Book: Остаться в живых



Остаться в живых

Макс Брэнд

Остаться в живых

Глава 1

РАНЧО В ТРЕВОГЕ

День, когда у нас появился Лэнки 1, застрял в моей памяти отчасти — из-за истории, которую он рассказал через несколько минут после того, как остановился у дома, где жили работники ранчо, отчасти — из-за дальнейших событий. Их было так много, что еще задолго до конца моего рассказа станет понятно, почему все связанное с Лэнки самыми яркими красками отпечаталось у меня в голове.

Мы как раз завершили дневные труды. С делами управился даже подсобный рабочий, то есть я. К тому времени мне только-только исполнилось двадцать два. И коль скоро я был самым молодым и зеленым, вся черная работа всегда доставалась мне. Но меня это мало беспокоило. У Порсонов собрались чуть ли не лучшие работники во всей округе. Вкалывать приходилось тяжко, но зато, когда наступали скудные и унылые зимние времена, Порсоны неизменно находили какой-нибудь предлог, чтобы удержать и сохранить добросовестных трудяг. Всех лодырей и бездельников гнали со двора, как только всерьез устанавливались холода, но каждый старательный и трудолюбивый ковбой мог не сомневаться, что спокойно перезимует на ранчо вместе с другими людьми Порсонов. Порой оставшиеся в поместье на зиму получали лишь половинное жалованье. Иногда — только еду. Но при первой возможности взяться за весенние работы на полную катушку людей снова переводили на обычную плату. Само собой, при таком раскладе всякий будет не прочь поработать.

Что до меня, то, намереваясь всю жизнь ухаживать за скотом, а то и владеть им, я был счастлив поучиться этому делу у старого Джеффа Порсона. Будучи одним из наиболее суровых и безжалостных людей в округе, он вместе с тем отличался прямотой и справедливостью, а главное, здорово разбирался в коровах! Он знал их настолько хорошо, что, просто взглянув, как годовалый теленок машет головой и бьет хвостом, мог сразу же, с точностью до десяти, сказать, сколько мух терзает бедную животину. По крайней мере, так утверждали все его работники! Сын его, Дэн Порсон, управлял поместьем, когда старик был в отъезде, и также считался хорошим хозяином. Очень активный и энергичный, Дэн излишне часто конфликтовал с теми, кто ему не понравился, а то и заводил драки. Но как хозяин он был хорош, к тому же — отзывчивый и понимающий.

Что значит хороший хозяин? Ну, это человек, который, во-первых, дело разумеет, а во-вторых, знает своих рабочих как облупленных. Он видит, когда ты потрудился на славу и сделал все, что мог, а когда — кое-как, вполсилы. В первые же дни работы на ранчо мне пришлось объезжать норовистую четырехлетнюю лошадку. Это заняло целую неделю, и все это время оставалось под вопросом, кто кого дрессирует: я ее или она меня. Увы, благодаря мне она приобрела все скверные привычки, какие только может собрать лошадь за всю свою долгую жизнь. И, несмотря на это, молодой Порсон позволил мне продолжать работу. Впоследствии я узнал, что, когда один из наших парней нажаловался Дэну: Грэй, мол, не управляется с порученной ему лошадью, и не из-за ее особой строптивости, а из-за собственного невежества, — Дэн сказал в ответ, что на этом ранчо хорошо обученный ковбой ценится выше хорошо обученной лошади и что лучшего учителя, чем жизненный опыт, у меня никогда не будет.

Обо всем этом и о Дэне Порсоне я рассказываю так подробно потому, что к моменту появления Лэнки на ранчо случились кое-какие неприятности. Всего за несколько недель до этого наш молодой хозяин ездил с компанией в город и там в случайной салунной заварушке не сумел себя вовремя сдержать. Ссора началась с сущего пустяка — из-за дурацкой пьяной болтовни, не более, но привела она к пальбе, и Дэн, будучи быстрым и метким стрелком, поразил своего противника.

Пуля угодила Джошу Экеру в брюхо, у самой тазовой кости, и прошла навылет. Парня уложили поправляться в одной из дальних комнат салуна, и конечно же Дэн исправно оплачивал все счета. Мы надеялись, что Джош выкарабкается. Частично — из жалости, так как очень уж обидно умереть в таком возрасте; а частично — из-за его брата. Том Экер носился сейчас по делам где-то в другом конце штата, но можно было не сомневаться, что в один прекрасный день он постучится в двери Дэна Порсона, коли Джош навсегда покинет Дикий Запад. А этот Том Экер был самым настоящим бандитом. Вооруженные поединки давно стали для него делом привычным и заурядным. В схватки Том вступал при первом удобном случае, охотно и с готовностью — как потому, что ему это нравилось, так и оттого, что это у него здорово получалось. Парня не менее полудюжины раз судили за убийство, но неизменно отпускали, оправдывая его действия требованиями самозащиты.

А потом на ранчо пришло нацарапанное рукой Джоша Экера письмо. В конверте лежали деньги — Джош возмещал Дэну Порсону все расходы на лечение, содержание и уход со времени того злополучного выстрела. А в записке сообщалось, что деньги пересылал его брат Том и он, мол, намерен лично разобраться с молодым Порсоном, как только закончит свои собственные дела.

В письме говорилось, что Том хочет потолковать с Дэном, но любой дурак понимал: на их встрече право голоса получит только судья Кольт!

Итак, над ранчо сгущались тучи. Не звенел больше громкий смех за ужином, и все без исключения ходили мрачные и хмурые. Конечно, недостатки Дэна были нам хорошо известны, но мы любили его и не хотели даже мысли допускать, что близится его смертный час.

Так обстояли дела в тот момент, с которого я начал свой рассказ, и потому-то мы, собравшись в кружок, тихо вечеряли перед домом, не в силах ни о чем говорить. Внезапно на вершине холма показался незнакомый всадник и, неспешно протрусив по склону, резко осадил лошадку перед нами. Внешне он являл собой образец настоящего ковбоя — высокий, поджарый, широкоплечий и мускулистый малый. Но лицо его поражало необычайным уродством, хотя в то же время светилось добродушием. Особенно привлекали внимание большой свернутый набок нос и широкий искривленный рот, улыбающийся тою же стороной, в которую глядел кончик носа. Из-за этого создавалось впечатление, будто незнакомец всю жизнь провел на ветру, задувавшем только с одной стороны, — совсем как одинокое дерево на краю обрыва.

Остановившись возле нас, всадник медленно соскользнул со своей лошадки.

Тут мы увидели, что вся его одежда превратилась в сплошные лохмотья, спина мустанга как-то по-бычьи вогнута, а голова свисает так низко, словно ее притягивает к земле тяжеленная гиря на шее. Да, они стоили друг друга. Что лошадь, что хозяин — оба выглядели крайне неряшливо и убого. Ковбои в наших краях обычно останавливаются резко, с фасоном, а с седла соскакивают так, будто провели в нем всю жизнь. Но этот странный тип просто полусошел-полувывалился из седла и встал на землю самым простым и естественным образом.

