким баритоном. Но никогда не забывал, что его напускному трудолюбию и притворной святости может наступить конец. Настанет день, когда придется иметь дело со сверстниками, и тогда…

Что касается танцев, то он украдкой следил, как танцуют, запоминал движения и практиковался так же старательно, как и в стрельбе. И тут наконец пришло время, его умение востребовалось. Как-то после службы он задержался в дверях церкви. Почти все разошлись. В наступившей тишине неожиданно снаружи донеслись девичьи голоса.

— А Питер Куинс? — спрашивала одна.

— О-о, — насмешливо заметила другая, — Питер Куинс вроде бы парень как парень, а на деле словно деревяшка — такая здоровая дубина!

И до Питера донесся их мелодичный смех, который вызвал в нем странное ощущение. Его звуки заставили трепетать каждый нерв и учащенно биться сердце. Этот смех напоминал ранний весенний день, пение прилетевших птиц, бегущие по оконному стеклу тени облаков и чистый прохладный воздух. Он отважился выглянуть наружу и первой увидел смеявшуюся вместе со всеми Мэри Миллер. На ее месте могла оказаться любая, но так случилось, что он увидел Мэри, и ее лицо стояло у него перед глазами, когда он позднее брел к себе домой.

Мэри считалась девушкой Билли Эндрюса. При этой мысли Питера бросило в краску. Билли, несомненно, рассказывал ей все о своем сводном брате, и конечно же все, что говорил, — не в пользу Питера. Ибо Билли, здоровый увалень, весивший в свои двадцать лет на тридцать фунтов больше Питера Куинса, не годился тому даже в подметки, когда дело касалось умения орудовать в кузнице отца четырнадцатифунтовым молотом. По этой причине, да и по другим, он ненавидел Питера, а тот в свою очередь презирал его. Но на этот раз, направляясь домой, он обнаружил, что зауважал Билли, как никогда раньше. Пускай Билли неуклюжий увалень, но сила в нем есть и, во всяком случае, им интересуется такая девушка, как Мэри.

Ее лицо преследовало Питера. К нему больше чем достаточно проявляли любопытство, побаивались его и даже испуганно шарахались прочь, но еще не случалось, чтобы над ним смеялись. С одной стороны, это его злило, а с другой — отчасти пугало. Он страдал от того, что бессилен дать отпор. Если бы над ним посмеялся парень, то получил бы ответ на кулаках. Посмейся над ним старый человек, он бы насмешливо огрызнулся. Даже старой женщине нашелся бы кое-что сказать. А вот перед лицом девушки — спасовал, почувствовал себя беспомощным. Если они смеялись над ним, единственный ответ — посмеяться вместе с ними. Но как можно посмеяться и не выставить себя дураком?

В конце концов он решил, что нужно обязательно найти способ поговорить с Мэри Миллер. Ему хотелось посмотреть, рассмеется ли она ему в лицо. Если да, то он конченый человек. Вот почему Питер Куинс принял решение отправиться на танцы. Танцы устраивались в тот же вечер, и Питер неожиданно для всех появился в зале. Это не представляло сложности. Приходить на танцы вместе с девушкой не являлось обязательным. В округе всегда не хватало девчат, и обычно на танцах кавалеров без дам подпирало стен не меньше тех, кто являлся с партнершами.

Когда Питер Куинс переступил порог зала, сердце его ушло в пятки. Стараясь держаться как можно более независимо и безучастно, он не спеша прошел в угол и уселся на стул, но даже эта лишь отчасти успешная попытка стоила ему огромных усилий. Он с детства привык притворяться, но никогда еще его притворство не подвергалось такому испытанию. Присутствовавшие здесь, чтобы наблюдать за порядком да покружиться в уголке в старомодном вальсе, взрослые при появлении Питера раскрыли рты от изумления. Удивленно наблюдали за ним сверстники; девицы потеряли дар речи. Правда, произведенная им суматоха позволила ему собраться с мыслями.

Запомнилось на всю жизнь, как заговорил с наблюдавшей за порядком соседкой, как та, поднявшись со стула, стала учить его танцевать. Никогда не забудет, как за ними с ухмылкой наблюдали деревенские юнцы. Им представилось неожиданное удовольствие, редкое счастье увидеть Питера Куинса неуклюже спотыкавшимся на ровном месте. Они злорадно потирали руками. Но Питер, подавляя самолюбие, продолжал переступать ногами. На глазах у всех он поступался своей гордостью и самоуважением, но ему все же удалось, скрывая краску стыда, внешне добродушно смеяться и болтать с матронами, любезно соизволившими обучать его танцам.

С преувеличенной неуклюжестью протанцевав с ними несколько танцев, он зашагал через весь зал к тому месту, где сидели рядышком Билли Эндрюс и Мэри Миллер. С первых же минут Питер, что бы он ни делал, думал только о присутствовавшей в зале этой рыжеволосой красотке с голубыми глазами. Главная же ее прелесть заключалась в живой кокетливой мордашке.



— Билли! — подойдя к ним, позвал Питер, отметив про себя, что Мэри продолжает болтать, не обращая на него внимания. — Надеюсь, ты познакомишь меня с мисс Миллер, а она поучит меня танцевать.

Билли взглянул на него со злобой, смешанной с подозрительностью и страхом. Кто-кто, а он хорошо знал, что Питер Куинс не такой безобидный, как кажется. И на этот раз парень тоже почуял опасность. Однако отказать в просьбе не нашел предлога. Так что пару минут спустя Питер и Мэри Миллер двинулись в танце, причем у Питера получалось на удивление гладко, Никто бы и не подумал, что это он совсем недавно под руководством солидных наставниц с трудом осваивал свои первые па.

— Я полагала, танцевать ниже твоего достоинства, — язвительно заметила Мэри.

— Я передумал, — сказал Питер Куинс.

— По какой такой причине?

— Когда в прошлое воскресенье увидел тебя.

— Питер Куинс! — укоризненно воскликнула Мэри.

— Не веришь? — произнес Питер, грустно глядя на нее своими большими глазами. Бросив на него испытующий взгляд, она быстро и как бы испуганно отвела глаза. Правда, она не отстранилась от Питера, и он решил, что не все потеряно. — Мне действительно очень нужно с тобой поговорить. Пойдем поговорим, а? Мне так много надо тебе сказать.

— Что такого ты хочешь сказать? — спросила Мэри. — Разве нельзя, пока танцуем?

— Музыка мешает. Неужели не понимаешь?

Она молчала целый круг, пока снова не приблизились к двери.

— Ладно! — наконец согласилась она и, высвободившись из его рук, быстро проскользнула мимо толпившихся в дверях парней на ночную улицу, где между деревьями уже прогуливались парочки. — Так что ты хотел сказать?

Питер не имел ни малейшего представления, что надо говорить. Он попросил ее выйти на улицу только для того, чтобы проверить, послушает ли она его хоть капельку. И вот она перед ним — что же ему теперь делать?

— Отойдем подальше! — попросил Питер. — А то услышат.

— Смеешься! — рассердилась девушка. — Видно, тебе нечего сказать!

— Неужели? — неизвестно почему рассмеялся он. Но увидел, что смех оказался действеннее слов. Он до того заинтриговал Мэри, что та сдалась.

— Ты какой-то чудной, — пожала она плечами. — Что у тебя на уме?

— Ты, — заявил Питер.

Они нашли достаточно уединенное местечко в уголке, за двумя большими и несколькими молодыми деревцами. В свете звезд девушка казалась ему красавицей. Кто бы мог подумать, что какой-то год назад она выглядела гадким утенком! У Питера сладко затрепетало сердце. Он увел ее просто потому, что так хотелось, а вот теперь?

— Ты совсем не такой, как другие, — заговорила она. — Я не поверила своим глазам, когда увидела тебя на танцах.

— Никак не мог удержаться. Знал, что ты будешь там!

А сам внутренне смеялся — представляя, что она невольно начинает верить.

Какая же она дурочка и какой он дважды дурак, когда так страшился девчонок, если они все такие же, как она!

— Знаешь что, Мэри? — произнес он изменившимся голосом, так что она даже чуть отстранилась.

— Что? — затаив дыхание, прошептала девушка.

— Когда сквозь листья падает свет…

— Ну?

— …ты в нем такая красивая…

— Ты… ты… ты дурачок, Питер!

— …что я тебя даже немножко боюсь, честное слово!

— Питер Куинс!

— Я серьезно. Понимаешь, что я сейчас чувствую?

— Похоже, ты готов сморозить какую-нибудь глупость, Питер. Но все равно говори.

— Я словно вижу счастливый сон и боюсь пошевелиться «или заговорить, иначе проснусь и снова окажусь в углу зала рядом с миссис Барфитт.

Она еле слышно засмеялась, но так счастливо, что Питеру подумалось, неужели он может доставить столько радости. Он решил испытать ее и, шагнув ближе, взял руки Мэри в свои. У нее задрожали пальцы, но рук она не убрала, и Питеру казалось, что он завладел частичкой ее ума и души.

— Похоже, ты уже не боишься проснуться, Питер.

— Скажи, что ты хотя бы наполовину так счастлива, как я.

— Питер Куинс, где ты научился говорить девушке такие слова?

— Я собирался говорить тебе другие слова, Мэри. Но они вылетели у меня из головы. Я лежал по ночам, думая, что тебе скажу…

— Все это правда, Питер? Ты действительно давно обо мне думаешь?

— Уже много месяцев.

— И ни разу не взглянул в мою сторону?

— Я думал, что это нечестно… из-за Билли.

— Билли не в счет. Знаешь, почему я встречалась с ним? Он мне рассказывал о тебе, Питер!

«До чего же ловкая лгунья, — усмехнулся в душе Питер. — В воскресенье она же называла меня дубиной!» А вслух спросил:

— И что же он тебе говорил?

— Очень много, но все это не стоит и одной минуты рядом с тобой!

— Мэри! — позвал издалека голос Билли Эндрюса.

— А вот и он, — заметил Питер.

— Какой дурак!

— Здесь он нас не найдет.

— Мне надо вернуться, Питер. О, там начинают следующий танец!

Он отпустил ее руки. Она заспешила в сторону дома, потом обернулась:

— Ты сердишься, Питер?

— У меня нет права сердиться; очень хочу себя в этом убедить.

— Питер, дорогой! — воскликнула Мэри и, шагнув к нему, поцеловала в губы, тут же убежав. В этот момент Питер заметил стоявшую в тени фигуру, а затем услышал голос Билли Эндрюса.

— Подлец! — крикнул Билли. — Грязный негодяй!

— Не будь дураком, — ответил Питер, поражаясь собственному спокойствию. — Она всего лишь практиковалась на мне, чтобы потом целоваться с тобой.

— Это все твои хитрые речи! — распалялся Билли. Здесь крылась одна из причин, почему он всегда ненавидел Питера. Они вместе учились в одной школе, и из-за того, что Питер легко болтал языком и быстро хватал все, чему учили на уроках, он постоянно удостаивался похвал, а Билли чувствовал себя незаслуженно ущемленным.

— Придет время — подрежут твой болтливый язык, — пригрозил названый братец.

— Дурак ты, — зевнул в лицо ему Питер.

Результат оказался непредвиденным. Билли вообще не отличался миролюбием, но кто мог ожидать, что на сей раз он схватится за оружие? Однако именно это и случилось. У бедра блеснул длинноствольный кольт, но первый выстрел раздался с другой стороны — Питер словно фокусник извлек из-под одежды свой револьвер. Билли, охнув, повернулся и рухнул лицом вниз.

Рана оказалась нетяжелой. К тому времени, когда сбежались люди, револьверы спокойно лежали в кобурах, и Билли сумел убедить собравшихся, что он выстрелил случайно, балуясь с оружием. Его перевязали и отвезли домой, но Питер Куинс понял, что его жизнь в этом доме подошла к концу. После случившегося оставаться под одной крышей с Билли стало невозможно. Да и самому ему, по правде говоря, больше не хотелось здесь оставаться. На свете много таких девушек, как Мэри, — есть даже и получше, — и он пойдет по тропе, которая ведет к ним. Питер подошел к миссис Эндрюс, как только та оставила изголовье сына. Она окинула его ледяным взглядом.

— Думаю, Билли вам рассказал, как вышло? — заметил Питер. Она промолчала. — Я пришел попрощаться.

— Убийца! — крикнула ему в лицо миссис Эндрюс.

Юноша отправился к приемному отцу и в темной спальне рассказал Биллу Эндрюсу все как на духу. Кузнец по свойственной ему привычке некоторое время молча обдумывал его слова.

— Питер, — наконец заговорил он, — мне жаль, что ты уходишь, но было бы много хуже, если бы ты остался. И не только из-за нас, а потому, что тебе дано летать выше. А если не взлетишь, то собьешься с пути. Но мне совсем не хочется, чтобы мои парни пошли за тобой.

Выслушав напутствие, Питер направился к Симу Харперу и поднял старика с постели. Раскурив трубку, Сим внимательно выслушал рассказ парня.

Дослушав до конца, заговорил:

— Помни, сынок, рабочая рука — левая. Если противник закрывается, шуруй левой, а как откроется — кончай правой. Бей коротко и точно и не забывай двигаться.

Ворча по поводу ремней, пристегнул ногу и спустился с Питером до двери.

— Когда-нибудь, — чувствуя комок в горле, хрипло произнес его воспитанник, — я вернусь за тобой, Сим, и отвезу в такие места, где тебе до конца дней не придется работать.

— Проклятие! — прорычал Сим Харпер. — Неужели я такая развалина? Прощай, парень, да благословит тебя Бог!

Итак, Питер двинулся по улице на своих двоих: конем он еще не обзавелся. Все свои пожитки он нес в руках, часть рассовав по карманам. Перед ним бежала тропа, уводившая из дому. Из всех людей, встреченных им за оставшиеся позади годы, с грустью он расставался лишь с двумя существами — Симом Харпером и человеком, лицо которого почти забыл, — Джоном Куинси.

Глава 4

ЗЛОЙ РОК

К утру он прошагал двадцать миль и добрался до ближайшей железной дороги. Здесь убедился, что не растерял ничего из того искусства, которое приобрел за девять месяцев бродяжничества. Забрался на тормозную площадку и за день уехал далеко за пределы округа. Когда стемнело, соскочил возле какого-то затерявшегося в горах селения и отправился на добычу. Проныра Миссисипи почитал делом чести «стучаться» только в самые большие дома. Питер Куинс почти во всем следовал его примеру, если не считать, что гордость не позволяла ему просить. Посему он принялся шарить позади большого особняка в конце деревенской улицы. Это украшенное башенками сооружение в викторианском стиле, несомненно, принадлежало достаточно состоятельному жителю.

Питер Куинс как обезьяна вскарабкался к окну второго этажа и проник внутрь. Его интересовали деньги и еда. Деньги — двадцать пять долларов — нашлись в комнате в передней части дома. Питер забрал купюры и оставил вместо них свой кольт, стоивший полсотни. Выбрался обратно тем же путем, через заднее окно, и, не думая о том, что отныне на нем кража со взломом, которая тянет на много лет отсидки, не спеша направился в отель, где от души наелся, и под покровом ночи двинулся дальше.

Соснув часов пяток в стогу сена, не стал задерживаться и с удовольствием бодро потопал вперед. Бодрящая ночная прохлада, яркие звезды, напоенный волшебным ароматом сосен горный воздух делали его путешествие легким и умопомрачительно прекрасным. На рассвете вышел к небольшой чудесной долине — посередине, причудливо извиваясь, искрился ручей, тут и там виднелись живописно разбросанные могучие деревья. На расчищенном участке — хижина. Из трубы к верхушкам деревьев поднимается дымок и, раздуваемый ветром, тает в вышине. Проголодавшемуся Питеру дымок обещал все, что надо. Но куда заманчивее показался стоявший в коррале рядом с хижиной конь светлой масти — Питер с первого взгляда понял, что конь этот предназначен для него и ни для кого больше.

Он направился прямиком к корралю и, перегнувшись через ограду, принялся по-хозяйски разглядывать своего коня так, словно купчая на скакуна уже лежала у него в кармане. Такое ощущение приходит очень редко, один раз в жизни, и тогда счастливчик становится обладателем того единственного коня, какой ему сужден по жизни. Конь явился той последней частичкой, которая завершает мозаичную картину счастья. С этого момента счастье не покидает его в течение всего времени, пока с ним конь. Его конь. Если ради обладания им надо убить — убивают, и не остается никаких угрызений совести. Надо украсть — крадут.

Не в силах оторвать глаз от коня, подобные чувства испытывал в данный момент и Питер Куинс. Этот светлый со стальным отливом красавец представлялся ему массой живого трепещущего пламени. Высотой никак не меньше пятнадцати ладоней и трех дюймов и с такими могучими мышцами, что в покое он выглядел стройным, изящным, а пошевелившись, представал богатырским конем. Да и стоит ли описывать? Питер Куинс не думал о деталях. Душу заполняла одна радостная, торжествующая симфония. И если он отмечал про себя узкую квадратную морду или изгиб хвоста, свидетельствовавший о поразительной резвости, то только сквозь туман охватившей его радости. Целых полчаса в немом восторге парень разглядывал жеребца, а оторвав взгляд, не мог припомнить ни одной детали, но уже не сомневался, что узнает его даже по отдаленному стуку копыт.

Придя в себя наконец, обнаружил, что за ним следят. Вообще говоря, она стояла почти перед ним. Закатанные по локоть рукава, в одной руке скамеечка для дойки, в другой — ведерко с дымившимся парным молоком, отчего в желудке у Питера начались голодные судороги. Позади к дневному пастбищу брела корова.

— Будешь доказывать, — заметил Питер, — что ты доила корову, а я не видел?

— Прямо у тебя под носом, — подтвердила она. Откинув голову, рассмеялась так весело и непринужденно, что окончательно покорила его. — Ты был так занят, разглядывая Злого Рока. Давно здесь стоишь?

— Значит, его зовут Злой Рок? — переспросил Питер.

— Да. Так его зовет дядя Дэн. И справедливо. С тех пор как Злой Рок появился здесь, все пошло кувырком.

— Ну что ж, — заметил Питер, — скоро все встанет на круги своя. Знаешь, этот конь для меня. — Уголки губ и жилка на шее дрогнули в робкой, неуверенной улыбке, от которой вокруг стало еще светлее. — Серьезно, — добавил Питер. — Злой Рок — мой конь!

— Не дай Бог услышит дядюшка Дэн, — предупредила она. — У дяди Дэна ужасный характер.

— Тогда поговорю с твоим дядюшкой.

— Только не о Злом Роке.

— Почему бы и нет?

— Он приходит в ярость при одном упоминании.

— Тебе лучше знать своего дядюшку, — согласился Питер.

Она вздохнула:

— Останетесь позавтракать, мистер?..

— Питер. Питер без «мистера», мисс э-э…

— Мэри, — ответила она, и они оба рассмеялись.

— Умираю с голоду, — расцвел Питер.

— Я рада! — заявила девушка. — То есть… словом, понимаешь.

— Конечно. Сюда, Злой Рок!

— Не подпускай его. Ужасный зверь. Только и думает цапнуть зубами или лягнуть. Мало кому удавалось его обуздать!

— Гляди! — весело сказал Питер.

Он нагнулся, сорвал пучок травы и протянул жеребцу.

Питер ничуть его не боялся. Он точно, будто читал книгу судеб, знал, что последует. Смотрел на девушку, не на коня. Злой Рок подошел и взял траву из его рук.

— О-о! — удивленно воскликнула Мэри. — Ты волшебник.

— Если это волшебство, то я волшебник, — согласился Питер. — Молодчина, Злой Рок.

Он погладил коня по белому лбу. Жеребец подошел ближе и тронул губами поля шляпы.

— Глазам не верю! — воскликнула Мэри.

— Никто ему раньше не доверялся, — объяснил Питер. — Держу пари, всегда подходили к нему с плетью и со шпорами. Иди сюда, попробуй.

Она приблизилась, но как только протянула руку, Злой Рок, яростно прянув ушами, чуть не схватил ее за пальцы. Девушка с визгом отскочила, а Питер, удивленно качая головой, взглянул на нее и обнял светлого красавца за шею.

— Необъяснимо, — произнес он, — но совершенно ясно одно — что мы, Злой Рок и я, поняли друг друга.

— Когда увидит дядюшка Дэн, он потеряет дар речи.

— А вообще-то он говорит? — спросил Питер, подхватывая ведерко с молоком и направляясь вместе с ней к хижине. Она быстро взглянула на него:

— Ты не представляешь, что за человек дядюшка Дэн Томас!

Этого было достаточно, чтобы подготовить его к предстоящей встрече, — этого и плачевного состояния хижины, в которой жили Мэри и ее дядя. И все же он немного оробел, увидев в дверях громко зевавшего громадного мужика с растрепанной копной черных волос и налитыми кровью глазами, набивавшего свою первую трубку.

— Кого еще черт принес? — проворчал он, глядя на Мэри.

— Это Питер.

— Питер и как его дальше?

— Питер, голодный человек, — улыбаясь монстру, представился тот.

— В моем доме не держат лишних цыплят, — бросил дядюшка Дэн Томас. — Топай дальше, парень.

Питер колебался. Он видел, как девушка от обиды и унижения кусает губы, но не может набраться смелости, чтобы вступиться за него.

— Если настаиваете, я могу заплатить, — предложил гость.

— Дай взглянуть, какого цвета твои деньги, — проворчал великан.

— Дядя Дэн! — укоризненно покачала головой девушка.

— Замолкни! — приказал он.

Питер послушно достал из кармана купюры. Хозяин, пыхтя трубкой, хмуро поглядел на наличность.

— Добавь пару яиц и пару ломтиков бекона, — приказал он Мэри и с этими словами, не глядя на девушку и гостя, вышел наружу.

Краснея от стыда, бедняжка провела Питера к столу и не успела поднять на него глаз, как снаружи послышался рев:

— И чтобы никакой болтовни в мой адрес. Я не намерен этого терпеть! Достаточно пожил, чтобы со мной обращались как полагается, и могу за себя постоять!

— Ох! — только и промолвила Мэри.

— Дров мало, — добродушно заметил Питер и, взяв в углу топор, не спеша вышел во двор.

Здесь набросился на огромную колоду, быстро разделав ее на поленья. Махая молотом в кузнице, он накачал стальные мускулы, к тому же сил добавляла злость на дядюшку Дэна Томаса. Но, чтобы осуществить замысел завладеть Злым Роком, эту злость требовалось выплеснуть наружу.

Наблюдая за его стараниями, великан подошел поближе.

— Топор держать умеешь, парень, — одобрительно буркнул он.

— Спасибо, — ответил Питер, всаживая блестящее лезвие в твердую колоду. Топор застрял, и, вытаскивая его, он чуть не сломал топорище.

— Чего не хватает у юнцов, так это ума, — заметил наш любезный горец. — Чтобы делать дело, топору хватает веса, парень. Не надо рисоваться своими мускулами. Гляди!

Бесцеремонно выхватив топор из рук Питера, он принялся за колоду. Говоря по правде, его работа представляла собой образец ловкости и изящества. Полешки летели непрерывным дождем, словно их стругали ножом, и все это совершалось легко и непринужденно. В одно мгновение здоровяк развалил колоду пополам, а потом поделил на мелкие части.

— Вот как надо! — довольно хмыкнул он. — Молодые нынче так не умеют!

При этих словах он швырнул топор, который, бешено вращаясь, пролетел по воздуху и, запущенный весьма хитро, точно впился в одно из стропил дома. Любуясь произведенным впечатлением, дядюшка Дэн грозно поглядел на парня:

— Можешь так?

— Здорово! — ошеломленно выдохнул Питер.

И восхищенно уставился на великана большими голубыми глазами.

Глава 5

БЛАГОРОДСТВО ЮНОСТИ

Еще до завтрака Питер отлично поладил с ужасным дядюшкой Дэном Томасом. На Мэри не обращал никакого внимания, и та, глубоко разочаровавшись в госте, сидела за столом с каменным лицом. Питер же ловил каждое слово горца. Что бы ни сказал великан, его юный приятель бурно выражал свое восхищение. Грубую шутку встречал громким хохотом. Жизненную премудрость принимал с не меньшим одобрением. Если дядюшка от удовольствия грохал кулаком по столу, Питер не отставал. В разгар обоюдного веселья дядюшка Дэн наконец обратил внимание на мрачное настроение девушки.

— Погляди-ка на нее, — указал он пальцем, — сидит словно туча. Поневоле потеряешь аппетит! Что — не так?

С этими словами он положил жирные ломти бекона между кукрузными лепешками и зажал огромный сандвич в грязном кулаке.

— Девушка обязана быть любезной, — поддержал Питер.

— А ты соображаешь, парень, — заметил Томас. — Еще как соображаешь! Мэри, слыхала, что он говорит?

— Слыхала, — с насмешкой бросила она.

— Поглядите-ка, еще насмехается! — взревел дядюшка Дэн и так стукнул кулаком по столу, что запрыгала посуда. — Поглядите, как она издевается и смеется надо мной, можно сказать, родной кровью.

— Какая еще родная кровь! — неожиданно выкрикнула Мэри, бросая злой, презрительный взгляд на терпящего такое обращение с ней Питера.

— Разве я не брат жены твоего отца?

— Только не брат моей матери!

— Хватит! — проворчал в ответ дядюшка Дэн. — Надоело, черт побери. Меня учили, что бабье дело подавать на стол и не высовываться! И мне сдается, что в этом есть смысл. Как по-твоему, парень?

— Похоже, вполне разумно, — согласился Питер Куинс.

Мэри в очередной раз испепелила его взглядом.

— А вот мне все время приходится терпеть ее болтовню, — пожаловался дядюшка Дэн. — Никакой благодарности у девчонки. Встревает, когда надо и не надо. И никакого сочувствия старику. Собачья жизнь! Мэри, ступай притащи виски. Как заговоришь о тебе — во рту пересыхает, ей-богу!

Мэри медленно поднялась из-за стола. Ее недовольный вид достаточно красноречиво говорил, что это зелье занимало не последнее место в мыслях и делах хозяина. Девушка принесла из-за двери большую, на три галлона, оплетенную бутыль. Ей стоило труда наполнить стаканы. Питер машинально поднялся помочь, но дядюшка Дэн тут же пресек его попытку.

— Сиди, где сидишь, — подняв огромную грязную ладонь, приказал он. — Я достаточно навидался, как и молодые и старые из кожи лезут вон, лишь бы порисоваться перед какой-нибудь пигалицей. Безобразие, доложу тебе. Что они, бабы, не в силах позаботиться о себе? Да и другим помочь. Их надо приучать к порядку. Кнута им надо, вот что. Как по-твоему, парень?

— Думаю, ты прав, — покорно поддержал Питер и уставился глазами в пол, боясь, что выдаст взглядом свое отношение к сидевшему напротив негодяю.

— Пей, парень! — рявкнул дядюшка Дэн. — До дна!

И с этими словами, зажмурившись от предвкушения, откинулся на спинку стула и с улыбкой поднес к губам полстакана почти бесцветного домашнего самогона. Питер же, выбрав момент, когда тот закрыл глаза, оторвал стакан ото рта и выплеснул содержимое в распахнутую дверь. В результате, когда дядюшка Дэн поставил стакан и, с наслаждением ощущая, как огненная жидкость находит себе место в его внутренностях, откашлялся, он увидел, что перед Питером стоит пустой стакан, а малый ни в одном глазу.

Смотреть на изумленную физиономию горца доставило большое удовольствие хитрецу. Вытаращив глаза и разинув рот, тот в оцепенении взирал на Питера. Покрутив свой стакан между пальцами, снова опасливо взглянул на спокойное лицо собутыльника.

— Что скажешь? — наконец спросил он.

— Неплохое, — кивнул Питер, — чуть слабовато.

— Слабовато! — изумленно выдохнул гигант. Он-то ожидал, что от такого зелья Питер задохнется и запросит запить водой. — Вижу, что из тебя получится мужчина… настоящий горец. Как, Мэри?

Мэри, удивленно глядя на Куинса, молчала. Возможно, ловкость с исчезновением самогона вызвала у нее подозрение, что Питер ведет в отношении дядюшки всего-навсего какую-то игру.

— Налей еще по одной! — потребовал дядюшка Дэн. — Питер, мой дорогой, как насчет того, чтобы разок-другой бросить кости?

Мигом снял с полки грязный, видавший виды ящичек и выбросил на стол пожелтевшие от времени кубики. Питеру хватило одного взгляда, чтобы понять, что имеет дело с опытным жуликом. Горец держал ящик крайними пальцами, а средними подправлял кости, да так ловко, что партнер не успевал уследить.

— На что играем? — спросил Питер.

— Хочешь так, хочешь на деньги, — ответил дядюшка Дэн. — Мне безразлично. Как тебе угодно, готов на любые ставки.

— Пока не проигрался, хочу спросить: сколько стоит конь, что в коррале?

— Злому Року нет цены, — вмешалась девушка.

— Проклятие! — загремел голос дядюшки Дэна. — Кто тебя просит совать свой нос, ах ты…

Далее последовало такое, отчего Питер Куинс остолбенел. Хотя ему и случалось быть свидетелем ссор между мужчинами и женщинами, но никогда не доводилось слышать, как женщину ругают грязными словами. Так и хотелось схватить дядюшку Дэна за жирную шею и задушить как грязного взбесившегося пса.

— Вон из дома! — взревел старик Дэн. Девушка скрылась. — А что касается цены этому коню, — продолжал он, — то равного ему в горах нет, это факт.

— А цена?

— Самое малое пять сотен.

— Ладно, — махнул рукой Питер, — не так уж много… если конь хороших кровей. Сам-то я не ахти какой наездник.

Он заметил, как загорелись маленькие глазки собеседника. Впившись взглядом в Питера, гигант молча провел рукою по давно не бритой щетине. Пятьсот долларов! Да за такие деньги, догадывался Питер, в этом доме могли не моргнув глазом убить.

— Положим, я его тебе оседлаю, — начал издалека горец, — а ты попробуешь?

— Ни за что не сяду, если только сам не оседлаю, — заявил Питер. — На необъезженном коне не усижу и минуты.

За презрительной усмешкой дядюшки Дэна скрывалось сожаление.

— Будь он проклят! — пробормотал он, чувствуя, как теряется надежда. Что за надежда, Питер мог только догадываться, но он не сомневался, на что рассчитывал дядюшка Дэн. Тот радостно предвкушал, как Злой Рок отделает Питера, и тогда горцу останется лишь довершить начатое конем; пятьсот долларов, а то и больше — если судить по намекам Питера — достанутся ему. Что может быть хитрее такого трюка? Но поскольку продвигать дело дальше в этом направлении стало безнадежно, ничего не оставалось, кроме как с сожалением качать головой. — Тогда посидим поиграем в кости, — вздохнул дядюшка. — Конь и правда не очень смирный. Прямо скажем, дикий, но я подумал, что тебе интересно глянуть, какие штуки он выкидывает. Есть на что посмотреть!

— У тебя что, одна цена и на объезженного, и на необъезженного коня? — уточнил Питер.

— Ага! — воскликнул горец. — Вот оно что! Ездишь не хуже всякого, просто хочешь сбить цену? Так, что ли?

— Держусь в седле, только и всего, — отвел упрек Питер.

— Если усидишь на Злом Роке две минуты — отдаю бесплатно, — разошелся дядюшка Дэн. — Понятно, черт бы тебя побрал?

— Лады. Где его седло?

— Вон там. Если усидишь, седло — в придачу!

— Отлично, — кивнул Питер, перекидывая на руку седло, — только жаль отнимать у тебя так много!

Вообще-то он совершенно не представлял, как удержится на таком жеребце, но рассчитывал, что от одного падения шея останется цела. Если уж только очень не повезет… А между тем на кон как-никак поставлено много. И что важнее всего, его не отпускало чувство, что волею судьбы это конь так или иначе обязательно будет принадлежать ему! Тогда почему бы не в этот раз?

Питер вышел из хижины. Утренний ветерок холодил виски. Тут он впервые ощутил, до чего же ему ненавистен этот здоровенный горец. Но, спускаясь под гору к корралю, где стоял Злой Рок, он продолжал мирно болтать с шагавшим следом дядюшкой Дэном:

— Сколько ему лет?

— Будет пять.

— Знаешь отца?

— Ни разу не видал.

— А мать?

— В жизни не встречал.

Вот и все, что узнал Питер о родословной Злого Рока. Подошли к корралю.

— Эй! — крикнул дядюшка Дэн. — А аркан-то забыли. Чем ловить будешь?

— Мне не нужно, — остановил его Питер. — Все равно бросать не умею.

С этими словами, повернувшись лицом к горцу, он подлез под жердь.

— Берегись! — вырвалось у того.

В дальнем конце загона раздался стук копыт, но Питер уже проскользнул внутрь, и когда разогнулся, Злой Рок на всем скаку резко повернул и, обежав вдоль ограды, как вкопанный встал перед чужаком.

— Невероятно! Не может быть! — восклицал за забором дядюшка Дэн. А тем временем уздечка уже была на голове Злого Рока, и конь, навострив одно ухо и прижав другое, лишь потряхивал головой и удивленно покусывал удила. Питер поднял седло. Фыркнув, конь резко повернулся, но потом, совсем по-собачьи обнюхав Питера, позволил ему накинуть седло на спину. Из-за ограды раздавался яростный рев вконец изумленного Томаса.

— Ты его одурманил! — завопил он.

Не удостоив его ответом, Питер затянул подпругу и вскочил в седло. Жеребец задрожал мелкой дрожью и, чуть припав к земле, напряг мышцы для прыжка; Питер тоже дрожал как осенний лист. Откровенно говоря, ему действительно стало так страшно, словно он сидел на конце молнии, которая сейчас унесется в небо. Но Злой Рок вдруг выпрямился, повернул голову и тронул губами носок ботинка Питера. Потом вскинул голову и, позвякивая уздечкой, пошел легкой рысью. Подъехав к самой двери хижины, Питер соскочил на землю. Изрыгая проклятия, дядюшка карабкался в гору. Продолжал бушевать и когда наконец добрался до хижины.

— Одурманил его! — гремел он. — Проклятие, ты его одурманил! Дай сюда поводья и…

— Послушай меня, — пытался урезонить его Питер.

— Не желаю слушать!

— А у меня есть что сказать. К примеру, послушай вот это!

И, выхватив револьвер из кобуры дядюшки Дэна, он выстрелил вверх. Легкий металлический звон засвидетельствовал, что Питер попал в цель.

— Значит, хочешь играть в эту игру? — продолжал бушевать горец. — Хорошо, сделаю из тебя решето!

— Смотри туда, — указал Питер пальцем.

Он показал на верхушку торчавшей из крыши трубы, над которой на трех ножках стоял конической формы колпак. Одна ножка оказалась перебита.

— Смотри лучше! — крикнул Питер и выстрелил снова. Конический колпак повис на одной ножке. — Еще? — Грохнул выстрел, и колпак, потеряв последнюю опору, взлетел в воздух, Питер сунул револьвер в кобуру. — Больше не желаю от тебя никаких неприятностей, — строго сказал он ошеломленному дядюшке Дэну. — Будешь вести себя тихо, а?

Дядюшка Дэн и впрямь стал другим. Его хватило только на то, чтобы изумленно глазеть на своего странного молодого гостя.

— Позови Мэри, — приказал Питер.

Старик повиновался.

— Громче! — настаивал Питер.

— Ты мне не указ!

Питер подошел поближе и ткнул стволом револьвера в громадное брюхо горца.

— Вот что, — произнес он, — когда с тобой разговаривают, веди себя вежливо и не повышай голоса. Иначе ни за что не отвечаю. Зови Мэри!

Дядюшка Дэн крикнул что есть мочи. Питер бросил револьвер обратно в кобуру.

— Если думаешь, что сумеешь спрятаться, прежде чем я достану револьвер, давай попробуй, — предупредил Питер. — Копать могилу — не моя забота!

Но Томас теперь, видно, полностью сдался. Пить даже для него оказалось рановато. Он раскис душой и телом. Из-за деревьев вышла Мэри и с первого взгляда поняла, что происходит что-то неладное.

— Мэри, — спросил Питер, — тебе здесь хорошо?

— О нет!

— Чем ты ему обязана?

— Абсолютно ничем, разве что он работает на земле.

— Это его земля?

— Мэри! — крикнул дядюшка Дэн.

— Нет, если только он обманом не выудил ее у папы!

— Когда останемся одни… — снова попробовал дядюшка Дэн.

— Чего же тогда ты его терпишь?

— А куда еще мне идти? Потом, я боялась убегать.

— Мэри, я пригляжу за этим негодяем, а ты давай седлай коня и собирай вещи.

— Ты о чем, Питер?

— О том, что забираю тебя отсюда.

— Но куда?

— Куда пожелаешь.

— Но…

— Ты меня боишься, Мэри?

— Еду! — крикнула девушка.

— Ты что, тронулась? — воскликнул дядюшка Дэн. — Мэри, ты же никогда не видела этого человека!

— Хватит орать! — оборвал его Питер. — Обо мне можно узнать больше с одного взгляда, чем о тебе за тысячу лет. Однако хватит рыпаться, дядюшка Дэн. Чем дольше я на тебя смотрю, тем больше мне хочется привязать тебя вон к тому дереву и оставить распутывать веревки, а?

Побледнев, горец окончательно умолк. А Мэри словно подменили. Она помчалась вниз по склону, и вскорости Питер услышал, как она распевает в одном из корралей. Потом галопом понеслась обратно на крепкой чалой кобылке. Подскакав к дому, бросила поводья и, соскочив с седла, побежала внутрь. Через пять минут появилась снова с узелком под мышкой.

— Мэри, это все твое имущество?

— Ага.

— Если бы было время, — сказал Питер, обращаясь к дядюшке Дэну, — я бы поговорил с тобою плеткой. Такой разговор ты бы понял. Но нам некогда. Однако запомни следующее: если вздумаешь за нами погнаться, я остановлюсь в ближайшем городке и расскажу там, как ты обращался с Мэри. Они, дядюшка Дэн, воздадут тебе по закону и кое-что в придачу. Заруби это себе на носу… а пока — гуд-бай!

Мэри вскочила в седло, и в следующий момент их кони, стуча копытами, во весь опор мчались по дороге; на случай если дядюшке Дэну вздумается сбегать в дом за ружьем, следовало быть подальше. Позади не раздалось ни выстрела.

Глава 6

ПОД ЗВЕЗДАМИ

Но веселый азарт приключения, ожидание погони, милое личико скакавшей рядом Мэри — все это оказалось ничто по сравнению с восторгом от езды на сером красавце. Злой Рок мчался словно ветер — легкой, ровной рысью. Пританцовывая, спускался но крутым каменистым склонам и как бы парил на равнине. Когда они, взобравшись на одну из вершин, придержали коней, чтобы оглядеться и обдумать положение, Злой Рок дышал, будто и не участвовал в бешеной скачке, тогда как бедная чалая стояла вся взмыленная.

— Если я теперь вернусь… — начала Мэри.

— А зачем?

— Но куда мне ехать, Питер?

— Куда захочешь.

— У меня же нет другого дома.

— Родственники есть?

— Только сестра матери в Кинси-Сити.

— Почему бы не поехать к ней?

— Откуда мне знать, будут ли мне рады?

— Не найдется на свете такого человека, который не обрадовался бы тебе.

— Питер, зачем ты так?

— Потому что это правда.

— Перестань!

— Мэри, если бы я имел зеркало, я бы быстро тебя убедил.

— Питер, ты заставляешь меня краснеть.

— В таком случае я ужасно рад. Это все равно что…

— Что?

— Мэри, — оборвал себя Питер, — со сколькими ребятами ты знакома?

— За последние четыре года… ни с одним!

— Тогда никто не говорил тебе ничего такого…

— Что, например, Питер?

— Когда найдем местечко получше, постараюсь тебе объяснить.

Тут, будто догадавшись, что он имеет в виду, она пустила чалую вперед. Питер тронул следом Злого Рока. Его не оставляло ощущение, что отныне он полностью овладел сердцем Мэри и та будет так же покорна ему, как послушно скачущая в темпе, задаваемом Злым Роком, чалая кобылка. Даже когда Мэри, пригнув голову, подстегивала чалую, Питер не сомневался: скажи он одно лишь слово, как она, радостно смеясь, обернется и одарит его счастливым взглядом. И Питер упивался своим могуществом!

Он принялся размышлять о девушках вообще. Решил, что все зависит от того, как к ним подойти. В данном случае, чтобы завоевать доверие Мэри, оказалось достаточно одной встречи. И все же, заговори он с ней так, как тогда с той, первой, Мэри, его, несомненно, ожидала бы неудача. Каждая девица — что твой музыкальный инструмент, на разных инструментах играют по-разному. И Питер чувствовал в себе безграничные способности находить ключик к любой.

Возможно, прежде всего благодаря тому, что Питер был еще очень молод, а юнцу свойственна доля самонадеянности. Но как бы то ни было, он мысленно клялся, что постарается сделать для Мэри все, что в его силах. Простая жалость уступила место более заботливым мыслям; на него вдруг нахлынула такая волна смешанной с грустью нежности, что он сам поразился охватившему его чувству.

В полдень они пообедали жареными белками, которых из револьвера Томаса настрелял опытной рукой Питер.

— Что будем делать, когда нас нагонит дядюшка Дэн? — дрожа от одной мысли, воскликнула Мэри. — Что будем делать, когда нас арестуют за кражу…

— Сдается мне, что дядюшка Дэн больше никогда тебя не тронет, — заверил ее Питер.

— Ты уверен?

— Если мы расскажем о его делах, ему от позора придется убираться из этих мест.

При всей видимой уверенности, он всю дорогу поглядывал назад. Только к вечеру они добрались до деревни, стоявшей у железнодорожной ветки, идущей в Кинси-Сити. И только теперь, когда они ехали по улице, пересекая полосы света, лившегося из незавешенных окон и открытых дверей, Питер почувствовал, что игра выиграна, и ослабил бдительность. Они записались в засаленной книге постояльцев крошечной гостиницы; Питер прочел, что ее зовут Мэри Ингрэм, а она в свою очередь узнала, что он — Питер Куинс.

— Полагаю, — заметил портье, — вам нужны смежные номера, поболтать через стеночку?

Питер взглянул на девушку: как она среагирует на сальный намек? Удовлетворенно отметил, что, правда, чуть покраснев, Мэри не уделила пошляку ни малейшего внимания, изобразив, что в упор его не видит.

— Можешь оставить свои предположения при себе, — ответил с достоинством Питер, ставя портье на место.

Мэри не возвращалась к этой теме и когда они сидели за столом, только украдкой бросала на Питера, будто он уже принадлежал ей, ласковые взгляды. Время от времени смущенно краснела, хотя ничего такого за столом не говорилось. Питеру она казалась очаровательной, еще более прелестной, чем прежде; и после ужина он предложил ей прогуляться, словно позади не было изматывающей езды и полного тревог и волнений дня! И хотя тела налились усталостью, сердца их радостно трепетали; ноги с трудом плелись по солончаковой пыли, а глаза мечтательно блуждали по звездному небу. Выйдя за деревню, они оказались у заросшего молодыми деревцами небольшого пригорка. Ласково играл листьями теплый ветерок.

Мэри остановилась, и Питер невольно прикоснулся к ней. Счастливо, с каждым ударом все чаще, забилось сердце.

— О Питер Куинс, — прошептала она наконец, — я… думаю, что у тебя самое подходящее имя.

— Мэри, почему?

— Потому что оно не такое, как у других… и ты не такой, как другие.

— Чем же я не похож на других, Мэри?

— Уверена, любой другой на твоем месте давно бы меня поцеловал.

Он поймал ее, но она вывернулась и убежала прочь. Питеру всем сердцем хотелось побежать за ней. Но интуиция заставила сесть на камень и не двигаться. Он повиновался инстинкту. Мэри тем временем еле различимой в свете звезд тенью нерешительно двигалась поблизости.

— Мне так хочется тебя догнать, — произнес он.

— Нет, нет, — то ли с досадой, то ли с презрением ответила девушка. — Ты, Питер, слишком ценишь себя.

— Но представь, что я погнался бы и… напугал тебя, Мэри?

Мэри, как и подсказывала ему интуиция, стремительно вернулась к нему.

— Питер Куинс, — воскликнула она, — у тебя золотое сердце! — Он не помнит, как она оказалась в его объятиях, — он ее целовал и чувствовал ее дыхание, такое же нежное и теплое, как ветерок в раскинувшихся над ними ветвях тополей. — Кому на всем белом свете я могу довериться, — шептала она, — если не тебе, Питер, милый?

А что промелькнуло в причудливом сознании Питера? Исступленная нежность? Нет, в самой глубине души звучали слова: «Никогда не беги за девицей, сама к тебе вернется». Но вслух он сказал:

— Когда этим утром я увидел тебя, мне показалось, что только начинаю жить — что это первый настоящий день в моей жизни!

— Питер, а когда я увидела твои чистые голубые глаза, то сразу поняла — все печали остались позади. Милый, мне кажется, что я любила тебя всю жизнь!

Они медленно, очень медленно, минуя вереницу домов, направились обратно к гостинице.

— У меня ни гроша за душой, — признался Питер. — Тебя это не страшит?

— Конечно нет! Мы молоды и полны сил. Вот наше богатство, милый!

В открытое окно до них донеслись громкие голоса. Они невольно заглянули в окно и увидели ссорившуюся пожилую пару. Мужчина стоял посередине комнаты и, доказывая свое, стучал кулаком о ладонь, а она, раскачиваясь в кресле-качалке, поджав губы, делала вид, что шьет, на самом деле тыкая иглой куда придется.

— Будь я проклят, до чего мне все это надоело! — кричал муж. — Каждый день с утра до ночи работаю как проклятый, а прихожу домой, мне не находится даже улыбки; ничего, кроме придирок: почему мало зарабатываю, почему не скопил больше, когда купим Анни пианино?

— Я уже больше не надеюсь услышать от тебя ничего путного, — прервала его жена. — Ты говоришь так, будто я прошу для себя. Нет, не для себя. Прошу для твоей кровиночки — собственной дочери. Неужели она не имеет права устроить свою жизнь?

— У нее возможности не хуже, чем у всех.

— Ни о чем не думаешь, кроме собственных удовольствий — мягко спать да сытно есть.

Мэри потянула Питера за руку.

— Ужасная женщина! — прошептала она. — Пойдем, нечего ее слушать.

«Почему она боится слушать? — шагая с ней в обнимку, думал Питер. — В книгах пишут, что женщины любопытны, и, судя по тому, что мне о них известно, они действительно любопытны! А вот она не пожелала наблюдать типичную семейную сцену. Должно быть, не хотела, чтобы слышал я. А не хотела, чтобы слышал, потому что я мог плохо, подумать о женитьбе. Вот оно что! Выходит, она умна и умеет скрывать, что у нее на уме!»

Такие мысли пронеслись в голове Питера, пока они шагали дальше; Мэри говорила без умолку, но он воспринимал ее болтовню вполуха. Она убеждала его, что в их совместной жизни не будет таких размолвок, какую они только что видели. Их любовь будет на всю жизнь, и они до самого конца сохранят нежность друг к другу. Так они дошли до двери ее номера в гостинице, но здесь, оглядев коридор и убедившись, что их никто не видит, она вдруг прильнула к нему, подняв на него полный отчаяния взгляд.

— О Питер, Питер, — тихо воскликнула Мэри, — если я сейчас расстанусь с тобой, боюсь, что утром тебя уже не увижу. Мне чудится, что судьба подарила мне всего лишь один счастливый день с тобой. У меня страшное предчувствие, что никогда больше не увижу солнечный луч в твоих светлых волосах и не встречу взгляд твоих смеющихся глаз.

Он нежно обнял ее, чувствуя себя умудренным жизнью мужчиной, которому доверили бремя забот об этом слабом существе.

— Мэри, дорогая, — шептал Питер, — я буду любить тебя всю жизнь и не оставлю ни на день.

— Ну посмотри… посмотри на меня!

Она взяла в ладони его голову и повернула лицом к свету. Долго молча изучала его восхищенным и в то же время горестным взглядом, потом, вздохнув, отпустила и тихо скользнула за дверь. Питер двинулся было следом, пытаясь понять, что она имела в виду, но в замке щелкнул ключ. Он шепотом позвал ее, однако через некоторое время услышал глухие всхлипывания и понял, что она, уткнувшись лицом в подушку, плачет.

Очень странные создания эти женщины. Разрыдалась в тот самый момент, когда только что оба признались друг другу в любви! Здесь уместно заметить, что парня до глубины души тронули ее чувства. Но перед вами не роман, а правдивое описание жизни Питера Куинса. На самом же деле Питеру ни капли не льстила мысль, что он так глубоко задел сердечные струны девушки. Сам он словно охмелел. Ему сейчас требовался друг, которому он излил бы свои чувства, а поскольку в этом поселении он никого не знал, то, вполне естественно, спустился во двор и отыскал в загоне позади конюшни своего коня. Жеребец стоял один; он не жевал корм, не лежал, отдыхая после тяжелого дня, а, подняв голову и раздув ноздри, застыл словно блестевшее в свете звезд мраморное изваяние и глядел поверх ограды корраля… куда?

Питер Куинс несколько остыл от переполнявших его чувств. Где-то вдалеке завыл койот. Жеребец переступил с ноги на ногу. В темноте снова раздался слабый крик койота, и образ Мэри отошел куда-то назад. Питер встал перед конем, но, пока он изливал душу, тот, недвижимо подняв голову, внимал ветру и крику койота. Питер повернулся и тоже посмотрел туда, на север. Перед ним на фоне звезд вздымались еле различимые неровные очертания гор, сами звезды мигали голубым светом, а ветер доносил свежий сосновый аромат.

Ночь, полная очарования, покорила его.

Питера охватили чувства, которые невозможно выразить словами. Но он понял, по крайней мере, одно — что никогда не женится ни на Мэри, ни на любой другой женщине, пока не встретит такую, которая воплотит в себе все могучее очарование, чистоту и загадочность этой ночи в горах. Он также понял, что от рождения предназначен для той вольной и дикой жизни, которой живет и этот затерявшийся среди далеких гор койот, и впервые осознал, что его одинокое детство, отсутствие общения с другими детьми вовсе не является результатом простого каприза. Да, он не такой, как другие, и другие это ощущали даже в большей степени, чем он сам.

Крик койота затих вдали. Злой Рок положил мягкую морду на плечо хозяина. Хозяин обвил рукой шею коня. Питеру казалось, что все счастливые минуты, проведенные с Мэри, не идут ни в какое сравнение с этой, ибо Злой Рок его понимал, а разве найдется на свете женщина, способная на это?

Глава 7

ЧТО УВИДЕЛ ИЗ-ЗА КУСТОВ

Питеру только что минуло восемнадцать, а в восемнадцать лет долго не раздумывают. Посему Питер сразу вернулся в гостиницу и принялся за письмо.

«Дорогая Мэри. Я больше всего хочу, чтобы ты была счастлива, и теперь вижу, что ты права. С моей стороны самое лучшее больше никогда тебя не видеть. Я не из тех людей, кто способен создать семью и оставаться на одном месте. Поэтому я не могу обеспечить тебе спокойную счастливую жизнь.

Вкладываю в конверт достаточно денег, чтобы ты доехала до Кинси-Сити. Знаю, что там ты найдешь подходящего мужчину. Удачи ему и большого счастья тебе.

Питер Куинс».

Перечитав письмо, Питер решил, что сказал все, что надо, и, выйдя в коридор, подсунул послание под дверь номера, где спала девушка. Выпрямившись, разглядел маячившую в темноте коридора огромную тень и даже в неясном свете узнал очертания дядюшки Дэна. Только на это и хватило времени, потому что в тусклом свете блеснул ствол направленного на него револьвера.

— Вот что, парень, — тихо произнес Томас, — ты неплохо сработал. А теперь шагай вниз впереди меня. Мне надо много чего тебе объяснить, а времени мало.

Волей-неволей пришлось повиноваться. По возможности спокойно Питер спустился по лестнице и, следуя указаниям, вышел из гостиницы через боковую дверь, снова оказавшись под звездами. Им овладел страх, но он подавлял его, лихорадочно размышляя, как выиграть время.

— А теперь, парень, — начал старик, — я не собираюсь приказывать, чтобы ты поднял руки. Не собираюсь тебя обыскивать, чтобы отобрать у тебя револьвер, который ты у меня спер. Просто уложу наповал, как только шевельнешь рукой. Первое, что я хочу знать, — куда ты дел Злого Рока?

— Он в маленьком загоне позади конюшни.

— Верно, я его там видел. А куда ты упрятал Мэри?

— Она наверху, в номере рядом с моим.

— Думаю, что это тоже верно. Куда она направляется?

— В Кинси-Сити.

— С тобой?

— Одна.

— Значит, так, — решил дядюшка Дэн, — она едет со мной домой. Кто без нее будет готовить мне жратву? Но сперва надо закончить с тобой!

— Что ты собираешься со мной делать?

— Вот что! — произнес горец, доставая левой рукой аркан.

— Не повезло, — усмехнулся Питер и с этими словами нанес удар. Вообще-то его могли убить наповал, как только шевельнет рукой, но он держался так покорно, а горец пребывал в такой ярости, что оказался застигнут врасплох. Натренированная тяжелым кузнечным молотом рука обрушилась на дядюшку таким мастерским хуком, что безногий учитель, окажись он свидетелем, лопнул бы от гордости. Хороший хук имеет несколько особенностей. Он начинается от бедра и даже ниже. Взметнувшись вверх, кулак стремительно проносится над плечом противника, загибается внутрь и в самый последний момент обрушивается сверху вниз. Получается крученый удар с поворотом на себя. И когда такой удар пришелся точно в челюсть дядюшки Дэна, тот не рухнул всем весом назад, а, оглушенный, повалился лицом вниз.

Питер переступил через безжизненно раскинутые руки. Поднял револьвер дядюшки Дэна и сунул в карман куртки. Потом присел на ближайший пень и стал ждать, когда Томас очнется. Вскоре раздались тяжелые вздохи и стоны. Горец сел и озадаченно уставился на парня.

— Теперь слушай меня, — сказал Питер.

— Где твой приятель? — с трудом выдавил дядюшка Дэн. — Где этот жалкий трус, что двинул меня из-за спины?

— Вот он. — Питер сунул ему под нос крепкий кулак. — Хочешь, понюхай.

Впервые в жизни гигант промолчал.

— Я нагляделся на твою рожу и на твои дела, — спокойно произнес Питер Куинс, — и мне они не нравятся! Если бы я не был таким мягкосердечным дураком, то раскроил бы тебе череп рукояткой твоего же револьвера. Утром бы похоронили. Но думаю, у тебя хватит мозгов зарубить себе на носу одну вещь. Если забудешь — вернусь и напомню. Я не буду упускать Мэри из виду. Если узнаю, что ты приблизился к ней, даже написал ей записку, вернусь по твою душу. Из-под земли достану. И тогда уж убью, дядюшка Дэн. Слышишь? — Он подался вперед, и грозный Томас, сжавшись, отпрянул. — Если даже только взглянешь на нее, — все так же неторопливо продолжал Питер Куинс, — обойду полсвета, но тебя отыщу. А когда найду — тебе конец. Будешь лежать лицом к небу, ожидая, когда слетятся стервятники. — С этими словами Питер поднялся и хотел было идти прочь, когда в голове мелькнула шальная мысль. Достав из кармана револьвер, который только что забрал у дядюшки Дэна, бросил его рядом на землю. — Возьми на всякий случай, может понадобиться, — небрежно заметил он.

И, демонстративно повернувшись спиной к поверженному врагу, неторопливо зашагал к боковому входу в гостиницу. Трижды Томас поднимал револьвер и тщательно целился в размеренно шагавшую фигуру, и трижды рука будто наливалась свинцом. Он никак не мог промахнуться на таком близком расстоянии и в то же время был странным образом уверен, что парень следит за каждым его движением каким-то неестественным образом и, как только он нажмет на спуск, уклонившись от пули, вернется, неся ему смерть.

Так что дядюшка Дэн не выстрелил. Подождав, пока утихнет боль в голове, нетвердо поднялся на ноги. Пошатываясь и цепляясь ногами за каждый корень, как пьяный побрел в темноте, впервые в жизни осознав, что никакой он не герой, каким всегда себя считал, а всего лишь заключенная в могучее тело жалкая трусливая душонка.

Что до Питера Куинса, то он, придя к себе, не стал сидеть в темноте, обдумывая случившееся. Не тревожила его и судьба Мэри. Нет, в отличие от книжных героев он свалился в постель и как убитый проспал целых пять часов. Когда проснулся, еще как следует не очнувшись, оделся и спустился вниз. Оседлал в коррале жеребца и выехал из деревни. Однако вскоре повернул назад и, когда уже начался деловой день, вернулся. Узнав на станции, что первый поезд до Кинси-Сити пойдет примерно через час, Питер, заехав в кустарник позади станции, стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Через полчаса появилась Мэри Ингрэм, да к тому же не одна! О женская верность! Сбоку вышагивал здоровый парень — под мышкой пожитки девушки, на физиономии самодовольное выражение обладателя. Он выступал словно властелин мира, а Мэри, доверчиво заглядывая ему в лицо, следовала за ним как кроткая ярочка за бараном-вожаком!

Питер глядел, не веря своим глазам. Где слабое робкое создание, которое он так жалел и при виде которого разрывалось сердце? Чему тогда верить? Первое побуждение требовало, чтобы он выскочил и разорвал этого долговязого на куски. Но потом он понял, что так только выставит себя на смех. К тому же Питер поклялся себе, что ему на все наплевать… что он просто ее презирает. Однако целых полчаса он, мучая себя, глядел из укрытия на милое личико. Наконец, сотрясая землю и пыхтя парами, на станцию ворвался поезд и замер у платформы. Кавалер повел Мэри к вагону. Он оказался настолько любезен, что провел ее внутрь и нашел ей место на теневой стороне. Встав на стременах, Питер Куинс наблюдал всю эту картину. Мало того, галантный кавалер сел рядом и стал до отхода поезда развлекать ее разговором.

Мэри лишь слабо улыбалась на его шутки. По большей части она смотрела на него с овечьей покорностью, так хорошо знакомой Питеру Куинсу. Поезд вдруг тронулся. Кавалеру впору бы рвануть из вагона. Нет, он даже не пошевелился! Уютно устроился рядом с Мэри, обнял за плечи, будто кроме них в вагоне никого нет. Принялся показывать что-то за окном вагона с таким видом, словно проплывавшая мимо гора принадлежала ему.

Итак, они навсегда скрылись из глаз Питера. Как же повел себя наш герой? Он не покраснел от стыда, не разразился проклятиями, нет. Откинув голову, весело и звонко рассмеялся, пугая случайных прохожих. Потом круто развернул Злого Рока и поскакал прочь.

По пути он много раздумывал и пришел примерно к такому выводу: мужчина всегда готов принять за чистую монету, что девушка влюбилась именно в него, а на самом деле она влюбилась в первого встречного, можно сказать, влюбилась в весь мужской род. Так и получилось с Мэри Ингрэм. Ей пришло время любить; Питер оказался для нее первым мужчиной, и, когда он исчез из ее жизни, она с не меньшей радостью влюбилась во второго.

«И все же, — рассуждал Питер Куинс, — только я видел, как бутон распускается в цветок, и только я вдыхал первый аромат. Сколько бы мужчин ни повстречалось ей в жизни, мое лицо всегда будет стоять у нее перед глазами».

Так рассудил Питер, но, говоря по правде, он не очень-то этому верил. Трудно сказать, сколько самомнения поубавило в нем это приключение.

Глава 8

ДРАЧУН И РАЗВРАТНИК

Где только не побывал Питер за четыре года после этих событий, стараясь показать себя полезным и трудолюбивым членом общества, однако отлично понимая, что ничего из этого не получится. Пробовал стать старателем и время от времени действительно занимался старательством. Хотя он очень любил бродить по горам в поисках золота — и его это тянуло, — но влекло нечто большее, чем жалкий металл. Как очень скоро выяснилось, тяжелый труд старателя он ненавидел всеми фибрами души, и, посвятив этому занятию года полтора, приобрел славу самого незадачливого золотоискателя.

Получше обстояло дело с ремеслом ковбоя. Питер стал отличным наездником, долго учился управляться с лассо, пока его не признали непревзойденным мастером. Объездить коня или заарканить бычка стало для него приятным необременительным развлечением. А вот выполнять изо дня в день отличающую ковбойский труд однообразную рутинную работу ему было не по нутру. Вынужденное безделье выводило его из себя. Прослонявшись где-то без дела полдня, он бросал любое место. Правда, сооружать водопои или вытаскивать забравшихся в трясину коров нравилось ему ничуть не больше. Поэтому и среди ковбоев он числился в самых худших.

Тем, кто его видел, когда сбивали гурты для клеймения, или по весне, когда объезжали коней, он казался героем из героев, однако ни для кого не оставалось тайной, что он нигде не продержался больше трех месяцев. Поскольку с нормальной честной работой у него не получалось, Питер, естественно, пробовал попытать счастья за карточным столом, но, не желая мошенничать, проигрывал и то немногое, что зарабатывал трудом.

Так прошло четыре года, добавив на ладонях молодого Куинса мозолей; потемнели волосы, стали отливать медью; голубые глаза несколько выцвели и приобрели холодный оттенок, между ними залегла глубокая вертикальная складка; обострились черты лица. Добавилось твердых мускулов. Тело украсилось множеством шрамов, ибо, увы, приходится признать, что наш Питер родился и вырос драчуном.

Было бы приятнее сообщить, что Питер ввязывался в бесчисленные драки лишь тогда, когда его загоняли в угол или когда наглые негодяи стремились прибрать этого красивого золотоволосого юношу к рукам. Но это совсем не соответствовало истине. Несмотря на небесную красоту, свирепея, Питер скорее становился похож на карающего ангела, и те, кто его знал, не поднимали на него руки, подобно тому как простые псы не оскаливают зубы на бультерьера.

Но в том-то и состоит горькая правда, что Питер любил еще драться и ради самой драки. Он шел на все, лишь бы в нее ввязаться. Дрался на ножах, револьверах, кулаках или, страшнее всего, чем попало, безо всяких правил. Находил парня поздоровее и всеми силами старался затеять с ним ссору. Исподволь доводил его до кипения. Прикидывался трусом, дабы заставить того полезть на рожон, чтобы не опозориться в глазах других.

Правда, Питеру не всегда везло. Однажды здоровенный швед, чемпион среди борцов, чуть не задушил его в мертвой хватке. С трудом отдышавшись, хитрец влез к шведу в доверие и долгое время ходил у него в приятелях, пока не перенял все его приемы, а дальше с их же помощью публично разделался со своим противником. Ни тебе благородства, ни великодушия; но таков уж Питер Куинс.

В другой раз он напоролся на итальянца, не признававшего никакого оружия, кроме ножей. Питер не успел моргнуть глазом, как два длинных узких лезвия уже торчали в его анатомии. Отлежав три месяца в постели, он отыскал итальянца и, прибегнув к лести, выудил из парня все, что тот знал об искусстве борьбы с ножом. Овладеть всеми этими приемами Питеру не составляло труда. Врожденное стремление уничтожать подкреплялось тугими мускулами и стальными нервами. В результате все эти ценные сведения схватывались на лету. Он научился метать нож легким незаметным движением кисти или же, взяв за кончик лезвия большим и указательным пальцами, заставить его вращаться в полете.

Потом, по своему обыкновению, Питер затеял со своим учителем ссору. Не то чтобы он хотел отомстить или отплатить неблагодарностью. Просто не видел другого способа проверить на практике приобретенные навыки. Они схватились, и хотя итальянец не умер от ран, Питеру пришлось полгода оплачивать за него больничные счета.

Случались и другие неудачи. Однажды, например, громадный негр, разозлившись, швырнул в Питера тяжелое кресло, которое вместе с ним вылетело в окно. Битым стеклом нашего искателя приключений изрезало до неузнаваемости. Поправившись, он добрался до негра, хотя для этого ему пришлось прогуляться до Нового Орлеана. Цветного джентльмена похоронила община. Питер же благополучно вернулся в свои места.

Приходилось драться и на револьверах, но с тех пор, как ему исполнилось девятнадцать, не часто. Как раз в этом возрасте на его пути повстречался знаменитый Джим Кроули, и Питер уложил его в честном поединке на виду у всего города. Разъехавшиеся по разным местам очевидцы, естественно, делились впечатлениями, и в результате любители подраться остерегались стычек с Куинсом с оружием в руках. Таким образом, ему стало негде оттачивать самое важное его искусство. Но тем не менее, не пропуская ни дня, он практиковался в нем с фанатическим рвением, с грустью, однако, отмечая, что так и не придется его применить. А пока что участвовал в любых драках, какие только попадались под руку.

Не удивительно, что он не пользовался лестной репутацией у местных шерифов. И несомненно, меньшей популярностью, чем у шерифов, он пользовался у имевших дочек на выданье мамаш. Ибо Питер постепенно приобрел дурную славу как известный развратник и дебошир.

То ли притягивало имя, то ли так ему на роду написано, но на его пути обязательно встречалась Мэри. Верно, случались и другие увлечения, но самые важные, самые значительные неизменно связывались с девушками по имени Мэри. Свою третью Мэри, норвежку с золотистыми волосами и такой нежной кожей, что страшно притронуться, он нашел в Монтане. Она напоминала светлого ангела, словно явившегося из другого мира. Бурная любовь длилась три дня, еще неделю, как ему казалось, он был счастлив. А потом, вспомнив о золотой жиле, о которой услышал годом раньше от одного умиравшего старателя, отправился на юг. Питер яростно копал целый месяц и уже совсем забыл о Мэри, когда к нему в лагерь явились три рослых блондина, которые чинно уселись у костра и сообщили, что приехали за ним, чтобы отвезти к сестре. Куинс закурил и ласково улыбнулся. Подраться с каждым из троих здоровых ребят доставило бы удовольствие на целый день. Но тут они приносили себя в жертву все сразу, можно сказать, шли на массовое заклание. Итак, Питер поднялся и двинул ближайшего в челюсть. Потом бросился в ноги второму и почувствовал на себе двести фунтов железных мускулов и твердых костей, движимых львиным сердцем. Однако и Питер не уставал наносить молниеносные сокрушительные удары. Противник распластался на земле, а Питер принялся за третьего и тоже сбил его с ног. После чего все трое поднялись с земли и двинулись на него всей кучей.

Произошло славное сражение. И когда наконец один упал ничком со сломанной челюстью, у второго заплыли оба глаза, а третий, ударившись плечом о землю, не мог уже поднять руки, Питер, усевшись ему на спину, призвал в свидетельницы светлую луну, что судьба подарила ему самый счастливый вечер в его жизни.

Так кончился роман с Мэри номер три. Четвертая Мэри, приехавшая из Бостона на ранчо к отцу, увидев Питера, восторженно заявила, что тот будто сошел с полотна итальянского художника. На следующий день она уже танцевала с Питером на сельской вечеринке, и это стало началом конца их романа. Она забыла об осторожности. Пару недель они ходили счастливые как голубки, а в округе как ком росли разговоры об этом романе. И тут Питер встревожился — гостья из Бостона принялась планировать его будущее, которому, разумеется, следовало начаться с университетского курса, желательно в Гарварде. Но этим дело не кончалось. Кроме того, ему надлежало обязательно окончить училище культуры. Жизнь сильно осложнялась.

— Послушай, Мэри, — в один прекрасный день спросил Питер, — почему ты вообще обратила на меня внимание и продолжаешь общаться с таким неотесанным деревенщиной, как я?

— Ну знаешь, — ответила Мэри, — разные бывают девушки.

— В таком случае, — сказал Питер, — когда мы уедем на Запад, я большую часть времени буду проводить с другими девушками.

— Питер! — рассердилась она.

— Ну?

— Как ты можешь говорить такие ужасные вещи!

— Ничего ужасного, наоборот, — парировал Питер.

Так произошла первая размолвка. Второй не последовало. Любитель странствий вдруг вспомнил о спрятавшемся между двух снежных гор изумительном голубом озере и отправился туда, чтобы в свое удовольствие половить рыбки и поохотиться, выбросив из головы университет и восточные штаты с их культурой.

Пятая Мэри происходила из Ирландии, или, по крайней мере, в ней текла горячая ирландская кровь. Питер нанялся проводником группы охотников-любителей, в которой состояла и она. Забыв о выслеживании зверя, он приударил за красавицей Мэри. То ли она действительно в него влюбилась, то ли ей тоже надоело ползать по горам, Питер так и не узнал, но одной светлой лунной ночью они сбежали, решив вернуться к цивилизации.

Влюбленная пара не успела добраться до ближайшего городка, как телеграф разнес весть об их исчезновении и полиция уже поджидала Питера. В тот же вечер он удрал из тюрьмы, взобрался по стене в номер Мэри и попрощался с ней через окно. Они поклялись в вечной верности и любви, о чем Питер помнил до первой сигареты. Мэри Норрис вышла замуж еще до конца лета.

А вот шестая Мэри навлекла на Питера большие неприятности. Напомним, что к тому времени ему уже стукнуло двадцать два, а при определенном освещении он выглядел на добрых пять лет старше. Его уже больше не принимали за романтического юношу, однако трудно даже представить большей романтической глупости, чем последствия его знакомства с шестой Мэри. Она была помолвлена с молодым красавцем, которого ожидало наследство в энное количество миллионов, гораздо больше, чем число лет, на которое мог рассчитывать при своем образе жизни Питер Куинс. Парочка приехала на Запад побывать в суровой стране, навестить деревенщину-кузена. Там и познакомилась с внушающим страх Питером Куинсом.

В первый день он учил юного Джозефа Пола быстро выхватывать револьвер. На второй он учил Мэри ездить на грозном Злом Роке. На третий уроки продолжались. На четвертый, чтобы иметь простор для скачки, им потребовалось уехать подальше.

Вернувшись вечером, девушка заявила Джозефу Полу, что больше его не любит, и в ответ на вопрос честно призналась, что ее сердце воспламенил Питер Куинс. Оставшись ни с чем, Джозеф стал искать выход из создавшегося положения. Отцом Питера, как известно, был знаменитый разбойник Джон Куинси. Отцом Джозефа — Сэмюэл Пол, крупный магнат с Уолл-стрит. Если Джон Куинси убивал человека, то Сэмюэл Пол грабил тысячи вкладчиков. Так что в обоих молодых людях текла родственная кровь.

На этот раз Джозеф Пол счел благоразумным сделать дело чужими руками. Оплатив услуги четырех отъявленных головорезов, отправил их на дело, но и сам двинулся позади, чтобы убедиться в качестве исполненной работы. Четверо под покровом ночи всей сворой набросились на Питера. Завязалась жестокая драка. Питер подстрелил всех четверых, к великому счастью не прикончив ни одного. Однако пятому пуля пришлась точно в сердце. И этим пятым оказался Джозеф.

Будь Джозеф сыном простолюдина, все бы обошлось. Обстоятельства не оставляли сомнений: на Питера Куинса совершено нападение и он лишь оборонялся. Но поскольку Джозеф был сыном миллионера, случайное убийство объявили умышленным. Питеру Куинси сразу приклеили прозвище убийцы, арестовали и бросили в тюрьму. Здесь его навестила Мэри Рингдон.

— Ой, Питер! — дрожа перед решеткой камеры, тихо всхлипывала она. — Как тебя спасти? Адвокаты мистера Пола понимают, что, если дойдет до суда, тебя оправдают. Поэтому они по всему городу взвинчивают людей, и к полуночи толпа ворвется в тюрьму, вытащит тебя и…

Узнав от нее вполне достаточно, Питер понял, что дожидаться суда неблагоразумно. Той же ночью он выломал стену, добрался до конюшни, где стоял Злой Рок, и ускакал на юг.

Но тем самым он поставил себя вне закона. Он двигался без определенного направления, то к западу, то к востоку, но в конечном счете все дальше и дальше подавался к югу. Пять знаменитых шерифов, по мере того как он приближался к их территориям, выезжали наперехват, и с каждым разом их старания увеличивались, ибо росла награда за его голову. Телеграф разнес по стране весть, что к границе, находившейся больше чем за тысячу миль, движется преступник. Лежавшие на пути поселки, округа, города постоянно увеличивали вознаграждение за его голову, и с каждым днем все более крупные сборища искателей славы и золота готовились помешать ему уйти от преследования.

В Айдахо навстречу ему ринулся Бак Джером по прозвищу Храбрец. Проскакав за день сотню миль, Питер дал большого крюка и, объехав стороной Храбреца, ворвался в его городишко и ограбил собственный дом Бака. Взял всего несколько пачек табака, но наделал переполоху и оставил шерифу записку, уведомляя, что здесь потрудился именно он. Долго еще округа вспоминала о таком позоре. Репутация знаменитого Бака рухнула в один миг.

А неуловимый беглец тем временем приближался к Неваде. Награда за него, живого или мертвого, возросла до двадцати тысяч долларов — огромной суммы за одну голову. Самую решительную попытку выследить его в этом «полынном штате» предпринял Джефф Бертран, но Питер, ускользнув от сил Джеффа, продвигался все дальше на юг с такой скоростью, что ни на одном коне, ни даже на перекладных его не могли догнать. Ибо Злой Рок от долгого бега, казалось, становился только крепче. Он мог нестись рысью весь день, а к вечеру у него еще оставалось достаточно резвости и сил, чтобы уйти от очередного преследователя.

Когда Питер достиг западного берега Колорадо, за его голову давали тридцать тысяч долларов. Здесь он столкнулся со знаменитым Лью Максвеллом, убившим семерых, будучи бандитом, и еще четырнадцать, когда стал блюстителем закона. Но Питер Куинс не стал его двадцать второй жертвой, потому что сам одной пулей раздробил ему бедро, другой ранил в правое плечо и унес голову, подорожавшую на следующий же день до пятидесяти тысяч долларов, — богатые обитатели Денвера открыли кошельки в помощь правосудию.

Но все же Злой Рок отощал, и Питер спрятался с ним в укромном уголке, где росла высокая сочная трава. Там они отдыхали две недели. Потом, когда о его пребывании в глуши пошли слухи, он снова поскакал на юг.

Старый шериф Эл Фут выступил навстречу ему с сотней бойцов, чтобы преградить путь через выступающий угол Нью-Мексико. В результате стычки пятеро из отряда шерифа оказались подстрелены — правда, не смертельно, — а Питер Куинс трусцой двинулся в Техас. К тому времени уже говорили, что схватившему его отвалят сотню тысяч долларов. В Техасе не осталось парня старше десяти лет, который бы, вычистив старый револьвер, не отправился бы попытать счастья, надеясь оказаться на пути преследуемого бандита.

Однако Питер просачивался через все преграды. Отчасти, конечно, благодаря страшному везению, но отчасти благодаря его невиданной дерзости. Однажды он среди бела дня спокойно въехал в городок Инчли и остановился напоить коня из корыта, стоявшего как раз напротив лавки и гостиницы.

— Как зовут? — спросил взволнованный фермер, увидев у водопоя человека, сильно похожего по описанию на знаменитого преступника.

— Питер Куинс, — засмеялся тот.

Фермер, поколебавшись, тоже засмеялся. Конечно, глупо думать, что преступник в разгар дня въедет в центр города, где ему грозят сотни стволов. Наверное, этот парень на сером коне чем-то напоминал знаменитого Куинса.

Лишь когда Питер поехал дальше, до фермера дошло, что с ним не пошутили, а сказали самую настоящую правду. Вскочив на ноги, он издал вопль, которому позавидовал бы любой индеец-команч. В двадцать секунд два десятка вооруженных до зубов искателей счастья оказались в седлах, но когда они доскакали до мостика через бурный горный поток, мостик уже догорал, а Питер скрывался из виду за следующим холмом.

Разъяренные, они вернулись и, собрав сходку, сбросились еще по пять тысяч долларов в придачу к объявленному вознаграждению. А Питер спешил на юг, к Рио-Гранде. Охотников схватить его возглавил сам Левша Уотросс. Людям Левши Питер не достался, но сам Левша его нагнал. На следующий день беднягу с большой осторожностью привезли в город. Левша не стонал, лишь молился.

— Господи, — шептал он, — не дай никому поймать его. Дай мне еще один шанс встретиться с ним, до того как он сядет за решетку!

Молитвы Левши были услышаны. В тот же вечер с северного берега Рио-Гранде в воду спустились конь и седок. Темный от пыли и пота конь и темный от пыли и пота всадник. На другой берег выбрались другими. Конь стал серым, а всадник — Питером Куинсом.

Глава 9

ТАИНСТВЕННЫЕ ШАГИ

Мало кто позволит себе заявить, что он стоит больше ста тысяч долларов; а вот Питер Куинс мог похвастаться, что пуля, которая его уложит, сделает стрелка везучим обладателем небольшого состояния. Более тысячи отдельных лиц, больших и малых городов, округов и штатов, газет и других компаний предлагали от ста до ста двадцати тысяч долларов наличными, и все из-за того, что вся полиция Запада и множество охотников-любителей не сумели остановить захватывающий бег через территорию пяти штатов одного-единственного человека.