— Здорово, ребята, — бодро приветствовал он нас. — Там, на вашей кухне, не осталось чего-нибудь перекусить?

Дэн Порсон сидел вместе с нами. Он и ответил незнакомцу:

— Поставь лошадь в конюшню, путник, а потом зайди в дом и скажи повару, чтоб тебя накормил. Заодно пусть он даст пару запасных одеял. Здесь найдется и свободная койка.

— Лошадь я поставлю, если смогу загнать ее в конюшню, — усмехнулся долговязый. — С ней ой как непросто справиться!

— А она что, только по прямой привыкла ходить, животина твоя? — полюбопытствовал кто-то.

— Она-то? Да нет, сэр, просто это не обычная лошадь, а медвежья! — воскликнул незнакомец в ответ.

Он направился к конюшне, с трудом волоча за собою мустанга со впалой спиной. Затем мы увидели, как он свернул к дому.

— Что этот парень имел в виду, когда назвал свою лошадь «медвежьей»? — спросил Дэн Порсон вслух.

— Смахивает на бродягу, а ходит как ревматик, — мрачно заметил Лефти Гинесс. — Надеюсь, он не долго тут задержится.

Стоял уже конец весны — время самых длинных дней, и когда незнакомец с одеялом через плечо и сигаретой в зубах вышел из дому, мы отчетливо видели в розовом свете сумерек его долговязую фигуру. Двигался он медленно, короткими шагами, словно бы у него болела нога да еще и колики в животе беспокоили вдобавок.

Дэн Порсон — вежливый малый. Он поднялся навстречу незнакомцу и пожал ему руку.

— Тебе знакомо это ранчо? — спросил он.

— Нет, — покачал головой долговязый, — но, проезжая мимо, я подумал, что тут очень славно.

— Это — ранчо Порсонов. А я — Дэн Порсон. Занимай себе место, расстилай одеяло и чувствуй себя как дома.

— Спасибо, — поблагодарил незнакомец. — Меня обычно зовут Лэнки. Рад познакомиться с тобой, Порсон.

Он сложил одеяло подушечкой и со вздохом сел на него, скрестив ноги.

— Что это за медвежья лошадь, приятель? — не выдержал Дэн.

— Медвежья-то? — переспросил Лэнки. — Порсон, ты не знаешь, что такое медвежья лошадь?

— Нет, — признался Дэн. — Не знаю. До сегодняшнего дня я и не слыхивал подобного прозвища.

— Что ж, если хорошенько подумать, не только ты, но и я сам ни о чем таком не слышал… до поры.

Лэнки умолк и в наступившей тишине свернул тонкими ленивыми пальцами новую сигаретку, а потом прикурил ее от дотлевающего окурка прежней.

По гробовому молчанию, ни разу не нарушенному за все время, пока он возился с сигаретой, Лэнки понял, что мы ждем объяснений. И они не заставили себя ждать.

— Парочку дней назад подгонял я раз за разом свою лошаденку, ругая ее на чем свет стоит. Хотя, конечно, дареному коню в зубы не заглядывают. Но этот — и спереди весь какой-то неправильный, и сзади негожий, да и посередине ничего хорошего в нем нет. Задние ноги рысью скачут, а передние идут себе шагом. И плюс ко всему вечно горбится — ну ни дать ни взять корова, когда под горку топает. И одышка у него, и близорукий к тому же, а единственное достоинство — что по утрам свирепеет и начинает бросаться из стороны в сторону, чтобы прогреться до самого хвоста. Походка такая тяжелая, что все у меня болит и ноет, все-все — с головы до пят. Слышали, наверное, о таких лошадях? Каждый раз, когда копыто касается земли, я чувствую, как мозги у меня в черепушке тарахтят почище сушеного гороха в жестянке.

— Да уж, — кивнул Дэн Порсон. — Знавал я таких лошадей.

Мы, все остальные, тесно сгрудившись, молча ждали продолжения истории, так как по всему было видно, что этот тощий долговязый незнакомец — умелый рассказчик.

— Есть хотелось все сильнее. Перекусить удавалось редко, да и мало к тому же, а тряска на этом проклятом мустанге просто бешеный аппетит нагоняет. И вдруг мелькает передо мной белохвостый олень! Я соскакиваю на землю, привязываю своего скакуна длинной веревкой к иве, а сам — тихонечко, осторожненько перебираюсь через холм. Стреляю — и удача улыбается мне: срезаю наповал молоденького самца. Ну, топаю я к тушке, снимаю все самое лучшее мясо и двигаю себе назад, через кустарник, чтобы упаковать его и уложить на мустанга.

И тут — на тебе! — вырастает откуда ни возьмись огромная фигура — гризли. И такой здоровый, что носом аж небо буравит. В жизни своей не видывал такого большого гризли — куда крупнее любого из тех, что в барах после третьей рюмки расписывают. И так близко он стал от меня, что, когда фыркнул, сдул шляпу с головы. Я мясо-то выронил, шляпу только подхватить успел, да и рванул к лошади со всех ног. А медведь — за мной, по пятам.

Вскочил я в седло, шпоры что есть мочи в мустанга вогнал, и он вихрем понесся в сторону Северного полюса. Но вот беда — совсем я запамятовал о длинной-предлинной веревке, привязанной к иве. Ну и как только натянулась она до конца, мустанг мой кувырком — через голову, а я полетел дальше, прямиком в заросли густого колючего кустарника, который исцарапал и ободрал меня всего вдоль и поперек. Вот поэтому-то моя одежда сейчас в таком плачевном состоянии.

В общем, как перестало у меня в голове мельтешить, присел я и вижу: конек мой снова на ноги вскарабкивается, а медведь уже близко, и явно с мыслью, что сегодня на обед у него будет конина.

Итак, бросается он в атаку. А у дикаря моего поводья вокруг шеи расслаблены, но сбросить их — и думать нечего. Вдобавок коняга теперь уже знает все о веревке и понимает, что никаких шансов выпутаться у него нет. Что же он делает? Как только медведь оказывается рядом, мустанг малость отступает назад, опускает голову, чтобы получше прицелиться, размахивается задними ногами, закидывая их выше ушей на пару ярдов, и со всего размаху бьет медведя прямо в нос.

Гризли был такой огромный, что оба копыта могли поместиться у него на кончике носа совершенно спокойно. От удара он плюхнулся на спину и взревел — прямо как гром загрохотал. Потом поднялся, приложил передние лапы к морде — пощупать, что там от нее осталось, и, видно, уразумев, что осталось совсем немного, решил убраться поскорее, пока и этого не лишили.

Короче, бросился мишка галопом наутек — на трех лапах, поддерживая нос четвертой, чтобы хоть как-то боль утихомирить.