Но хотя для кого-то он стоил от ста до ста двадцати тысяч долларов, в кармане у него не осталось ни гроша. Добравшись до первого мексиканского городишка, он на плохом испанском объявил, что Злой Рок обскачет лучшего скакуна в округе. После долгих странствий от Злого Рока остались кожа да кости. Мексиканцы с радостью приняли вызов. Рискнув конем, одеждой, винтовкой и револьвером, Питер Куинс сорвал двести долларов незнакомыми деньгами — Злой Рок опередил ближайшего соперника на полдюжины корпусов — и не спеша вернулся на постоялый двор.

Был уже вечер. Где-то на окраине городка среди холмов звонил колокол. В воздухе висели запахи незнакомых Питеру Куинсу экзотических блюд. По улице, поднимая выше крыш тучи пыли, носились лающие, визжащие и орущие собаки, поросята и дети; но, несмотря на этот гвалт и визг, Питер наслаждался покоем опустившейся на землю ночи. Он чувствовал себя как никогда умиротворенным. Из дверей приветливо светился огонь очагов — желтый свет на фоне белых стен и синих теней.

Усталый путник завел Злого Рока в конюшню и стал заботливо устраивать коня на ночлег. Стоявший в дверях босоногий мальчуган с копной спадавших на глаза черных волос удивленно глазел, сколько заботы уделяет приезжий своей животине.

— Э-э, сеньор, — наконец промолвил он, — это лошадь отца той девушки, которую ты любишь?

Рассмеявшись, Питер дал ему серебряную монету. Какого достоинства монета, он не знал.

— Гляди! — сказал он и, подхватив маленького сорванца под мышки, протянул его в стойло. Жеребец, яростно заржав, ринулся на мальчишку. Но Питер вовремя отдернул парня и несколькими словами успокоил Злого Рока. — Теперь видишь, — объяснил он мальчугану, — почему я так хорошо ухаживаю за своим конем?

Мальчишка не ответил. Он помчался к хлопотавшей на кухне матери, чтобы сообщить ей, что новый постоялец, гринго с серым конем, который выиграл скачки и забрал все денежки, не кто иной, как колдун, умеющий говорить на лошадином языке, и что конь его понимает. Мамаша в ответ только хмыкнула, что могло означать что угодно. Ей было наплевать, кто такой этот гринго, лишь бы платил двойную цену за все — от называемой супом огненной жидкости, которой он начал ужин, и до отвратительного теплого пива, которым закончил. Но желудок гринго оказался крепче черных копыт его коня. Проглотив все, что ему подали, и пожав плечами, он закурил сигарету и не спеша вышел посмотреть на городишко, его окрестности и обитателей.

Как победителя скачек Питера уже знали, и когда он с непокрытой головой, поблескивая в льющихся из окон и дверей полосках света голубыми глазами и золотыми кудрями, не спеша брел по улице, впереди прогуливавшегося гринго стихали разговоры, а позади возникал шепот.

В тот вечер в городишко со стороны границы приехал кто-то еще и стал рассказывать об объявленном вне закона парне, который в этот день бежал в Мексику, и что за выдачу его соотечественники якобы назначили огромную цену — целое состояние. Требуется лишь сунуть ему нож между ребер и подвезти к границе мертвое тело. Плата на месте. Что может быть проще?

Но почему такая огромная награда?

Потому, пояснил вестник, что грозный всадник на сером коне одолел самых знаменитых стрелков к северу от Рио-Гранде. При этих словах загоревшийся было во многих глазах азарт потухал и слушатели переставали хвататься за кобуру. Каждый понимал, что, при всех их недостатках и слабостях, гринго, несомненно, мастер управляться с порохом и свинцом. А посему Питер Куинс благополучно завершил прогулку и вернулся на постоялый двор. Не сказать, чтобы жилье ему досталось из приятных, но его оно вполне устроило. Он повалился на кровать и моментально заснул.

Когда Питер внезапно проснулся с бешено колотившимся сердцем, в комнате стоял мрак хоть глаз выколи; такие пробуждения среди ночи стали для него привычными с той поры, когда за его голову назначили большую цену. Иногда ему снилось, что на плечи навалилась груда намытого золота и что его вес и есть та цена, которая назначена за его голову. Чудилось, что эта неимоверная тяжесть придавила его к земле и ему из-под нее никогда не выбраться. Именно в этот момент он просыпался, как проснулся и теперь — в поту и с натянутыми как струны нервами. Однако этой ночью ощущалось что-то такое, что оправдывало его страхи, — и тут послышались легкие шаги.

Питер резко повернулся, готовый прыгнуть в темноту, но вдруг осознал, что шаги раздавались у него над головой. Он облегченно вздохнул, удивленно отметив, что весь дрожит. Стал ждать, когда смолкнут шаги, чтобы снова уснуть. Но шаги не прекращались. Человек шагал из угла в угол, осторожно ступая, как бы боясь побеспокоить обитателей, и все же каждый шаг то там, то здесь вызывал скрип половиц.

Питер слушал добрых полчаса, а то и час. Он бы уснул, если бы шаги были равномерными. Но человек наверху двигался как-то беспорядочно — медленно, потом быстро, затем останавливался. Совсем как в разгар оживленного спора — то торопясь выдвинуть новый аргумент, то замедляя шаги, чтобы убедительнее донести до собеседника важную мысль, то останавливаясь, чтобы выслушать возражения. Однако странные шаги не сопровождались звуками голосов. А человек необъяснимо продолжал ходить — взад и вперед, взад и вперед.

Наконец натянутые нервы Питера Куинса не выдержали. Соскочив с постели, он сунул ноги в сапоги, схватил револьвер и патронташ, надвинул на лоб шляпу и поднялся на следующий этаж к расположенному над ним номеру. У двери прислушался — шаги раздавались точно так же, как и внизу. Он разозлился. Однако, когда постучал, никто не отозвался. Окончательно выйдя из себя, он забарабанил в дверь ногой.

— Войдите, сеньор, — ответил изнутри слабый голос.

Питер стремительно распахнул дверь. В комнате стоял полумрак. Лишь на подставке возле двери мерцал слабый огонек свечи. Отдаленные углы тонули в темноте, и лишь вглядевшись внимательнее, Питер разглядел в глубине комнаты еле различимую фигуру, причем глаз сначала уловил металлический блеск оружия. Человек, держа в руках по револьверу, присел в углу словно загнанный зверь.

— Какого черта топаешь здесь словно привидение, приятель? — воскликнул Питер, забыв в суматохе весь свой испанский.

В углу удивленно охнули.

— Так вы англичанин? — раздался дрожащий голос.

— Американец, — ответил Питер.

— Слава Богу!

— Похоже, ты ожидал не того.

— Тише! Тише! — прошептал незнакомец. — Не так громко. Если нас услышат, считайте, что мы мертвецы!

«Тронулся малый», — подумал про себя Питер, входя в комнату и закрывая за собой дверь. Вслух произнес:

— Теперь, когда мы разобрались, расскажи-ка, приятель, что у тебя стряслось. Если ты американец, то в чужой стране нам надо помогать друг другу. Выкладывай так, будто знаешь меня пять лет, а не пять секунд.

— Вы чрезвычайно любезны, — прошептал незнакомец. — И все же, а вдруг вы…

— Что?

— Один из них!

— Один из них?

Прятавшийся в углу, видно, принял отчаянно смелое решение. Он вдруг решительно шагнул на середину комнаты. Питер увидел, что тот молод, худощав, приятной наружности, с благородной осанкой. Но страшно напуган. На искаженном страхом лице горели по-звериному сузившиеся глаза.

— Убери револьверы, — скрывая презрение, произнес Питер. Он скрежетал зубами при мысли, что какой-то мексикашка увидит белокожего американца в таком, мягко говоря, нервном состоянии. — Убери, говорю, — повторил он более твердо.

— Я же объясняю, — начал незнакомец, чуть отступая к стене, — я же объясняю, что мне в любой момент грозит смертельная опасность. Пуля в окно…

От этой мысли он побелел как полотно.

— А я утверждаю, — мрачно произнес Питер, — что будет чудом, если ты воообще во что-нибудь попадешь, если руки у тебя так трясутся от… э-э… холода.

Незнакомец поглядел на руки, будто увидел их впервые.

— Вы правы, — пробормотал он. — Вдвойне правы. Пуля стену не пробьет, а их дьявольские ножи…

Он с отвращением отшвырнул револьверы. Ударившись друг о друга, они попадали на кровать. Парень подошел вплотную к Питеру. Казалось, к нему в какой-то мере вернулось самообладание.

— Теперь, сэр, — вымолвил он дрожавшими губами, — если вас наняли убить меня, я, как видите, беспомощен и безоружен, и вы можете приниматься за дело.

— Совсем не беспомощен, — возразил Питер. — Руки-то свободны. — И добавил: — Даю тебе слово, что явился только потому, что ты своим хождением не давал мне спать.

— И все? — удивленно охнул незнакомец. — Боже милостивый, только и всего? Тогда добро пожаловать и прошу садиться! Вы мой самый дорогой гость! Каждая минута с вами мне дороже золота… дороже бесценных бриллиантов!

Глава 10

РАССКАЗ МАРТИНА ЭВЕРИ

Нелепый восторг юноши и трясущиеся руки все больше убеждали Питера, что он имеет дело с обыкновенным трусом. Незнакомец усадил гостя на стул и, не зная, чем еще угодить ему, достал сигары и бутылку бренди.

— Расскажи в двух словах, кого ты боишься, — попросил Питер.

Собеседник открыл было рот, но от одной мысли, о чем ему придется сообщить, испуганно вытаращив глаза, затряс головой.

— Не могу, — выдавил он.

— Тогда как, черт побери, я смогу тебе помочь? — рассердился Питер.

— Помочь? — переспросил он. — Нет, нет, ты не можешь мне помочь. Никто не может. Я уверен.

— Тогда какой от меня здесь толк?

— Какой толк от щенка ребенку, который боится темноты? Он знает, что щенок ему не поможет, но тем не менее успокаивается.

В таком сравнении было мало лестного, но прежде чем приходить к какому-то выводу, Питеру хотелось побольше узнать о собеседнике.

— Давай рассказывай! — настаивал он.

Тот опять затряс головой:

— Не могу.

— Ладно, — махнул рукой Питер. — Тогда шагай. А я пошел спать. — Хозяин комнаты отчаянно запротестовал. — Я явился сюда тебе помочь, — резонно заявил Питер, — и не намерен без нужды лишать себя сна. Но торчу здесь уже целых пять минут и даже не узнал, как тебя зовут.

— Что касается того, как меня зовут, пожалуйста. Меня зовут Мартин Эвери.

— А я Питер Куинс.

Он пристально вгляделся в лицо собеседника, и ему стало ясно, что Мартин Эвери обитает в местах, куда еще не донеслась весть о знаменитом побеге Питера. Они обменялись рукопожатиями, и Мартин Эвери продолжал:

— Знаете, что произойдет, если я начну рассказывать? Меня остановит пуля, которая влетит вон в то окно.

— Да я ближе к этому окну, чем ты, — возразил Питер. — И уж если в окно влетит пуля, то в первую очередь попадет в меня.

Он выглянул в окно. Сияла луна, заливая ярким светом белые камни внутреннего дворика, отчего в сводчатой галерее залегли тени чернее тучи. Более мирного пейзажа даже трудно вообразить. Питер машинально представил, как Злой Рок, дожевывая сено, готовится лечь на покой.

— Вам не понять, — захныкал Мартин Эвери. — Если не в окно, то сквозь стену. Уж они-то, если надо, найдут способ исполнить задуманное.

— Что за бред, Эвери?

— Поживете в этой стране подольше, тогда согласитесь со мной. Это вам не Штаты, Куинс.

— Ладно.

— А почему бы действительно не рассказать хотя бы часть того, чем я занимался? Сначала-то все шло прекрасно — ничего страшного.

Питер уселся на стул и, как обещал, придвинулся к окну. А Эвери отодвинулся подальше в угол. Страх овладел им до такой степени, что он даже не делал вид, что храбрится.

— Куинс, — начал он, — то, что я расскажу, будет похоже на начало волшебной сказки.

— Постараюсь поверить.

— Отлично. Черт побери, при одном воспоминании я уже чувствую себя лучше! Начнем с того, что я окончил инженерный колледж. Изучал ирригацию.

— Довольно слабое начало для волшебной сказки, — пробурчал Питер.

— Нельзя судить по первой фразе, особенно в двадцатом веке!

— Это верно. Продолжай, Эвери.

— Работал на строительстве больших плотин на юго-западе. Получил хорошую репутацию. Пару лет занимался мелиорацией в Калифорнии, пока не пришло приглашение приехать сюда и поработать на сеньора Монтерея. Вам, разумеется, о нем известно?

— Первый раз слышу.

— Черт побери! Да это же самый богатый человек в Мексике.

— Неужели?

— Вот именно. Он пустил здесь такие старые и глубокие корни, что даже революции не слишком затронули его состояние и положение. Верно, сеньора Монтерея немного порастрясли, но не разорили. Возможно, он потерял половину того, что имел, однако ныне он не только возвращает утраченное, но получает кое-что в придачу. Вот тут появляюсь я.

— Давай дальше, — подбодрил Питер. — Теперь вроде бы похоже на то, что обещал вначале.

— Я приехал для предварительного ознакомления с планом строительства. Имение Монтерея по размерам не уступает небольшой стране. Дом — огромный дворец, настоящий замок. Построен среди скал в те времена, когда такие сооружения служили крепостями. Именно это, должно быть, и имели в виду первые Монтереи, а дон Фелипе, зная, сколько денег вложено в старый дом, не выражал желания с ним расстаться. Так и живет до сих пор на верхушке скалы, как орел. Да он и сам, знаете ли, напоминает орла.

От меня требовалось посмотреть, можно ли построить плотину и отвоевать у пустыни около пяти тысяч акров земли. При осуществлении проекта стоимость земли возросла бы с пяти долларов за акр, и даже меньше, до трехсот с хвостиком. Монтереи в этом случае спокойно клал в карман по меньшей мере миллион. Между прочим, сам он имел все основания ожидать ежегодный доход в двести тысяч долларов в год при общих затратах, превышающих эту цифру всего лишь чуть вдвое больше.

Старина видел, какие возможности открывает использование бесцельно пропадающей в горах воды. Весь замысел принадлежал ему. По правде говоря, мои услуги вообще не имели насущной необходимости. Но современное образование, кажется, внушило всем, что одного здравого смысла нынче недостаточно. Людям хочется по любому вопросу заручиться профессорским мнением. Вот и Монтереи решил положиться на мое заключение.

Все было ясно как день. Мне не понадобилось и десяти минут, чтобы увидеть: затея вполне реальная. Но я решил денька три поездить по округе, порасспросить о дебите воды в реке, посмотреть отметки высшего уровня, поговорить о дождях и всяком таком. По истечении трех дней я высказал свое мнение и выписал счет, вдвое превышавший реальные оценки. Сеньор Монтереи выписал чек на сумму, вдвое превышавшую запрошенную мной, и попросил меня разработать проект, что называется, от «а» до «я».

Пока я трудился над проектом и потом, когда строилась плотина, я жил словно король. Недалеко от плотины, по другую сторону хребта от своего жилища, сеньор Монтереи воздвиг мне дом. Обставил его сверху донизу. Приставил прислуги не меньше, чем у короля Англии. Три специально выделенных конюха смотрели за полудюжиной коней, отданных в мое полное распоряжение. На кухне — толпа прислуги, я так и не разобрался, кто чем там занимался. Другие копались в саду, после того как Монтереи обнаружил, что я люблю цветы. Черт возьми, представляете, Питер, они выкапывали растения в окружающем старый замок огромном саду, обкладывали корни землей и дерном и на ослах доставляли к дому. На влажной стороне хребта выкапывали вместе с землей молодые деревца и в больших повозках везли через перевал, чтобы посадить вокруг построенного для меня дома.

И все из-за того, что, глядя на стройку, я как-то заметил Монтерею, что, пока не завершат плотину и не пустят воду, для жилья здесь будет унылое место. И тогда вокруг меня посадили сад и молодую рощу. Еще один пример, чтобы вы получили представление о знаках внимания со стороны Монтерея: узнав, что я обожаю свежую дичь, он выделил двух лучших охотников и поручил им каждый день снабжать мой стол своей добычей.

Всей этой челядью мне предстояло командовать. Но конечно, слуги отбились от рук. Я просто не умел достаточно свободно бранить их по-испански. Потому сказал Монтерею, что предпочел бы вместо двух десятков слуг и вечного гвалта и суматохи иметь одного слугу и обрести наконец покой.

Он испытующе посмотрел мне в глаза и улыбнулся. На следующий день ко мне явился маленький, сгорбленный, сморщенный седой старикашка с еле видными под набрякшими веками острыми глазками. С тех пор в доме воцарилась торжественная тишина. Прислуга даже ходить стала по-другому, пугаясь одного моего хмурого взгляда. Колеса моего хозяйства закрутились так, будто их хорошо смазали. Порой я даже забывал, что вокруг меня живые люди. Раз и навсегда прекратились ссоры на кухне или в саду. Меня окружали безукоризненная вежливость и идеальная тишина.

Я говорю все это, чтобы вы лучше представили сеньора Монтерея, — точнее, одну сторону его личности. О других гранях его характера целый год я и не догадывался. Плотину построили. Меня держали до той поры, пока не проверили, как поведет себя дамба и оросительная система после заполнения водохранилища. Это означало, что мне платили три лишних месяца, но для Монтерея это сущий пустяк. Может показаться, что он швыряется деньгами как безумец, но, как ни странно, все, за что он берется, превращается в золото. Одному Богу известно, сколько он потратил на мой дом, рощу, сад, на изысканный стол. Правда, я, в свою очередь, работал как никогда в жизни. Думаю, плотина простоит века. Кроме того, добавив пару насосов, чтобы поднять уровень воды, я вместо пяти тысяч акров оросил все восемь. Однако больше не буду утомлять вас подробностями. Монтерей щедро со мной рассчитался. Настолько щедро, что я был готов для него на все.

Потом я сообщил ему, что мне надо домой. Он полностью меня поддержал. Я сказал, что уезжаю совсем. Но он ответил, что после того, как я побуду среди своих, ему будет необходимо снова повидаться со мной. Я вернулся в Нью-Йорк. Представляете, что придумал этот старый негодник? Он послал на Манхэттен одного из своих верных помощников. Тот снял для меня квартиру. Достал отменного французского повара. Нанял самых красивых горничных. Не задумываясь, купил мне лимузин в девяносто лошадиных сил — хоть сейчас принимай участие в автомобильных гонках.

Такой щедрости я еще не встречал.

Подразумевалось, что это всего лишь маленькие удобства, предназначенные сделать мою жизнь в Нью-Йорке более приятной. Я написал Монтерею, умоляя его передать квартиру кому-нибудь другому, объясняя, что не могу в столь роскошной обстановке общаться с моими старыми нью-йоркскими друзьями, а также не имею возможности позволить себе содержать такую квартиру. Он ответил, что я волен пользоваться или не пользоваться ею, но ежедневно там будут делать все для моего удобства, готовить завтрак, обед и ужин, и шофер останется в постоянном моем распоряжении. Если я не желаю переступать порог квартиры, пусть не думаю, что обижу этим сеньора. Он это делает для собственного удовольствия!

Клянусь, именно так он мне ответил. И что мне оставалось делать? Соблазн оказался слишком велик. Я принимал у себя друзей, как никогда не мечтал. Жил по-царски и поневоле старался держаться по-царски. — Эвери, вздохнув, помолчал. — Вам понятно, что к чему. Монтерей все еще имел на меня виды и делал все, чтобы я неизбежно вернулся к нему на службу. Я пробовал искать работу. Получил было несколько неплохих предложений, — прямо скажу, отличных предложений, — но уже не мог рассматривать их всерьез. Не мог решиться обойтись без окружавшей меня роскоши. И в конце концов вернулся к Монтерею.

Он принял меня с распростертыми объятиями. В его доме в честь меня устроили королевский прием. Я пробовал спросить его о перспективах на будущее, но он ответил, что ради моего приезда на две недели оставляет все дела и будет только праздновать мое возвращение. — Мартин снова помолчал.

— Лицемер чистой воды, а? — заметил вполголоса Питер Куинс.

— Вряд ли, — с сомнением покачал головой Эвери. — Нельзя так запросто его осуждать. Думаю, что ему так нравится играть, что он сам не знает, когда действительно поступает всерьез. Во всяком случае, две веселые недели прошли, и я направился на его собственную половину. Апартаменты не уступали императорским покоям — шкатулки с драгоценностями, нежели жилые помещения. Но увиденное мною не имеет отношения к делу, если не считать одного — на стене висел ее портрет!

— Да-а, — усмехнулся Питер, — я уже подумал, что в этой истории не хватает героини.

— Без нее мне лучше сразу умереть, — вздохнул Мартин Эвери.

— И все же — разве ты от нее не удрал?

— Я еще к ней вернусь! И ничто на свете меня не удержит.

— Портрет, — напомнил Питер Куинс.

— Погодите минутку, сейчас расскажу, — кивнул Эвери, судорожно затягиваясь сигаретой. У без того едва различимое хмурое лицо заволокли клубы дыма.

Глава 11

ДЛИННЫЙ НОЖ


— Не стану говорить о ее лице, — продолжал Ч Мартин Эвери. — Прежде всего, его невозможно описать, а если бы удалось, вы бы мне не поверили.

— Возможно, — согласился Питер. — Ты ведь видишь ее глазами влюбленного.

— Для парня ваших лет это звучит очень мудро, — с легкой усмешкой заметил Мартин Эвери, — но если бы вы ее видели…

— Не бойся. Никогда не увижу.

— Но если увидите, с вами случится то же самое. Смею только со всей серьезностью заверить, что не встречал более идеального образа: лицо, улыбка, руки, шея — сплошное совершенство. А благоуханна, как море благовоний.

— Теперь, когда ты настроился на возвышенный лад, не жди, что я тебе поверю.

— Ее невозможно описать простыми словами, но если бы вы увидели ее, Куинс, то признали бы, что я даже недоговариваю. Старина Монтерей заметил, что я не в силах оторваться от портрета.

«Кто она?» — спросил я. «Догадайся», — сказал он. «Это женщина, которую вы знали в юности», — с замирающим сердцем предположил я. «Неужели она выглядит так старомодно?» — удивился он. «Она выглядит так, будто жила во все времена!» — воскликнул я. Монтерей аж подпрыгнул на стуле. «Я когда-нибудь тебе о ней рассказывал?» — резко спросил он. «Никогда», — ответил я. «Тогда откуда ты взял такие слова?» — «Глядя на портрет». — «Вот что, хватит об этом! Хватит!» — отрезал Монтерей. Очень взволнованный, он возбужденно зашагал, по комнате. Наконец, взяв себя в руки, остановился и сменил тему.

Предупредил, что завтра свозит меня посмотреть новые площади.

Восторженно заговорил о том, что в Мексике много пустынных земель, которые оживут, как только придет вода. И что я — тот человек, которому предстоит совершить это волшебство.

Однако я понял, что, начав разговор о девушке с портрета, я затронул его больное место. Да и сам я слишком нервничал, чтобы придать значение волнению Монтерея. В ту ночь я видел ее во сне. На другой день мы с Монтереем отправились в длительную поездку и отсутствовали двадцать дней. За это время проехали четыреста миль. Монтерей показал мне полдюжины перспективных участков, не уступавших по размерам тому, который я уже для него обустроил. Меня ждали дело всей жизни, слава и богатство. Когда я принялся рисовать Монтерею картину преображенных пустынь, старина, казалось, захмелел от счастья. Он так крепко пожал мне руку, что я испугался остаться без пальцев.

— Говоришь, он старик? — спросил Питер.

— Ему пятьдесят… или шестьдесят… точно не знаю. Волосы седые. От этого выглядит старше. Но силенки не занимать.

— Странно, — заметил Питер.

— На обратном пути мы строили планы освоения богатств мексиканских пустынь. Перед нами открывались захватывающие возможности. Однажды под вечер мы поднялись на гребень, откуда открылся стоявший на верхушке скалы большой дом Монтерея. И тут произошло невероятное. Взглянув туда, мой хозяин с криком: «Она здесь!» — пришпорил коня и словно сумасшедший помчался вниз по склону.

Я задержался и посмотрел на дом в бинокль. Над ним развевался отсутствовавший прежде ярко-голубой флаг с красным крестом, поднятый над одной из квадратных башен.

— Башен? — переспросил Питер.

— Разве я не говорил, что дом — настоящий замок? Я поскакал следом, но мне ли угнаться за Монтереем! У входа в дом, вернее, в конце дорожки, подходившей к самому дому, стоял его конь весь в мыле и шатался от изнеможения.

«Что случилось?» — спросил я слугу, принявшего у меня поводья.

«Не понимаю, сеньор», — ответил он.

Я повторил вопрос на хорошем испанском языке, но плут имел нахальство, смеясь мне в лицо, повторить, что не понимает. Я догадался, что у него приказ и что ни от него, ни от кого-либо другого я ничего не добьюсь. Монтерей держал их всех в страхе, чуть ли не в страхе смерти. Убежден, что, если бы пришлось выбирать, слуги скорее бы бросились на черного ангела смерти, чем на своего хозяина.

Я прошел в отведенную мне комнату. Во время ужина я с нетерпением ожидал появления Монтерея и Мэри.

— Мэри? — внезапно воскликнул Питер. — Говоришь, ее зовут Мэри?

— Да. И что из этого?

— Ничего… если не считать, что, по-моему, я скоро ее увижу.

— Лучше броситься с первой попавшейся скалы, чем попытаться ее увидеть, приятель! Послушайте, что случилось со мной. Мэри в тот вечер к ужину не вышла. Сам Монтерей явился и принес извинения. Она устала после длинной дороги. Появится утром. В то же время Монтерей рассыпался в извинениях за то, что так внезапно бросил меня по пути. Он даже чуть покраснел. И неудивительно — я не мог отделаться от мысли, что старина Монтерей намеревается жениться на этой молоденькой девушке!

А он стремительно перешел к разговору о наших делах. Весь вечер только и говорил о них и разошелся до такой степени, что решил, что мне уже завтра с утра надо отправляться к первому объекту и начинать проектировать плотину и оросительные каналы.

Я пошел спать убежденный, что не обрету покоя, пока не увижу воочию эту Мэри. Всю ночь я не мог заснуть. Отчасти из-за Мэри, отчасти из-за страха перед Тигром.

— Перед кем?

— Не может быть, чтобы вы не слыхали о Тигре!

— Тот самый мексиканский бандит?

— Тот самый!

— Что у него общего с Монтереем?

— Много чего, но каким образом — мне не удалось разузнать. Это одна из тайн, связанных с Монтереем и его домом. Хорошо бы только одна. Но насколько мне удалось разведать, Тигр сидит у Монтерея в печенках. Все в доме испуганно оглядываются при одном упоминании его имени среди бела дня. Даю слово — сам свидетель этого! Незадолго до моего возвращения Тигра видели по соседству, и от этой новости мне тоже стало не по себе.

Спустя некоторое время я встал, оделся и вышел прогуляться. Выбрал для прогулки довольно странное место. Выйдя через какую-то старую дверь, стал расхаживать взад и вперед по узкому выступу между стеной дома и краем пропасти. Обойдя жилую часть замка — надо иметь в виду, что все сооружение занимает большое пространство, — я оказался у стены самой старой части здания.

Время и место были не самыми подходящими для моих натянутых нервов. По правде говоря, я чувствовал себя до смерти напуганным. Не думайте, Куинс, что я ужасный трус, в трудную минуту я, по-моему, держусь не хуже других.

— Не сомневаюсь, — не моргнув глазом солгал Питер.

— Я разгуливал, погруженный в мысли о красоте Мэри, и в то же время размышляя о Тигре. Все говорили о нем как о бесстрашном и безжалостном дьяволе, которому все нипочем и море по колено. Известно, что он прокрадывался в дом Монтерея и уводил оттуда людей.

— Уводил людей? — поражение воскликнул Питер.

— Честное слово! Время от времени ему приходится пополнять банду, и когда он узнает о подходящем человеке, то является и забирает его с собой. Представляете?

— У него, должно быть, железные нервы.

— Ему совершенно неведом страх. Насколько мне известно, не многие обладают таким качеством. Во всяком случае, я к ним не принадлежу! Но вернемся к дому Монтерея. Итак, я дошел до угла старой части дворца, чтобы поглядеть вниз, на подножие скалы. И увидел там идущего не спеша человека. В тот момент я не обратил на него внимания. Дойдя до следующего угла, снова посмотрел вниз и тут остановился. Ибо прогуливавшийся куда-то исчез!

При воспоминании об этом Мартин Эвери прикусил губу и провел дрожавшей рукой по лбу.

— Должно быть, прошел между скал, — предположил Питер.

— Поверхность скалы почти такая же гладкая, как и каменная стена дома. Я внимательно оглядел долину. Там его не было. Он не мог скрыться, распластавшись на песке. Яркая луна светила под таким углом, что мельчайший камешек отбрасывал на песок отчетливую тень. Все до одного выглядели словно нарисованные тушью на белой бумаге. Человек никак не мог от меня укрыться. Я понимал, что это абсолютно невозможно!

— Не иначе утащил нечистый дух, — усмехнулся Питер.

— Я спустился вниз разобраться, в чем дело, — продолжал Мартин Эвери, потирая от волнения руки. — Удивляюсь, как у меня хватило духу, но уверяю, что спустился по вырубленным в скале крутым извилистым ступенькам к подножию. Даже при дневном свете ходить по этой лестнице для меня проблема, а тут ночью, в свете всех загадок, связанных с приездом девушки, странным поведением Монтерея и слухами о появлении Тигра, я бесстрашно сполз вниз. Огляделся, пытаясь разобраться, что к чему. Найти следы того человека не составило труда. Луна рельефно высвечивала вдавленные в песок отпечатки. Следы вели до самой скалы и тут пропадали, как будто человек вошел в скалу.

— Сам дьявол во плоти! — прошептал Питер Куинс.

— Я сразу понял, что именно произошло. Стал шарить руками по шершавой поверхности скалы, где потяну, где нажму, расцарапал в кровь пальцы, залезая в каждую трещину, — и тут что-то сдвинулось, и часть скалы бесшумно отъехала в сторону. Помню, меня поразили гладкие кромки отъехавшего куска камня. Туннель, по всей видимости, вырубили в коренной породе, и в конце его я увидел…

В окне что-то прошуршало. Затем послышался глухой удар, и в плотную глину стены, как раз над головой Мартина Эвери, вонзилось, издав громкий вибрирующий звук, длинное узкое лезвие ножа.

Глава 12

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ С ПОДОКОННИКА

Перед лицом опасности Мартин Эвери, как и обещал, держался лучше, чем ожидал Питер. Увидев дрожавший в стене над головой нож, он стремительно прыгнул к столу, схватил винтовку и устремился к окну. Но Питер его опередил и, оказавшись у окна первым, внимательно оглядел дворик.

Никого. Во дворике ни намека на движение. В самом центре, свернувшись калачиком, спит пес. Рядом в лунном свете его темная тень. Кроме пса, ни одной живой души. Питер поднял взгляд на широкий карниз крыши. Вот единственно возможное объяснение. Кто-то, свесившись с крыши, слышал в окно их разговор и метнул оттуда смертоносный нож.

— Поднимем весь дом! — направляясь к двери, воскликнул Питер.

— Не надо! — взмолился Мартин.

— Почему, черт побери, не надо?

— Что станет с оказавшимся посреди голодной стаи раненым волком?

— Съедят, если верить книгам. Сам никогда не видел.

— То же самое произойдет со мной здесь, когда узнают, что Монтерей — мой враг! Дойдет, что на меня объявлена охота, каждый на сто миль вокруг будет знать: если пришьет меня, то богач его вознаградит и прикроет.

— Как они догадаются, что в этом деле рука Монтерея? Почему ты сам так считаешь?

— А вы думаете, что кто-то просто так шатается по стране и бросает в меня ножи? — Мартин улыбнулся. После случившегося он держался спокойно, только сильно побледнел.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Питер. — И все же откуда станет известно другим?

— Если это действительно Монтерей, должен быть знак. — Он подошел к стене и выдернул нож. — Вот! — произнес он. — Именно то, что ожидал!

Протянул нож Питеру, и тот увидел вделанную в рукоятку кинжала серебряную букву «М».

— «М» — это могила, — мрачно заметил Питер. — Что за страна, черт побери?

— Вполне подходящая, если знать ее порядки.

— Что у них за законы? — возмущенно воскликнул Питер и прикусил язык, вспомнив, как обошлись с ним на родине. — Выброси нож, и никому в голову не придет, что тебя хочет достать этот страшный Монтерей, — предложил Питер.

— Могут быть и другие знаки. А-а, вот он! — в ужасе воскликнул Эвери, подойдя к подоконнику.

Питер увидел букву «М», видимо вырезанную на дереве острым концом того самого ножа, который в следующий момент вонзился над головой жертвы.

— Ну и дела! — заметил Питер. — Один малый шлет другого малого совершить убийство, и тот оставляет улики, прямо указывающие на Монтерея.

— Что тут такого? — возразил Эвери, теперь, когда все произошло, не уступавший в хладнокровии Питеру. — Всякий может совершить убийство, а потом вырезать на месте преступления какие угодно инициалы. Разве они будут иметь какое-нибудь значение для присяжных? К тому же найдутся ли такие присяжные, которые осмелятся осудить Монтерея или даже его наемников?

— Выходит, ты против них беспомощен?

— Я мертвец, Куинс. Он достанет меня еще до утра.

— Чепуха!

— Как только увидят «М», все поймут, что он меня преследует.

— Тогда соскреби букву на подоконнике.

— Боюсь, что поздно.

С этими словами он подошел к двери, распахнул ее и, слабо вскрикнув, красноречиво указал на пол прямо перед собой. Питер поспешил к нему и увидел глубоко вырезанную в полу аккуратно подчеркнутую большую букву «М».

— Вот оно, его клеймо, поставленное на мне, — произнес со вздохом Эвери.

— Какому негодяю хватило нервов корячиться здесь целых десять минут, не меньше?

— А-а, — махнул рукой Эвери, — те, кто служит у Монтерея, забывают о такой штуке, как страх.

— Только вот нанимает он сапожников, — возразил Питер Куинс.

Но Эвери вдруг оживился.

— Полагаете, убийца действительно промазал? — спросил он. — А если намеренно?

— Как это так?

— Помните, на чем я остановился, когда в воздухе блеснул нож?

— Конечно помню. Ты стал рассказывать, что увидел внутри скалы.

— И тут бросили нож!

— Верно.

— Тогда это означает табу! — Облегченно вздохнув, Эвери вскочил со стула. — Меня просто предупредили, что я не должен болтать о том, что открыл.

— И ты действительно придаешь всему этому значение?

— Конечно, я должен это учесть!

— Тогда я лишаюсь конца истории, — засмеялся Питер.

— Правильно, Куинс. Я только надеюсь, что, рассказав о своих приключениях, не поставил вас под угрозу.

— Ты о чем?

— О Монтерее.

— Да пропади он пропадом, а с ним и вся его шайка!

— Тише! Здесь это считается богохульством!

— Плевал я на сеньора Монтерея, Эвери.

Но Эвери уже не обращал внимания на Питера.

— Конечно же это предупреждение, — все больше приободряясь, повторял он, — и если он предупреждает, значит, мне нечего бояться, пока буду держать язык за зубами.

— К чему тогда знаки на подоконнике и полу?

— Предупредить обо мне других… что я не хожу у него в друзьях. Но, судя по тому, как подчеркнуто, думаю, это означает, что другим, за исключением его людей, меня не следует трогать. Да, должно быть, именно так!

Эвери поспешно вернулся к окну.

— Здесь буква «М» тоже подчеркнута волнистой линией, — указал он. — Скорее всего, это знак дружелюбия.

— А без черточки означает смерть?

— Именно так!

— Значит, ты замолчал?

— Ни слова!

— Ну-ну.

— Считайте меня трусом, но буду держаться этого!

— Тогда… спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Куинс. Спасибо, что пришли.

— Теперь будешь спать без опаски?

— Да, будто никогда не слыхал слова «опасность».

— Приятных снов, — бросил Питер, покидая комнату.

Питер не знал, презирать ли ему ребяческую наивность Эвери или же с должным уважением отнестись к смешанному с ней странному безрассудству. А может, подумал он, у него это от того, что он знает страну и ее жителей? Питер медленно спустился к себе в номер. Открыл дверь. В косом лунном свете что-то белело под ногами. Снова посмотрел под ноги, пораженный тем, что разглядел. Никаких сомнений. В полу коридора — тщательно вырезанная буква «М». На этот раз безо всякого подчеркивания. Значит, не предупреждение, а нож в глотку!

Глава 13

ТИГР

Сначала он рассмеялся и, войдя в номер, громко хлопнул дверью. Но вдруг почувствовал, что дрожит, пугаясь темноты. Во всех четырех углах чудились невидимые тени. Скрипя зубами, зажег свечу. Зло уставился на руку, опасаясь, что она против воли задрожит. Не задрожала. Только тогда поднял глаза и обшарил взглядом комнату — нет ли опасности.

В комнате никого. Подошел к окну, выглянул в залитый лунным светом дворик, опершись о подоконник, высунулся подышать свежим воздухом. Под левой рукой дерево оказалось шероховатым, с острыми щербинами. Отняв руку, Питер посмотрел на подоконник. Прямо перед глазами — еще одна буква «М».

«Глупые шутки, — подумал про себя Куинс. — Им это еще зачтется». С такой мыслью он машинально взялся за кольт и в тот же миг почувствовал что-то неладное. Почудилось, что барабан странно легкий. Питер до того сжился с револьвером, что рука ощущала малейшую разницу в весе. Он вынул патроны, и все стало ясно. Кто-то зарядил револьвер холостыми, удалив боевые патроны. С таким револьвером он становился совершенно беспомощным, как с деревянной игрушкой.

Было бы приятнее сообщить, что наш герой, пожав плечами, перезарядил револьвер, бросился в постель и моментально заснул, но на самом деле Питер еще долго сидел, со всех сторон обдумывая случившееся. И чем больше ломал голову, тем чаще по спине пробегали мурашки. Ясно, что подменить патроны могли только в то недолгое время, когда он уснул у себя в номере. Кто-то, вероятно, проник в номер и оставался здесь довольно долго, чтобы заняться лежавшими на стуле у кровати револьвером и патронташем, и действовал так осмотрительно, что Питер не услышал ни звука, хотя спал, можно сказать, вполглаза. Не верилось, что он так оплошал.

Но прежде всего, зачем им понадобились эти манипуляции с револьвером? Или по крайней мере зачем лазутчикам Монтерея вообще с ним возиться? Разве что им известно, что он американец, и они исходили из маловероятного предположения, что он придет на помощь соотечественнику. А когда он отправился в номер Эвери, зачем им понадобилось бросать этот вызов — вырезать не украшенный черточкой инициал, что, если верить Эвери, означало непосредственную угрозу жизни?

Возникавшие вопросы требовали тщательного обдумывания, но Питер так и не сумел найти на них удовлетворительных ответов, разве что эти невидимые посланцы сеньора Монтерея действительно подслушали сквозь такие толстые стены его разговор с Эвери и решили, что гринго требуется убрать.

Прокручивая в голове эти мысли, Куинс перезаряжал револьвер. Они приговорили его, понимая, что, если дойдет до дела, он окажется более грозным противником, чем Мартин Эвери. В отношении Эвери невидимые соглядатаи удовлетворились предупреждением, а вот ему нанесут удар без промедления.

Питер вернулся к окну и стал угрюмо созерцать спящего пса и распластавшуюся рядом с животным его черную тень. При виде этой залитой лунным светом мирной картины грозившая ему опасность казалась еще страшнее. И все же спасаться бегством он не собирался. Во-первых, наверху оставался соотечественник, который нуждался в помощи. Во-вторых, Злому Року, к сожалению, требовалось подкормиться и отдохнуть.

Наконец Питер запер дверь, тихо выдвинул кровать из угла и лег лицом к окну. Он решил провести остаток ночи в таком положении — не раздеваясь, лицом к окну, с револьвером в руке. В результате почти моментально крепко заснул. Разбудил его — был поздний час ночи или начало утра — топот копыт во внутреннем дворике, довольно большом, куда приезжие въезжали прямо на лошадях.

Но кто мог явиться сюда в такой час? Питер настроился снова уснуть, но, уже закрыв глаза, вдруг вспомнил, что, кроме стука копыт, слышал во сне что-то еще. Короткий сдавленный звук, вроде как кто-то пытался крикнуть, но ему зажали рот. В этом звуке он явно уловил страх и боль. И именно он заставил Питера окончательно проснуться с сильно бьющимся сердцем.

Куинс поднялся и опять подошел к окну. Ранее мирно дремавший дворик заволокло пылью. Там стояли четыре лошади. Две из них под седоками. В третье седло мужчина гигантских размеров усаживал человека со связанными за спиной руками. Он словно перышко подбросил пленника и, быстро пропустив в стремена веревку, связал ему ноги под брюхом коня. Питер глядел как зачарованный. Никогда еще он не встречал такого гиганта. Казалось, сложи вместе двоих, и тогда не получится такая громадина.

Большую часть времени великан стоял лицом к окну. И Питер хорошо его разглядел. В лице было что-то от хищной птицы — резкие черты, выдававшийся вперед нос и подбородок, глубоко посаженные глаза, грозно поблескивавшие из-под бровей и надвинутой на лоб широкополой шляпы. Громила имел верных два метра росту. Огромная голова, широченные плечи и длинные могучие руки. Но книзу туловище сужалось, как это бывает у атлетов, — верхняя часть как у профессионального боксера, а низ как у бегуна на длинные дистанции. В тяжелых плечах и руках незнакомца чувствовалась невиданная сила, но в целом он не представлял большого бремени для хорошего скакуна. Особенно для такого коня, как стоявшее рядом гнедое чудо — полных семнадцать ладоней высотой и с могучими мышцами, свидетельствовавшими о резвости и силе.

Управившись с жертвой, гигант бросил поводья одному из двух спутников, и те встали по бокам связанного пленника. Сам вожак вскочил на своего гнедого богатыря. Они уже тронулись, когда пленник, освободившись от кляпа во рту, закричал:

— На помощь! Куинс, ради всего святого, помоги!

Никаких сомнений не осталось — бедняга Мартин Эвери, веривший, что ему больше ничто не грозит, попал в беду. И вот теперь эти негодяи его похищали, чтобы потом, когда им заблагорассудится, расправиться с несчастным! На раздумье времени не осталось. Питер мигом перелез через подоконник, повис на руках и спрыгнул на землю, подняв пыль.

Один из находившихся рядом с Эвери темнолицых парней выхватил револьвер и принялся бешено палить в направлении Питера. Пули глухо застучали в глинобитную стену постоялого двора. И словно эхом откликнулись голоса разбуженных постояльцев, по всему дому разносились испуганные возгласы. Правда, пули летели вразброс. Внимание Питера больше привлекал второй всадник, яростно бивший по голове Мартина Эвери рукояткой револьвера. Молодой инженер вдруг обмяк в седле. Убит или только оглушен — Питер не мог сказать.

Все это Куинс успел увидеть, спрыгнув на землю и присев в облаке поднятой им пыли. Он понял, что первая пуля должна достаться не этим двоим. Она полагалась вожаку. Когда раздался крик Мартина Эвери, гигант даже не пошевельнулся в седле. Но, оставив поводья в левой руке, легко опустил правую на бедро, ожидая, что будет дальше. Он держался так надменно, так невозмутимо, что у Питера невольно дрогнуло сердце. Да, да — он, так любивший все эти годы ввязываться в драки, теперь обнаружил, что пасует перед опасностью!

Сделав над собой усилие, он с ревом выпрыгнул из пыльного облака и выхватил револьвер, заметив, что в тот же миг взялся за оружие и великан. Теперь стало понятно, чего тот ждал. Его собственный кодекс чести запрещал браться за оружие, пока этого не сделает противник. Бандит хотел показать, что стреляет быстрее и лучше других.

Все это пронеслось в голове Питера в те доли секунды, когда он одним привычным движением кисти выхватывал свой револьвер. В ушах все еще звенел крик Эвери. То ли он, пораженный увиденным, чуть промедлил, то ли его оглушил прыжок с подоконника, — ему казалось, что он делает все как всегда, — но великан выстрелил первым. Грохот выстрела, лязг металла у самого уха — и Питер провалился в темноту.

Ему повезло как никогда в жизни. Пущенный в грудь свинец попал в револьвер и выбил его из рук. Тот, отлетев, всем весом пришелся ему по голове. Питер рухнул на спину. Когда он наконец сел, топот копыт затихал вдали. Во дворик сбежались люди. Указывая пальцами, они выкрикивали одно имя: «Тигр! Тигр!»

Выходит, он схватился со знаменитым бандитом. К нему прикоснулись мягкие руки, кто-то уговаривал его лечь, кто-то сообщил, что пошлют за священником.

— Зачем мне священник? — удивился Питер.

— Чтобы достойно проводить из этой жизни и устроить в загробной, сеньор, — терпеливо объяснил голос хозяйки постоялого двора.

— Но у меня нет ни малейшего желания помирать, — возразил Питер.

С этими словами он вырвался из рук и встал на ноги.

— Так ты не умираешь… ты не ранен? Куда вошла пуля? — раздались беспорядочные возгласы.

Питер заскрипел зубами. Он не привык, чтобы его жалели. Поднял револьвер, бросил в кобуру, потом поднял шляпу и нахлобучил на голову.

— Я споткнулся и упал, — гладко соврал он, — и когда падал, ударился головой об стенку. Вот и лежал здесь, а иначе бы снес голову этому негодяю, Тигру… и я это сделаю, как только встречусь с ним еще раз.

Окружающие словно потеряли дар речи. Из отрывочных фраз он понял, что Тигр еще ни разу не промахнулся. Ходило поверье, что он не может промахнуться, потому что стреляет заколдованными пулями. Питера Куинса окружили преисполненные страха люди, и он еле вырвался из их кольца, чтобы попасть к себе в комнату. Но остановился в недоумении у дверей, даже подумал, что ошибся номером. Глубоко вырезанная в полу буква «М» исчезла! Он прошел в спальню с ощущением, что воздух Мексики насыщен колдовством.

Глава 14

ХУАН ГАРЬЕН

Проснувшись, Питер первым делом тщательно исследовал пол перед дверью и скоро нашел объяснение чуду. Он обнаружил, что по тому месту, где до этого вырезали букву, прошлись рубанком, а чтобы светлое пятно не бросалось в глаза, его затерли грязью. Исследовав и подоконник, выяснил, что и там буква стерта. Что это могло означать, если не отказ от угрозы со стороны Монтерея? Или буквы удалили, когда он схватился с Тигром, считая, что ему конец?

Вся история выглядела довольно странно. Питер решил, что самое лучшее — начисто ее забыть. Так он и сделал. Пожав плечами, направился в конюшню посмотреть, как дела у Злого Рока. В облике серого жеребца произошли разительные перемены. Впервые за много недель Злой Рок так хорошо отдохнул, имел вдоволь хорошего овса, сена и чистой прозрачной воды! Уже теперь заметно округлилось брюхо; не так выпирали ребра; в глазах появился огонь; гордо выгнулась шея.

Злой Рок потянулся за Питером в прилегавший к конюшне небольшой корраль, и они принялись за игру, страшную для постороннего взгляда, — Питер, словно спасаясь от неминуемой смерти под копытами жеребца, как сумасшедший носился по загону, а тот, оскалив зубы, гонялся за ним. Шарахаясь из стороны в сторону, ему как бы удавалось избежать верной гибели и в конце концов под оглушительное радостное ржание жеребца он в высоком прыжке взлетал на спину Злого Рока.

Можно назвать это ребячеством, но в конечном счете парню было всего лишь двадцать два года. Отдышавшись и хохоча, Питер оглянулся и увидел, что вокруг них собралась большая аудитория. Мальчишки, девчонки, молодежь. Босоногие или с торчавшими из сандалий пальцами, они, восхищенно поблескивая глазами, тесным полукругом обступили корраль.

Оживление и шалости постепенно стихли.

— Наверно, матадор! — донесся до Питера тонкий девичий голосок.

— Но знаешь, — послышался другой, — конь-то только играл, как собачонка.

— А бывает дурной глаз?

— Тише! — шикнул кто-то постарше. — Еще услышит, и тогда…

Они испуганно замолчали. Вперед выступил пеон. Хорошо сложенный, с гордой осанкой, но в лохмотьях. Белая хлопчатобумажная рубаха, обтрепанные до загорелых колен белые штаны. На голове соломенное сомбреро. На тулье под лентой с одной стороны пучок оберток с кукурузных початков для закрутки сигарет, с другой для этой же цели — достаточное количество табачного листа. Подходя к ограде корраля, он как раз достал листочек обертки и растирал между ладонями лист табака. Закурил, но, заметив, что Питер обратил на него внимание, забыл о сигарете и, щедро улыбаясь, рассыпался в многословных приветствиях и похвалах.

— О, сэр, — лопотал пеон на ломаном английском, — совсем понятный, кто есть самый счастливый на весь мир, это он, кто имеет слово отводить пули и другое слово заколдовать кони.

— Значит, ты уверен, что я могу отводить пули? — серьезно спросил Питер.

— Разве Тигр не промахнулся? — вопросом на вопрос ответил тот.

— Если точнее, — заметил Питер, — он промахнулся, потому что я споткнулся.

— О да… о да! — воскликнул, волнуясь, пеон. — Сеньор будет это сказать. Он будет это объяснять. Однако мы все знаем! Если он только упал, разве Тигр не остановился и не убил, когда он лежал? Однако нет! Мы видеть и понимать! Тигр испугался, когда сильный слово отвел его пулю!

— Пускай будет по-твоему, — согласился Питер, свертывая сигарету и слегка пришпоривая пятками Злого Рока.

— И конь тоже! — замахал руками пеон.

Питер пожал плечами. Если ему хотят приписать сверхъестественную силу, почему бы не извлечь пользу из столь странных правил игры?

— Прикажи ему спуститься ко мне, — лукаво крикнул пеон, указывая пальцем на небо.

Питер Куинс глянул вверх. Высоко в бледно-голубом небе зависло крошечное черное пятнышко — пернатый хищник высматривал добычу.

— Думаешь, я могу заставить его спуститься? — спросил Питер.

— Конечно, сеньор.

— Заверяю тебя, что это не в моих силах.

Собеседник огорченно сник, но потом, глядя на Питера, многозначительно улыбнулся.

— Жалею, что у сеньора нет эта сила, — покачал он головой. — И все равно жалко другой американо.

— Я верну его целым и невредимым, — солгал Питер Куинс, чувствуя, что нельзя без конца обманывать ожидания пеона.

Парень вдруг повернулся к обступившим их ребятишкам:

— А вы что тут делаете?! Быстро домой, все до единого. Сеньору надоело на вас смотреть. Если не уйдете, он позовет ястреба, и тот выклюет вам глаза.

Детишки, визжа от страха, бросились врассыпную.

— Зачем ты их мною пугаешь? — запротестовал Питер.

— Спокойнее, когда дети тебя боятся, чем когда любят, — ответил пеон.

— Ты умный малый, — похвалил Питер.

Тот отвесил легкий поклон.

— Где ты научился таким манерам?

— У меня есть глаза.

— Как тебя зовут, приятель?

— Хуан Гарьен.

— Скажи мне, Хуан, какого черта ты все утро увиваешься вокруг меня?

— А-а, — хитро ухмыльнулся Хуан, — хочу близко наблюдать человека, сделавшего такое великое дело.

— Такое уж великое дело встретиться с Тигром и остаться в живых, чтобы рассказывать об этом?

— Конечно, сеньор это знает. Он первый.

— Хуан, ты здесь не из-за этого.

— А из-за чего же? Зачем еще мне видеть сеньора?

— Скажи сам, Хуан.

— Хорошо, нужно говорить правду. Но у тебя глаз, как у того ястреба. Видишь меня насквозь, видишь мое сердце. А правда в том, сеньор, что я голодный и мне нужен завтрак.

— Позавтракаешь, Хуан.

Он бросил Хуану Гарьену блестящий серебряный доллар. Тот поймал монету на лету и потер между ладонями, будто желая убедиться, что она не фальшивая. Потом, сняв шляпу, прижал ее к груди.

— Сеньор, — торжественно произнес он, — да хранит тебя Пресвятая Дева!

— Не сомневаюсь, — ответил Питер Куинс, — что ты все еще врешь, Хуан. Однако я предпочел бы позабавиться, чем оказаться правым.

Хуан Гарьен расплылся в улыбке.

— Тебе стало на доллар веселее, — лукаво пропел он, — а я стал на доллар богаче. Адью!

— Прощай! Приятного аппетита, Хуан.

— Долго осталось жить Тигру?

Питер вздрогнул:

— Почему думаешь, что он скоро умрет?

— Ну, сеньор, так это всякому понятно. Тигр осмелился в тебя стрелять, а потом удрал. Но бегство его не спасет! За ним нужно в погоню, и потом…

— У меня нет ни малейшего желания гоняться за Тигром.

Хуан изящно всплеснул руками:

— Это, конечно, правда, но иногда можно сомневаться даже в правде. Разве не так?

— Возможно.

Хуан Гарьен вынул складной нож и стал рассеянно стругать столб, о который опирался.

— Сеньор, есть и другие люди, которые уверены, что ты станешь охотиться за Тигром.

— Вот как? Ошибаешься, приятель.

— Ставлю все, что у меня есть, что Тигр не доживет до зимы.

— Ну и дурак.

— Может быть.

— А нет ли у тебя дружка, который мог бы передать послание Тигру?

— Конечно нет, сеньор.

— А если по правде, Хуан Гарьен… и за пять песо?

— За пять песо… такие деньги могут соблазнить даже человека, который трусит.

— Я тоже так думаю. Значит, найдешь мне дружка?

— Я сам буду им, сеньор!

— Тогда отправляйся к Тигру и передай ему от меня, что он пес, а не тигр.

Хуан испуганно охнул.

— Пусть готовится: я явлюсь по его душу.

— Передам, сеньор, даже если он потом вцепится в меня своими когтями.

— Скажи ему, что я растяну на скалах его шкуру, а мясо брошу койотам и стервятникам. И можешь добавить что хочешь от себя, Хуан.

— Есть у меня пара мыслишек.

— Уверен, что есть. Вот деньги.

— Тысяча молитв за сеньора!

— А как я буду знать, что ты исполнил мое поручение?

— Я оставил доказательство на столбе. Сеньор может посмотреть!

С этими словами Хуан Гарьен побежал легким, размашистым шагом, свидетельствовавшим, что в его жилах течет немало индейской крови. Питер поспешил к столбу и обнаружил вырезанные ножом Хуана грубые контуры буквы «М».

Получалось, что Хуану можно доверять.

Глава 15

ОБМЕН ПОСЛАНИЯМИ

Возможно, Хуану Гарьену очень хотелось позавтракать, но еще больше хотелось доставить послание. Не сбавляя шага, он пробежал семь миль по окружавшим городок низким пологим холмам и оказался в узкой долине, посреди которой тонкой струйкой сочился илистый ручеек, а на берегу ручейка стояла хижина, скорее похожая на собачью конуру, чем на человеческое жилье. Однако именно сюда и направлялся Хуан Гарьен. Не добежав пятидесяти шагов, он остановился и подал голос. Хозяин дома — глубокий старик, сморщенный и высохший от времени, но не утративший осанки и острого взгляда — вышел сразу. Он поднял руку, приветствуя гостя.

— Педро Ринкон, — начал младший, — я рад найти тебя здесь.

— Ты спешил издалека, — констатировал Педро Ринкон. — Зачем бежал ко мне, Хуан Гарьен?

— Я принес сообщение для твоего хозяина.

— У меня нет хозяина, Хуан.

— Совсем нет?

— Не считая Господа на небесах.

— Педро, я могу назвать еще одного.

— Назови.

— Тигр. Мы давно знаем, что ты ему служишь.

Лицо старика не дрогнуло.

— Ты и те, которые работают на Монтерея?

— Они самые.

— Мне пока некого бояться, — спокойно бросил старик. — Пока жив Тигр, пока вы боитесь его руки, пусть вас будет хоть сто человек, вы не посмеете тронуть его или кого-нибудь из его людей.

— Может, и так, — согласился гость.

— Да, это так. У Монтерея тоже есть храбрые люди.

— Ты считаешь меня трусом, Педро Ринкон?

— Ты станешь трусом. Когда сердце человека покупают за серебро, вместе с ним продается его мужество.

— А чем Тигр купил тебя?

— Добротой, доверием и честью.

— Что он для тебя сделал?

— Когда моего мальчика во время революции взяли в плен и хотели повесить как предателя, деньги Тигра купили ему смерть честного человека — его расстреляли!

— И именно за это ты так благодарен Тигру?

— Моя жизнь принадлежит ему!

— Тогда, Педро Ринкон, я скажу тебе такое, что у тебя кровь застынет в жилах.

— Только не о Тигре.

— Представь себе, твой Тигр прыгнул и промахнулся!

Педро, предостерегающе подняв руку, отпрянул к двери хижины. В тот же миг из низкой двери появился человек и встал во весь рост перед Хуаном Гарьеном. Желтое лицо Хуана посерело от страха. Щеки ввалились, как у покойника, кожа покрылась пупырышками.

— Знаешь меня? — спросил рослый мужчина.

Хуан Гарьен рухнул на колени.

— Пощади! — вымолвил он.

— Дурак, — бросил великан. — Встань! Я в жизни не ударил труса.

Хуан Гарьен нерешительно поднялся.

— Что ты должен мне передать?

— Ничего.

— Говори, Хуан Гарьен!

— Это слова одного гринго.

— Повтори их мне.

— Сеньора Питера Куинса.

— Кого? — воскликнул Тигр.

Шагнув к дрожавшему от страха Хуану, он вцепился ему в плечо. Тот обмяк.

— Кого? — грозно прорычал Тигр.

— Сеньора Питера Куинса. Так он себя назвал.

Тигр отпустил руку, и Хуан, съежившись от страха, повалился на землю.

— Это ложь! — крикнул Тигр.

— Да, да, — торопливо заговорил Хуан. — Его зовут так, как пожелает Тигр!

Бандит достал кошелек. Раскрыв, высыпал в огромную ладонь пригоршню звонких золотых монет.

— Гляди! — приказал он.

— Вижу, вижу, — заскулил Хуан Гарьен.

— Теперь говори правду!

— Клянусь Пресвятой Девой Марией. Он назвал себя Питером Куинсом. Но если угодно Тигру, я говорю, что он лжет и его зовут не так. Не знаю как!

— С какой стороны он приехал?

— С севера.

— Так! Что о нем слышно?

— Приезжал один человек и рассказывал…

— О чем?

— Что Питер Куинс убил много американос. Они заплатят за него двести тысяч песо, живого или мертвого! Подумать только, сеньор!

— Ложь! — скрипнул зубами Тигр.

— Да, да, ложь… конечно ложь! — заикаясь, поддакивал Хуан Гарьен.

— Да встань же, дурак! — раздраженно приказал Тигр, поднимая его за шиворот. — Ты намерен вернуться к Питеру Куинсу?

— Не желаю больше видеть его гнусную рожу. Клянусь, ни за что!

— А я говорю тебе, жалкий трусливый идиот, что ты вернешься к Питеру Куинсу и передашь от меня послание.

— Для бедного Хуана Гарьена такая честь дороже золота.

— Отлично! Возвращайся к Питеру Куинсу и передай ему, что в первый раз я оставил его в живых, потому что он молод. При второй встрече я его непременно убью.

— Передам, сеньор. Можете не сомневаться, сеньор. Передам ему каждое ваше бесценное слово!

— И скажи ему, если он уедет дальше на юг, этим все кончится. Я его не трону. Он молод, а молодым свойственно совершать ошибки. Пусть дует отсюда и не оглядывается. Передай, что так сказал Тигр!

— Запомню до единого слова. Чтобы не забыть по дороге, буду их петь!

— Хорошо, Хуан. Возьми! — И он вложил золотые в руку бедного пеона. — Теперь выкладывай, — приказал Тигр, — что тебе велели мне сказать.

— Одни глупости, сеньор, одни глупости!

— И ради этих глупостей ты мчался целых семь миль?

— У меня язык отсохнет, если я их произнесу!

— Хватит, болван, я сверну тебе шею, если не выложишь все начистоту!

Хуан занял самое безопасное положение — то есть рухнул на колени.

— Он приказал мне ехать к вам… грозил ужасной смертью, если не отправлюсь с посланием к Тигру, хотя я умолял его…

— Хорошо, ближе к делу!

— Он приказал мне сказать вам… Я не могу произнести, сеньор, хоть убейте!

— Давай!

— Он сказал, что разделается с вами, Тигр!

— Ну?

— И когда доберется до вас, растянет вашу шкуру на скалах!

— Прекрасно.

— И бросит мясо койотам и стервятникам! Ради всего святого, будьте милосердны, сеньор, это его слова, не мои!

— Верю, — кивнул Тигр. — Теперь встань!

Бедняга поднялся.

— Возвращайся к этому дурню и передай ему, что я отпустил бы его целым, но раз он меня оскорбил, то должен умереть.

— Я передам слово в слово, Тигр.

— Живо!

Хуана Гарьена словно и не было. Он помчался так быстро, что в мгновение ока взлетел по склону и скрылся за гребнем холма. Но Тигр еще долго не отводил глаз от вершины в глубокой задумчивости. Педро Ринкон наконец украдкой удалился и вскоре вернулся с гнедым великаном в поводу. Но даже теперь бандит стоял по-прежнему погруженный в молчание.

— Они выйдут на твой след, Тигр, — наконец тихо промолвил старик. Ответа не последовало. — Могут нагрянуть неожиданно, сеньор. — Тигр продолжал молчать. — А когда придут, если даже Тигр уже уедет, старому человеку все равно оставаться здесь.

При этих словах бандит наконец встряхнулся и положил руку на плечо Ринкона:

— Уходим сейчас. Седлай своего коня. Поедешь со мной.

Педро Ринкон повернулся, чтобы собраться, но Тигр вдруг его остановил:

— Нет, тебе не зачем покидать хижину, Педро. Если человеку хватило мужества бросить вызов Тигру, он не станет трогать старика. Этот парень храбр, Педро, и куда страшнее, чем два десятка таких крыс, как Хуан Гарьен!

Глава 16

В ОЖИДАНИИ ТИГРА

Целых три мили Хуан Гарьен мчался так резво, что глаза в конце полезли из орбит, а ставшие словно ватными ноги отказывались нести его дальше. Он побежал мелкой трусцой, все еще с опаской оглядываясь через плечо. Наконец отдышался. Ближе к городу поубавилось и страху. И все же когда он наконец доплелся до Питера Куинса, его покрытая пылью фигура имела жалкий вид.

— Передал, что я просил?

— Самому Тигру! — выдохнул Хуан, переводя дух.

Ему даже не верилось, что он, именно он, разговаривал с этим страшным чудовищем, что собственными глазами лицезрел известного душегуба.

— Тигр? — недоверчиво пробормотал Питер, но, увидев возбужденное лицо парня, понял, что тот не врет.

— Я говорил с самим Тигром!

— И что ты сказал?

— Когда я пришел к нему, он обедал.

— Обедал с утра?

— Он ест только раз в день, сеньор.

— Неужели?

— Это известно каждому младенцу. Так вот, когда я пришел, Тигр ел.

— И что он ел, Хуан?

— Жареное мясо… с чесноком!

— В такой-то час? Что другое, а желудок у него железный!

— Когда нет огня, он ест сырое мясо.

— Неужели, Хуан?

— Правда, правда, сеньор.

Куинс едва удержал улыбку. В Хуане уживалось столько легковерия и лживости, что определить, когда он откровенно врет сам, а когда повторяет чужую ложь, казалось, невозможно.

— Ладно. Ты пришел, когда Тигр ел сырое мясо.

— Нет, жареное, с чесноком!

— Ах ты, плут! — воскликнул Питер. — Когда это он успел нажарить себе мяса?

— Все равно, — неуверенно промямлил Хуан, — все было так, как я говорю. Он посмотрел на меня и спрашивает: «Почему ты пришел так поздно?»

— Значит, обрадовался, увидев тебя, Хуан?

— Очень обрадовался, сеньор. Спросил меня, почему я не приходил раньше. «А зачем мне приходить?» — спросил я. «Потому что у меня всегда есть место для храбрецов», — говорит Тигр. «Вы очень любезны», — поклонился я. «Я всего лишь хорошо осведомлен, — продолжает он. — Знаю цену человеку… и тебе тоже, Хуан Гарьен».

— Обходительный бандит, — заметил Питер Куинс, пряча улыбку.

— Я лишь повторяю его слова, сеньор.

— Конечно же, Хуан. Я прекрасно знаю, что ничто не может заставить тебя говорить неправду.

— Ничто, сеньор.

— Однако продолжай.

— «Если будешь у меня служить, Хуан, я сделаю тебя богатым человеком», — обещает он. «Сеньор Тигр, — объясняю я, — уже поздно. Я на службе у человека, который является вашим врагом». Тут он бьет себя в грудь: «Значит, я потерял тебя, Хуан?» — «Да, потеряли!» — «Вижу, меня ждут черные дни, — восклицает Тигр. — Продолжай! Кто этот человек?» — «Это человек, который поклялся растянуть вашу шкуру на скалах, а мясо бросит койотам и стервятникам!» Он вскочил и разразился проклятиями. «Сеньор, — так же спокойно, как сейчас, остановил его я, — проклятия вам не помогут. Мой хозяин жаждет вашей крови!» — «Я убью его! — закричал Тигр. — Возвращайся и скажи ему, что я еду его убивать!» И все-таки, сеньор, как видите, он не приехал. Но я читал по глазам его мысли: «Если слуга меня не боится, то каков должен быть хозяин?» Он уже боится, сеньор. В самом деле, сеньор!

— Значит, поступим так, — хитро прищурился Питер Куинс. — Я останусь дома, а ты пойдешь драться вместо меня. И все будет в порядке! Когда явится Тигр, пошлю тебя ему навстречу.

— Я к вашим услугам, сеньор, — отводя глаза, выдавил из себя Хуан.

— Сперва к услугам Монтерея?

— Я же вам признался.

— Хуан, погляди мне прямо в глаза.

Пеон повиновался.

— А ну-ка, отвечай! Эта чертовщина с ножом прошлой ночью в номере бедного сеньора Эвери — твоих рук дело?

— Сеньор… нож… чертовщина! Ничего не понимаю!

— Ты искусный и ловкий лгунишка. Однако…

— Слово чести…

— И не имеешь никакого отношения к вырезанным в досках буквам?

— Никакого, сеньор. Какие буквы?

— Начинать следовало с вопроса. Однако у меня нет времени припереть к стенке такого скользкого мошенника, как ты. Короче, что нужно от меня Монтерею?

— Он всего лишь хотел вас видеть.

— Это делает мне честь. Имеешь представление зачем?

— Догадываюсь.

— Так что там у него?

— Я не осмеливаюсь говорить за него, сеньор.

Он вдруг собрался и помрачнел, так что Питер понял, что тянуть из него что-нибудь о хозяине бесполезно.

— Если я поеду к нему, какая гарантия, что со мной обойдутся по-честному?

— Подтверждением тому, сеньор, служат стертые буквы на подоконнике и на полу в коридоре.

— Значит, признаешься, что тебе это известно?

— Мне сказали.

— Тогда объясни мне, Хуан, почему столько людей здесь служит Монтерею?

— Потому что он добр.

— Ну?

— Он щедр и держит слово. Если я сегодня у него работаю, а завтра заболею, обо мне будут заботиться до конца жизни. Слуги для него как собственные дети. Он беспокоится о них, как о себе. Вот его слова. Когда один недобрый человек спросил его, зачем он тратит столько денег на работников, он ответил: «Они часть меня самого. Мои руки, мои ноги, мои уши и мои глаза. Те, кто готовит мне еду, обрабатывает мои поля, ухаживает за моим садом, строит мои дома, копает мои каналы, — все они часть меня». Вам понятно?

— Верится с трудом, — ответил Питер, — но думается, мысль неплохая.

— Это чистая правда.

— Сам-то ты как считаешь — отпустит меня сеньор Монтерей целым и невредимым, если я окажусь в его власти?

— Я не могу за него решать. Но на его месте я не тронул бы человека, который мне доверился.

— Но ты не сеньор Монтерей.

— Клянусь, что он во всех отношениях намного лучше меня.

Обезоруженный таким восхитительным простодушием, Питер рассмеялся.

— Хуан, — сказал он, — готовься проводить меня к его дому. Поеду к нему сразу после встречи с этим хвастуном Тигром.

— Сколько ждать?

— Пока не явится Тигр!

— Сеньор не передумает с ним встретиться?

— Не успокоюсь, пока не доберусь до него. И для начала остаюсь здесь ждать этого людоеда до полудня. Нет, лучше поеду в горы и буду ждать там.

— Ага, и там он набросится на вас, как орел на ягненка!

— Увидит, что я ему не по зубам. А потом, как он догадается, что я его жду, а, Хуан Гарьен?

— Такая весть дойдет до него очень быстро. У него повсюду глаза и уши. Может, мой брат тоже один из людей Тигра. Откуда мне знать? И выведывает секреты у матери! — Бедный Хуан испуганно воздел очи к небу.

— Как же ты набрался храбрости предстать перед ним? — с любопытством спросил Питер.

— Сеньор Монтерей хорошо платит!

Вот, оказывается, в чем секрет.

— Ладно, — кивнул Питер, — видишь вон тот холм с плоской вершиной?

— Прекрасно вижу.

— Я полдня буду ждать там Тигра.

— Сеньор! Не надо!

— Пусти эту новость, Хуан. Таково мое последнее слово.

Так прошел самый удивительный и в некотором отношении самый бездарный день в жизни Питера. Как обещал, в назначенный срок он поднялся на холм и стал ждать. Солнце стояло высоко. На соседних холмах и чуть дальше он видел фигурки людей, устраивавшихся ради такого зрелища на удобных позициях. День поворачивал к вечеру. Подложив под голову седло, он уснул. Когда проснулся, наступил вечер, солнце спустилось к горизонту. Питер выспался, наверстав упущенное прошлой ночью, но так и не увидел никаких следов Тигра. Встал, потянулся, огляделся вокруг. Расположившиеся в отдалении десятки мужчин, женщин и детей все еще молча зачарованно ждали.

Питер сел на коня и решил вернуться в гостиницу. Зеваки, перекрикиваясь между собой, помчались следом. На постоялом дворе он нашел бледного от страха и потрясения Хуана Гарьена.

— Где твой кровожадный орел… где Тигр, Хуан?

— Сеньор, не нахожу слов!

Глава 17

ПУМА И МЕДВЕДЬ

События того дня поразили не только обитателей городка. Спустя пять минут после того, как Питер выехал на встречу с бандитом, с противоположной окраины украдкой выскользнул гонец и, попетляв между холмами, ровной трусцой побежал на запад. Он направлялся к Тигру, но как он знал, где найти этого человека? Путь ему, вероятно, подсказывали два столбика дыма, два тонких столбика, таявших в синей дымке неба. Они поднимались далеко к северу от города, но гонец, ориентируясь на них, держал путь на запад. Два часа поработав ногами, не уступая доброй лошади, он приблизился к цели. Его, несомненно, заметили издали и позволили подойти, поскольку сразу признали в нем своего. Лавируя между скалами, посыльный выбрался в небольшую расщелину, где, прячась от солнца, сидело и лежало с полдюжины людей.

Подстегиваемый захватывающей новостью, он целых два часа без передышки бежал и карабкался по крутым склонам, но как только увидел тех, кому нес эту новость, перешел на шаг. Придав усталому лицу равнодушное выражение, выбрал себе местечко в тени большого валуна, уселся, скрестив ноги, и принялся скручивать сигарету.

Пока он крутил сигарету, раскуривал, все молчали. Никто не решился ни на секунду оторвать его от этого столь естественного после такой пробежки занятия. И только когда над головой взвилась тонкая струйка дыма, ему наконец подали флягу с водой. Благодарно сверкнув темными глазами, он поднял флягу, но сделал всего лишь несколько глотков. Долгий бег, пыль, жара, табачный дым вызывали такую жажду, что он запросто осушил бы две таких фляги, однако требовалось сохранять достоинство. Эти несколько глотков смочили глотку, облегчили дыхание, приглушили жажду.

К прибывшему подошел высокий стройный малый с гибкой изящной фигурой танцора, одетый в расшитую золотыми галунами куртку и украшенные серебристыми ракушками брюки. Это был не кто иной, как Гильермо Суаве, иначе Нежный Уильям, правая рука Тигра. Гильермо всячески старался показать мягкость в обращении, оставляя крайности на особый случай. В пылу боя он истерично вопил, пел, рыдал и дрался как безумный или пьяный, но обычно выглядел нежным и ласковым, словно девица. Его боялись даже больше, чем самого Тигра, потому что своей жестокостью он прославился во всех концах этого горного края.

— Итак, — опершись на камень и одаряя улыбкой гостя, начал он, — у тебя снова неприятности и ты явился за помощью?

— Нет, сеньор! — воскликнул тот.

— Нет, — констатировал Гильермо, слабой улыбкой давая понять окружающим, что он пока лишь вызывает гонца на разговор.

— Я пришел с важным известием для Тигра.

— Ну, тогда хорошо.

Никто вокруг, даже Тигр, не пошевелился.

— Иногда даже Тигру приходится ходить голодным, если не удается найти упитанного оленя, не так ли? — ухмыльнулся гонец.

— Бывает, — кивнул Гильермо.

— Но больше ему не придется голодать.

— Ну?

— Это говорю вам я! Люди сошли с ума. Они сами бросаются ему в когти.

— Что ты имеешь в виду?

— На холме за городом сидит человек и ждет, когда к нему явится Тигр.

— Вот как? Ждет Тигра?

Все до одного сели и возрились на гонца. Бандиты в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет; разных национальностей — от черных до белых; преимущественно в мексиканских одеждах, но со многими вариациями; гладко выбритые и бородатые; голубоглазые и черноглазые. Правда, пребывание в этих краях стерло различия между ними, и все они теперь походили друг на друга. Опасности, трудные дороги, горное безмолвие наложили на всех одинаковый отпечаток. Укрывшись в тени, они ждали конца загаданной загадки.

— Он не уходит! — крикнул прибывший. — А в отдалении сидят сотни людей и с нетерпением ждут, когда явится Тигр и среди белого дня произойдет убийство.

— Что это за сумасшедший? — спросил Гильермо, когда стихли удивленные возгласы.

— Гринго.

Поднялся Ранхель Вериал. Если Гильермо можно назвать в стае пумой, тогда Ранхель явно напрашивался на медведя. Маленькая голова на широких мускулистых плечах. Длинные, тоже мускулистые руки. Он выглядел неуклюжим, но в действительности обладал молниеносной звериной реакцией. А как известно, человеку не по силам тягаться в проворстве с диким зверем. Ранхель Вериал и являл собой образец такого дикого зверя. Одна деталь не позволяла ему стать столь знаменитым воином, как сам Тигр, а именно маленькие круглые черные глазки. Они выдавали ограниченные умственные способности этого амбала. Вообще-то если бы он освободился от бремени преклонения перед вожаком, то спокойно мог бы одолеть даже Тигра. Но Тигр подавлял его своей непоколебимой уверенностью и непостижимой способностью держать людей в руках. Стоило Тигру чуть повысить голос, как Ранхеля бросало в дрожь. Правда, на этот раз разговор шел об обычном деле — какой-то нахал осмелился бросить вызов, — и посему Ранхеля переполняла злоба и желание наказать наглеца. Он машинально потянулся к рукоятке револьвера, потом схватился за нож.

— Могу назвать имя этого человека, — приподнявшись на локте, отозвался Тигр. Снова раздались удивленные возгласы. — Умеешь читать? — спросил Тигр.

— Нет.

— Вот его имя. — И Тигр нацарапал на песке: «Питер Куинс». Вслух сказал: — Опиши мне его.

— Он бледнолицый, сеньор.

— Какие глаза?

— Голубые.

— Волосы?

— Желтые, как золото!

— Как у девки! — заржал Ранхель Вериал.

— Чушь! — крикнул Тигр. — Глупости говоришь, Ранхель!

Все застыли в изумлении. Если нельзя свободно насмехаться над врагом, куда же дальше?

— Если бы он не вызвал первым Тигра, — заявил Ранхель, — уж я бы с ним потолковал!

— Я не пойду!

Новый удар грома. Соратники переглянулись.

— Тогда пусти меня, — решительно потребовал Ранхель.

— Да он разорвет тебя на куски.

— Я притащу его уши. Если даже Тигр его боится…

Вожак глухо зарычал.

— Боится? — прогремел он. — Кто сказал, что я кого-нибудь боюсь?

Ранхель съежился.

— Тысяча извинений, — пробормотал он.

— Смотрите! — прогрохотал Тигр, поднимаясь на ноги. Он был очень высок. Возвышаясь над самыми рослыми сообщниками, обежал своими светлыми глазами их лица и увидел, что они подозревают его в трусости, раз он не принял вызов этого гринго. Бандиты поеживались под его красноречивым взглядом. — Гильермо! — приказал он. — Прочти, что я написал. Как зовут гринго?