Так и проделал весь путь до самого края горизонта, пока окончательно не скрылся из виду.

А я освободил мустанга, подобрал мясо да винтовку и поскакал себе дальше.

Но теперь лошадка моя вспоминает порой ту проклятую веревку и тогда останавливается как вкопанная и трясет головой. А еще, время от времени, опускает голову и оглядывается назад — проверить, нет ли там медведя, не подкрадывается ли тот к ней снова.

Вот поэтому-то и прозвал я своего мустанга «медвежьей лошадью».

Добравшись до конца истории, Лэнки выдержал паузу, поднялся на ноги с выражением тягчайшей муки на лице и, вздохнув, добавил:

— Ох уж эти колючки — всего в клочья изодрали!

С этими словами он отправился в дом, а мы остались сидеть на улице, продолжая смеяться над рассказом.

— Медвежья лошадь! — взревел Дэн Порсон, чуть не плача от смеха.

Мы все покатились пуще прежнего.

— Скажу я вам, кто он такой, этот бродяга Лэнки, — заметил вдруг Дэн. — Самый настоящий плут-словоблуд!



Глава 2

УМЕЛЫЙ РАССКАЗЧИК

Мы думали, Лэнки проведет с нами одну только ночь, но прошло еще три недели, а он все оставался на ранчо. И каждый день мы боялись, что он вот-вот снимется с места и покинет нас навсегда. Сама мысль об этом приводила в уныние, так как Лэнки оказался одним из самых занятных и веселых людей на свете. «Плут-словоблуд» — назвал его наш хозяин, и в этом не было ничего оскорбительного. Нет, это звучало совершенно безобидно, точно так же, как и другие определения такого рода — «задиристый балбес» или «дурак до работы», к примеру.

Конечно, работяга из Лэнки был не ахти какой. Первые несколько дней наш долговязый друг был настолько слаб и немощен из-за шипов и колючек, в которые угодил, слетев со своей лошадки — как, по крайней мере, следовало из его сомнительного рассказа, — что любые движения причиняли ему массу страданий. Но потом стало совершенно ясно, что независимо от состояния здоровья Лэнки не бывает в рабочей форме. Не важно, что требовалось сделать, — все связанное с физическим трудом тяготило его необычайно.

Долговязый частенько вступал с нами в разного рода сделки. Его искусные руки ловко проделывали самые разнообразные штучки — впору заправскому фокуснику, и очень скоро выяснилось, чего он от нас хочет. Нет, Лэнки никогда не требовал доллар у того, с кем поспорил, если парню не удавалось отыскать, допустим, нужную карту, но зато просил починить ему уздечку, или подправить новенький стремянный ремешок, или еще чего-нибудь вроде этого. Бывало, он просил почистить щеткой или скребницей своего мустанга — в чем эта животина никогда не нуждалась — против пятидесяти центов в залог того, что вытащит из твоей куртки кролика. Подобный фокус Лэнки проделал однажды со мной, и, когда он запустил мне за пазуху руку, я, к своему изумлению, тут же почувствовал, как что-то там карабкается и трепыхается, и перепугался до полусмерти. А Лэнки уже держал кролика за шкирку.

Все просто покатывались со смеху, глядя на это невероятное зрелище. У одного лишь фокусника лицо оставалось серьезным, когда он пояснил нам:

— Кролика можно вытащить не из каждого. Только открытое сердце и доверчивая душа позволят крольчишке забраться внутрь. Но, как видите, наш Нелли Грэй прямо-таки набит кроликами!

И тут же, без всякой паузы, он извлек из-под моей куртки еще одного зверька, и тот, отпущенный на волю, мгновенно — как и первый — растворился в сумерках.

Следует пояснить, что полное мое имя — Нельсон Грэй и обычно его сокращали до «Нельса», но Лэнки стал называть меня «Нелли», и кличка эта, вызывавшая во мне глубочайшее раздражение, с тех пор прилипла намертво.

Трюки, проделываемые Лэнки, дорогого стоили в таком глухом месте, как наше, и особенно после долгого дня изнурительных скачек по всей округе. Вместо того чтобы стать самым мрачным местом в штате, ввиду нависшей над нашим хозяином угрозы, ранчо превращалось теперь по вечерам в веселейший уголок на свете.

Дэн Порсон взял за правило приходить в конце дня к дому, где жили мы, наемные работники, и сидеть вместе с нами часок-другой после ужина, внимая причудливым рассказам Лэнки. Когда тот начинал очередную байку, мы затихали в ожидании чего-нибудь интересного и, затаив дыхание, слушали каждую новую историю. Как-то раз Дэн даже заявил, что удовольствие иметь на ранчо одного такого рассказчика, как Лэнки, стоит жалованья двух хороших ковбоев, и предложил плату за время, потраченное на рассказы!

— Я уже был однажды платным рассказчиком, — ответил на это Лэнки, — и, уж поверьте, никогда больше за такое дело не возьмусь.

— Когда же ты мог быть платным рассказчиком? — не удержался я от вопроса.

И это мое восклицание положило начало новой истории, хотя вообще-то что угодно могло подтолкнуть Лэнки к очередному рассказу.

— Нанялся я как-то на двухмачтовый бриг, и была там на борту парочка прилипчивых и придирчивых парней. Сколько мы таскались по Тихому океану, оба лакали какую-то жалкую бурду под названием пиво, которую сами же и варили. И вот как-то вечером, когда мы подходили к одному порту на Соломоновых островах, принялись они совать мне в глотку ковш своего мерзкого варева.

— И ты тут же врезал им обоим как следует. А, Лэнки? — хитро усмехнулся Порсон.

— Да ну, какой из меня боец? Слишком уж я тощий и длинный, чтоб годиться для таких дел. Но когда те психи вдвоем поперли на меня, я вспомнил, что почти весь свой заработок благополучно просадил в покер и теперь ничто не привязывает меня к этому суденышку. Короче, я прыгнул за борт и поплыл к берегу.

— А акулы разве не тронули тебя? — удивился я. — Те воды ведь просто кишат акулами, правда?

— Теперь, когда ты мне напомнил, скажу, что и в самом деле там полным-полно этих тварей. И вообще, нет ничего лучше начитанного парня, чтобы вовремя подсказать старому джентльмену нечто такое, что иначе совсем вылетело бы из головы. Да, там была уйма акул, но еще за много лет до этого случая я успел заметить, что они не особенно спешат полакомиться мною. В тот вечер тварей было так много в воде вокруг меня, что их то и дело приходилось расталкивать руками, дабы пробить дорогу к берегу. И все-таки я наконец ступил на твердую землю, счастливо избежав побоев, которыми грозила стычка с проклятыми пивоварами. Ну а дальше я потопал прямиком в глубь острова и шагал до тех пор, пока не наткнулся на бивачный костер и не учуял запах жареной свинины. Ориентируясь на этот запах, я в конечном счете прибыл в чертоги местного царька. Под его властью было множество деревень, и, когда выяснилось, что я говорю по-английски, парень страшно обрадовался, так как немного знал этот язык и жаждал в нем попрактиковаться. В тот вечер, сидя у костра, я рассказал несколько историй, и они привели царька в такой восторг, что он выделил мне на ночь отдельную хижину — что-то вроде дома для почетных гостей, так бы я ее назвал. А наутро, только я проснулся, глядь — рядом уже стоят двое черномазых, присланных дождаться моего пробуждения и пригласить на завтрак к его величеству.