— Питер Куинс, — ответил Гильермо.

Окружающие удивленно ахнули. Гонец же испуганно и изумленно воскликнул:

— Ничто не спрячется от глаза Тигра! Истинная правда. Имя того человека — Питер Куинс.

— И я прошу всех моих добрых друзей держаться от него подальше, — грозно предупредил Тигр. — На свете есть только один живой человек, который может одолеть его, и этот человек — я! Ранхель Вериал, запомни мои слова. Если ты пойдешь на него, от тебя ничего не останется. — Тигр повернулся к гонцу: — Хотя я и без тебя все знал, однако рад, что ты сразу пришел ко мне. Вот кое-что для тебя, и если когда-нибудь что-то случится в семье, я тебя не забуду!

Он достал из кармана и открыл пухлый кошелек, набитый туго свернутыми бумажками. Выбрав купюру покрупнее, вручил раскрывшему от изумления рот гонцу.

— Адиос, — произнес Тигр, и тот, пятясь будто перед лицом сиятельной особы, удалился.

Однако он невольно нанес первый удар по престижу Тигра. До этого дня никто не слыхал, чтобы вожак уклонился от выяснения отношений с кем-либо. А теперь, когда, не важно, из каких соображений, он отказался от схватки, сдержанные взгляды говорили лишь об одном — его сообщники мечтали о том дне, когда даже Тигр постареет или оступится и упадет. И когда такое случится, каждый считал себя вправе занять его место.

Честолюбивые мысли особенно одолевали Ранхеля Вериала. И, отойдя в сторонку некоторое время спустя, он еще больше преисполнился решимости достичь замаячившей впереди цели. Предположим, что он бросит вызов человеку, которого остерегается сам вожак? Предположим, что он одолеет этого гринго… Что станут думать его дружки, когда он со славой вернется в шайку?

Планы в голове Ранхеля Вериала, как всегда, крутились медленно, но после полудня он окончательно решился, а когда стало темнеть, исчез из лагеря. Об этом донесли Тигру, но тот только пожал плечами:

— Отправился за смертью. Месяц назад я бы еще пожалел, но с тех пор Ранхель слишком разжирел, чтобы ждать от него пользы. Значит, быть по сему!

И свернул очередную сигарету.

Глава 18

ДОН ПИТЕР СТРЕЛЯЕТ

Питер Куинс примостился в углу кухни. Причиной тому послужила мелькавшая перед ним с занятым видом черноглазая семнадцатилетняя красотка. И уж совсем не деловито сновавшие руки заставили его сюда забраться, а бросаемые в сторону парня красноречивые взгляды. Она то хваталась за травяную метлу и принималась мести и без того безукоризненно чистый пол; то подбрасывала дров в огромный очаг, где пламя и так поднималось на три фута; то со знанием дела вращала вертел с румянившимся барашком.

Жир шипел и плевался в огонь. Кухню наполнял восхитительный аромат. Языки дыма, поднимаясь к потолку, выплывали через открытую верхнюю часть двери, иначе вентанну. Фактически только через нее и поступал воздух на кухню. Основная работа выполнялась еще довольно крепкой мамашей, чьи смуглые руки двигались неторопливо, но целеустремленно. Юная Роза постигала здесь премудрости сей важнейшей части домоводства, но этот вечер для такой науки, пожалуй, следовало считать потерянным.

Да и как могло быть иначе? Удивительный незнакомец, осмелившийся бросить вызов самому Тигру и оставшийся в живых, чтобы рассказывать об этом другим, не только выделил ее из всех девушек городка, но и демонстративно подчеркивал свой выбор, сидя у нее на кухне! Вообще-то Роза не знала, радоваться ли ей или относиться с презрением к мужчине, унизившему себя пребыванием возле смрадной плиты. Но гринго, видно, плевал на достоинство. Сперва он стоял у раскрытой вентанны и, бренча на гитаре, распевал ей песни. Теперь, сидя в углу с гитарой на коленях, время от времени наигрывал то веселые, то грустные мелодии и беседовал с ней.

Обе его слушательницы улыбались от удовольствия.

Даже у мамаши, строго следившей за дочерью, не возникало причин быть недовольной беседой с таким прославленным воином. Возможно, ее даже радовало, что красота дочери привлекла к ним на кухню такого героя! Завтра об этом пойдут разговоры, но нетрудно догадаться, что возлюбленный Розы, сын зажиточного мясника, каждое утро выходивший на улицу с длинным шестом, увешанным мясом, выкрикивая: «Carne! Carne!» — станет ценить ее еще больше. Поначалу, узнав, что они развлекали здесь гринго, наверно, рассердится, но в конечном счете ему только польстит, что у него такая привлекательная невеста.

А беседа их почти целиком состояла из самых что ни на есть пустячных фраз, в перемежку с длиннющими паузами, изредка прерываемыми бряцанием струн под рукой Питера Куинса. Это молчание волновало Розу, или так только казалось.

— Вы задумались, сеньор, — не удержалась она.

— Да, — последовал ответ.

— Вспоминаете кого-нибудь, кто далеко отсюда.

— Да.

— Это женщина.

— Да.

Ему доставило удовольствие наблюдать, как по лицу девушки пробежала тень.

— Вспоминаю руки всех женщин, которых я знал.

— О-о!

Он заметил, как тень почти исчезла и собеседница настроилась услышать комплимент в свой адрес.

— И не могу вспомнить ни одной, Роза, которая могла бы похвастаться такими чудесными, как у тебя.

— Сеньор! Но, видно, своей музыкой вы разговариваете с этими другими.

Действительно, в течение всего разговора пальцы легко, очень легко перебирали струны.

— Тут уж не моя воля, Роза.

Пораженная такой откровенностью, она сердито нахмурилась. Ее ухажеры так себя не вели. Постепенно на лице снова появилась улыбка, а взгляд огромных глаз смягчился.

— В этих делах никто не волен, — согласилась она. — А вас судьба сводила со многими женщинами, сеньор?

— Я всегда любуюсь красотой на расстоянии, — ответил Питер Куинс.

— И я должна этому верить?

— Если угодно, — развел руками Питер, и оба рассмеялись.

В проеме возникла отвратительная одноглазая рожа. Приподняв шляпу, человек просительно улыбался Розе.

— Да выйти тебе замуж за богатого и заиметь много сыновей, сеньорита.

— Вор! — крикнула Роза, стремительно оборачиваясь к бродяге. — Забыл, как в прошлом месяце тебя гнали из города плетками?

— Голод заставляет многое забывать.

— Тогда ты дурак!

— В вашем доме столько еды — от одного куска у вас не убудет!

— Не дам ни крошки!

Питера удивило ее злопамятство, и выражение его лица, несомненно, не ускользнуло от нищего.

— Сеньор, — взмолился тот, — я умираю от голода!

— Дьявол! — бормоча про себя, Питер Куинс достал из кармана полдоллара и кинул его в окно одноглазому. Но Роза, протянув свою изящную ручку, на лету перехватила монету.

— Говорю вам, что знаю этого человека и что он ужасный, ужасный, ужасный! — воскликнула девушка, пряча полдоллара к себе в карман.

— Чтоб твое лицо сморщилось раньше времени! — возопил нищий.

— Ах ты, крысоед! — огрызнулась очаровательная Роза, хватая чашку кипящего жира.

Бродяга скрылся и, видно не очень огорченный таким безразличием к страданиям его желудка, тут же принялся что-то пронзительно насвистывать.

— Вот послушайте! — все еще сердилась Роза. — Видите, что за пройдоха? Самый бессовестный попрошайка и самый большой мошенник во всей Мексике. Некоторые уверяют, что он служит Тигру, но, по-моему, Тигр не может пасть столь низко, чтобы пользоваться услугами этого пса!

— Слушай! — тихо произнес Питер Куинс. — Странная у него песенка. Слышно за версту, а мотива никакого.

— Что вы хотите сказать? — насторожилась Роза. — Да он, видно, другой песни и не знает. Наверное, все подобные негодяи ненавидят музыку! Она для них что отрава.

— Неужели? — пряча улыбку, усомнился Питер. — Но свист достаточно громок, чтобы служить сигналом, а?

Роза повернулась и внимательно посмотрела на него.

— Сигналом? — переспросила она.

— Я так, — успокоил Питер и, аккомпанируя себе на гитаре, тихо запел песенку о любви. Возможно, Роза и не понимала ее слов, но при страстных звуках ее головка, словно цветок под нежным июньским ветерком, мерно покачивалась из стороны в сторону.

Однако Питер одновременно повернул стул к вентанне и сам уселся так, что рукоятка револьвера оказалась под рукой. Свист нищего к тому времени затих вдали. Питер запел в полный голос.

— До чего прекрасно! — воскликнула Роза, подходя поближе. Наконец встала рядом, любуясь отливавшими золотом кудрями. — Пока поете, мамочка, чтобы не прерывать, не войдет. Не останавливайтесь, дон Питер!

И, предупреждающе подняв пальчик, она быстро наклонилась, и Питер ощутил, как его лба коснулись теплые губы. Песня Питера Куинса дрогнула как пламя свечи на ветру, но не затихла совсем и снова набрала силу. Теперь он пел, глядя прямо в глаза наклонившейся к его лицу Розе.

— Если остановитесь, — снова шепнула девушка, — если остановитесь, вернется мама. Не смейте останавливаться, дон Питер!

Красотка наклонилась снова, но, когда выпрямилась, Куинсу показалось, что за дверью кухни мелькнула большая неясная тень. Всего мгновение — и рука, прекратив щипать струны, незаметно опустилась на рукоятку револьвера. Чтобы скрыть отсутствие аккомпанемента, он запел еще громче. Затем, отодвинув Розу левой рукой в сторону, вскинул оружие.

Он не опоздал ни на секунду. Ибо за дверью, маячила крупная фигура человека, а на фоне маски, скрывавшей его лицо, поблескивал ствол револьвера на изготовку. Пуля незнакомца прожужжала над самой головой Питера, но сам незнакомец отлетел назад, будто сбитый невидимой рукой, и исчез из поля зрения.

Эхо выстрелов заглушил пронзительный визг Розы, пытавшейся удержать рванувшегося к двери Питера.

— Он притворяется! — кричала она. — Ждет тебя там… это Ранхель Вериал… Ранхель Вериал!

— Ждет, — подтвердил Питер, — с пулей в сердце.

Высвободившись из, рук девушки, он шагнул вперед. В этот момент дверь из жилой половины с треском распахнулась, и кухня наполнилась людьми. Они вслед за Куинсом бросились наружу, и их удивленным взглядам предстала могучая фигура с раскинутыми руками. Гигант, задыхаясь, последним усилием сорвал с лица маску. Да, все узнали Ранхеля Вериала, и он уже отходил.

Кто его убил? Да и возможно ли такое, что Вериала больше нет в живых? Правда ли, что эти открытые глаза ничего не видят? Питер удивленно разглядывал лицо бандита. Хотя он и дрался и убивал прежде, ему не доводилось видеть, как таинственно иссякает поток жизни и воцаряется вечное молчание. Слышал, как позади него Роза с неизбежными прикрасами распространялась о его геройском подвиге.

— До меня донесся еле слышный звук, — объясняла она, — я страшно испугалась. Вся закоченела, будто зимой. Обернулась и увидела в вентанне лицо в маске и широкие плечи. Поняла, что это Ранхель Вериал. Я никогда его не видела, но ни секунды не сомневалась, что это он. О нем ведь много рассказывали. Кто-то утверждал, что руки у него как передние лапы у пумы. Я так сразу и подумала, как поглядела на него.

Он целился из револьвера, потом повернулся и выронил его. Тут я закричала. Уверяю вас, сеньоры, дон Питер в это время сидел на стуле, играл на гитаре и пел. Ведь вы все слышали, что он пел до последнего момента.

Сеньоры, он увидел опасность, только когда я вскрикнула, и только тогда повернулся на стуле, выхватил револьвер и выстрелил — тогда, сеньоры, когда этот ужасный Вериал уже целился в него! Но убитым оказался Вериал. Мне даже подумалось, что его поразило молнией с неба. Я боялась, что дону Питеру крышка!

Глава 19

НЕМАЯ УЛИКА

Питер понимал, что ему невероятно повезло, и его победа выглядела чудом и без домыслов Розы. Но она, как свидетельница, неопровержимо представила дело таким образом, что, застигнутый врасплох, он уничтожил грозного врага одним небрежным движением руки. По толпе пробежал приглушенный шум голосов:

— Так вот почему Тигр не захотел с ним встретиться! Он и вправду его боится! Испугался! Тигр испугался и послал вместо себя Вериала!

Такое объяснение показалось правдоподобным даже Питеру, хотя, вспомнив выражение лица могучего всадника, стрелявшего в него во внутреннем дворике постоялого двора, он подумал, что этому человеку страх абсолютно неведом. А пока весь городок считал его героем. Люди глядели на него с почтением, смешанным со страхом. Даже в глазах Розы, начинавшей верить в многократно рассказанную ею самой историю, он больше не выглядел обыкновенным симпатичным ухажером, а представлялся знаменитым убийцей.

Когда ночью он вернулся к себе в номер, в дверь постучали, и, открыв ее, он увидел физиономию Хуана Гарьена. На этот раз шустрый на язык мошенник на время забыл о развязных манерах.

— Это правда? — Вот и все, что он произнес, запинаясь. — Правда?

— Заходи, Хуан, — потешаясь над его растерянным видом, пригласил Питер. — Ты о чем?

— С вами случилось сегодня что-нибудь еще? — изумленно раскрыл рот хитрый пеон.

— Да ты о чем, Хуан?

— Об убийстве Ранхеля Вериала.

— А-а, ты об этом?

Хуан слабо улыбнулся, принимая шутливый тон Питера, у которого, ей-богу, нет ни времени, ни желания отвлекаться на пустяки.

— Именно об этом. Ради Всевышнего, сеньор, вам что, каждый день приходится убивать по Вериалу?

— Нет, только по праздникам, Хуан.

— Но все произошло именно так, как рассказывает девушка? Что вас застали врасплох… и вы сидели спиной?

— Если хочешь, верь.

— Но можно ли верить? Скажите мне лишь одно, сеньор…

— Хоть тысячу, если угодно.

— Он достал револьвер раньше вас?

— Да, Хуан.

Гарьен перекрестился:

— Так приятно видеть вас в живых, сеньор. Если бы кто другой, а не Вериал…

— Ну?

— Но прежде чем я умру от любопытства, ответьте: неужели Тигр избегал сегодня встречи из страха?

— У меня нет желания читать мысли Тигра, — отрезал Куинс, — но когда встречу негодяя, то намерен привязать его к кактусу и как следует выпороть.

К удивлению Питера, Хуан не только не рассмеялся, даже не улыбнулся в ответ на эту нелепую шутку. Наоборот, широко раскрыв глаза, согласно закивал, будто полностью уверен, что именно так и будет.

— Вот что, — вдруг заявил Гарьен, — в таком случае я должен передать вам письмо.

С этими словами он достал из внутреннего кармана сложенный пополам кусок кожи, очевидно служивший ему бумажником, извлек оттуда конверт и вручил Питеру. Конверт из белой плотной бумаги, без единого пятнышка, будто его и не касалась рука отправителя. Имя Питера Куинса выведено удивительно изящным почерком. Почтовая марка отсутствовала.

— От кого? — спросил Питер.

— Имя отправителя внутри, сеньор. Мне не позволено говорить на эту тему.

Питер настороженно поглядел в лицо мошенника. Потом вскрыл конверт. В послании говорилось:

«Вторник, утро. Из Каса-Монтерей.

Сеньору дону Питеру Куинсу».

«До чего же глупо выглядят эти титулы, — подумал Питер, — особенно перед таким именем, как мое!»

«Мой дорогой сеньор Куинс, — начиналось письмо, — сегодня до меня дошли о вас поразительные вести. Ни больше ни меньше как сначала бросив вызов знаменитому Тигру и понапрасну его прождав, вы подверглись вероломному нападению не кого иного, как пользующегося дурной славой Ранхеля Вериала. Я также слышал, что, застигнутый врасплох, вы все же убили бандита. И теперь, задержавшись только для того, чтобы убедиться, что все обстояло действительно так, я направляю в ваши руки это письмо.

Вы, наверное, слышали обо мне от нашего общего друга, талантливого молодого инженера Мартина Эвери; но уверяю вас, несмотря на довольно обстоятельный рассказ обо мне, он, как вы увидите, нарисовал крайне ложную картину. Если вас удивляет, почему я начинаю письмо к человеку, которого никогда не видел, с личных выпадов, я отвечу, что решил пригласить вас к себе домой в качестве гостя.

Если же вас удерживает соображение, что чужих людей в дом не приглашают, хочу вас заверить: после того, что вы совершили сегодня, мы уже больше не чужие. Мы нужны друг другу. Если навестите меня, я подробно сообщу, каким образом мы можем и должны быть полезны друг другу. Сеньор, не исключено, я выхожу за рамки разумной осмотрительности, сообщая вам, что мне угрожает большая беда, что она также угрожает вам и что этой беде только мы вдвоем способны противостоять, помогая друг другу. Приезжайте ко мне и позвольте рассказать о нашей общей опасности. Или же, если сомневаетесь в правдивости моих слов, оставайтесь и станете свидетелем первых подтверждений этой угрозы.

Что до историй, услышанных вами от Мартина Эвери, не стану отрицать приведенные им факты; да и, полагаю, сеньор Эвери не способен на преднамеренную неправду. Отмечу, однако, что, какой бы чувствительной ни была его натура, слабому человеку не дано постичь мысли и побуждения сильного. После вашего печального опыта с Джозефом Полом мне вряд ли нужно говорить, что косвенные доказательства часто приводят к ошибочным заключениям.

А пока буду ждать вашего ответа, когда бы вы ни приняли решение. Время терпит.

В случае если вознамеритесь навестить меня, доверьтесь Хуану Гарьену, который, как вы знаете, достаточно умен и в еще большей мере честен.

Остаюсь ваш покорный слуга, Фелипе Монтерей».

Взглянув на подпись, Питер первым делом внимательно посмотрел в глаза хитрому мексиканцу. Но тот глядел на него широко распахнутыми, словно ворота конюшни, глазами, будто приглашая прочесть все, что у него на душе. Питер снова обратился к посланию. Он чувствовал, что у него в руках письмо весьма решительного и прямого человека или же конченого мошенника, к тому же не очень умного. Девять десятых из написанного, очевидно, включено в него просто только ради того, чтобы произвести впечатление и расположить к автору. Но оставшаяся десятая часть отмечена искренностью, которой нельзя пренебречь.

— Хуан, — внезапно спросил он, — где сеньор Монтерей останавливался поблизости от города?

— Поблизости от города?

— Когда писал это письмо.

— Он не был поблизости от города.

— Как далеко?

— Миль сорок… в Каса-Монтерей, сеньор.

Куинс улыбнулся.

— Я самый большой простак на свете, — рассмеялся он в лицо Хуану. — Охотно верю любым нелепым небылицам и глупостям; но не хочешь ли ты убедить меня, что известие об убийстве Ранхеля Вериала — сразу после случившегося — пронеслось сорок миль по горам, достигло Каса-Монтерей, и там хозяин замка написал это письмо, и его доставили сюда — и все это в течение самое большее трех с половиной часов; что за это время покрыто расстояние в восемьдесят миль по непроезжим местам…

— Не могу объяснить, сеньор, но письмо у вас в руках.

— В чем здесь обман?

— Обман?

— Давай-ка садись, Хуан, и закуривай. Я с тобой еще не кончил.

Последние слова Питер произнес с легкой угрозой, и Хуан моментально преобразился. Лицо не дрогнуло — он был хорошим актером, — но сам весь подобрался и стрельнул глазами в окно. Затем, как бы поняв, что помощи ждать неоткуда, опустился на стул и уставился на хозяина. В следующий момент принялся сворачивать сигарету. Раскурив ее с восхитительным хладнокровием, пустил дым к потолку. И все же Куинс видел, что парнем овладел смертельный страх.

— К вашим услугам, — изобразил он покорность на своей физиономии.

— Мне нужна правда, Хуан.

— Насколько я знаю — это сущая правда.

— Где ты получил письмо?

— Его бросили в окно, и оно упало мне на колени.

— Полно, приятель! Неужели надеешься, что я поверю этой сказке?

— Честное слово, все так, как говорю.

— Видел человека, бросившего письмо?

— Нет, сеньор.

— Выходит, никаких следов?

— Он прискакал верхом. Бросил письмо. Я видел мельком голую руку. Он сказал одно слово и ускакал.

— Какое слово?

— Монтерей.

— Пусть будет так, — с насмешкой заметил Питер. Гарьен всем видом пытался убедить, что ему можно верить. — Согласись, что это нелепо, Хуан.

— У сеньора Монтерея поначалу многое кажется нелепым, — серьезно возразил Хуан.

— К примеру?

— Я не имею права говорить о нем.

Хуан держался с таким достоинством, что Питеру стало неловко за свою несдержанность.

— Если откровенно, как, по-твоему, мне поступить, Хуан?

— Как приказывает сеньор Монтерей.

— Приказывает?

На губах Хуана мелькнула слабая улыбка.

— Вы считаете себя выше приказаний сеньора Монтерея?

— И любого другого.

Откинувшись на стуле, Хуан пожал плечами:

— Не мне учить вас благоразумию, сеньор!

— Видал я его в аду, — разозлился Питер. — Кто-кто, а я не стану плясать под его дудку.

С дрожащими от страха губами Хуан Гарьен поднялся со стула, хотя внешне изобразил лишь легкое неодобрение.

— Вы говорите о сеньоре Монтерее? — справился он.

— О ком же еще?

— Сеньор, если вы благоразумный человек, то не станете надолго задерживаться в этой стране!

— Еще что! — распалился Питер. — Сперва мне грозил Тигр, теперь Монтерей. Плевал я на них. Иди и скажи это своему вельможному мудрецу.

— Вы очень смелый человек! — покачал головой Хуан и, не договаривая до конца, повернулся и вышел.

— Вот еще что, — вспомнил Питер. — Скажи ему, когда…

Он открыл дверь вернуть Гарьена, но только распахнул ее, как что-то, блеснув перед глазами, просвистело мимо и стукнулось о косяк. Лоб словно обожгло огнем. Питер увидел тяжелый нож с длинным прямым лезвием — такой же, предупреждая, впился в стену над головой Мартина Эвери.

На сей раз это не выглядело предупреждением. Питер ощутил довольно чувствительную боль, и его охватило бешенство. Обычно во время боя, как и большинство тех, кто полагался скорее на ловкость и находчивость, нежели на голую силу, он становился воплощением хладнокровия. Но на этот раз потерял всякую осторожность. Словно тигр рванул по коридору, выскочил за угол, но не увидел перед собой ни души!

Побежал дальше. Добежав до лестницы, заметил фигуру — по ступеням спускался Хуан Гарьен!

— Сеньор! — удивленно взмахнув руками, попятился от него Хуан.

Куинс ринулся на него, как голодный волк на добычу. Прямой левой уложил парня наповал. Представьте сто шестьдесят фунтов веса, собранных в один железный кулак. Представьте, что кулак этот мчится как выпущенная из лука стрела. И тогда легко поймете, что стало с беднягой Хуаном. Ноги оторвались от земли, тело перевернулось в воздухе, тяжело рухнуло на спину и откатилось к стене. Схватив Гарьена за волосы, Питер поставил его на ноги и стал бить головой о стену.

— Грязный убийца! Трусливый пес! — забыв об испанском и переходя на сочное западное наречие английского, кричал Питер.

Тут он заметил, что полуоткрытые глаза Хуана потухли, тело обмякло — словом, пеон отдавал Богу душу. Питер ослабил железную хватку, и тот с безжизненно болтавшейся головой повалился мешком как один из Гомеровых воинов, пораженный мечом. Питер смотрел на жертву, и бешенство постепенно уступало место презрению. Он уже начал было сожалеть, что поддался ярости, более того, подумал, что вышло бы, если бы он так безрассудно бросился на более достойного противника, и вдруг обратил внимание на торчавшую из-за пояса Гарьена рукоятку ножа. Это же немое свидетельство того, что не пеон бросил просвистевший мимо лица Питера нож! Если не Хуан, то кто же тогда? Мог Хуан Гарьен сообщить кому-нибудь другому о результате переговоров и приказать тому совершить убийство? Нет, по всей видимости, Хуан не успевал ни с кем повидаться и перекинуться словом. Оставалось единственное объяснение — их разговор подслушивали.

Короче говоря, отсюда следовало, что у него больше врагов, а у Монтерея больше агентов, чем он предполагал. Второй вывод — он только что пришиб невинного человека. Неизвестно, что неприятнее. Тут Хуан заморгал и вздохнул. Питер взял парня под мышки и снова поставил на ноги. Довел его до комнаты, которую они только что покинули, и осторожно водрузил на стул. Хуан поднял глаза, потряс головой, пробормотал что-то непонятное и вскочил со стула. Ожидая пулю или нож под ребра, Питер отскочил в сторону.

— Хуан, — произнес он извиняющимся тоном, — я поторопился! Ужасно сожалею!

— Моя челюсть тоже! — И, к изумлению Питера, парень, взявшись рукой за челюсть, весело расхохотался. Чуть спустя добавил: — Если бы это случилось при свидетелях, я убил бы вас, сеньор Куинс. Но поскольку никто не видел, ограничусь замечанием, что кулак у вас как железная дубинка. На что вам револьвер?

Такое доброе расположение духа пострадавшего в придачу к собственному любопытству и угрызениям совести за содеянное растопили последние сомнения, если они еще оставались у Питера.

— Хуан, — решительно заявил он, — этот довод убедил меня, что твой хозяин, должно быть, порядочный человек. Ты готов, этой же ночью отправляемся в Каса-Монтерей?

Гарьен как ребенок захлопал в ладоши.

— Ради этого, — восторженно замахал он руками, — я готов согласиться, чтобы меня двинули еще разок! Когда я доставлю вас, меня ждет повышение.

— Какое повышение? — спросил Питер.

— Мне дадут более высокую должность, — пояснил Хуан Гарьен, все еще потирая место, по которому прошелся железный кулак.

Глава 20

В ПУТИ

Они сразу отправились в путь. Прекрасный конь Хуана уже ждал его под седлом. Питер оседлал Злого Рока. Длительный отдых и обильный корм сделали свое дело — серый будто помолодел. Округлились бока и живот, шея снова гордо изогнулась. По всему было видно, что конь застоялся и рвался на волю — при появлении хозяина он заржал и забил копытами.

Оба всадника пустили коней дружным галопом. Мчались, пока горная дорога не стала круче. Тогда перешли на легкую рысь и так ехали большую часть пути. Но коням доставалось — приходилось то карабкаться по кручам, то спускаться по опасным склонам, то петлять меж камней и острых скал в извилистых ущельях. Прежде чем они покрыли эти тридцать или сорок миль, наступил рассвет, окрасив небосвод сначала в розовые тона, затем в желтые, потом им на смену хлынули потоки солнечного света, и утреннее светило стало уверенно подниматься вверх по небосклону.

Ближе к концу пути они вступили в приятную долину с крутыми откосами по обеим сторонам и плоским ложем, разделенным на возделанные поля, разгороженные мексиканскими изгородями. Изгороди эти состояли из стволов мескита, скрепленных между собой проволокой и оплетенных колючими и вьющимися кустарниками. Даже вблизи такая плотная изгородь высотой в четыре фута не позволяла разглядеть огороженного поля и казалась непроходимой даже для змей или насекомых.

— Через такую изгородь, — заметил Куинс, — никому не пробраться.

— Олень перепрыгивает, иногда лошади, — ответил Гарьен, — но, если задевают ногами за шипы, больше никогда не предпринимают попыток.

Доехав до конца долины, они увидели крестьян, вспахивавших большое поле деревянными сохами. Питер остановил коня и удивленно протер глаза. Такими орудиями не иначе пользовались в библейские времена и уж никак не позднее! Они представляли собой деревянные рогатины — прямой ствол служил оглоблей, а выступавший под острым углом сук играл роль лемеха, конец которого оставлял на земле лишь заметные царапины, не больше. Соху лениво тянула пара быков, останавливавшихся после каждого шага. Муж управлял упряжкой, а жена следом старательно бросала в крошечную борозду зерна кукурузы. Когда отдышался Злой Рок и у самого Питера уши привыкли к тишине долины, до него стали доноситься слабые, отдаленные, но отчетливые голоса людей.

— Чья это земля? — спросил он.

— Сеньора Монтерея.

— Ага! Значит, нам уже недалеко?

— Пока далеко. Мы уже давно едем по его земле. Поглядите назад! — Хуан указал на неровные очертания оставшейся позади горы, разрезанной по склону темным ущельем. — Перевалив через эту гору, — пояснил он, — мы въехали на земли Монтерея. И надо добраться вон до той горы впереди нас, прежде чем покинуть его владения! — И Хуан указал на возвышавшуюся над остальными, пропадавшую в далекой дымке, словно парившую в небе, другую вершину.

— Вот это да! — изумленно воскликнул Питер. — Выходит, у него тут целое королевство!

— Вы правы, сеньор, — поспешил подтвердить его спутник. — Он и есть король!

Питер некоторое время молча переваривал эту реплику. Вскоре долина повернула, и их глазам предстала деревня. Питер аж разинул рот от потрясения. Она походила на виденные им в книгах картинки африканских селений, разве что жилища имели вид прямоугольников, а не цилиндров. Но крыши те же самые, крытые небрежно набросанным тростником. Подъехав ближе, он увидел грубые сооружения, без окон, с дверями, завешенными мешками или одеялами. Все, начиная от замшелых тростниковых крыш, говорило об ужасающих бедности и запущенности, а Питер знал, что мексиканцы, даже живя в бедности, стараются содержать свое жилище в чистоте. Жалкий вид и ничтожные размеры хижин особенно бросались в глаза в сравнении с видневшимся на отдалении внушительным белостенным домом, со всех сторон окруженным затенявшими его деревьями.

— Разве это по-королевски — держать в такой нищете своих подданных? — полушутя, полусерьезно бросил Питер.

— Об этом лучше спросить сеньора.

С тех пор как они въехали в пределы поместья, Хуан при упоминании хозяина пользовался лишь этим обращением, как будто оно подчеркивало достоинство Монтерея полнее, чем, скажем, титул принца или герцога.

— Не разгневает ли его такой вопрос? — полюбопытствовал Питер.

— Его не разгневает никакой вопрос, — спокойно сообщил Хуан. — Он выше этого.

— Живущий в таком доме человек, — заметил Питер, — может позволить себе быть выше гнева. Поглядывай себе с высока из окна на прозябающих в нищете жалких обитателей этих лачуг и спи спокойно!

— Знаете, как ответил бы на это сеньор?

— Как?

— Он сказал бы, что его единственная забота — дать своим людям счастье.

— И он подумал бы, что я этому поверю?

— Послушайте, сеньор Куинс, — всегда ли счастливы богачи?

— Разумеется, нет.

— А всегда ли невеселы бедняки?

— Тоже нет.

— Тогда вы признаете, что и эти бедняки тем не менее могут быть очень счастливы?

— Вполне возможно.

— Так и есть на самом деле, сеньор. Спросите их. Но можно обойтись и без вопросов. Послушайте, как они поют. Прислушайтесь к их голосам. Посмотрите на их лица. Счастливее их нет никого в Мексике, и они подтвердят вам, что они самые счастливые люди на свете!

— Не может быть, Хуан.

— Тем не менее это сущая правда. И еще они скажут, что всем обязаны сеньору.

— Что их убеждает в этом?

— Это правда, что они работают на него и в урожайные годы приносят ему кучу денег. Но что бывает, когда урожай плохой?

— Ну?

— Им бы пришлось голодать. И вот тогда-то сеньор открывает им свои хранилища. Каждый работник получает достаточно. Он, его жена, даже самые малые дети. Скажем, бедняк заболел. Будут ли голодать его дети? Помрет ли он? Нет, сеньор посылает доктора ухаживать за бедняком, шлет семье пропитание. Вот в чем состоит его забота. А теперь представьте, что работник не поладил с кем-то из надсмотрщиков. Его не прогоняют, как в других местах. Его вызывают на суд. Как вы думаете, кто судья?

— Сеньор?

— Нет, что вы, — торжествующе рассмеялся Хуан. — Судьи — жители деревни, всякий, кто пожелает прийти. Все клянутся судить по справедливости. Потом говорит надсмотрщик, доказывает, что работник ленится и дерзит; за ним выступает работник, жалуется, что на него взваливают много работы или что он болен и не в состоянии справиться с поручением. После них произносит речь староста деревни. Он говорит, что думает об обеих сторонах. Потом выступают все желающие. После этого объявляется голосование. Жители деревни решают, кто не прав, и если не прав работник, как его наказать.

— Думаю, они всегда голосуют в пользу работника.

— Совсем нет.

— А если они голосуют против надсмотрщика?

— Сеньор рассматривает их решение. Бывает, что разжалует его в работники.

— Предположим, не старается арендатор.

— Жители деревни тоже решают голосованием. Если он плохо старается, они лишают его того, что получают в трудные времена, — скажем, врачебного ухода, продуктов. Бездельников прогоняют.

— Выходит, живущие в поместье Монтерея работники получают все, кроме прибылей.

— Что такое прибыли, сеньор?

— Ну разумеется, деньги.

— Для нас, — бесхитростно заметил Хуан, — деньги мало что значат. Люди должны жить ради чего-то лучшего.

Питер замолчал, смущенно уставившись на луку седла. Это было выше его понимания. Такая покорность и такое великодушие окончательно его обезоружили.

— Но вот мы проезжаем мимо дома Монтерея! — произнес он.

— Этого? — рассмеялся Хуан, указывая на спрятавшийся среди деревьев роскошный особняк. — Нет, нет! Здесь живет всего лишь надсмотрщик!

— Ничего себе! — воскликнул Питер и поскакал вперед, стараясь смотреть перед собой. Но все же не устоял, оглянулся. Настоящий дворец! Как же тогда богат сеньор, если его приказчики живут в такой роскоши, — приказчики, которых могут своим решением сместить работники!

В самый разгар утра они въехали в более широкую долину, где равнины перемежались с пологими холмами, заросшими большими вечнозелеными деревьями.

— Наверное, лесной заповедник, — предположил Питер, когда они подъехали поближе.

— Это парк, — поправил Хуан.

Когда они заехали поглубже, Питер убедился, что мексиканец не шутил; большие участки парка превращены в огромные сады с широченными газонами, бьющими фонтанами и многоцветьем растений. Сады переходили в ухоженные участки леса, а те, в свою очередь, в дикие леса. Им пришлось преодолеть изрядное расстояние, хотя, признаться, подлинные размеры парка, казалось, трудно определить, поскольку дорога постоянно петляла из стороны в сторону.

— Предположим, кому-то надо быстрее попасть в дом Монтерея, — сказал Питер. — Наверняка где-то должен быть более короткий путь.

— Люди на службе у сеньора, никогда не спешат, — ответил Хуан. — А что касается остальных, они всегда рады выбрать более долгий путь.

Реплика прозвучала явно двусмысленно, но Питеру не хотелось над ней раздумывать.

— Сколько в парке садовников? — спросил он.

— Сотни, — ответил Хуан. — Кроме того, когда нет работы на полях, множество крестьян доставляется оттуда.

— Разве они могут быть довольны, если их отрывают от дома и заставляют, как рабов, трудиться здесь?

— Что вы, это для них веселая прогулка. Каждый вечер здесь песни и танцы, устраивается настоящий банкет.

— И лишний заработок?

— Даже теперь вы ничего не поняли. Сеньор расплачивается не золотом, а счастьем.

Питер пожал плечами. Причуды и могущество этого странного человека, своего рода короля в пределах республики, начинали его и раздражать, и удивлять. Но прежде чем Питер нашелся, как ответить на довольно презрительное замечание Хуана, он увидел такое, от чего потерял дар речи.

Глава 21

КАК В СКАЗКЕ

На фоне неба возвышался дом, скорее дворец. Нижнюю часть закрывали верхушки деревьев, и поначалу он сам показался гостю горой. Только выехав на просеку, Питер увидел сооружение в его настоящем виде.

Дорога широкой дугой футов на полтораста поднималась по крутому, почти отвесному склону, и там, на вершине скалы, сияя ослепительной белизной, высилось чудовищных размеров сооружение из белого известняка, соединявшее в себе самые разнообразные типы архитектуры. Тут один этаж, там четыре, потом длинная открытая колоннада, а вон квадратная башня в добрых сто футов высотой! С первого взгляда видно, что здесь вложен труд не одного поколения; воплощены в камне капризы, фантазии и мечты множества могущественных магнатов. Результатом явилось фантастическое смешение всего на свете и все же не утратившее в целом идеальной красоты.

В Питере оставалось еще много ребяческого, и поэтому, увидев наяву этот перенесенный из сказки уголок, он чуть не умер от восторга, понимая, что внешние очертания — ничто по сравнению с внутренним убранством. Его восклицание выразило первое впечатление.

— Сеньор! — воскликнул он. Величественное сооружение действительно соответствовало его представлению о хозяине.

— Правильно, он, — самодовольно улыбаясь, подтвердил Хуан. — Теперь вы начинаете кое-что понимать.

«Начинаю понимать, — подумал про себя Питер, — что, возможно, во всем этом есть известная доля правды, но приправленная изрядной порцией вздора!»

Подъехав к подножию скалы, они оказались в английском саду, длинной лентой окаймленном лесом. Изящные лабиринты нежных цветочных клумб служили невыразимо приятным контрастом стоявшим позади огромным темным деревьям. По дорожкам, заложив руки за спину, в глубоком раздумье прохаживался высокий мужчина, очень старый, чуть сутулый, в светло-сером фланелевом костюме с маленьким красным цветком в петлице. Солнце высвечивало выглядывавшие из-под шляпы седые волосы.

— Вот он сеньор! — благоговейно произнес Питер.

— Это джентльмен, который управляет домом сеньора, — шепнул Хуан.

Питер досадливо прикусил губу. Пожилой джентльмен, увидев их, поспешил навстречу. Еле заметно кивнув Хуану, приподнял шляпу перед Питером. Услужливые манеры, но в то же время полная достоинства и изящества осанка приводили Питера в смущение.

— Сеньор Монтерей, — начал тот, — с нетерпением ждет вас, господин Куинс, а мне хотелось бы получить ваши распоряжения относительно устройства Злого Рока.

Еще одна озадачивающая деталь. Откуда Монтерей вообще мог узнать кличку коня, поскольку после встречи с грубияном горцем, давшем коню эту кличку, Питер Куинс не упоминал о ней ни одной живой душе? Про себя он решил сохранять невозмутимость, несмотря ни на какие словесные ухищрения. Сеньор Монтерей может напускать на себя видимость всеведущего, но если это сходит ему с рук среди соотечественников, ему следует усвоить, что в глазах Питера он выглядит просто смешно.

— Моему коню, — сказал Питер, — нужны лишь хорошее сено и зерно да чистая вода. Поставить можно где угодно.

Старик хлопнул в ладоши, и из-за скалы выбежал молодой парень, жаждавший взяться за дело.

— Конь трудный, — предупредил Питер.

— Иметь дело с трудными конями — наша обязанность, — ответил собеседник, взмахом руки отвергая возражения.

Вместо ответа Питер невозмутимо соскочил с коня и вручил поводья парню.

— Поставишь коня в новую конюшню, Рикардо, — приказал мажордом.

— И поберегись, — предупредил Питер Куинс. — Это сущий тигр!

Благодарно взглянув на Питера, Рикардо взял жеребца под самые удила. Шагнул вперед, но Злой Рок, прижав уши, не трогался с места. Парень потянул за уздечку, и тут серый, показывая норов, бросился на Рикардо. Глухо вскрикнув, парень повалился на землю. Злой Рок ударил его передним копытом и, встряхивая уздечкой, молнией умчался прочь.

Мажордом даже не взглянул на лежавшего. Побледнев от ярости, он смотрел вслед жеребцу, а тот, взметая тучи драгоценного перегноя, носился по клумбам. На крик управляющего сбежался сонм слуг. Прозвучал грозный приказ: одним духом и сию же минуту доставить жеребца целым и невредимым, иначе наступит расплата и на бездельников обрушится жестокая кара.

Управляющий еще не закрыл рта, как полдюжины молодцов вскочили на коней и стрелой ринулись в погоню. Но что толку от их рвения? Питер Куинс еще не встречал коня, который бы больше пяти минут выдержал гонку с серым. А на сей раз хорошей компенсацией за тяготы долгого пути было опустевшее седло. Легко упорхнув от преследователей, Злой Рок скрылся в лесу.

Питер не видел всего этого, сосредоточив внимание на распростертой недвижимой фигуре Рикардо. Зрелище ужасное — кожа на голове содрана до кости, кровь заливала лицо и куртку. Достав шейную косынку, Куинс расторопно забинтовал рану. Рикардо со стоном открыл глаза.

Питер поставил парня на ноги.

— Голову проломили, — выдавил из себя бедняга.

— Чепуха! — воскликнул Куинс. — Стоять можешь, руки целы. Все ребра, все кости на месте. Только раз шарахнули по голове. Через день-другой будешь как стеклышко. Благодари своего святого, Рикардо, а я очень сожалею, что Злой Рок так тебя отделал.

С этими словами он потихоньку достал горсть монет и высыпал в карман куртки Рикардо. Только теперь до слуха Питера стали доходить слова доведенного до крайности управляющего, и он увидел, что серого нет.

— Господин Куинс, — повернув к Питеру белое от страха и ярости лицо, заискивающе произнес управляющий, — коня вам немедленно вернут. А вы в свою очередь не сочли бы возможным при встрече с сеньором Монтереем на время умолчать…

— Не скажу ни слова, — заверил Питер, удивляясь тем не менее поведению старого слуги. Что там ему мололи о доброте Монтерея? Вот перед ним человек, отдавший семье добрую половину жизни, и он, как мальчишка, дрожит от страха перед наказанием из-за происшествия, в котором практически не виноват. — Кроме того, — добавил Питер, — я сейчас сам верну Злого Рока.

С этими словами он издал такой пронзительный свист, что паривший над долиной ястреб метнулся в сторону и обеспокоенно завертел головой.

— Через минуту будет тут, — уверенно заявил Питер. — А пока будем надеяться, что они не станут пытаться его заарканить.

— А что?

— Он повалит седока вместе с лошадью. Но погодите, скоро явится. — Они замолчали. Затем вдали послышался шум продиравшихся сквозь заросли множества лошадей и крики всадников. — Скачут по пятам Злого Рока, — отметил Питер, и тут из чащи вылетел серый. Взбрыкивая всеми четырьмя, промчался по саду и, сделав на глазах изумленного мажордома широкий круг, радостно встряхивая головой, как вкопанный встал перед хозяином. Из леса выскочили остальные.

— У него не ноги, а крылья! — восхищенно воскликнул управляющий. — Но как вы справляетесь с этим дьяволом?

— Возможно, вам объяснит сеньор, — ответил Питер с улыбкой, скорее адресованной Хуану Гарьену, и повел серого, куда указывал старик.

В пятидесяти футах от дороги находился широкий вход в глубь скалы. Внутри нее размещалась просторная конюшня. Под нее, расширив, оборудовали вымытую водой в известняке большую естественную пещеру. В скале пробили вентиляционные отверстия, обеспечив свободную циркуляцию воздуха, раздвинули с обеих сторон стены, оставив поддерживающие колонны. Пройдя по длинному коридору с боковыми ответвлениями, где можно было спокойно разместить десятки лошадей, они вдруг увидели впереди яркий солнечный свет и синее небо. Поначалу Питер не мог понять откуда. Каса-Монтерей стоял на скале, имеющей форму клина, и конюшни вырубили в направлении острия. Основная часть дома находилась на восточном краю скалы, а здесь располагалось недавно вырубленное в известняке большое стойло с проемом для поступления воздуха и света, пол покрывал деревянный настил.

Здесь Питер оставил собственноручно расседланного Злого Рока, и мажордом, представившийся сеньором Ромеро, повел гостя в Каса-Монтерей.

Глава 22

КОЗЫРИ РАСКРЫТЫ

Направляясь к дому Монтерея, Питер Куинс чувствовал себя солдатом, который должен предстать перед генералом вражеской армии. Неизвестно, отпустят ли его на свободу, арестуют как шпиона или просто бросят в тюрьму. Всякое возможно.

— Итак, Хуан, — спросил он, когда они подошли к дверям большого дома, — что меня ждет?

— Сюрприз, — с обычной ухмылкой ответил Хуан.

Их действительно ждал сюрприз. Мажордом провел их в отделанную темным деревом небольшую угловую комнату с очень высоким потолком и двумя узкими витражами. По стенам — высокие полки, уставленные книгами в богатых переплетах. С потолка на чугунной цепи свисала большая лампа. Под лампой — столик для чтения. Рядом со столиком большое кресло. На столике — разнообразные соблазны для курильщика: сигары толстые и тонкие, длинные и короткие, темные и светлые. Все, что душе угодно. Питеру так и захотелось надкусить толстую, с тупым концом «перфекто», чья коричневая маслянистая обертка скрывала сказочный аромат. Сигареты лежали в узком длинном мелком бронзовом ящичке, поделенном на отделения для различных сортов табака. Глядя на замысловатую резьбу на стенках ящичка, гость подумал, что сигареты в нем такого отменного качества, что за удовольствие насладиться ими настоящий курильщик отдаст душу. А такой вычурный орнамент можно увидеть разве что только на Востоке. Но, несмотря на обилие табака, в воздухе не чувствовалось его запаха. Его заглушал слабый неведомый аромат. Сначала Куинс не мог сказать, приятен он или нет. Поискав глазами источник, разглядел две тонкие струйки дыма, поднимавшиеся из стоявших по бокам окон курильниц.

Комната для одного, маленькая библиотека. Чтобы взять любимую книгу в руки, следовало лишь слегка приподняться в кресле. Так пожелал человек, создававший ее. И этот человек спроектировал ее и обставил таким образом, что в ней помещались лишь один стол, одно кресло и один источник света. Верно, у двери стояло еще два небольших стула, но они выглядели здесь совсем неуместно.

Но если эта комната для одного человека, то о самом хозяине она говорила весьма красноречиво. В воображении Питера рисовалось худое темное лицо, густые черные брови, глубоко запавшие усталые глаза, порочный взгляд, тонкие губы, обманчивая для неискушенных улыбка, медленные кошачьи манеры и беспокойные пальцы — словом, страшный человек.

Вместо этого пред ним предстал пышущий здоровьем румяный молодец лет пятидесяти, с большими живыми голубыми глазами под широченным лбом. Круглое веселое лицо, глядя на которое хочется улыбнуться. Вечно молодое, несмотря на седину и лысеющий лоб. Пухлые щеки излучают здоровье и довольство жизнью. Могучая шея свидетельствует о незаурядной силе. Когда он подался вперед в кресле, казалось, пиджак вот-вот лопнет в плечах. Поднявшись навстречу гостю, Монтерей шагнул вперед и протянул руку Питеру.

— Питер Куинс! — воскликнул он. — Я рассчитывал, что придется ждать вас по меньшей мере тройку дней. Теперь вижу, что нож в стене обернулся в мою пользу! — И к неописуемому изумлению Питера, выпустив его руку и взявшись за бока, он от души расхохотался. Восторг, казалось, так велик, что сеньор, потирая ладони и громогласно фыркая, забегал по комнате. Создавалось впечатление, что, обрадованный успехом своей выходки, он даже забыл о присутствии Питера. — А ведь мошенник швырнул так близко, что задел кожу!

— Он и метил в голову, — уточнил Питер. — Да еще с такой силой.

— В голову? Чепуха! Он прекрасно знал, что, если бы причинил вам вред, с него бы содрали кожу, вываляли в песке и отдали на съедение муравьям! Нет, он только чуть перестарался. Хуан!

Оглушительный голос не вмещался в комнате и отдавался эхом в самых отдаленных залах.

— Хуан Гарьен!

Тихие шаги; в дверях возник Хуан Гарьен.

— Ты поцарапал ему кожу ножом, — сказал Фелипе Монтерей.

— Зато он свернул мне челюсть, — криво ухмыльнулся Хуан.

— Так это ты, Хуан? — пораженно выдохнул Питер. — Ты бросил нож?

— Конечно. Кто же еще?

— Но я видел его у тебя за поясом!

— Это другой, — отмахнулся Хуан. — У меня еще два, видите?

Он показал длинное лезвие. Блеснув в руке, оно снова исчезло за пазухой. Питер Куинс тяжело вздохнул. До него стало доходить, что для этих южан он всего лишь ничтожная пылинка. Сеньор взмахом руки отпустил Хуана Гарьена.

— Сколько таких, как он? — спросил Питер. — Сколько у вас таких, как Хуан Гарьен?

— Таких, как он… ни одного, — ответил богач. — Поэтому я и послал его за вами. Выбрал одного из сотен других. Он самый лучший.

— Вы имеете в виду, что послали его еще в первый раз?

— Конечно.

— Уже тогда я был вам нужен?

— Разумеется.

— Для чего?

— Это долгая история. Садитесь, закуривайте.

— Благодарю. — Питер сел. Ему предложили ящичек с сигаретами. Он взял одну и затянулся ароматным дымком. Медленно выпустил его изо рта, стараясь распробовать на вкус. — И все же, — настаивал он, — мне не терпится узнать, зачем вы послали за мной.

— Я много наслышан о Питере Куинсе… до нас тоже дошло, как он проехал через пять штатов, оставив в дураках шерифов и их прихлебателей-добровольцев… как унес свою голову, за которую давали сто тысяч и даже больше долларов… и все из-за преступления, которого он не совершал! — Понизив голос, Монтерей серьезно добавил: — Но разве не помогал тебе сам Господь, Питер? Одной ловкости и хитрости мало.

— Пускай, как вы говорите, вам известны все мои приключения, — отмахиваясь от последнего замечания, продолжал настаивать Питер, — зачем я нужен вам?

— Значит, вам требуется ответ?

— За этим и тащился сорок миль.

— Если бы в этом сомневались, то не поехали бы в такую даль?

— Не поехал бы.

— Значит, не доверились бы мне.

— Ошибаетесь, сеньор Монтерей. Я знал, что если приеду, то придется иметь дело непосредственно с вами.

— А теперь, когда вы здесь? — с еле заметной улыбкой невозмутимо спросил сеньор.

— Вы утверждаете, что знаете меня, — сдержанно заметил Питер. — Но видимо, не поняли одного: для меня все зависит от исхода нашей беседы. Если буду удовлетворен — прекрасно. Если возникнут подозрения — я выхожу из дома позади вас, приставив револьвер к вашей спине.

— Вы самоуверенны, мой друг, — процедил сквозь зубы сеньор.

— Да, я в себе уверен, — подтвердил Питер.

— Но не проще разве взять вас обманом, а потом прибрать к рукам?

— Я игрок по натуре, сеньор Монтерей. Если сумеете меня обмануть, будете в дальнейшем пользоваться своим преимуществом. Но предупреждаю, что в данный момент я настороже каждую минуту.

— Знаю, — усмехнулся Монтерей. — И понимаю, что действительно привело вас сюда, — стремление докопаться до сути всего происходящего. Не так ли?

— Отчасти так. А отчасти любопытство в отношении вас и любопытство в отношении девушки, о которой недавно рассказывал мне Мартин Эвери.

Питер заметил, как вспыхнуло до того невозмутимое лицо Монтерея, но тот тут же скрыл свое замешательство за улыбкой.

— Мы или очень хорошо поладим, — констатировал Монтерей, — или вдребезги рассоримся.

— Отлично! — кивнул Питер. — А теперь все же скажите, зачем меня к вам привезли.

Сеньор Монтерей встал со стула и прошел в дальний конец комнаты. Отодвинул панель, и перед ними предстало зловещее лицо Тигра. Изображение было таким живым, что Питеру на мгновение показалось, что перед ним реальный человек. Потом понял, что это всего лишь картина. Облегченно вздохнув, он откинулся на стуле.

— Испугался, а? — поддразнил его Монтерей.

— Еще как!

Оба рассмеялись.

— Хвалю за откровенность, — сказал богач. — В таком случае постараюсь тоже говорить напрямик. Я привез тебя сюда и готов купить твои услуги. В первую очередь мне нужна голова этого человека, Тигра. Понятно?

— А-а, — отозвался Питер Куинс, — вот, значит, где собака зарыта!

Сложив руки, Питер заставил себя посмотреть на портрет. Он боялся признаться себе, но чем больше смотрел на портрет, тем больше убеждался в одном: несмотря на то что Тигр отказался принять вызов, Питер Куинс испытывал перед ним смертельный страх. Впервые за свою сознательную жизнь!

Глава 23

РАЗГОВОР С ГЛАЗУ НА ГЛАЗ

Но вслух всего лишь спросил:

— Что я имею?

— Если условия — это единственное, что вас удерживает, мы скоро договоримся. Говорите, что требуете. Самый лучший способ начать дело.

Монтерей улыбался в предвкушении, что Питер уже у него в руках.

— Мне нужны факты, — заявил Питер.

— Не деньги?

— Плевал я на них.

Монтерей удивленно уставился на парня.

— Я хочу знать, почему Тигр должен умереть, — продолжал Питер.

— А его преступления, разве этого мало? — отрезал богач.

Он зажег сигару и выкурил ее в несколько быстрых затяжек. Пожалуй, единственная заметная реакция на настойчивое любопытство.

— Преступления, — с нагловатой ухмылкой заметил Питер, — вызывают у меня лишь симпатии.

— На его счету сотни убийств.

— На моем около двух десятков, — возразил Питер, — но я всегда стрелял, обороняясь.

— Его преступления подтверждают тысячи свидетелей, — продолжал Монтерей.

— Мои тоже, — добавил Питер. — Всегда найдется тысяча лжецов, готовых броситься на лежачего! Однако у него есть сторонники, даже в этом городке.

— Его боятся, мистер Куинс.

— Может, и так, но одним страхом нельзя удержать в спокойствии целый город. Между прочим, не думаете ли вы, что все здешние обитатели исполняют ваши желания из одной любви к вам?

— Это предмет моей гордости.

— Ошибаетесь.

— Кто-нибудь сказал, что боится меня?

— Я видел страх в глазах по меньшей мере двух десятков людей. Улыбаетесь, сеньор? Вижу, вам это льстит!

— Вы весьма наблюдательны, — заметил Монтерей, — но все же заблуждаетесь.

— Возможно.

— Но вернемся к Тигру. Я вижу, что вам надо. Вы не удовлетворены объяснением, что этот человек — сущее бедствие для всех, и хотите понять, почему именно я считаю его своим врагом?

— Точно.

— Вам станет легче, если я скажу вам, что у меня есть личные основания его ненавидеть?

— Повторяю, сеньор Монтерей, я не стану гнаться за ним ни мили, если у меня не появится веских оснований преследовать его как жалкого койота. Я никогда не охотился на человека, и мне не нравится сама эта идея!

— Хорошо, я дам вам основания ненавидеть его. Итак, у меня есть племянница, которая мне как дочь. И причина моей ненависти связана с ней.

Он замолк, хмуро глядя в пол, будто собирался с силами, чтобы начать трудный разговор.

— Моя сестра овдовела через три месяца после того, как вышла замуж, — начал он. — Она вернулась в мой дом, и в должный срок я отвез ее в Мехико. Родила девочку… Господи, уже прошло восемнадцать лет! Девочку назвали Мэри, так хотел при жизни покойный муж сестры. Мать с ребенком вернулись в Каса-Монтерей. После рождения дочери сестра окончательно потеряла здоровье. Когда Мэри исполнилось пять лет, ее украли.

— Похитили ради выкупа? — воскликнул Питер.

— Именно так. Рассказывали, что ее схватил всадник, когда она играла в саду у подножия скалы. Известие убило мою сестру! Для меня, бездетного холостяка, это явилось… — Играя желваками, он замолчал, потом нашел силы взять себя в руки. — Вспоминать этот день — все равно что смотреть в дуло револьвера… Хотя потом случались и счастливые дни.

— Итак, всадник…

— Тем всадником, разумеется, был Тигр.

— Почему — разумеется?

— Отчасти потому, что его видели и узнали по его росту, его коню и манере ездить; отчасти потому, что во всей стране не нашелся бы другой человек, который, откровенно говоря, осмелился бы совершить такое в отношении ребенка, живущего в Каса-Монтерей. Тигра знал каждый. Он американец и появился в Мексике за пять лет до того печального происшествия.

— Однако Мэри вам вернули?

— Мы гнались за ним в глубь гор. Он похитил ее ясным утром. Однако стояла зима, и в горах, куда бандит уходил, поднялась вьюга, настоящая снежная буря. Я и поныне помню обжигающий лицо и перехватывающий дыхание ураганный ветер! В такой дикий холод Тигру оставалось или бросить Мэри, или дать ей замерзнуть у него на руках. Он ее оставил. Мы нашли ребенка завернутым в его куртку и дождевик. И…

— Выходит, ради нее он рисковал замерзнуть сам? — перебил его Питер Куинс.

— В случае удачи девочка означала бы для него целое состояние. Конечно, поэтому он и завернул ее таким образом.

— Бросил ее, пожертвовав собственной одеждой?

— Я не психолог.

— Ладно, продолжайте.

— В тот раз он от нас ушел. Мы с полузамерзшей Мэри вернулись в Каса-Монтерей. Тогда я впервые понял, как она мне дорога… то ли потому, что чуть ее не потерял… я так радовался ее возвращению, что кончину сестры перенес сравнительно легко. Во всяком случае, девочка осталась со мной, Тигр в кои-то веки потерпел поражение, правда, из-за погоды! Мы думали, что этим все кончилось, но спустя месяц этот сорвиголова предпринял новую попытку!

— Что его заставило?

— Неужели трудно догадаться? Знал, как знает и теперь, что если она будет в его руках, то только за ее возвращение он сможет получить половину моего состояния. Исколесив Мексику вдоль и попрек, он не награбил и десятой части того, что заплатил бы я. Это вам ясно?

— Вполне. И все же…

— Да?

— Я видел Тигра. Даже разглядел за дулом револьвера его лицо. Но у меня не создалось впечатления, что это тот человек, который станет охотиться за детьми ради выкупа. Он действительно похож на тигра, как вы его называете, но в нем жестокость другого рода. Однако…

— За последние дюжину лет он предпринимал еще пять попыток, — перебил Монтерей. — Словом, друг мой, он вбил себе в голову, что хитрее меня и моих людей.

— Но вы его не подпускаете.

— В доме и вокруг него постоянно находятся пятьдесят вооруженных охранников. Достаточно нажать в этой комнате кнопку, как не далее чем через десять секунд здесь появится десяток бойцов.

— Плохая работа… плохая работа, сеньор, — невозмутимо заметил Питер. — Убийца успеет выстрелить и удрать за сотню ярдов… и все за десять секунд! — Он покачал головой. — Вам надо бы заботиться о себе получите. Охрана у вас никуда, сеньор.

— Похоже, сегодня вы в хорошем настроении, — улыбнулся Монтерей.

— И все же, — продолжал Питер, — не вижу, чем могу быть полезен человеку, который сам творит чудеса.

— Вы имеете в виду…

— Для вас пустяк за один вечер махнуть в город за сорок миль отсюда и вернуться обратно.

— Вы говорите о телефоне.

— Только и всего? — И Питер расхохотался вместе с Монтереем. — А я-то по глупости не догадался. А что, телефон на другом конце пишет ваши послания?

— Вы имеете в виду то, которое я передал Хуану Гарьену со всадником?

— Он действительно получил его таким путем?

— Сущая правда. У меня в городе есть доверенный человек. Он пишет мои послания и научился очень точно подделывать мою подпись. Без него мне бы не обойтись. Благодаря ему жители городка считают, что я повелеваю сверхъестественными силами. Знаете, здесь, в горах, не так уж много телефонов.

— Думаю, что так. Как же вам удалось, не привлекая внимания, провести его?

— Не посвящая никого в суть дела, я доставил с юга большую партию рабочих, которые под руководством одного инженера очень быстро проложили кабель. Работы велись в разгар зимы, когда бушевали вьюги. Тем охотникам, которые наталкивались на связистов, из-за холода было недосуг подробно расспрашивать. И вот результат — теперь здесь считают, что я способен за десять секунд слетать в город и обратно.

— Однако вы раскрываете загадку первому встречному?

— Тем, кого это интересует. Неужели такой пустяк заставил вас задуматься?

— Я во всем люблю ясность, — серьезно подчеркнул Питер.

— Как видите, я постарался насколько мог.

— Глубоко вам признателен.

— А как насчет предлагаемого вам дела?

— Мэри живет у вас уже восемнадцать лет. Почему вдруг испугались теперь?

— Я не переставал бояться. Всегда искал силу, способную убрать Тигра со сцены.

— Если откровенно, какая связь между захватом бандитами Мартина Эвери и вашим внезапным решением взять меня на службу?

— Не догадываетесь?

— Эвери узнал что-то важное для вас, и вы опасаетесь, что Тигр расколет его.

— Вы не ошиблись.

— Так в чем секрет?

— Если откровенно, не имею возможности ответить на ваш вопрос. Если бы я мог!

— В таком случае, если, в свою очередь, быть откровенным, я не могу быть к вашим услугам, сеньор Монтерей.

— Вы серьезно? Нет, подумайте до вечера. Давайте сначала поужинаем, а потом будем решать.

— Как вам угодно.

— Мне бы хотелось. Вас проводят в вашу комнату. Чувствуйте себя как дома, все удобства к вашим услугам… пока не решите, а на это не обязательно надо много дней.

При этих словах он нажал утопленную в подлокотнике кнопку и приказал возникшему в. дверях слуге проводить гостя в отведенные ему покои. Тому ничего не оставалось, как, попрощавшись с хозяином, покинуть библиотеку. Следуя за слугой по широкой лестнице, Питер размышлял, отчего нахмурился хозяин, когда он повернулся уходить, — то ли от какой-то мысли, то ли от закипавшей злости. Ему также пришло в голову, что войти сюда куда легче, чем выбраться отсюда. Это, пожалуй, будет очень трудно.

Глава 24

ПОЕДИНОК ЕЩЕ С ОДНОЙ МЭРИ

Покои, куда привели Питера, включали в себя целую анфиладу комнат, состоявшую из спальни, гостиной, ванной, небольшой комнатки для прислуги и садика на крыше, куда выглядывали окна гостиной и куда открывалась стеклянная дверь. И в довершение всего — идеально обставленная небольшая библиотека с полками книг в богатых переплетах и роскошным камином с двумя такими уютными креслами по бокам, что при одном их виде улетучивались все заботы. Погрузившись в одно из них, Питер принялся обдумывать свое положение. Вскоре позади раздались легкие шаги, и он увидел перед собой слугу, обратившегося к нему «мсье» и пожелавшего знать, как он предпочел бы одеться к ужину. Когда Питер стал уверять, что все его на нем, камердинер с поклоном взял на себя смелость сообщить, что он упустил из виду гардеробную, и предложил ее показать.

Посмотреть было на что. Проследовав за ним в спальню, Питер обнаружил платяной шкаф размером с добрую комнату, увешанный самыми разнообразными костюмами. Бриджи, плотные уличные брюки, халаты и смокинги — короче, здесь имелось больше одежды, чем Питер когда-либо видел у одного человека. Что касалось его, то он на каждый день обходился несколькими штанами и фланелевыми рубашками с курткой, шейной косынкой, сомбреро да сапогами. А по торжественным случаям облачался в единственную «воскресную» пару.

Однако теперь он встал перед дилеммой — приходилось решать, что надеть к ужину. Камердинер так искусно привлекал его внимание к тому или иному предмету, что казалось, командует Питер, а совсем не слуга. В конечном счете, оказавшись в смокинге, он пораженно оглядел себя в высоком зеркале — стройная безупречная фигура. Таким себя Питер еще никогда не видел. Как будто в данную минуту его возвели в княжеское достоинство.

— Откуда, черт возьми, у сеньора Монтерея столько барахла? — воскликнул он. — Неужели он таким же образом встречает всех гостей?

Камердинер не понял. Ему лишь сказано, что одежда для гостя находится в спальне. Как видите, она здесь! Итак, когда подошло время, Питер стал неторопливо спускаться вниз, ощущая контраст между бронзовыми от загара лицом и руками и белизной воротничка и манжет. Еще сильнее ощущалось отсутствие револьвера.

В такой плотно облегавшей одежде его абсолютно невозможно пристроить таким образом, чтобы он не бросался в глаза. Для этой цели больше пригодился бы небольшой короткоствольный пистолет. Не носить же в открытую оружие в присутствии такого любезного хозяина. Пока он спускался, ему не раз пришло на ум, что вся эта церемония с переодеванием к ужину всего лишь уловка, ради того, чтобы обезоружить его и тем самым оставить беспомощным.

При этой мысли Питер стиснул зубы, но, увидев сиявшего радушием хозяина, шагнувшего навстречу, и ожидавший его коктейль, отринул подозрения. Рассказанная сеньором забавная история и коктейль убили всякую осторожность, и Питер посмотрел на Монтерея новыми глазами. Исчез, испарился куда-то хитрый интриган. Перед ним стоял движимый благородными побуждениями обыкновенный человек, посвятивший жизнь счастью племянницы. Монтерей заговорил о ней.

— Сейчас найдете то, на розыски чего отправились, — предупредил он. — Полагаю, она скоро спустится.

— Вы всегда читаете чужие мысли? — спросил, краснея, Питер.

— В жизни не читал, — ответил сеньор. — Но, знаете ли, каждому по силам простые умозаключения, как у великих сыщиков. И коли мне известно, что шесть женщин в разное время навлекли на вас неприятности, могу предположить, что седьмая вас от неприятностей избавит! — И так заразительно рассмеялся, что Питер, не устояв, расхохотался вместе с ним.

— Как, черт побери, вам удалось столько обо мне разузнать? — удивился Питер.

— Неужели не понимаете: наломали столько дров, что заставили о себе говорить?

— Предполагаю.

— Многие охотники за славой прежде подумали бы, если бы знали, что известность — это бредень, который извлечет на поверхность все прошлое и выставит на всеобщее обозрение все темные делишки. Мы, обыкновенные люди, чаще всего ковыляем потихоньку в тени. Забываем о собственных грехах. Но ежели попадаем на глаза людей, нам припоминается все. Оказываемся в лучах прожекторов. Так и вы, Куинс. Как только начали свое бегство на юг, лучи прожекторов обратились к вам. И когда я захотел получить интересующую информацию, мне стоило лишь связаться с Эль-Пасо. Рассказали даже больше того, что я запрашивал. Вам приписали десятки убийств, которых вы никак не могли совершить, и среди прочего обратили внимание на ваше происхождение, доложили о приютившей вас семье, о шести дамах, встреченных вами на жизненном пути, с которыми вы завели интрижки. Утверждали даже, что вы известный развратник. — Все стало понятно. Чтобы добыть исчерпывающие сведения, Монтерей всего лишь снял трубку и поговорил по телефону с сержантом полиции в Эль-Пасо. — Мне также сообщили, — продолжал Монтерей, — что последние четыре года вы регулярно высылали деньги своему приемному отцу. И это, Куинс, убедило меня, что вы именно тот человек, который мне нужен. Даже среди любителей подраться вы прославились своими бойцовскими качествами. И в то же время способны услужить женщине. Вот почему я решил, что вам по силам сокрушить Тигра, а защита женщины мотив достаточный, чтобы пойти на такой шаг. Но если…

Монтерей смолк, и Питер, обернувшись, увидел, что в комнату входит она. Еще не разглядев ее черты, он ощутил, будто вместе с этим юным, очаровательным, счастливым созданием в комнату ворвалась свежесть раннего утра. Он не понимал, улыбается она ему или же посмеивается над ним. Очарованный ее красотой, он витал как в тумане. Не помнил, как прошел ужин. Смутно осознавал, что Монтерей не переставая о чем-то говорит, что он сам, бессмысленно глядя на собеседников, старается вести себя как нормальный человек и что его пытаются вовлечь в разговор. Заметив, как Мэри недоуменно нахмурилась, почувствовал себя законченным дураком. Больше его не беспокоили.

Сеньор окончательно взял бразды разговора в свои руки и справлялся с этим идеально. Хороший хозяин способен разговорить даже статую, и Монтерею в конце концов это удалось с Питером Куинсом. После трапезы они вышли в сад, разбитый на крыше по одну сторону дома. Воздух был прохладен в той мере, когда приятнее прохаживаться, чем сидеть, и они стали не спеша прогуливаться вдоль здания, пока Монтерей не нашел повод на несколько минут оставить Питера и Мэри одних.

— Как только я уйду, — пошутил он, обращаясь к племяннице, — Куинс скорее всего начнет говорить, как ты прекрасна. Он известный донжуан. Не верь ни единому его слову!

И ушел, смеясь и довольно потирая руки. Однако Мэри не произнесла ни слова и не улыбнулась.

— За дядей Фелипе водится такая дурная привычка, — вздохнула она, — страшно любит ставить других в глупое положение.

— Но если знать и не обращать внимания… — начал было Питер Куинс.

— Правда, о Питере Куинсе ходит столько легенд…

— О его амурных похождениях?

— Да. Дядя Фелипе потешал меня вчера, рассказав по меньшей мере полдюжины таких историй.

Питер про себя разразился проклятиями в адрес дядюшки.

— Представьте, что мужчина занимается старательством, — начал он.

— Надо ли тогда предположить, что женщины — это золото?

— Нет, трудная порода с редкими прожилками золота. Чтобы добраться до золота, мужчины раздирают в кровь руки и сердца.

— Довольно грустно!

— Не пойму, вы, кажется, смеетесь надо мной.

Мэри повернулась к нему.

— Так-то лучше, — кивнул Питер.

— Что — лучше?

— Свет луны освещает только одну сторону лица. Оно словно мраморное.

— Опять о камне и женщинах!

— Когда мрамор улыбается, мисс Портер, это…

— Оставим эту метафору. Сравнение со старателем, кажется, более перспективное.

— Хорошо. Я как раз хотел заметить, что в поисках золота старатель разбивает молотком тысячу камней. Изредка нападает на жилы, но те скоро выклиниваются, и блеск исчезает. Однако когда он наконец попадает на настоящую жилу — она видна с первого взгляда.

— И что?

— Так и мужчина среди женщин. Знаете ли, все мужчины охотятся за женщинами.

— Перспектива, страшная для девушки.

— Сдается, что девушки держатся довольно отважно перед такой опасностью.

— Ладно, продолжайте.

— И я время от времени гонялся за ними. Как все, набирался опыта.

— Набирались опыта?

— С тем чтобы, когда нападу на настоящее золото, мог его распознать.

— Надеюсь, — улыбнулась Мэри Портер, — что вам повезет.

— Без сомнения, так и будет.

— Вы так уверены?

— Я достаточно узнал, чтобы разбираться в девушках лучше других.

— Вот как! — воскликнула мисс Портер, бросив в его сторону злой, презрительный взгляд.

«Ничего, по крайней мере, с интересом слушает. Пускай от злости, но как приятно порозовели щечки», — подумал Питер.

— Как вы считаете, — внимательно наблюдая за ней, спросил Питер, — такой умный человек, как ваш дядюшка, может ошибаться?

— Никогда не видела, чтобы он ошибся.

— Прошу прощения.

— В чем дело?

— Давайте отойдем подальше от двери.

— Зачем?

— Могут подслушать.

— Думаете, за нами следят? — презрительно спросила она.

— За мной в этом доме следят каждую минуту, — спокойно возразил Питер.

Она покачала головой, но все же послушно отошла от ведущей в дом двери. В глазах мелькнуло любопытство, смешанное с тревогой, чудесный ротик чуть приоткрылся. Залюбовавшись ею, Питер забыл, о чем говорил.

— Что дальше?

— Расскажу вам о самой большой ошибке вашего дядюшки. Он считает, что его самый страшный враг где-то там, в горах. А я за один вечер увидел, что он ошибается.

— Мистер Куинс!

— Я серьезно. Своим главным врагом он считает Тигра.

— Об этом известно всему миру.

— Весь мир очень ошибается.

— Как так?

— Сегодня его главный враг находится в этом доме.

— Эта скользкая змея, дон…

— Нет, это не мужчина.

— Тогда ничего не понимаю, — призналась она. — Кто этот враг и почему вы не сказали дяде?

— Стоит ли говорить? Он хочет, чтобы я убил человека. Зачем тогда говорить, что настоящий враг здесь — это вы?

— Я? — ошеломленно воскликнула Мэри Портер. — Я?

Она отпрянула от него, словно опасаясь за его рассудок и собственную безопасность.

— Вы сами этого не знаете, — продолжал Питер. — Вот почему я даже горжусь своим открытием.

— Не хочу вас обижать, мистер Куинс, — выпалила она, — но это полнейшая чепуха! Это я-то… враг моего дорогого дяди Фелипе?

— Такой большой враг, что намерены украсть у него, что ему дороже всего на свете.

— Мистер Куинс, я полагаю, что это всего лишь розыгрыш, хотя и довольно непонятный. Не станете же вы всерьез обвинять меня в намерении его ограбить?

— Именно в этом я вас и обвиняю!

— Жду получить разгадку.

— Словом, вы намереваетесь украсть у него саму себя!

Питер прикусил губу. Мэри непонимающе поглядела на него и вдруг от всей души рассмеялась.

— Не нахожу слов! — воскликнула она. — Потрясающий розыгрыш!

Глава 25

ПИТЕР ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

Питер почувствовал себя игроком, поставившим на кон последние деньги при ставке сто к одному. Если бы выиграл, выигрыш оказался бы колоссальный. Но коль скоро он проиграл, то потерял все. Однако только на миг он признал свое поражение. И возобновил атаку.

— Вы в этом уверены? — спросил он.

— Тысячу раз уверена! Оставить дорогого дядю Фелипе? Скорее умру, чем подумаю об этом! Во-первых, это разобьет мое сердце; во-вторых, боюсь, что это разобьет его сердце.

— Вижу, — пожал плечами Питер, — вы не замечаете собственных мыслей. Позвольте попытаться показать вам правду.

— Вы странный человек. Разумеется, я послушаю. Каждой девушке интересно услышать, что о ней говорят. Но поторопитесь. В любой момент вернется дядя Фелипе.

— Совсем нет. Он намеренно оставил нас наедине. Мне предстоит оставаться с вами до тех пор, пока не буду окончательно покорен и не буду в состоянии воспротивиться его предложению.

— Мистер Куинс!

— Извините, но это голая правда! В конце концов, вашему дяде не чуждо ничто человеческое.

— Все равно не верю. И кроме того…

— Погодите, — остановил ее Питер, — я собираюсь вам сказать то, что вы обязаны услышать. Прежде всего мне бросилось в глаза, что вам здесь до смерти надоело.

— В таком-то дворце? — воскликнула девушка.

— Именно. В этом дворце рядом с вами нет ни единой души. Никого, кроме прислуги и вашего дядюшки. Что бы вы дали за единственную подружку?

Мэри Портер вздохнула:

— Но ведь у каждого есть свои мелкие неудобства.

— Это не мелочь. Атмосферой одиночества пропитан весь дворец, как вы его называете. Да вы бы отдали все, лишь бы десяток минут поболтать с подружкой.

— Разумеется, это не так.

— Признайтесь, что так. Вам очень хочется поговорить об этом — о моем предположении, что дворец вам действительно надоел, что вы охотно поменяли бы его на хижину, где вас окружали бы сверстники.

— Не хочу больше слушать. — Мэри повернулась, собираясь уйти.

Питер встал перед ней.

— Пустите, будьте любезны! — твердо потребовала девушка.

— Ну почему вы отказываетесь слушать?

— Слушать, что вы несете, это… это предательство по отношению к дорогому дяде Фелипе.

— Вы не потому уходите. Настоящая причина в том, что вы боитесь самой себя… боитесь, что будет с вами, если я открою вам глаза!

— Как же я ненавижу всю эту вашу мнимую житейскую мудрость! — вдруг крикнула она. — Ненавижу… ненавижу! Во всем вашем словоблудии нет ни капли правды!

— Моя дорогая леди, — усмехнулся Питер Куинс, — вы слишком бурно протестуете. У меня ощущение, что прежде я двигался ощупью, а вот теперь попал в самую точку.

— Хотите сказать, — воскликнула девушка, — что все это время брали на пушку, а на самом деле ходили в потемках?

— Именно так.

Это открытие почему-то сломило ее. Она тяжело опустилась в кресло и пристально посмотрела на него.

— Какой вы ужасный человек! — тяжело вздохнула Мэри Портер. — Страшно представить!

Шаль чуть съехала на спину. Он поправил ее, прикрыв белевшие в темноте плечи. Она не пошевелилась. Бессильно откинувшись в кресле, не спускала с него потрясенного взгляда.

— Зачем вам это надо? — наконец тихо спросила она.

— Поставьте себя на мое место. Представьте, что встретили человека, который рассказал, что нашел несметное сокровище, но его спугнули. Представьте, что, услышав описание этого сокровища, вы загорелись желанием увидеть его, потрогать его. Этот человек говорил вам, что это очень опасно и, раз увидев это сокровище, вы будете несчастливы, пока не завладеете им, — что бы вы сделали?