Я снова пошел к вождю, и мы вместе позавтракали; а потом весь день, час за часом, я уплетал его кушанья — монарх и сам каждые полчаса подносил ко рту очередные несколько ложек еды, попивая его ликер, который изрядно попахивал дымком, и травил всякие байки. Вот так и беседовали мы с ним по-английски. То есть вождь сидел, курил, пил и слушал, а я сидел, пил, курил и рассказывал, рассказывал, рассказывал… Это был один из лучших дней в моей жизни. А к концу его туземный владыка сказал, что со мной все будет в полном порядке и что он хотел бы оставить меня при дворе в качестве главного советника, наивысшего старейшины или визиря — как хотите, так и называйте.

Конечно же я не возражал. Такая жизнь меня вполне устраивала — уж куда лучше, чем пить мерзопакостное варево на покинутом мною корабле. Итак, вождь одарил меня рулоном ситца и отправил на ночь в отведенную мне хижину.

Проснувшись утром, кроме слуг, выделенных мне еще накануне, я обнаружил подарок в виде женщины и двух поросят. Свинок я поджарил, а женщину отправил обратно, потому как люблю, чтоб в доме было тихо и мирно, пусть даже дом этот — всего лишь хижина.

Царька немало удивило, что я отверг невесту. Когда я снова появился у него в тот день, его величество выстроил передо мной дюжину маленьких красоток, густо намазанных и раскрашенных с ног до головы да вдобавок еще и с кольцами в губах. Я сказал, что до смерти рад оказанной чести, но только вот в чем дело: на меня наложено колдовское заклятье, и как только я женюсь, с той самой минуты и до конца дней своих не смогу рассказать ни единой истории. Услышав это, царек мигом прогнал с глаз долой все это стадо. А я уселся на прежнее место и начал первую за то утро байку.

Так продолжалось шесть месяцев, и все это время я как сыр в масле катался, имея все, что только мог пожелать — и из еды, и из питья. Больше того, каждый день я получал подарки — от поросят и рулонов ткани до бус, ружей и патронов. Однажды мне преподнесли настоящее боевое каноэ, а в другой раз — пригоршню великолепных жемчужин. Но проблема заключалась в том, что каждый день я должен был рассказывать какие-нибудь новые истории. Единственной передышкой стала для меня война с соседями, но длилась она всего неделю — до тех пор, пока нашим врагам не надоело выслеживать нас в лесу. Туземцы заключили мир, и мне пришлось вернуться к выполнению своих обязанностей. Мне полагалось травить вождю всякие байки, пока он не уснет, и опять молоть языком, как только он проснется.

Я рассказал ему все истории, какие мне только доводилось когда-либо услыхать, и все истории, которые смог сочинить сам. Я повторил ему всю чепуху, уже выданную раньше, конечно же значительно ее приукрасив. Потом я принялся за переработку всего, что мне довелось прочесть в книгах, причем умудрился сделать их в два раза длиннее и запутаннее, чем в оригинале. Но уже тогда я почувствовал, что слова льются из меня все медленнее и медленнее. Наконец я пришел к выводу, что наступит день, когда я исчерпаюсь полностью. И вот он настал. Я сам себе не мог поверить, но это и впрямь случилось. Я открыл рот, собираясь начать обычный треп, и не сумел выдавить ни единого слова! Ни единого! Можете себе представить? Я не мог сказать даже: «на следующий день», или «как я уже говорил», или «а теперь вернемся к Биллу, которого мы оставили в ожидании пиратов на опушке леса»… О нет, я не мог издать ни звука, вообще ничего — я и в самом деле выскреб все до дна! Вождь спросил меня, в чем дело, и я ответил, что, должно быть, кто-то, пока я не видел, вытащил из меня затычку и оставил открытым на пару предыдущих ночей, а в результате вытекли все слова до последнего.

Услыхав это, царек широко раскрыл глаза и изумленно вытаращился на меня. А затем он раскрыл также рот и заревел и зарычал. Он вопил, что я всего-навсего жалкий притворщик, а никакой не знахарь, никакой не мудрец. Потом вызвал охрану и велел порубить меня на мелкие кусочки и поджарить на корм свиньям: мол, в сыром виде им такого не одолеть — уж больно тощий и жилистый; кожа да кости, одним словом. Но мне удалось пронырнуть между ногами начальника стражи, и тот повалился наземь, перегородив дверь на время, вполне достаточное, чтобы я мог удрать за пределы досягаемости их оружия. С таким стартом и имея все шансы угодить на вертел, я мчался что было духу до самого берега, далеко обгоняя туземных вояк.

А там я увидел корабль, который бросил якорь в гавани совсем недалеко от берега. Я прыгнул в воду что твоя утица и поплыл к нему. Мне сбросили канат, и я кое-как вскарабкался наверх. И что бы вы думали, я увидел, оказавшись на палубе?

— Что? — полюбопытствовал я.

— А парочку тех самых негодяев, спасаясь от которых сиганул за борт шесть месяцев назад! Они как раз завершили полный круг торгового плавания и теперь стояли передо мной, ухмыляясь, один другого краше — просто передать не могу, до чего обрадовались встрече!

— И что они сделали с тобой?

— Ну, как я уже говорил, боец из меня аховый, — проворчал Лэнки, — так что не стоит упоминать о том, что случилось дальше. Да я и слов-то подходящих не подберу. Но как бы то ни было, вот вам истинная причина, по которой я больше никогда не возьмусь наниматься рассказчиком.

Такая манера повествования типична для Лэнки. Его истории большей частью были выдуманными, но никто не смог бы угадать, что он сочинил, а что происходило на самом деле. И всегда оставалось ощущение, что какая-то часть рассказа была-таки правдивой, вот только пойди разбери, какая именно. После очередного выступления Лэнки мы, бывало, пытались сообща выделить истинные события из всего только что услышанного, но так-таки ни разу не сумели прийти к единому мнению на сей счет. Единственное, с чем соглашались все, это что Лэнки — самый непринужденный, естественный, мастерский лжец, какой только объявлялся в наших краях.

Вот так шли у нас дела, пока на ранчо не вернулся старик Джефф Порсон и все не испортил. Увидев, что Лэнки сидит в дверях дома для работников, в то время как солнце еще высоко в небе, он первым долгом спросил:

— Ты что, отпросился? Взял выходной? Или тебя уволили и ты ждешь, чтобы кто-нибудь подбросил до города?

Глава 3

БАНДИТ

По манере задавать вопросы Лэнки мог бы догадаться, что Джефф Порсон — важная Порсона на ранчо, но, глядя на его забавную, если не сказать больше, одежду и неказистый вид — впоследствии он признался мне, что никогда раньше не видел столь странно одетого хозяина, — Лэнки спокойно ответил:

— Да нет, я как раз занят своим обычным делом, незнакомец.

— И что же это у тебя за обычное дело, а? — поинтересовался Порсон.

— Размышлять за весь здешний люд.

— А, так ты, значит, мыслитель, вот оно что…

— Точно так же, как знахарь и шаман, — уточнил Лэнки. — Кстати, могу рассказать тебе историю об одном шамане, который вызывал дождь для индейцев сиу.

— И как долго ты занимаешься здесь этим своим делом? — Порсон пропустил мимо ушей предложение Лэнки.

— Почти три недели, братец.

— Будь я проклят, если сегодня не последний день твоего пребывания здесь. Сворачивай вещички!

— Интересно, кем ты можешь быть, чтоб так командовать, приятель? — задумчиво пробормотал Лэнки.

— Джеффом Порсоном! — рявкнул что есть мочи старик. — Убирайся отсюда! Проваливай! Я тебе покажу шамана!

— Так ты и есть Джефф Порсон?

— Двигай!

— Хорошо, — согласился наконец Лэнки. — Это меня вполне устраивает. Вот только выбраться я отсюда смогу не раньше чем завтра утром.

— Так что, я тебя еще и уговаривать должен? — процедил Порсон сквозь зубы. Он издавна слыл грубияном и скандалистом.

— Я всегда открыт для дискуссии, но сам видишь, как все складывается.

— И как же? — фыркнул Порсон. — Насколько я понимаю, тебе светит одна-единственная возможность — убраться отсюда, да поскорее.

— Но почему? — не унимался Лэнки. — Скажи, ты позволил бы кому-нибудь свидетельствовать в суде, не установив толком, кто он такой?

— Так что же получается?.. — протянул Порсон.

— А вот то и получается, — перебил его Лэнки. — Рад бы я тебе угодить, но не могу, пока не удостоверюсь, что ты действительно Джефф Порсон, хозяин этого ранчо.

— Пойди и спросил у повара, ты, кретин! — взорвался старик.

— А, ну теперь-то уж мне все ясно, приятель. Ты — не Джефф Порсон. Никак ты не можешь быть отцом такого замечательного парня, настоящего джентльмена. Отец Дэна Порсона ни за что не обозвал бы кретином безобидного бродягу. Нет, сэр, кем бы вы ни были, вы — не отец Дэна Порсона. И значит, я должен дождаться его возвращения.

Тут Джеф Порсон окончательно вышел из себя. Старик бросился в дом, схватил винтовку, но тут его увидел повар и отговорил от поспешных, скоропалительных действий. Вдобавок он рассказал Порсону немало хорошего о Лэнки. Тем не менее, когда мы — Дэн и все прочие — возвратились домой на закате того долгого дня, старик Джефф по-прежнему кипел. Лицо его побагровело от гнева, который он тут же и обрушил на беднягу Дэна. Он хотел знать, что все это значит и с какой стати по двору слоняются всякие лодыри и бездельники, а потом ткнул пальцем в сторону Лэнки и велел немедленно прогнать его со двора.

Хуже всего, что сказано это было в присутствии Лэнки, а тот сидел как ни в чем не бывало на пороге нашего дома и постругивал ножом какую-то палку, приветственно кивая нам всем поочередно и улыбаясь, как добродушный и ленивый старый бродяга, каковым он, в сущности, и являлся.

Дэн Порсон покачал головой, слегка нахмурив брови, и попытался отговорить отца от столь сурового решения. Но, увы, безрезультатно. Никакие компромиссы не представлялись возможными ввиду того, что приказ Порсона-старшего прозвучал совершенно недвусмысленно и в присутствии Лэнки.

— Послушай, отец, — обратился Дэн к старику. — Это же Лэнки, и любой из нас согласился бы лучше потерять троих опытных работников, чем его одного. Все это время, пока тебя не было здесь, он веселил нас, поднимал нам настроение!

— Так вас нужно развлекать? — взревел старик. — Хорошо, я подниму вам настроение! Я сгоню сюда музыкантов, чтобы эти парни смогли вдоволь повеселиться. Но ты, Дзн, либо прогонишь отсюда этого никчемного пса, либо сам уберешься!

Бац! Именно так это и прозвучало. Порсоны всегда отличались скверным характером, и Дэн был ничуть не сдержаннее своего родителя.

Он тотчас взбеленился и, швырнув шляпу наземь, воскликнул:

— Если я уберусь с ранчо, то никогда больше ноги моей здесь не будет!

— Ну и не возвращайся! И это в благодарность за все мои заботы о тебе…

— Я свое слово сдержу, — не уступал Дэн.

— Довольно, мистер Порсон, — вмешался в их спор Лэнки, — глупо было бы из-за меня разругаться с собственным сыном. Я сейчас же уеду.

— Если уедешь ты, Лэнки, то уеду и я, — с угрозой в голосе заявил Дэн.

— Ну нет, теперь я и сам не позволю тебе остаться, — заорал его отец. — Прочь отсюда, а я лучше найму кого-нибудь другого, первого встречного, чтобы управлял за меня хозяйством.



— А я предпочту работать на кого угодно, только не на тебя, — пригрозил Дэн в свою очередь.

Ситуация, как видите, сложилась крайне скверная, и всем нам хотелось бы ее изменить, но не было никакой возможности угомонить эту парочку.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы вдруг на краю холма не показался мексиканский мальчишка верхом на лошади и, спускаясь по склону, не прокричал нам:

— Эй! Гринго!

Неслыханное дело! Мы просто остолбенели от такой наглости. Вполне нормально, когда между собой или в своей собственной стране мексиканцы называют американцев «гринго», но чтобы мексиканский юнец обращался подобным образом к целой толпе взрослых американцев! Это нас прямо-таки ошарашило.

Лефти Гинесс стащил с головы шляпу и отвесил нахалу глубокий поклон.

— Чего изволите, сеньор? — издевательски спросил он.

— Нет ли среди вас Дэна Порсона? — как ни в чем не бывало крикнул дерзкий юнец, резко осадив своего мустанга прямо перед нами.

— Я — Дэн Порсон, — отозвался Дэн. — И чего тебе надо?

— Мне — ничего, — ответил мексиканец, — а вот мужчина на той стороне холма очень хочет тебя видеть. Его имя — Том Экер, и он рассчитывает встретиться с тобой один на один!

Да уж, воистину беда не приходит одна. События разворачивались все быстрее. Сперва — стычка Дэна с отцом, а теперь вот заявляется этот душегуб Том Экер, чтобы совсем добить молодого Порсона.

Но что мы могли поделать? Не идти же всей толпой против Экера? Это показало бы, что Дэн Порсон струсил, и навсегда испортило ему жизнь.

Так что, как бы сильно мы ни желали помочь Дэну, нам не оставалось ничего, кроме как стоять в стороне, предоставив бедняге самому разбираться с Экером.

Во всяком случае, могу с удовольствием отметить, что хотя бы одна неприятность на этом завершилась. Я имею в виду глупую ссору отца и сына, которой мигом настал конец.

Джефф Порсон повернулся к Дэну.

— Сын мой, — сказал он, — ни один человек не посмеет тебя осудить, если ты пошлешь такого матерого убийцу, как Экер, ко всем чертям.

— Может, никто другой и не осудит, но сам я себя не прощу. Я поеду на ту сторону и встречусь с ним.

Старик неожиданно ухмыльнулся. Занятно было наблюдать, как на побледневшем от тревоги лице Джеффа мелькнуло едва уловимое удовлетворение и даже почти удовольствие, когда он увидел, что сын не пытается увильнуть от смертельно опасной встречи. Все мы чувствовали то же самое. Мы знали, что Экер убьет несчастного Дэна — уж в этом-то можно было не сомневаться. Но вместе с тем в душе мы хотели, чтобы он непременно пошел и сразился с бандитом.

Но тут заговорил Лэнки:

— Все-таки это несправедливо. Почему ты должен перебираться через холм? Отчего бы и Тому Экеру не пройти половину дороги? Можно устроить так, чтобы он не переходил на эту сторону, а ты — на ту. Ровно на полпути между вами есть подходящее место, и это вершина холма.

Мальчишка-мексиканец уже понесся на своем мустанге через холм докладывать хозяину о готовности Дэна встретиться с ним, и, кинув взгляд наверх, я живо представил обоих дуэлянтов на вершине холма — лицом к лицу, верхом на лошадях; затем — два решительно вскинутых револьвера, выстрел и — Дэна, замертво падающего с седла.

От одной только мысли об этом меня мороз по коже продрал.

Я видел, Дэн тоже прекрасно понимает, что шансов на спасение у него нет. Он помрачнел и стал серым как зола. Нет, скорее — как камень, потому что оставался таким же твердым и непоколебимым.

— Побудь здесь еще минутку, — попросил Лэнки, — а я переберусь через холм и попробую уговорить Экера встретиться с тобой на полпути между вами.

Не дожидаясь ответа, он начал подниматься по склону. И когда фигура Лэнки завиднелась на вершине холма — на фоне неба, озаренного золотом уходящего солнца, — стало видно, как он остановился, свернул сигарету и, прикурив ее, зашагал дальше, вниз, постепенно исчезая из поля зрения. Только клубы табачного дыма, высоко поднимавшиеся над головой Лэнки, выдавали, в какую сторону он идет.

Мы застыли в ожидании. Над ранчо повисла настолько мрачная и гнетущая тишина, что Лефти, пытаясь разрядить обстановку, стал рассказывать, как тяжело пришлось ему потрудиться днем, вытаскивая корову из глубокой трясины. Мы все старательно притворялись, будто слушаем с интересом, — все лучше, чем хмуро и напряженно стоять в зловещем молчании, ожидая неведомо чего.

И тут, словно молотом по голове — банг! — прогремел выстрел! А следом — еще один! И тут же — топот копыт мчащейся на полном скаку лошади!

Глава 4

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ С ЭКЕРОМ

Мы просто окаменели — можете себе представить, что творилось у каждого в душе. Все, что мы чувствовали в этот момент, выразил Дэн:

— Если Лэнки получил то, что по праву причиталось мне…

Вот и все, больше — ни слова. Дэн и так процедил это сквозь зубы, но все поняли, что он имеет в виду: коли и в самом деле из-за этого убийцы Тома Экера с Лэнки случилась беда, Дэн постарается настичь его и жестоко отомстить!

Но не успел молодой Порсон ступить и шагу, как на вершине холма вырисовалась одна из самых забавных картин, когда-либо виденных мною: великий Том Экер, собственной персоной, верхом на стройной породистой лошади — сплошь серой, до самого кончика хвоста, с длинными тонкими ногами, словно одетыми в чулки из темного шелка, и с черной уздечкой. Более изящной и утонченной лошадки вам не удалось бы найти — хоть целый год разъезжайте по всей округе.

Экер управлял ею при помощи коленей, а левой рукой поддерживал запястье высоко поднятой правой. Следом вразвалочку, широким и неторопливым шагом выступал Лэнки. То, как они перебирались через холм и спускались по склону, породило в моем уме такое сравнение: старый тощий бык с выпирающими наружу ребрами лениво тащится за грациозным и величественным горным львом. Все в облике Тома Экера указывало на необычайные ловкость, изящество, быстроту, а также — на таящуюся в нем грозную и опасную силу.

Издалека было видно, как Лэнки недоверчиво трясет головой, словно никак не мог оправиться от изумления. Наконец, подобравшись поближе к нам, он прокричал:

— С Экером произошел несчастный случай. Он поранился, Дэн, и никаких проблем не будет. Пусть кто-нибудь из ребят поживее смотается в дом за сумкой с медикаментами. Надо сделать перевязку!

Старый Джефф Порсон сам помчался в дом. Прославленный Том Экер, проезжая мимо нас, сидел в седле величаво, как король, а его красивое смуглое лицо не повернулось ни на дюйм — казалось, что он просто никого не замечает. Мы толпились сзади, не говоря ни слова и лишь недоуменно поглядывая друг на друга. Когда мы дошли до дома, Экер уже исчез внутри, чтобы перевязать руку, а за ним туда же направился и Дэн Порсон. Лэнки остался с нами и объяснил, что произошло.

— Самая распроклятая штука, какую мне только доводилось видеть, — начал он, покачав головой и несколько раз моргнув. — Перебравшись через холм, я увидел, как мальчишка-мексиканец втолковывает что-то Тому Экеру, а тот с совершенно великолепным и гордым видом пожимает плечами в ответ. Я подошел поближе и обратился к Экеру без всяких церемоний: «Послушай, Том, почему бы вам с Дэном не подняться на вершину холма, чтобы представление происходило в таком месте, где всякий сможет увидеть, что и как?»

А он, слегка поворотясь в седле в мою сторону, так и выпалил: «Кто это решил, будто я дважды стану повторять одно и то же?» Тут он проделал ловкий фокус со своим револьвером — выхватил его Бог весть откуда в мгновение ока, наверное, хотел меня напугать. Готов спорить, вы ни в жизнь не видали ничего подобного. Я и глазом моргнуть не успел, а он уже вытащил здоровенный кольт. Очень искусный трюк, но почему-то револьвер запутался в рукаве куртки. Что ж, и такое порой случается один раз на десять миллионов. Зацепившись, кольт выстрелил, отчего руку вывернуло, и револьвер врезался ударником в запястье, проделав в нем довольно серьезную рану, уж за это-то я могу ручаться! После этого пушка выскользнула и, отлетев, стукнулась о землю на довольно приличном расстоянии. И снова — ба-бах! Видите, каким вспыльчивым бывает порой этот чертяка кольт!

Едва Лэнки добрался до конца этой поразительной истории, мы засыпали его множеством вопросов, а он отвечал сразу, ни на секунду не задумываясь. Вдруг двери дома распахнулись, и оттуда вышли оба Порсона вместе с прославленным Томом Экером.

Не каждый день удается взглянуть на парня вроде Экера с такого близкого расстояния. Грандиозное зрелище! Я имею в виду, что невольно восхитился, глядя, как ладно он скроен, как гордо и величаво сидит на крепких, широких плечах голова, как легок и пружинист его шаг. Но сам Экер, похоже, в тот момент не особо гордился собою. Крепко сжатые губы побелели, а в глазах полыхал неистовый дьявольский огонь. Казалось, стоит этому пламени вырваться на волю — вмиг сожжет дотла любую человеческую жизнь.

Экер подошел к своей серой красавице и, коснувшись холки левой рукой, легко, как пушинка, взлетел в седло. Носки его сапог так точно вошли в стремена, как если бы каждая нога обладала собственным умом и глазами.

Экер, подбирая поводья, смотрел куда-то вдаль поверх нас, а кобыла повернула к нему голову, показывая, как сильно любит своего хозяина и готова возить его с большей радостью, чем любого короля.

Смертоносный взгляд прошелся по нашим напряженным лицам, как будто Экер хотел навеки запечатлеть в памяти каждого.

Аккуратно перебинтованные правую кисть и запястье он бережно прижимал к груди. Но все же подобная рана не могла вывести из строя великого Тома Экера — если все, что он нем рассказывали, было правдой. А говорили, будто левой рукой он обращается с оружием не менее ловко и умело, чем правой!

Но каковы бы ни оказались возможности левой руки Тома Экера, в тот вечер он не стал их нам демонстрировать, а только спросил Дэна:

— Ты — Дэн Порсон, так?

— Да, — последовал ответ.

— Я — Том Экер, — запоздало представился бандит. — Сегодня расклад не в мою пользу, но я еще вернусь за тобой, Порсон. Хочу, чтобы ты не забывал об этом!

Не успел Дэн хоть слово сказать в ответ, Экер повернулся и, ткнув указательным пальцем в сторону Лэнки, сказал:

— А с тобой, Лэнки, я бы не прочь обменяться еще парой слов.

— Само собой, — любезно кивнул тот и длинными шагами поспешил за кобылкой Тома Экера. Серая красавица понесла хозяина вверх по склону, а он не удосужился сказать нам ни «до свидания», ни «спасибо» — за доброе обхождение и заботу о раненой руке.

Когда они удалились от нас шагов на тридцать — сорок, Экер остановил лошадь и что-то сказал Лэнки. Говорил он быстро и энергично, низко склонившись в седле, а Лэнки как будто извинялся, судя по жестам и виноватым пожатиям плеч.

Затем Экер легонько тронул шпорами кобылицу, и она вихрем помчалась вдаль, да так, что грива и хвост развевались на скаку почти горизонтально. А Экер сидел в седле так изящно и гордо, как сумеет разве что один человек из десяти тысяч.

Как раз в тот момент из дому вышел старик Порсон.

— Что этот никчемный бродяга Лэнки сделал с Экером? — проворчал он.

— Ничего, произошел всего-навсего несчастный случай, — печально сказал Дэн Порсон. Последние слова бандита, верно, все еще звучали у него в ушах. — Экер хотел напугать Лэнки, но револьвер зацепился и отскочил, поранив ему руку ударником. Вот и все.

— Все? — воскликнул Джефф Порсон. — Ты и вправду веришь, что это все? — И, покачав головой, он со странной ухмылкой добавил: — Однако такой ерунды оказалось достаточно, чтобы маленький мексиканский наглец бросился наутек, спасая свою шкуру. А парней вроде него — из молодых да ранних — обычно не пугают несчастные случаи!

Слова старика заставили нас по-новому взглянуть на происшедшее. Я увидел, как старшие работники понятливо закивали, бросая друг на друга многозначительные взгляды.

Затем вернулся Лэнки. Его безобразное лицо, казалось, еще больше перекошено, чем всегда.

— Свяжись вот с этакими людоедами, — проговорил он озабоченно, — и нипочем не угадаешь, когда они взбеленятся и когда кровь у них закипит. Что бы, вы думали, он хотел сказать мне вон там?

Увидев наши недоуменные взгляды, Лэнки продолжал, сокрушаясь:

— И с чего весь сыр-бор? Просто из-за того, что я стоял рядом, когда с Экером приключилось несчастье. Но он обвиняет в этом меня, черт его подери! И обещает рассчитаться со мной. Со мной! Но почему? Что я ему сделал?

— Где он мог так хорошо и быстро выучить твое имя, Лэнки? — неожиданно спросил Лефти.

— Я сам ему представился. Это — первое, что я сделал, перебравшись через холм. Запомните, первейшая мера безопасности, коли вы повстречались с бандитом, — быстренько назвать свое имя. Иногда это может уберечь от удовольствия схлопотать пулю по ошибке. Но теперь, видать, мне остается одно — сматывать удочки и поскорее убираться отсюда, пока Экер не вернулся обратно и не устроил в мою честь салют из пары кольтов. Так что я сейчас же сворачиваю одеяло и… Но, черт возьми, у меня ведь нет своего одеяла! Значит, просто выведу из конюшни мустанга и тут же дам деру.

— Иди в дом, Лэнки, и забери одеяла, которыми здесь пользовался, — остановил его Дэн Порсон. — Они — твои. Но зачем тебе ехать прямо сейчас, на ночь глядя? Да и вообще, стоит ли уезжать? Для нас ты — просто находка, Лэнки. Ты приносишь удачу. Нам будет очень тебя не хватать.

— Весьма любезно с твоей стороны, — заметил Лэнки.

Он повернулся и выжидающе посмотрел на старого Джеффа Порсона.

Тот, опустив голову, буркнул:

— Иди и возьми одеяла. Они — твои, как сказал Дэн. Но я не буду уговаривать тебя остаться. Кто знает, может, ты больше несчастий на нас навлечешь, чем принесешь удачи, если застрянешь тут…

— Что ты хочешь этим сказать, земляк? — осведомился Лэнки, нарочито растягивая слова.

— Ты сам все прекрасно понимаешь, и я не стану ничего объяснять, — ответил старик.

В сгущающихся сумерках Лэнки быстро зашагал к дому для рабочих. Когда он уже добрался до двери, навстречу вышел повар и громко ударил в большой обеденный колокол, приглашая всех к столу.

Джефф Порсон вдруг хитро подмигнул:

— Эй, парни! Кто хочет увидеть забавную штуку, идемте за мной. Но, чур, осторожно! Ступайте мягко, без всякого шуму. А лучше снимите ботинки, если хотите кое-что увидеть. Эй, кок, — скомандовал он повару, — продолжай бить в колокол, понял?

С этими словами — в то время как повар и дальше вызванивал обеденный сигнал — старик направился к дому, а за ним, крадучись, и все остальные.

Остановившись у порога и осторожно заглянув в дверь, мы увидели вытянутый силуэт Лэнки, занятого свертыванием и укладыванием подаренных ему одеял.

Джефф Порсон легонько оттолкнул нас в сторону и заорал что есть мочи:

— Руки вверх, черт тебя подери!

Прокричав это, он и сам отскочил от двери, спеша укрыться.

В полумраке комнаты как будто черная молния промелькнула. Это был Лэнки. Как я говорил, он всегда казался невероятно медлительным и неуклюжим. Так оно и было… в обычных условиях. Теперь же, едва услыхав дикий вопль старика Порсона, Лэнки в мгновение ока превратился в ловкого и стремительного горного льва. Он прянул наискосок от двери и ничком приземлился на пол. Но до того, как Лэнки принял это положение и еще кувыркался в воздухе, выстрелил его револьвер. Пуля пролетела сквозь дверной проем и со свистом вспорола воздух в доле дюйма от моего уха. Честно говоря, я до сих пор вздрагиваю при одном только воспоминании об этом!

Мы все изумленно вытаращились друг на друга. Проклятое лязганье обеденного колокола прекратилось, как только грохнул выстрел, а затем я увидел, что старый Порсон покачивает головой с таким видом, словно бы он чем-то весьма доволен.

Глава 5

НОЧНАЯ ВСТРЕЧА

Минутой позже у него появились все основания расстаться с изрядной долей самодовольства, так как из дверей дома выскочила долговязая фигура Лэнки. Он догнал меня, сгреб обеими руками под локти, и я увидел прямо перед собой искаженное болью и страхом лицо.

— Пуля не зацепила тебя, сынок? — с тревогой в голосе спросил меня Лэнки.

— Она просвистела рядом — у самой щеки, обдав ее струей воздуха, — все еще дрожа, ответил я, — но никакого вреда не причинила.

— Слава Богу! — облегченно вздохнул Лэнки. Отпустив меня, он приложил руку ко лбу. — Минутку…

Лэнки обернулся и голосом, в котором явственно звучали металлические нотки, потребовал ответа:

— Кто кричал «руки вверх»?

Мы молчали. Ни единой улыбки вокруг — еще бы! Потом, немного помедлив, откликнулся-таки Джефф Порсон:

— Ну, земляк, это был я.

— Ты? Это ты крикнул? — переспросил Лэнки, не скрывая удивления.

Он подошел к Джеффу Порсону поближе и остановился перед ним — высокий, прямой, собранный. От былой неповоротливости не осталось и следа. Даже голос звучал, как никогда, твердо и жестко.

— Все это напомнило мне одну историю, — отчеканил Лэнки, — но историю слишком длинную, чтобы рассказывать ее сейчас. Она — о куче балбесов, и самым большим дураком из них оказался старший.

Смелый разговор, ничего не скажешь! Да, таких слов старому Порсону давненько не приходилось слышать, уж будьте уверены. Он не нашел что ответить и только плечами пожал.

Лэнки резко развернулся и зашагал к конюшне. Мы же потопали к дому, собираясь наконец поужинать, и по дороге никто не проронил ни звука.

Мы как раз умывались под насосом, когда Лэнки, притрусив на медвежьей, как он ее называл, лошади, остановился сзади и соскользнул с седла. Он обошел всех нас по кругу, каждому пожимая на прощанье руку. Я спросил, не останется ли он хотя бы поужинать напоследок, но Лэнки отрицательно помотал головой.

— Тень смерти коснулась меня, — сказал он, и улыбка исчезла с некрасивого, но такого знакомого лица.

Проходя мимо Джеффа Порсона, Лэнки пропустил его, не подав руки.

Надо отдать должное старику Джеффу — на сей раз он повел себя как настоящий мужчина, к чему у него, впрочем, хватало оснований.

— Я был не прав, Лэнки, — признался он. — Я был чертовски не прав, и прошу меня простить.

— Все в порядке, — кивнул наш долговязый друг, — чего я никак не мог бы сказать, лежи сейчас наш юный Грэй носом в землю с пробитой головой.

Дэн Порсон в последний раз попытался уговорить Лэнки остаться с нами, но тот ни в какую не хотел задерживаться — даже просто поесть. Лэнки заявил, что ему пора отправляться в дорогу, и через десять секунд уже следовал по ней. Старый мустанг враскачку заковылял вверх по склону холма, постепенно растворяясь в сумерках вместе с хозяином.

Как только мы расселись за обеденным столом, слова так и хлынули потоком — особенно после первой порции жареного мяса с картошкой.

И естественно, весь разговор вертелся вокруг Лэнки.

— У меня, — заметил Джефф Порсон, — сразу мелькнула мысль, что он явно не тот, за кого себя выдает, и, чем черт не шутит, даже способен противостоять Тому Экеру. Я хотел вывести парня на чистую воду, но сами видите, что из этого вышло. Я предполагал, что пороху в нем немало, но и представить себе не мог, что его окажется так много и малейшей искорки достаточно для взрыва. Да, моя шутка, наверное, и в самом деле получилась глупой. Но зато теперь мы знаем, каким образом Том Экер поранил руку и каким образом мог с тем же успехом получить и дыру в голове!

Все немедленно согласились со стариком, и лица ребят помрачнели. Что касается меня, то я поглощал ужин в полнейшем тумане — та пуля пролетела слишком близко от моей головы! И кроме того, перед глазами все еще стояла изумительная сцена, разыгравшаяся не так давно в полумраке комнаты: я имею в виду мгновенное превращение неуклюжего долговязого Лэнки в проворную дикую кошку, стремительный полет от дверного проема и превосходящий всякое воображение выстрел из револьвера — ведь Лэнки стрелял еще в воздухе, но прицелился так точно, что у меня в ушах до сих пор не смолкал свист чудом минувшей голову пули.

Я снова и снова возвращался в мыслях к этому необычайному событию. И той ночью, и в последующие три или четыре дня на ранчо ни о чем так много не говорили, как о загадке Лэнки и о том, кем он мог быть на самом деле. Насчет его богатого приключениями прошлого сомнений ни у кого не было. Ни один человек не смог бы воспользоваться револьвером так ловко, да еще и таким способом, который продемонстрировал нам Лэнки, не имея за плечами длительной практики, и практики, скорее всего сопряженной со знанием, что вся твоя жизнь зависит от искусства обращения с оружием, от