— Я бы пошла на смерть, лишь бы его отыскать.

— Полностью с вами согласен. Именно так я и решил. И это сокровище вы, а человек, рассказавший мне о вас, Мартин Эвери!

— Бедный Мартин Эвери! — воскликнула Мэри.

Это восклицание очень много значило для Питера. Она не сочла его заявление оскорбительным и даже выразила готовность перевести разговор в это русло.

Более того, в ее сочувствии прозвучало и то, что Эвери не произвел на нее никакого впечатления.

— Какую тайну раскрыл Эвери, что ради нее Тигр решился его украсть, и чего так боится ваш дядюшка? — спросил Питер.

Мэри покачала головой:

— Не имею ни малейшего представления, о чем речь.

— Тогда оставим. Вернемся к тому, о чем говорили.

— Но я вовсе не хочу к этому возвращаться!

— Вы до такой степени боитесь правды?

— Это не правда, а…

— Когда вы вошли, я же по лицу увидел, что вас что-то омрачает. И при первом же предположении о причине этого я попал в точку. Когда уеду, что вы с этим станете делать?

— С чем, Питер Куинс?

— С вашей напрасно растраченной здесь жизнью.

— И вы называете ее напрасно растраченной?

— А вы нет? Не проводили ли вы сотни часов в мечтах о другой жизни? Не видели ли вы себя в компании милых девушек и обожающих вас молодых людей?

— Нет, нет!

— Вы не искренни. Конечно же мечтали. Всякий раз, когда вы смотрите в зеркало, оно вам говорит, что ваше место среди таких же молодых, как вы.

— Я ухожу, — заявила Мэри Портер, поднимаясь с кресла.

— Подождите! Я еще не кончил.

— Не хочу слушать.

— Должны. Я утверждаю, что каждый Божий день вы видите себя в обществе веселых сверстников. И куда бы вы ни унеслись в мечтах, там вы чувствуете себя счастливее, чем в Каса-Монтерей. Разве это не правда?

— Дайте мне пройти, мистер Куинс!

— Не дам, пока не выслушаете меня. Я утверждаю, что если в мечтах вы счастливее, чем в этом доме, то есть еще большее счастье, чем мечты. Мечты ничто! Вы видите золото только в воображении. А я могу дать вам его целыми пригоршнями.

— Вы?

— Выпустив вас на свободу!

— Не смейте!

— Это трусость — отворачиваться от искушения. Будьте смелее!

— Пропустите меня… умоляю, дайте уйти!

— Не отойду ни на шаг.

Питер взял ее руки в свои. Удержать их больших усилий не требовалось. Она вся дрожала, так что с ней справился бы и ребенок. Успокаивая ее, он поднял руку.

— Вы же здесь погибаете, — мягко укорял девушку Питер. — Растрачиваете в этой золотой клетке самое безмятежное, самое счастливое время жизни. Это хуже смерти. Позвольте мне высказать голую правду. Если бы вы были не здесь, а среди людей, сотни мужчин каждый день расправляли бы плечи и клялись, что им явилось небесное видение!

— О-о, если вы заговорили в таких выражениях, что мне остается делать?

— Открыть уши и сердце и выслушать истину.

— Если я буду слушать вас, то ни на минуту не стану счастлива снова!

— Значит, признаете…

— Ничего не признаю!

— Я чувствую, как бешено бьется ваш пульс. Он дает мне знать, что вы мне поверили; что я сломал стену самообмана; что вы поняли, как невыносима жизнь в тюрьме, и что я показал вам открытое голубое небо.

— О-о, — вдруг простонала она. — Боже, помоги мне… и бедному дяде Фелипе!

Питер выпустил ее руки, и девушка снова опустилась в кресло и бессильно оперлась головой на руку. Им владело ощущение, будто он жестоко ударил ее. В своем стремлении сохранить остатки гордости и высокомерия она была прекрасна, но теперь, поверженную, он обожал ее всем сердцем. Питер упал на колени, ощутив исходивший от волос слабый аромат духов.

— Мэри, — произнес он, — если я и причинил боль, то только потому, что хотел вам счастья, какого вы еще не испытали. Я не смею мечтать о вас. Все, что я хочу, так это иметь возможность быть вам полезным — увести вас из этих стен и вывести в настоящий большой сад, и тогда целый мир увидит, что вы в этом саду самая чистая и благоухающая роза.

— Помолчите, — попросила она. — Я пыталась вас ненавидеть, но теперь вы вынуждаете меня простить вас, Питер Куинс.

Он молча ждал, восхищенно глядя на ее склоненную головку, и сердце его наполнялось любовью и печалью.

Наконец она заговорила:

— Одна просьба, Питер.

— Слушаю, — ответил он, чувствуя, что допущен к сердцу.

— Обещай не судить строго дядю Фелипе. Он всего лишь бережет меня от этого ужасного злодея — Тигра!

— И посему Тигр должен умереть. Раньше я не понимал, но теперь, кажется, разобрался. Тигр должен умереть… хотя бы потому, чтобы ты могла уехать со мной. Обещаешь мне, Мэри?

— Тише! — прошептала она, и он понял, что зашел слишком далеко.

Питер встал, поставил ее на ноги, и они стали прогуливаться в лунном свете по крыше. Внезапно она остановилась и сжала его руку:

— А если дядя Фелипе видел, как мы разговариваем?

— И что?

— Страшно даже подумать!

— Тогда давай не думать.

Как раз в этот момент на крышу вышел дон Фелипе, беспечно насвистывая как бы в насмешку над только что разыгравшейся здесь трагедией. Подошел к ним и заговорил о каких-то пустяках.

— Полагаю, за эти десять минут вы много чего узнали друг о друге?

Если бы даже Фелипе Монтерей был самым набитым из дураков, то и тогда не мог бы ничего не заметить. Он резко повернулся в сторону Питера Куинса, и тот от души порадовался, что луна только что зашла за облако.

Глава 26

МУЖЕСТВЕННЫЙ ТРУС

Оставив испанский, Тигр перешел на английский, на каком говорят тысячи людей между Скалистыми горами и Сьерра-Невадой.

— Значит, так, Эвери, — начал он, — у нас с тобой последний деловой разговор. Понял? — Мартин Эвери долго не мог унять дрожавшие губы, прежде чем выдавить из себя, что он к допросу готов. И все это время он как зачарованный не сводил глаз со своего мучителя. Бандит поставил его перед чем-то вроде высокой скамьи, служившей в хижине столом, и, вытянув под ней свои громадные ноги, плеснул в кружку из стоявшей на столе бутылки изрядную порцию виски и протянул пленнику. — Глотни для храбрости, Эвери, — приказал он. — Может, скоро понадобится, не берусь предсказывать. На всякий случай собери все силы.

Мартин Эвери затряс головой.

— Не пью эту дрянь, — заявил он.

— Никак трезвенник? — ухмыльнулся разбойник.

— Да.

— Ладно, — кивнул Тигр, — все равно от таких, как ты, мне никакой пользы. Плевать! Что мне от тебя нужно, так это сведения. Не стану вытягивать из тебя разные мелочи, в которых так любят копаться некоторые. Мне нужно самое главное.

— Что, например? — спросил Мартин Эвери.

— Например, что ты видел в подземелье Каса-Монтерей.

Мартин Эвери съежился, потом затряс головой:

— Ничего не видел… понятия не имею, о чем речь, мистер… Тигр.

— Тебя засекли, когда ты входил внутрь. И мне хорошо известно, где ты входил. Тебе только остается ответить, что ты там видел.

— Ничего, — вымолвил бедняга, дрожа всем телом. — Ничего не видел.

— Ты что, держишь меня за дурака? — захлебываясь от ярости и по-волчьи ощетинившись, прогремел Тигр.

— Я вас никак не обзывал, — еле слышно произнес умирающий от страха Мартин Эвери. — Я хочу сказать… я дал обещание, что не буду рассказывать о том, что видел.

— Обещание, а? Ладно, парень, я научу тебя забывать обещания. Понял? Заставлю тебя забыть о нем.

— Надеюсь, что нет, — безудержно дрожа, возразил Эвери. — Если забуду, потеряю честь.

— Честь! — взревел бандит. — Я тебе сейчас растолкую, что такое честь. Мне надоели твоя болтовня и нахальство, Эвери. Хватит!

И он так шарахнул кулаком по столу, что тот покосился на одну сторону. Бутылка с виски скользнула со стола, покатилась по полу и, ударившись о камень, разлетелась вдребезги. Тигр потянулся было за ней, но, увидев, что бесполезно, схватился за револьвер, будто это средство на все трудные случаи способно разрешить проблему и на этот раз.

— Последняя, — наконец произнес он. — Теперь ни капли во всем долбанном лагере. Ни капли сивухи на пятьдесят миль кругом. Ничего, кроме этой отравы — мескаля. — С этими словами он снова набросился на Мартина Эвери. — И все ты! — заревел он.

— Ужасно сожалею! — промямлил тот. — Честное слово…

— Врешь! — заорал бандит. — Радуешься, что пропала выпивка… веселишься! А теперь, тощая крыса, слушай меня. Я выбью из тебя правду или сотру в порошок. Выкладывай, что видел под Каса-Монтерей, и быстро!

Грозный поток слов заставил Эвери попятиться назад, пока он не уперся плечами в стену. Когда отступать уже казалось некуда, затравленно оглянулся на дверь. Но куда он мог отсюда убежать? Даже если револьвер в опытной руке бандита не начинит его свинцом, прежде чем он выберется из лагеря, дюжина головорезов изрешетит его по первому слову главаря. Они лишь обрадуются возможности попрактиковаться в стрельбе по движущейся цели.

— Слышишь? — заорал Тигр.

— Слышу, — простонал Эвери.

— Будешь говорить?

— Я дал честное слово.

— К чертям твое честное слово. Будешь говорить?

— Я не смею.

— Сейчас научу!

Он рявкнул по-испански, и в хижину ворвались два дюжих молодчика.

— Револьверы! — заорал бандит.

Непринужденно выхватив оружие, молодчики направили его на Мартина Эвери.

— А теперь, болван, — крикнул вожак, — развязывай язык или отправлю кормить канюков!

Мартин упал на колени и, закрыв ладонями лицо, стал ждать рокового конца.

— Господи, помоги мне… прости мои грехи, Господи! — молил он.

— Будешь говорить?

— Дайте время.

— Ни минуты! Или заговоришь, или получишь в дурацкую башку две пули.

— Боже милосердный!

— Здесь милосердия не дождешься. Ничего, кроме фактов.

— Прими и прости меня, Боже! — бессильно рухнув к стене, рыдал несчастный Эвери.

Щерясь в сторону хозяина, бандиты вскинули револьверы, ожидая команды. Но Тигр напряженно стоял у стола во весь свой огромный рост, пораженный стойкостью жертвы. Ярость уступала место изумлению. Взмахом руки приказал своим людям убрать оружие.

— Кто он такой? — спросил один.

— Умный дурак и храбрый трус, — скороговоркой произнес по-испански вожак. — Поднимите его!

Они рывком поставили Мартина на ноги. Тот мешком повис у них на руках. На уже отмеченном печатью смерти лице — ни кровинки.

— Даю тебе последний шанс, Эвери! Берешь? Последний шанс уйти по-хорошему — ничего с тобой не сделаю, переправлю живым и невредимым на тот берег. Что скажешь? Будешь говорить?

Несчастный со стоном закрыл глаза:

— Я дал слово. Кончайте сразу… зачем мучить?

— Тогда пускай умрет! — взревел бандит, и оба револьвера опять послушно вскинулись, зависли в» воздухе и… вслед за резкой командой вожака снова покорно вернулись на места.

— Оставьте его мне! — прорычал Тигр. — Пошли отсюда. Сам займусь.

Бросая зверские взгляды на того, кто чуть не стал их жертвой, они, не скрывая сожаления, подчинились.

— Ну, — начал Тигр, когда они остались одни. — Теперь видел, что есть люди, которые сделают за меня эту работу. Достаточно дать сигнал… мигнуть, и тебе конец. Понял?

Эвери судорожно кивнул. Он полулежал на стуле, на который обессиленно повалился, время от времени содрогаясь всем телом при воспоминании о пережитом ужасе.

— Понял, — еле слышно прошептал он.

— А когда прихлопнем, отделаться от трупа — раз плюнуть.

— Да! — согласно вздохнул Эвери.

— Тогда ближе к делу — рассказывай, о чем тебя просят.

— Моя честь…

— Честь? Слушай, парень, не у нас ли на глазах ты наложил в штаны?

— Мое нерушимое обещание…

Во взгляде бандита снова появилось удивление, смешанное с уважением.

— Ты что, готов умереть ради одного этого слова?

— Готов умереть, — простонал Эвери.

— Из-за Монтерея? — горячился Тигр. — Да этот чертов Монтерей еще хуже меня. В тысячу раз хуже! Рассказать тебе, что он наделал, у тебя волосы станут дыбом… — Бандит замолчал и заходил по хижине, бросая негодующие взгляды на Мартина Эвери, будто поймав его за позорным занятием. — Да, — произнес он наконец, — я десять раз болван. Но не могу больше продолжать этот блеф. Думаю, что, если бы прошелся плетью по голому заду, ты бы у меня быстро заговорил как миленький. Но почему-то рука не поднимается. Отпущу-ка я тебя, Эвери.

— Да благословит тебя Господь! — благодарно заныл несчастный.

— Чушь! — презрительно фыркнул вожак и, не обращая внимания на пленника, вышел наружу. Его встретили вопросительные взгляды сообщников, но Тигр не обратил на них внимания.

— Что нового о сером коне? — спросил он.

В ответ послышался недовольный ропот.

— Кто его видел последним? Кто должен был следить? — продолжал Тигр. — Гильермо, ты?

Лениво поднявшись, подручный потянулся, зевнул, потом процедил:

— Ну, положим, я.

Реакция Тигра последовала такая же быстрая, как у его дикого тезки. В мгновение ока он оказался рядом с Гильермо. При всей его громоздкой фигуре прыжок не уступал упругостью и точностью прыжку дикой кошки. Застигнутый врасплох Гильермо растерялся. Он, несомненно, десятки раз видел своего вожака в действии, но никогда еще его агрессивность не обрушивалась на него.

Гильермо схватился за револьвер, но, к несчастью, тот на миг зацепился мушкой за подкладку кобуры, и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы Тигр его достал и при желании сокрушил бы ему челюсть. Во всяком случае, он сразу лишил Гильермо всякого шанса в борьбе. Но даже теперь вожак не ударил. Он только схватил подручного за запястье и так его сжал, что моментально онемевшие пальцы выпустили оружие. В то же время, выкрутив парню руку, Тигр притянул его к себе.

— Наелся? — процедил он сквозь зубы.

— Твое счастье, — свирепо глядя на главаря, так же тихо процедил Гильермо. — Тебе повезло. Если бы не…

— Хочешь сказать, меня бы не было в живых?

— Не было бы, да ты и теперь почти мертвец.

— Что?

— Погляди на парней.

Быстрый взгляд убедил Тигра, что назревает бунт.

— Чем тут пахнет?

— Отойдем в сторонку, расскажу.

Глава 27

ТИГР ОСТАЕТСЯ ОДИН

Никогда еще так быстро не заключался мир. Несколько слов вполголоса, обмен быстрыми взглядами — вот и все. Затем они вместе пошли между скал, провожаемые напряженными взглядами едва сдерживавших нетерпение членов банды. Когда остались наедине, Тигр начал трудный разговор:

— Мы давно вместе, Гильермо. Почему между нами случилось такое?

Гильермо, как обычно, старался успокоить расходившиеся нервы, скручивая сигарету. Закурил, разломал сигарету в пальцах, скрутил другую. Все раздражение, вся злость выливались в нервные движения этих тонких, цепких, словно когти хищной птицы, пальцев.

— Почему остальные, — ответил вопросом Гильермо, — смотрят на тебя зверем?

— В самом деле?

— А ты что, не замечаешь?

Воцарилось недолгое молчание.

— Хорошо. Если я им надоел, могут уходить. Все. Обходился и без них. Обойдусь опять, — рубанул Тигр.

Гильермо усмехнулся:

— Их-то, может, и устроит. Но мы-то с тобой знаем, что так не получится, Тигр.

— Что?

— Не обманывай себя, так это тебе с рук не сойдет.

Главарь едва понимал сбивчивую испанскую речь.

— Если ты избавишься от этих людей, один из них тебя заложит.

— Уже пробовали.

— Дураки, которые думали, что все знают, а на самом деле ничего не знали. А те, что здесь, знают все. Выдадут все твои хазы. Что тогда будешь делать?

— Перережу предателям глотки!

— Легко сказать.

— Гильермо, ты действительно считаешь, что дело дошло до этого?

Подручный кивнул.

— А сам? — спросил главарь.

— После сегодняшнего никогда не поеду позади тебя.

— Почему, Гильермо?

— Выставил меня сопляком перед остальными. Чтобы меня снова уважали, я должен убить.

— Убить меня?

— Если повезет, — блеснув глазами, откровенно признался Гильермо. — Ты — мой!

Главарь пожал могучими плечами:

— Не будь дураком и держись от меня подальше. Один раз я тебя проучил, и если сунешься на меня снова — голову отверну. А теперь лучше объясни, почему ты и остальные показываете зубы.

— Где мы ночевали три дня назад?

— Тебе это известно не хуже меня. В очень приятной маленькой долине, где каждый имел все, что сердцу угодно.

— А где ночевали на следующий день?

— Находились в пути, — нахмурился не привыкший отчитываться Тигр.

— А прошлой ночью?

— Снова в пути.

— И почему это мы носимся по горам, будто за нами гонится армия в тысячу солдат?

— Потому что… Из-за этого и показали зубы, Гильермо?

— Разве не причина? — спросил гигант. — Мы что, мальчишки, чтобы бегать от одного-единственного человека? Убит Ранхель Вериал. А мы убегаем от его убийцы. Что, и за нас, если убьют, тоже никто не отомстит? И зачем мы бегаем от парня, который не желает ничего, кроме как встретиться в поединке с Тигром? Он первый, кто отважился бросить такой вызов. А Тигр впервые в жизни поджал хвост как трусливый кот.

Огромная рука Тигра взлетела вверх, потом опустилась, и сильные пальцы вцепились в рукоятку револьвера.

— Это все? — спросил он.

— Ради всех святых, — вздохнул Гильермо, — неужели этого мало? Как мы будем выглядеть, когда разнесется слух, что ходим под началом человека, который трусит встретиться с таким сопляком, как этот дон Педро?.

Главарь пожал плечами.

— Выходит, банде конец? — спросил он.

— Банде конец. А если конец банде, то и Тигру конец.

— Это правильно.

— Тогда стань снова самим собой, Тигр. Убей койота, который смеет бежать по твоему следу.

— Если бы ты знал, Гильермо, кто он такой, ты не стал бы меня об этом просить.

— Или убьешь его, или тебя сдадут твои же люди. Убьют во сне и на другой день выдадут труп. Вчера они тебя боялись, позавчера любили, а сегодня презирают!

До Тигра, задев его за живое, дошла горькая правда. Или должен умереть Питер Куинс, или убьют его самого. Приходилось принимать суровое решение, но, будучи суровым человеком, он решил так, как и ожидал его подручный.

— В конечном счете, — тихо произнес Тигр, — правда нужнее всего мне. Ну что ж, — хмуро взглянул он на Гильермо, — ступай объяви остальным, что сеньор Куинс идет по следу Тигра свой последний день.

— Сам и объяви, — ухмыльнулся Гильермо. — Я тебе свое уже отслужил.

В следующий момент огромная рука схватила его за горло и швырнула на колени.

— А ну ступай! — прорычал Тигр, отшвыривая его от себя.

А что Гильермо? Он бы тысячу раз умер, чем стерпел такое унижение от других рук, но для него, как и для остальных, Тигр значил нечто больше, чем простой смертный. Пощупав шею, отдышавшись, бандит, шатаясь, побрел выполнять приказание. Тигр вернулся в хижину.

Мартин Эвери, положив голову на руки, сидел за столом. Тигр потрепал его по плечу. Молодой инженер вскочил на ноги.

— Эвери, — сказал бандит, — ты свободен. У меня появилось дело поважнее того, которое я рассчитывал провернуть с твоей помощью. Сматывайся из лагеря и из страны. Если попадешься мне на глаза снова, тебе, скорее всего, не поздоровится, хотя бы из-за того, что ты доставил мне столько хлопот. — Мартин Эвери изумленно разинул рот. — За дверью стреноженная лошадь. Возьмешь ее.

— Но как? Только меня увидят твои люди…

— Им известно, что это по моему слову и что ты не пытаешься смыться! — И Тигр полушутливо-полупрезрительно улыбнулся. На трясущихся ногах Мартин Эвери вышел наружу, расстреножил, оседлал и взнуздал коня. Никто из загорелых головорезов даже не взглянул на него, словно он был одним из множества усеявших склон бессловесных камней. Когда он кончил, Тигр своими руками закрепил позади седла свернутые одеяла. Потом привязал у стремени кожаный мешок с провизией и сунул в кобуру длинноствольный револьвер. — Для видимости, — ухмыльнулся он. — Не могу терпеть, чтобы взрослый мужчина ехал без оружия. Хуже, чем забыть шляпу!

— Тигр, — промолвил Мартин Эвери, — не нахожу слов!

— Тигру ничего не надо, — покачал головой разбойник. — Ты настоящий белый, Эвери. Думаю, ты считаешь себя трусом. Но позволь мне возразить: ты герой, каких еще поискать. Понял? Тигру не надо ничего говорить, но мне бы хотелось, чтобы ты пожал руку человеку, который когда-то был таким же белым, как ты. Пожми руку Джону Куинси, Эвери! Слыхал когда-нибудь? — широко улыбнулся он, а тот, съежившись от страха, поглядел на Тигра с удвоенным интересом. Его щуплая рука потонула в огромной лапе главаря банды.

— Пока, Эвери.

— Тигр… то есть Куинси… мне бы хотелось взять вас с собой и…

— И получить награду? Конечно же, даже люди получше тебя не отказались бы.

— Нет, я не то хотел сказать…

— Слишком разболтался. Дуй отсюда, Мартин Эвери!

И Мартин Эвери послушно поехал под гору. Когда он скрылся из виду, главарь вернулся в хижину, снял с крюка свое седло, подошел к гнедому богатырю, пасшемуся с другими лошадьми, оседлал его и надел уздечку. Проезжая вниз по склону, отметил, что никто не повернул головы в его сторону. Бандиты с сигаретами в зубах, расстелив попону, увлеченно резались в карты, словно кроме них на тысячу миль кругом не существовало ни души. Но спины их красноречиво говорили, что все до одного думают только о нем, о том, что он отправился убрать с дороги человека, убившего Ранхеля Вериала. И все до одного считают, что такое дело не по силам и двоим. Когда, одержав победу, вернется, о непослушании не будет и речи.

При мысли об предстоявшем поединке ему становилось не по себе. Сказать бы парню всего три слова — и все бы сразу перевернулось. Жаль, на это не останется времени. В тот момент, когда встретятся их взгляды, заговорят револьверы.

Глава 28

ПЕРЕМИРИЕ

Вот уже четыре жарких томительных дня Питер Куинс шел по следу Тигра. Кого бы он ни встречал, он прямо объявлял, чем занят, и просил указать путь. В деревнях его поднимали на смех, но, не переставая смеяться, все же показывали, в каком направлении передвигалась банда Тигра. Между прочим, он скоро узнал, почему ему не отказывали в просьбе — большинство считало, что парень их дурачит, а на самом деле он новичок, заблудившийся в горах и теперь разыскивавший своего знаменитого главаря.

На третий день он добрался до высокогорья и упрямо продвигался по чрезвычайно труднопроходимым местам, упрямо забираясь все глубже и глубже. Питался рыбой, которую ловил в ручьях, Злой Рок, как и во время долгого бегства через Штаты, продолжал легко нести его спорым шагом через все преграды. На четвертый день Питер потерял тропу, проискал ее чуть не до полудня и, когда наконец нашел, слегка передохнув, быстро двинулся по склону какой-то необычной черной, каких он раньше не видел, горы. Остроконечные, словно глыбы черного стекла, скалы; участки битого, будто покрытого сажей, камня. Копыта Злого Рока вздымали черную пыль, которую тут же уносило ветром. Даже деревья и кустарники казались черными от налипшей на них похожей на сажу пыли. Что до светло-серого красавца коня, он тоже быстро обретал неопрятный грязный оттенок. И тут, двигаясь по склону, Питер услышал зычный голос:

— Питер! Питер Куинс!

Он оглянулся и понял, что ему конец. На богатырском гнедом, которого он уже видел, возвышался Тигр. По сравнению с гнедым Злой Рок выглядел жеребенком. Так же, как тогда, у постоялого двора, им овладело ощущение беспомощности. Питер понял, что встретил не уступающего ему по силе противника. Пожалуй, даже противника намного сильнее его. Словом, надеяться выиграть такой поединок более чем безрассудно.

Он потянулся за револьвером, хотя видел, что у Тигра он уже в руке. Безнадежная попытка — револьвер застрял в кобуре. Он с силой выдернул его, и тут ему показалось, что в ушах отдалось голосом гиганта: «Ради Бога, не стреляй!»

Нет, должно быть, померещилось. Возможно, разбойник промахнулся. Но уж он-то не промажет! Вскинув револьвер, нажал на спуск, и Тигр, подавшись вперед, рухнул на землю.

Гнедой с громким ржанием, похожим на клекот орла, бешено завертевшись, рванул вниз по склону, но Питеру было не до могучего красавца. Всеми мыслями, всем сердцем он устремился к распростертому на земле гиганту. Даже увидев, что того поразила молния, он и тогда сомневался бы в гибели этого чудовища. Не сходя со Злого Рока, он медленно, словно считая шаги, подъехал поближе. Рухнувшая масса не вздрогнула, не пошевелилась. Ветер сорвал с безжизненной головы широкое сомбреро и унес его прочь. Глядя на раздуваемые ветром волосы, Питер Куинс впервые подумал, что гигант действительно мертв.

Соскочив с коня, он подбежал осмотреть раны. С большим трудом ему удалось перевернуть это громадное безжизненное тело. Из отверстия в груди, пульсируя, струилась кровь. Падая, Тигр ударился лбом о камень, видимо, поэтому и был без сознания… если только пуля не задела сердце.

Пульс прерывистый. Питер колебался. Рана, несомненно, смертельная, и лучше бы ему умереть сразу, безболезненно, не приходя в сознание, чтобы не видеть лицо победителя.

Однако, вздрогнув, Питер с ходу отмел эту мысль и принялся обрабатывать рану, изо всех сил стараясь остановить кровотечение. К его удивлению, это оказалось не так трудно. Вскоре кровотечение прекратилось, и, снимая с Тигра рубаху, чтобы пустить ее на перевязку, Куинс обнаружил, что кожа у разбойника такая же белая, как у него самого. Тигр не был мексиканцем.

Это еще больше подстегнуло парня. Закончив перевязку, он оттащил раненого в тень под дерево и влил ему в рот из фляжки добрый глоток бренди. Крепкое зелье возымело немедленное действие. Разбойник открыл глаза и, дико осмотревшись, уперся взглядом в Питера. И вдруг улыбнулся! Да-да! Питеру даже показалось, что в этой улыбке главаря светились радость и одобрение.

Питер щедро напоил его водой и снова испытал воздействие фляжки с бренди. На этот раз глаза бандита смотрели из-под густых бровей вполне осознанно.

— Питер, — слабо произнес он.

— Что? — спросил тот, чувствуя, как при звуках этого голоса подскочило сердце.

— Это конец?

— Не знаю, — ответил Куинс. — Надеюсь, выкарабкаешься.

— Выкарабкаюсь… ради себя… и ради тебя!

Он снова закрыл глаза, оставив своего победителя раздумывать над странными словами. Действительно, что могла значить для Питера смерть этого человека? Над этим стоило поломать голову.

Тигр молчал четверть часа, но за это время пульс у разбойника все больше выравнивался. Стало розоветь лицо. Состояние оставалось тяжелым, но выяснилось окончательно, что рана не смертельная. Все это немедленно осложнило положение самого Питера. В таком состоянии он не мог забрать пленника с собой, а если остаться с ним, банда Тигра освободит своего главаря, захватив заодно и его противника.

Поблизости Питер нашел по крайней мере временное убежище. На склоне горы, выдаваясь вперед, лежали два огромных валуна, образуя между собой достаточно просторное и надежное укрытие. Вход в эту сквозную пещеру имел ширину не больше ярда. В пятидесяти футах источник. Что до еды, ее хватало в седельных сумах, к тому же кое-что при желании можно добыть охотой. Самую большую угрозу представляла банда Тигра, которая неминуемо придет на выручку своему главарю. Питер давал себе отчет, что с такой оравой головорезов ему не совладать. Оставалось надеяться, что удастся сдерживать их, пока у них хватит терпения. Недаром же говорят: какая волчья стая станет рисковать собой ради раненого вожака?

Обдумав положение, Питер принялся готовиться к осаде. Укрепление оборонительной линии заняло сравнительно немного времени. Не успел он завершить фортификационные работы, как на открытое пространство выскочил олень. Куинс завалил красавца, тут же освежевал его и, разделав тушу, затащил мясо в укрытие, обеспечив себя и пленника на несколько дней продовольствием. Следующим предметом первой необходимости стали дрова. Раздобыть их оказалось не труднее мяса. Неподалеку нашелся ствол поваленного бурей дерева. Несколько минут работы топориком — и возле укрытия выросла небольшая поленница дров. Осталось наполнить водой флягу и превращенный в водонепроницаемый мешок дождевик. С этим он тоже быстро справился.

Последний поход за водой оказался своевременным, ибо, когда Питер заползал в убежище, просвистев в воздухе, щелкнула о камень пуля, и следом по ушам ударил грохот выстрела, многократно повторенный в окрестных горах. Банда Тигра наконец догнала своего раненого главаря, и Куинсу теперь предстояло много работы!

Он спешно завершил последние приготовления. Вода, продовольствие и топливо в наличии. Убежище надежно укрывает от непогоды. Что касается пуль, то несколько опасных дыр Питер заделал булыжниками и щебенкой. Если пойдут в атаку, ему придется туго, но он не без оснований надеялся, что среди бела дня банда не полезет под пули, которые уже уложили и их грозного главаря, и его первого помощника. Будут дожидаться темноты. Так что днем можно спать, а ночью бодрствовать. Правда, если спать днем, пленника придется связывать.

Питер сознавал, что попал в трудную переделку, но надежды не терял. По его укреплению застучал град пуль. Вдали раздавались голоса, затем все стихло. Питер оглянулся на пленника и увидел, что тот смотрит на него широко открытыми ясными, без тени страдания, глазами.

Явное улучшение.

— Итак, — произнес Тигр, — вляпался, сеньор.

— Говори по-английски, — потребовал Куинс. — Почему думаешь, что положение мое безнадежное? Дождусь ночи и смоюсь.

— А меня все-таки бросишь!

— Могу шарахнуть по голове рукояткой пушки, и награда будет такой же, как если бы доставил тебя живым. Или прихвачу с собой достаточно доказательств твоей смерти.

— Звучит довольно круто, — равнодушно произнес разбойник. — Но боюсь, кишка тонка.

— Рассчитываешь на них?

— Натурально. Ты из тех дураков с цыплячьим сердцем, для которых добить лежачего совсем не то, что стрелять в того, кто на ногах.

— Значит, ты не из таких? — насмешливо спросил Питер, с отвращением глядя на поверженного врага.

— А что? Какая разница, кого и как убивать? Знаю я таких, как ты. Все цепляетесь за одно. Для вас важно не что вы творите, а как вы это делаете.

— Хватит болтать, — скрипя зубами, оборвал его Питер. — Сам напрашиваешься.

— Ты так думаешь? Знаю я вашего брата. Ты попался. Конец тебе!

— До меня не доберутся, — возразил Питер. — Я тоже изучил этих трусливых мексикашек.

— Где же это, позвольте поинтересоваться?

— Читал, слыхал, что говорят.

— Слыхал всякое дерьмо, — рассердился бандит, — от вонючих скунсов, что удрали отсюда. И читал писанину дураков, видевших страну из окошка поезда. Это у них есть время языком трепать. А те, кто действительно знает, слишком заняты, чтобы заниматься болтовней. Значит, ты считаешь, что мои ребята не попытаются меня выручить?

— Зачем им отдавать за тебя полдюжины жизней? Не жирно ли будет?

— Ты рассуждаешь как американец, — усмехнулся Тигр. — Будь они американцами, моими соотечественниками, тогда, пожалуй, среди них нашлось бы порядком проходимцев и шкурников. Но эти парни — мексиканцы. Слушай, что скажу. Час назад эти ребята злились на меня, из-за того что бегал от тебя. Они едва не полезли на меня с кулаками, потому что теряли из-за меня свое достоинство. Мексиканец бережет свое достоинство, как собака собственную шкуру. Но теперь, когда я в беде, они пускай будут голодать, но останутся здесь до тех пор, пока не выручат меня! Вот так. Каждый из них вспоминает сейчас все хорошее, что я для него сделал. Они не забывают добра. Скорее умрут, чем забудут!

Питер Куинс с досадой слушал речь раненого, понимая, что все сказанное — чистая правда. И как бы в подтверждение его внимание привлекли раздавшиеся снаружи грохот камней и треск сучьев. Выглянув, он увидел, что вверх по склону, тяжело перекатываясь, движется толкаемый неведомо кем огромный древесный ствол.

Бревно толкало не меньше двух дюжин рук. Оно так хорошо укрывало притаившихся за ним бандитов от пуль, что они могли подобраться неуязвимыми к самому входу. Кто-то из них нарвется на его пулю, но остальные окажутся невредимыми. Удастся выстрелить раз-другой, а потом они все навалятся на него. Рискнут ли пойти на приступ? Судя по упорству, с каким они продвигались к укрытию, сомневаться в этом не стоило.

Он вскрикнул, вызвав заинтересованность разбойника. Тот тоже захотел узнать, что происходит.

— Крикни-ка им! — приказал раненый.

— Зачем?

— Делай, что говорю, парень, — настаивал Тигр.

Питер больше не сомневался, что слышал этот голос в детстве. Он крикнул. Бревно на миг прекратило движение, и, воспользовавшись моментом, Тигр позвал:

— Гильермо!

Из-за ствола откликнулись.

— Иди-ка ко мне. Сеньор Куинс соблюдает перемирие. Давай живее! Бревно пускай остается где есть.

Гильермо немедленно поднялся из-за бревна и осторожно зашагал вперед. Остановившись у входа, посмотрел на обоих. Затем шагнул к Тигру, который поманил его к себе, и Гильермо опустился на колени. Главарь что-то коротко шепнул ему на ухо, и тот, вскочив на ноги, с презрением и страхом повернулся к Питеру Куинсу.

— Этот? — воскликнул Гильермо. — Вот он?

— Он ничего не знает, — произнес Тигр.

— Ну и ну! — усмехнулся Гильермо. — Даем ему десять минут, пускай уходит. Останется — прикончим.

И решительным жестом закончил разговор. Повернувшись на каблуках, зашагал к бревну и скрылся за ним.

Глава 29

СЧАСТЬЕ

— Видишь, — посмотрел на своего победителя Тигр, — путь свободен. Тебе дают десять минут — быстро в седло и дуй отсюда.

Сев на камень, Питер пристально посмотрел в лицо разбойнику.

— Зачем ты это сделал? — спросил он.

— Затем, — усмехнулся Тигр, — что, когда встану на ноги, хочу рассчитаться с тобой сам. Невелика радость, если тебя прикончит дюжина молодцов.

— Отлично, — заметил Питер. — Значит, оставляешь меня, чтобы разделаться самому. Правда, мне начинает казаться, что ты уже мог это сделать!

— Я? — удивленно заморгал гигант.

— Ты не стал стрелять, — сказал Питер, — хотя спокойно начинил бы меня свинцом. Ты же находился позади меня. Пока я оборачивался и вытаскивал револьвер, что тебе стоило запросто уложить меня полдюжины раз. Почему не убил?

— Осечка, — пояснил Тигр, невозмутимо глядя в глаза Питеру.

— А что за осечка заставила Гильермо выскочить отсюда, глядя на меня как на прокаженного?

— У Гильермо свои причуды.

— А я утверждаю, что за твоей осечкой и поведением Гильермо кроется одна и та же причина!

Он говорил явно наугад, но почувствовал, что попал в чувствительную точку.

— Теряешь время, сынок, — покачал головой Тигр. — Беги, пока есть возможность.

— Я задал вопрос.

— Если задержишься, в ответ захлебнешься свинцом.

— Тогда рискну глотнуть свинца.

— Дурак! — Тигр приподнялся на локте, но, охнув, откинулся назад. — Тебя же убьют, Питер! — задыхаясь, прошептал он. — Неужели не понимаешь?

— Старый негодяй, — процедил сквозь зубы Куинс. — Говори же, ты, кровожадный, мерзкий убийца, что за всем этим кроется?

Раненый застонал, но скорее от отчаяния и тоски, чем от обиды на оскорбительные слова.

— Хочешь спасти шкуру — беги быстрее, Питер!

— Я остаюсь!

— Питер!

— Ты говоришь так, — усмехнулся Куинс, — будто имеешь право командовать мною!

— Имею, — ответил разбойник. — Имею, хотя, возможно, сам потерял его. Но если уж ничто не помогает, открою правду: тебя просит уйти твой отец, Питер! — На Питера Куинса словно рухнули высокие скалы. — Твой отец, Питер, — медленно повторил раненый, ища ответа на ошеломленном лице парня. — Твой кровожадный убийца-отец! Уедешь, если он просит?

Питер, упав на колени и положив руки на плечи гиганта, не отрывал глаз от его лица. Эти слова прозвучали слишком ужасно и необычно, чтобы не быть правдой. Будь между ними физическое сходство, легче было бы не поверить, но они выглядели столь непохожими, что Тигру не помогла бы никакая ложь. И все же здравый смысл бунтовал — в голове мелькали самые дикие мысли.

— Мой отец умер восемнадцать лет назад! — воскликнул Питер.

Тот покачал головой.

— Мне оставили вот это, — сказал он, указывая на длинный белый шрам поперек шеи. — Но я уполз и ухитрился выжить. В конце концов поправился и уехал в Мексику, где и обитаю с тех пор!

— И бросил меня на произвол судьбы?

— Нет-нет. Я видел с горы, как подожгли дом. И не сомневался, что ты в нем сгорел. Подумал, что моей старой жизни конец. Потому и уехал в другую страну.

Сомнений не оставалось.

— Представь, что я попал бы дюймом ниже, — охнул Питер. — Слава Всевышнему, что не дал!

— Если бы попал дюймом ниже, — заметил Джон Куинси,: — не пришлось бы нести бремя отцовского прошлого.

— Не смей, — взмолился Питер. — Что бы за тобой ни числилось, я сам свидетель, как ты рисковал жизнью, только бы не поднять руку на собственного сына.

— Значит, не стыдишься меня, Питер?

— Если бы пришлось выбирать среди отцов со всего света, выбрал бы только тебя!

— За мою голову назначена цена, мальчик.

— За мою тоже. Будем жить и трудиться вместе!

— Идешь со мной, сынок?

— Кто меня удержит?

Питер поспешно отвернулся, ибо увидел в глазах Тигра слезы. Это его расстроило.

— Поторопись, Питер. Когда снова буду в седле, приеду за тобой. Уезжай и скажи Монтерею, что ты меня подстрелил, но мои люди меня отбили.

Питер помрачнел:

— Не объяснишь ли ты мне только одно, отец?

— Все, что угодно.

— Почему ты пытаешься увезти девушку?

— Что тебе рассказал Монтерей?

— На мой взгляд, довольно правдоподобную историю, — поколебавшись, произнес он, желая дать возможность отцу сообщить всю правду.

— История, что рассказал тебе Монтерей, должна звучать довольно правдоподобно, — задумчиво произнес отец. — Потому что… подними-ка меня и положи мне под спину куртку.

Стараясь не выдавать чувств, он закрыл глаза. Питер Куинс, приподняв отца за плечи, подложил под спину свернутую куртку. Джон Куинси кивнул:

— Так лучше.

— Па, — тихо проговорил Питер, — тебе же очень больно. Каждый вдох стоит мучений!

— Ни капли, — ответил Джон. — Ни капли. Пуля твоя скользнула по ребрам как струйка воды по просаленной бумаге. Меня выбило из седла, да вот еще немного ослаб от потери крови. Скоро встану на ноги. Не пройдет и десяти дней, как снова буду в седле и… ладно, вернемся к Монтерею. Дай-ка для начала сигарету.

Питер проворно свернул сигарету и сунул в рот. отцу. Зажег и стал смотреть, с каким неизъяснимым наслаждением Джон Куинси затягивается дымком, чувствуя, что каждый миг, проведенный в, обществе этого человека, делает его неизмеримо богаче. К нему возвращалось нечто такое, что дороже любого золота. Он видел отца спокойным и умиротворенным. К глазам подступали слезы, дергались губы. Ради этого бедняги, которого так потрепала судьба, он был готов отдать все силы, самое жизнь.

— Черт возьми! — воскликнул вдруг Питер. — Совсем недавно я счел бы себя счастливейшим на свете, если бы всадил в тебя пулю, а теперь я счастлив гораздо больше, потому что ты со мной и мы с тобой мирно беседуем. Продолжай, па!

Отец крепко сжал руку сына и начал рассказ. Время от времени останавливался, морщась от боли. Потом неторопливо продолжал ровным глубоким голосом. Питер Куинс, откинувшись спиной к скале, внимательно слушал, только время от времени вставая, чтобы дать отцу глоток воды или бренди из фляжки, в зависимости от того, что, по его мнению, в тот момент казалось нужнее.

Глава 30

РАССКАЗ ДЖОНА КУИНСИ

— Зло, которое совершил Монтерей, — большое зло, — начал Джон Куинси, — ибо если хороший человек творит зло, то оно обязательно большое зло. Понял?

— Выходит, Монтерей хороший человек?

— Да, он хороший человек, — кивнул отец.

— Мне показалось…

— Что показалось?

— Показалось, что он довольно много темнит.

— Что в этом плохого? Он жадный?

— О нет.

— Жестокий?

— Думаю, нет,

— Так какой же он?

— Не могу сказать ничего определенного, — признался Питер Куинс. — Но я его боюсь.

— Вот в этом все дело, — согласился отец. — Когда хороший человек творит зло, он выворачивается наизнанку и становится хуже самого конченого негодяя. Монтерей был одним из самых замечательных людей. Он совершил зло, и оно его отравило. Но внешне он сохранил личину порядочного человека. Теперь все по порядку.

Он помолчал, закрыв глаза, вспоминая подробности. Потом заговорил:

— Когда я, направляясь прямо на юг, покидал Штаты, во мне кипела злоба. Я был тяжело болен. На моих глазах умерла жена, на моих глазах заживо сожгли, как я думал, моего малыша. — Джон Куинси жадно посмотрел на сына. — Ты так похож на мать, парень, — тихо сказал он. — Гляжу на тебя, а в глазах малыш, которого я потерял, и моя бедная девочка! Ладно, не стану отвлекаться. Но я не в силах… просто не в силах забыть! И тогда со мной творилось то же самое. Я понимал, что если останусь в Штатах после того, что сделали с моими самыми близкими, то буду убивать. К тому времени в Штатах на меня уже навесили не одно убийство. Но все эти обвинения гроша ломаного не стоили, вранье с начала до конца. Все это ложь, сын! Когда человек оказывается вне закона — когда он по глупости избегает предстать перед судом и объявляется преступником, — ему приписывают все, что случается на сотни миль кругом.

Если становится известно, что под ним гнедой конь, всякого налетчика на гнедом коне зовут его именем и всякое убийство, совершенное кем угодно, лишь бы он скакал на гнедом коне, списывают на него. Так случилось и со мной. Но все это сплошная чушь. О, меня бы за все это повесили. И теперь повесили бы. Сотни тысяч порядочных людей отправились бы спать, счастливо потирая ладони, узнав, что я сгорел заживо. Но Бог правду знает! — От обращенного кверху взгляда у Питера Куинса похолодело внутри. В этом взгляде он не заметил ни капли ханжества. Подтверждением служили и произнесенные мрачным тоном слова. — При той жизни, которую я вел, жизни между адом и голубым небом, когда по ночам горы прижимают душу к ледяным звездам… человек поневоле начинает думать о той силе, которая его сотворила. Так и со мной. Бог меня не знал, но я о Нем помнил. Я много чего натворил. Но всегда старался помочь обиженным и потрошил только тех, кто по чужим головам вскарабкался наверх. У бедняков не взял ни копейки. Наоборот, все отдал им. Через мои руки прошли сотни, тысячи долларов. Где они? Я помог пятистам мужчинам, женщинам и детям, когда сгорел городишко Сан-Тристе и они остались без крова. Вот одно из моих дел. Были и другие. Раздавал своим людям. Но загляни сегодня мне в кошелек и увидишь, что он почти пуст. А что до убийств, то я никогда не дрался, если только меня не загоняли в угол, и ни разу первым не поднимал руку на другого. Да, я причинял зло, но еще неизвестно, чего будет больше, когда придет время подбивать бабки.

Питер Куинс молча кивнул. Он дышал полной грудью, словно услышанные им слова пролились на его душу очистительной водой, смывавшей с нее позорные пятна и возвращавшей ему доброе имя.

— Я изо всех сил спешил на юг, опасаясь самого себя, а не тех, кто гнался за мной, — боялся, что если поверну им навстречу, то разотру их в порошок! Мне хотелось давить их, как винодел давит виноград.

Итак, добираюсь до Рио-Гранде, переезжаю на ту сторону и начинаю с нуля. А какой у меня выбор? Впору браться за старую игру, которой занимался на Севере. По крайней мере, так советовали знакомые мне по старым временам парни, которых я повстречал к югу от границы. Они твердили, что не дадут мне «завязать», но я решил их надуть.

Занялся старательством, сразу напал на богатую жилу и хорошо заработал. Через три месяца после того, как перебрался через реку, обосновался в Мехико. В городе познакомился с молодоженами, рудокопом и его женой. Мужа звали Джон Сэнборн, жену Кейт Сэнборн. Кейт ждала ребенка.

Они уехали с рудников, чтобы воспользоваться услугами хорошего доктора и тому подобное. И первое, что они сделали, так это спустили все свои денежки. Так что я помогал им продержаться на плаву. Будучи при монетах, я не шибко за них держался. И с интересом наблюдал, как у них шли дела. Можно было подумать, что вместе с рождением младенца мир перевернется и все пойдет в нем по новой. Ребенок родился что надо. Девочка, назвали ее Мэри.

— Как! — воскликнул Питер.

— Не забегай вперед, сынок!

— Неужели…

— Минутку, малыш. Первые десять дней все шло прекрасно. Потом Кейт Сэнборн захворала. И грянул первый удар. За три часа бедняжка сгорела от воспаления легких.

Но у крошки еще оставался отец. Более того… мать, умирая, сказала мне, что Джон совсем беспомощен с младенцем, и взяла с меня обещание, что я позабочусь о Мэри. Я поклялся, что сделаю для нее все! Не в моих правилах бросать слова на ветер. Сегодня я отпустил человека, который тоже держит обещания, хотя он обещал совсем не доброе!

Но однажды, когда я появился с кучей игрушек, увидел метавшегося по дому вконец обезумевшего Джона Сэнборна. Он пытался меня застрелить — кричал, что это моих рук дело. Я стал расспрашивать и в конце концов понял, что маленькую Мэри украли.

Этот второй удар стукнул меня как обухом по голове. Разумеется, крошка была прелестным ребенком, чтобы польститься на нее, но мне никогда не приходило в голову, что на свете есть такие низкие твари… Но об этом позже. Тогда я многого еще не понимал!

Джон Сэнборн почти тронулся. Я объявил награду в тысячу долларов. Полиция старалась как могла, но никаких следов Мэри так и не нашли. Она лежала в колыбельке, нянька шила в соседней комнате, дверь между комнатами оставалась открытой. Мэри украли в какие-то десять минут. Мы нашли следы, свидетельствовавшие, что вор проник через окно.

Сэнборн запил, ввязался в пьяную драку и получил нож в сердце. Вот так кончили жизнь отец и мать Мэри. Я разделался с подонками, убившими Джона, и схлопотал уйму неприятностей. Дело кончилось тем, что, удирая в горы, я разрядил ружье в преследовавший меня отряд полицейских. И вся моя честная жизнь пошла прахом. Начались скитания. Ну да к такой жизни мне не привыкать.

В следующие пять лет, как, в общем, и в дальнейшем, случилось мало чего интересного. Но из-за своих дел я стал известен по всей Мексике, и селяне не один десяток раз пытались меня достать. Но безуспешно. И вот, проезжая как-то Долину Монтерея, я выехал на просеку и увидел там играющую малютку Мэри!

Куинси, тяжело вздохнув, замолчал. Питер замер, стараясь не упустить ни слова.

— Что это она, у меня не возникло ни малейшего сомнения, — продолжал разбойник. — Вылитый отец! Сходство настолько очевидное, что, если бы в суд предъявить фотографию отца, он как пить дать признал бы Монтерея виновным.

Конечно, не здесь, в Мексике. В этих краях на Монтереев молятся все, и не без оснований. Для бедных и болящих на сотню миль вокруг Каса-Монтерей они — Провидение Божье. Так вот, сынок, именно над этим я и размышлял, сидя в седле и глядя на девчушку.

Тут она, увидев меня, завизжала, и я скрылся за деревьями. Меня заметила нянька и тоже подняла визг. Я оказался не готов. Решил, прежде чем действовать, собрать побольше сведений.

В тот вечер, вернувшись в банду, я выбрал самого надежного человека, старика, не владевшего уже ни револьвером, ни ножом — руки тряслись. Но ему не было цены, когда требовалось что-нибудь выведать или подготовить загашник. Я послал его в Долину Монтерея разузнать все, что можно, о девочке.

Через двадцать четыре часа он явился и выложил все, что мне хотелось узнать. Целый час пересказывал мне историю, которую разнюхал у самой няньки.

Коротко дело обстояло так. Овдовевшая сестра Монтерея возвращается из Штатов, он везет ее в Мехико рожать. Она очень больна — так сильно, что целых две недели ей не показывают ребенка. Возьми на заметку, сынок! Целых две недели! Затем настает день, когда доктор говорит, что надо показать ребенка, потому что мать жаждет увидеть свое дитя. Приносят маленькую здоровенькую девочку… что, по словам няньки, довольно странно, если принять во внимание, в каком состоянии находилась мать, когда рожала!

— Очень странно! — кивнул Питер Куинс, припоминая, что говорили ему о рождении Мэри.

— Слишком странно, чтобы быть правдой, — продолжал Джон Куинси. — Но мне-то хватило одного взгляда, чтобы убедиться, что Мэри, которую я видел в лесу, и есть та Мэри, дочь Кейт Сэнборн, — Мэри, которую я поклялся беречь!

И вот она здесь, воспитывается в семье, которая не имеет на нее никаких прав и ни словом не обмолвилась о ее настоящих отце и матери. Понимаешь? Всю ночь я провертелся в раздумьях. И понял, что, если я не найду способа отобрать у них и самому вырастить девочку, чтобы она знала, кто ее законные родители, лицо покойной Кейт Сэнборн будет преследовать меня до конца дней. Понял?

Но как воспитывать ребенка, скитаясь в горах? Скажу тебе, что я сделал. Совершил самый большой в жизни налет. Спрятал монету и стал ждать случая. Потом купил — точнее, поручил купить — небольшой шлюп, поставил его в бухточке на побережье, откуда в любой момент мог бы выйти в море. Завершив приготовления, я отправился в Долину Монтерея и стал ждать момента, чтобы забрать девочку. Я задумал пересечь с ней горы, спуститься к бухте, где стояло наготове судно, и двинуться вдоль побережья до какого-нибудь южноамериканского порта. Там пересесть на пароход, следующий в Европу. Обосновался бы в Европе и стал растить Мэри под ее собственной фамилией — Мэри Сэнборн, воспитав из нее настоящую леди. — Взгляд и голос рассказчика преисполнились воодушевления. — Потому что и в пять лет она уже выглядела маленькой леди. Гордо поднятая головка, тихий, спокойный голосок — ну прямо принцесса, сынок!

— Готов поклясться, что так оно и есть! — устремив взгляд вдаль, тихо произнес Питер Куинс. Перед глазами стоял запомнившийся до мельчайших деталей образ.

— Итак, я спустился с гор и в один прекрасный день, схватив Мэри, поскакал с нею на руках в горы. Но тогда мне не везло. Совершенно не везло! — Со стоном закрыв глаза, он снова смолк. — Поднялся пронизывающий ветер, солнце закрыли тучи. И буквально в одну минуту началась буря. Я поглядел на Мэри.

«Страшно?» — спрашиваю ее.

А она молча, словно совенок, спокойно глядит на меня. Я еду дальше.

«Не замерзла, хорошая моя?» — спрашиваю я чуть спустя.

А она только спокойно таращит на меня глаза и, ей-богу, Питер, улыбается! Личико посинело от холода, а она улыбается! Наверно, думала, что все это игра, а я что-то вроде взрослого напарника по играм.

Знаешь, сын, когда я увидел эту улыбку, у меня чуть не разорвалось сердце. Я чувствовал, что это не мой день. Буря донимала даже меня. А для нее это путешествие могло обернуться смертью. Так что я в целости и сохранности оставил ее на обочине, хотя чувствовал, что расстаюсь с частью собственной души. Все время, пока я держал девчушку на руках, я представлял, что прижимаю к себе собственного сына, Питера, которому, когда я видел его в последний раз, как раз исполнилось пять лет. — Голос замер. — Вот и вся история, — помолчав, закончил Куинси. — Я снова и снова пытался добраться до нее, но всегда безуспешно!

По этой же причине я выслеживал беднягу Мартина Эвери. Мой лазутчик видел, как он входил в тайный ход в Каса-Монтерей. На следующий день, вернее, той же ночью Эвери бежал. Монтерей организовал преследование. Я понял, что Эвери увидел больше, чем ему положено, поэтому, выследив его до постоялого двора, захватил, чтобы потолковать.

Но парень дорожил честью, а у меня не хватило духу его пытать. Однако уверен, что он мог бы предъявить доказательства, благодаря которым даже здешний суд был бы вынужден признать, что Мэри должна носить фамилию Сэнборн!

Так закончился рассказ. Питер надолго погрузился в раздумья.

— Отец, — наконец спросил он, — ты веришь в судьбу?

— Не знаю, — пожал плечами Джон Куинси.

— Ну что ж, — промолвил Питер, — значит, это судьба. Все эти годы ты пытался помочь Мэри, считая, что меня нет в живых. А я в разное время встретил на своем пути шесть девушек, и всех их звали Мэри… она седьмая. И на этой седьмой, отец, я или женюсь, или поплачусь за нее жизнью!

Глава 31

ПОРАЖЕНИЕ

По истечении десяти минут на Питера не набросились. Наоборот, голос главаря позвал всех окруживших их бандитов внутрь их укрытия, и каждого по очереди представил сыну. Питер Куинс попытался объяснить, что только милосердие отца позволило всадить в него пулю, но тот, нахмурившись, остановил его, оставив своих сподвижников глазеть на них в немом изумлении. Они считали Тигра страшнее зверя, имя которого он носит. Тот факт, что сын оказался страшнее отца, лишил последнего его ореола. Бандиты знали, что Ранхель Вериал пал от пули этого стройного красивого парня. А теперь им побежден их грозный вожак. И это нисколько не умаляло достоинств Тигра — просто прославляло дона Питера.

— Сеньор, — сказал Гильермо, — я хотел бы оставить вам на память маленький знак уважения. Вещица пустяковая, но, надеюсь, она будет напоминать вам, что я всегда к вашим услугам! — С этими словами он достал из кармана большую мексиканскую монету, подбросил на десять ярдов вверх и выстрелил из револьвера. Подняв монету, вручил Питеру. Одна сторона, поблескивавшая свежим металлом, оказалась начисто срезана. — Это вам, — галантно поклонился Гильермо.

— Тысячу раз благодарен, — ответил Питер.

Гильермо в данном случае не сделал ничего из ряда вон выходящего, лишь показал пример остальным. Один срезал пулей веточку и тоже вручил ее Питеру. Другой метнул нож в тонкое деревце и, выдернув, вручил ему сам нож. Не прошло минуты, как каждый дал Питеру что-нибудь в подарок, и каждый подарок свидетельствовал о мастерстве дарителя. Вся процедура выглядела наивно торжественно, и Питер принимал подношения с подобающей случаю серьезностью. По сути дела, самая грозная банда на свете так демонстрировала ему свою верность.

Попрощавшись с отцом, Куинси вскочил на Злого Рока. Направляясь в Долину Монтерея, он всю дорогу повторял про себя, что скажет могущественному сеньору, с каждым шагом обретая все больше уверенности. Питер ни капли не сомневался в том, что завоюет сердце седьмой Мэри. Он был уверен, что перед его умом и силой отцовой банды не устоят никакие бастионы.

Но когда снова оказался в Долине Монтерея, уверенности в нем поубавилось. Он находился в сердце королевства и осмеливался поднять руку на короля. Речь шла не о десятке-другом противников. По приказу Монтерея поднимутся тысячи. Питер вспомнил также, что такой умелый во всем человек, как его отец, почти пятнадцать лет пытался совершить то, чего он надеялся добиться одним махом.

Пожалуй, его несколько заносит.

В итоге к огромному дому в Долине Монтерея подъезжал рассудительный молодой человек. Ему не потребовалось ехать до самого дома. По дороге навстречу ему галопом мчались сам сеньор и Мэри. Увидев его, они придержали коней. Подъехав ближе, Питер заметил, как побледнел от волнения сеньор.

— Жду новостей! — воскликнул Монтерей.

Питер приподнял перед девушкой шляпу.

— Не повезло! — объявил он.

— Слава Богу! — вздохнула Мэри.

— Что ты говоришь? — одернул ее Монтерей.

— Ничего не в состоянии с собой поделать, — призналась девушка. — Не могу забыть того дня, когда он скакал со мной в бурю. Я чувствовала, что он отдаст все, лишь бы защитить меня. Несмотря ни на что, у меня о нем теплые воспоминания.

— А кто оставил тебя замерзать? — воскликнул Монтерей.

— В сущности, он спасал меня, — задумчиво произнесла она.

— Что у тебя? — бросил сеньор, обращаясь к Питеру.

— Я встретился с Тигром.

— О-о! — Это воскликнула Мэри.

— Я встретил его, и мне сопутствовала удача…

— Ты убил собаку, Куинс!

— Только ранил!

— Боже мой, в конечном счете я не ошибся, — пробормотал Монтерей. — Когда впервые услышал о тебе, то что-то внутри подсказывало… это еще один из той же породы…

Сеньор оказался настолько близок к правде, что Питер испуганно уставился на него. Разумеется, это попадание произошло случайно.

— Рассказывай все, от слова до слова! — тяжело дыша, потребовал сеньор.

— Но он… еще жив? — поторопилась узнать Мэри.

— Еще жив, — благодарно улыбнувшись ей, заверил Питер. — Мне повезло — я выстрелил первым. Тигр упал, но я его только ранил и сразу попал в затруднительное положение.

— Ну и что? Что такого? Он был в твоих руках… в твоих руках и беспомощный! — воскликнул сеньор, возбужденно стуча кулаками друг о друга.

— Отвечу. Он получил слишком тяжелое ранение, чтобы сидеть на коне… вообще-то его конь ускакал. В этом смысле руки у меня оказались связаны.

— Но в чем вообще состояла трудность? Я не вижу, — запальчиво возразил сеньор.

— Понимаете, его ранило навылет…

— Ужасно! — тяжело вздохнула Мэри.

Монтерей, чуть скривив рот, продолжал недоуменно смотреть на своего наемного убийцу.

— Он находился в таком состоянии, что требовалась помощь, иначе бы он истек кровью. Так что мне пришлось разбить лагерь и ухаживать за ним.

Монтерей бешено замахал руками:

— С ума сошел!

И словно в ответ на яростные крики появилось полдюжины всадников, до того державшихся в отдалении в качестве тылового охранения хозяина и хозяйки. Положив руки на рукояти револьверов, они не спускали глаз с Питера.

— Что из того, если бы истек кровью? — гремел Монтерей. — Что тебе стоило ускорить дело, перерезав глотку этому убийце?

Глядя на искаженное злобой лицо собеседника, Питер вспомнил слова отца — когда хороший человек становится плохим, то он становится ужаснее самых что ни на есть плохих. У него не возникло ни капли сомнения, что все говорилось всерьез. Более того, все тело сеньора сотрясалось от приступа гнева.

— Я так поступить не мог, — с расстановкой произнес Питер.

— Хочешь сказать, что ты держал его в руках… и как последний идиот выпустил? Уберите его… ради всего разумного, уберите от меня этого дурака.

Задыхаясь от ярости, он махнул рукой телохранителям. О сопротивлении не могло быть и речи. Прежде чем Питер выхватил бы револьвер, его смел бы с седла град пуль из направленного на него оружия. Поэтому Куинси благоразумно остался сидеть недвижимо, с улыбкой поглядывая на взбешенного Монтерея.

Потом взглянул на девушку. Как она восприняла происходившее? И сразу понял, что она испытала настоящий шок. Побледнела, только на щеках пылали яркие пятна. Кусая губы, удерживалась, чтобы не выплеснуть все, что на уме. А вымолвила только:

— Дядя Фелипе, неужели вы действительно желаете, чтобы он убил раненого беспомощного человека?

— Кто это называет Тигра человеком? — бесновался Монтерей. — Я зол потому, что нога этого болвана стояла на голове змеи и он ее не раздавил! Отведите его в дом и хорошенько сторожите. Мне еще надо решить, что с ним делать!

— Дядя Фелипе!

— Что еще?

— Дядя, скажи, что все это шутка! Ты не собираешься дурно поступить с ним. За ним нет никакой вины!

— Глупость — самое страшное преступление на свете.

— Я уверена, что ты не причинишь ему вреда или хотя бы на миг задержишь его, — заявила Мэри. Под ее пристальным взглядом Монтерей несколько сник, будто понял, что слишком далеко зашел и излишне обнажил перед девушкой свои мысли.

— Дайте мне пять минут, чтобы объясниться! — взмолился Питер.

— Не дам и пяти секунд.

— Как ты можешь вести себя столь безрассудно, дядя Фелипе?

— Говоришь, безрассудно? Ты не знаешь этого проходимца, Мэри. Может, он и не побил Тигра, как утверждает, но чтобы его самого осудить, вполне достаточно фактов. Из прошлого за ним тянется длинная цепь преступлений. Два его главных занятия — убивать и развратничать!

Монтерей ударил по самому слабому месту. Взглянув на девушку, Питер, к своему отчаянию, увидел, как сильно упал в ее глазах. Она еще выше вздернула головку. С лица исчезла улыбка. Он почувствовал, что сразу оказался за тысячу миль от цели.

— Если снова появишься здесь, — предупредил Монтерей, — можешь быть уверен, что моя долина и мой дом будут для тебя далеко не безопасны. Вы у меня под подозрением, сеньор. И если снова попадете мне в руки, буду действовать исходя из своих подозрений.

Питер повернул коня и медленно тронулся обратно через долину, куда он совсем недавно ехал с такой радостью и такими большими ожиданиями. Он не погонял Злого Рока, и тот не спеша трусил рысцой. Сзади до него донесся голос Монтерея:

— Вижу, что заработал себе кучу неприятностей. Попомни мое слово, с этим молодцом придется еще встретиться.

— Очень на это надеюсь! — дерзко ответила Мэри.

Глава 32

ПОЗДНИЕ ГОСТИ

Над Долиной Монтерея незаметно пролетел месяц. Опять установилась спокойная, безмятежная жизнь, а счастливые дни мелькают быстро, не оставляя следа. Тигр исчез. Уже несколько недель о нем никто ничего не слышал. Правда, одна банда, похожая на ту, которую возглавлял этот отчаянный головорез, совершила пару налетов, но в обоих случаях по ту сторону гор. Похоже, разбойник оставил Долину Монтерея в покое.

Но если для арендаторов Монтерея время бежало легко и приятно, то для самого сеньора оно тянулось мучительно медленно. Теперь его угнетало подавленное настроение Мэри. Оно усугублялось с каждым днем. Она, конечно, держалась как всегда благожелательно и приветливо; не отказывалась ездить с ним на охоту; как и прежде, бродила вместе с ним по горам. И все же сеньор замечал в ней большие перемены. Ее сердце все больше закрывалось от него. Наконец он решился излить свое беспокойство в словах.

Заканчивая ужинать, они тихо сидели напротив друг друга в большом старом зале. Монтерей пил кофе и курил, Мэри, сложив руки на коленях, молча смотрела на него. Прежде такие минуты доставляли ему огромное удовольствие. В конце дневных забот они вспоминали о всех важных для них событиях — об удачной охоте, о виденном во время прогулок, о том, как объезжали лошадь, обсуждали новые посадки в саду и десятки других чепуховых и более значительных происшествий, ибо дядя делил с прелестной племянницей все радости жизни. Но в этот вечер он спросил:

— Почему ты так невесела, Мэри? — Она вздрогнула, тут же сделав вид, что удивлена вопросом, но ей не удалось скрыть виноватый взгляд. — Видишь ли, — пояснил он, стараясь предупредить ее неловкие возражения, — я все эти дни наблюдал за тобой. Кажется, прошла вечность с тех пор, как я видел тебя радостной и счастливой. И сегодня я больше не могу — хочу разобраться в причинах. В чем дело, Мэри? Почему, делая вид, что слушаешь, на самом деле витаешь мыслями за тысячи миль от меня?

На ней было белое платье из материи, о названии которой Монтерей понятия не имел, но ткань сочетала в себе лоск бархата с прозрачностью тонкого шелка; на плечах, вряд ли защищая от погоды, лежала тончайшая цветастая накидка. Слушая дядю, Мэри густо, по самую шею, покраснела и нервно скомкала накидку. Она сидела теперь, опираясь пылающей щекой на худенькую руку.

— Думаю, немного устала, — выдавила девушка. — Иногда, когда устанешь, кажется, что задумалась.

— Нет, милая, не устала, — возразил Монтерей.

— Почему ты так уверен?

— Потому что тебе сил некуда девать. Я же знаю тебя лучше самого себя, Мэри. Полно, мы исходили с тобой по горам не одну тропу, и сегодняшняя прогулка для тебя не более чем легкая разминка.

Пробуя повернуть ответ по-другому, она попалась еще больше.

— Устают не только физически, — поправилась она и тут же, прикусив губу, взглянула на дядю. Тот побледнел и как бы постарел. — Разумеется, я ничего не хотела этим сказать! — прошептала она. — Просто рассуждала.

Вместо ответа дядя, еще больше приводя ее в замешательство, молча прихлебывал кофе. Мучительно обдумывая положение, Мэри смотрела, как он подносит к губам тонкую, как яичная скорлупа, чашечку, как кофе при наклоне достигает золотой каемочки… Наконец дядя сочувственно произнес:

— Ну, объясни же, дорогая, что случилось?

— Ничего, — с несчастным видом ответила она.

— Ну пожалуйста! — умолял он.

— Правда ничего. Мне хорошо, дядя Фелипе. Я всем довольна. Да и почему мне не быть довольной?

— Вот и я за последнюю неделю тысячу раз* задаю себе этот вопрос. Знает Бог, что я готов для тебя сделать все! Стоит только попросить, моя радость.

— Дядя Фелипе! — воскликнула Мэри. — У меня сердце разрывается, когда ты говоришь, что мне нужно что-то еще. Еще? О нет! Чего еще мне не хватает? У меня двадцать выездных лошадей, две горничные, столько комнат, что я не знаю, что с ними делать. У меня есть шелка, кружева и драгоценности, есть картины и книги. Чего еще желать девушке?

— Ты говоришь все это, Мэри, в глубине души чувствуя совсем иное. Мне, видно, следует понять, что все эти вещи — ничто по сравнению с чем-то таким, в чем я тебя ограбил. Но я нынче плохо соображаю. Хочу представить и не могу. Подскажи мне, что это может быть.

В голосе прозвучала отчаянная просьба.

— Не понимаю, — пожала плечиками Мэри.

— Я вижу, как мы отдаляемся друг от друга, — вздохнул Монтерей. — Порой мне кажется, что все началось с того дня, когда у нас побывал этот Питер Куинс.

— Ерунда! — воскликнула Мэри. — Меня бросает в бешенство от одного его имени! Надо же, Питер Куинс!

— Тогда он тебе очень понравился.

— Правда, он красив, — небрежно заметила она. — Но когда я узнала, что он… убийца и развратник, то лишь удивилась, как это ты пустил его в дом.

— Всего лишь стремился избавиться от нашего общего проклятия, общего врага — Тигра. А что касается Питера Куинса…

— Кстати, что с ним стало?

— Тебе очень интересно?

— Надеюсь, наконец он в руках правосудия.

— Он теперь заодно с Тигром.

— После того, как пытался его убить!

— Отношения между такими отбросами общества строятся по совсем чуждым нам законам. По сути дела, он поставил Тигра в невыгодное положение, и старый негодяй скорее всего купил его на какие-то обещания. Разве такое не возможно?

— Он же еще мальчишка. Неужели он действительно победил такого страшного убийцу, как Тигр?

— Он такой же хитрый зверь… этот Питер Куинс.

— О да! — произнесла Мэри таким тоном, что дядюшка окинул ее критическим взглядом, но увидел, что она всего лишь рассеянно смотрит вдаль. — Подумать только, водить одну компанию с разбойником, с которым отправился драться! — воскликнула она возмущенно.

— Конечно. Куинс всего лишь грязный негодяй.

— Разумеется, — кивнула девушка. — И все же…

— Ну?

— Он такой молодой. Не кажется ли тебе довольно странным, что столь красивый и неглупый молодой человек может быть таким дурным?

— Странно, но так оно и есть. Когда он был…

— Давай о чем-нибудь другом, — нетерпеливо прервала она. — Как подумаю, что этот ужасный монстр разгуливал по нашему дому… сидел за этим самым столом… что мы любезно улыбались ему… мне становится стыдно за тебя, дядя Фелипе!

Тот пожал плечами:

— Больше ты этого негодяя здесь не увидишь, можешь не сомневаться!

— Что за шум? — вдруг спросила Мэри. — Уж не Педро ли?

— Это немыслимо, — покачал головой хозяин раздраженно. — Сколько раз объяснял прислуге, что после ужина в столовой должен быть абсолютный покой. Я не раз становился свидетелем того, как самые увлекательные беседы бывали испорчены случайным появлением назойливого слуги.

— И все-таки я слышала, как щелкнул замок, — настаивала Мэри. — По крайней мере, такое впечатление!

— Такого не может быть.

— Ах! — тихо вскрикнула девушка.

Заметив в ее глазах страх и повернувшись в кресле, сеньор Монтерей увидел, что одна из дверей открылась, а в проеме возникла стройная фигура Питера Куинса. Следом за ним в комнату шагнул еще один, более рослый, мужчина. Закрыв за собой дверь, он щелкнул ключом, и когда повернулся, перед ними собственной персоной предстал не кто иной, как наводящий на них ужас Тигр!

Глава 33

РАЗГОВОР НАЧИСТОТУ

— Звонок… звонок! — прошептала Мэри.

Монтерей дрожащей ногой нащупал под столом кнопку и так сильно надавил, что она, проткнув тонкую подошву, впилась ему в ногу. Но не услышал в отдалении знакомого дребезжания.

— Провод перерезан, — объявил Питер Куинс. — Само собой разумеется, прежде чем войти, мы об этом позаботились. Теперь остается запереть все двери.

Сказано — сделано. Переходя от двери к двери, он запирал их изнутри, бросая ключи в карман. Тигр оставался неподвижно стоять у входа. Рука спокойно лежала на рукоятке шестизарядника, пальцы не двигались, но и без слов стало понятно, что он будет стрелять при первом же движении. Учитывая размеры помещения, любой его выстрел означал бы верную смерть. Сеньору Монтерею ничего не оставалось, как признать свое поражение.

— В чем дело? — спросил он наконец. Волнение выдавал лишь слегка осипший голос. — Ты что, тронулся, Тигр, посмев явиться сюда?

Тигр поднял руку. В комнате моментально воцарилась тишина.

— Все задумал он, — объявил разбойник, указывая на Питера. — Ему и говорить.

Питер тем временем задернул портьеры и подошел к столу.

— Мы обдумали это дело со всех сторон, — сказал он. — Одно время собирались взять дом штурмом. Но когда вы удвоили охрану, мы поняли, что нам это не по силам.

— Один вопрос, — произнес сеньор. — Скажи, кого вы здесь подкупили? Какая собака впустила вас внутрь?

— Узнаете самое большее через несколько минут… или на случай если будете не в состоянии вообще что-нибудь узнать… это Хуан Гарьен. Он теперь принадлежит не вам, а работает в хозяйстве Тигра.

— Разве у Тигра есть хозяйство?

— Когда правительство полностью его помилует, он тоже обзаведется хозяйством.

— Помиловать Тигра? Смешно, сеньоры.

— Смейтесь, сколько вам угодно. Неужели не можете представить никого достаточно влиятельного, кто мог бы добиться от правительства помилования?

— Никого!

— Даже Фелипе Монтерея?

— Думаю, что Фелипе Монтерей смог бы, если бы счел возможным за него вступиться.

— Сеньор сочтет это возможным, — невозмутимо произнес юноша. — Он будет стараться изо всех сил, только бы добиться помилования для Тигра.

Монтерей, смеясь, откинулся в кресле:

— Вы явились сюда, надеясь заставить меня изменить принципам своими разговорами! Однако вы тысячу раз ошибаетесь. Ничего от меня не добьетесь. А вот вас, когда будете уходить, начинят свинцом.

— Опять ошибаетесь. Уйдем, как пришли.

— Извольте послушать! — воскликнул Монтерей.

Все напряженно замолчали. Сквозь толстые стены проникали приглушенные звуки шаркающих по камням шагов. К залу торопливо двигались десятки ног.

— Говорил я тебе, Питер, — прорычал Тигр. — Выходит, сунули головы в львиную пасть!

— Лев-то беззубый, — спокойно возразил Питер. — А потом, мы с ним. Если что, наши револьверы откроют нам двери. А сеньору крышка, если только кто-то поднимет на нас палец?

Последние слова он произнес достаточно громко, чтобы услышали те, кто суетились в соседнем помещении. Ответом послужил глухой рокот голосов.

— Что вам надо? — нахмурился Монтерей, осмыслив другой аспект своего положения.

— Пятнадцать лет, — начал Питер, — Тигр старается добраться до Мэри.

— Ну?

— Чтобы сказать ей правду о ее родителях.

Вскрикнув, Монтерей попытался встать, но с бледным как полотно лицом упал в кресло.

— Какой изверг решился рассказать вам об этом? — простонал он, глядя на Питера.

Мэри подбежала к дяде и, опустившись на колени, схватила его за руки.

— Что это значит? — жалобно произнесла девушка. — Твоя сестра не моя… Это так?

— Мне душно, — хватая ртом воздух, вымолвил Монтерей. — Нет, нет, дорогая. Это не так! Это только значит, что… они лгут! Они хотят доказать, что сестра родила мертвого ребенка, а тебя украли.

— Мы ничего не утверждали, — усмехнулся Питер. — Этими словами вы, Монтерей, сами себя и осудили!

Монтерей охнул, поняв, что эмоции его подвели. Он поспешно обернулся к Мэри, но та, поднявшись с колен, отстранилась от него.

— Дядя Фелипе! — воскликнула она. — О, мне все время это снилось, и сон сбылся. Оказывается, все правда?

— Мэри, замолчи. Я ни в чем не признаюсь. Все, что они говорят, сплошная ложь.

Но к его изумлению, девушка, круто повернувшись, побежала через всю комнату к Питеру.

— Питер, Питер, — восклицала она, — скажи мне скорее всю правду!

— Скажу! Ты мне поверишь?

— Если будешь смотреть мне прямо в глаза — поверю, Питер! Кто мои настоящие отец и мать?

— Кейт и Джон Сэнборны. — Вырвавшийся из груди Монтерея стон послужил дополнительным подтверждением его слов. — Их нет в живых, Мэри, — тихо добавил он.

— О Питер, — прошептала девушка, — у меня кружится голова. Что мне делать?

— Дорогая… держись крепче за меня и слушай!

Она, всхлипывая, прильнула к нему, внимая неторопливой речи Тигра, — голос совсем не изменился с того дня, когда он вез ее в бурю.

— Монтерей, Питер считает, что тебя не за что ненавидеть. Я бы вырвал твое сердце, но он утверждает, что ты не виноват. Ты это сделал ради своей сестры. Мы будем квиты, если ты добьешься у правительства моего помилования, — понял, сеньор?

Ответа не последовало. Монтерей, комкая скатерть, уткнулся лицом в стол.

Питер коснулся губами волос Мэри.


home | my bookshelf | | Семь троп Питера Куинса |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу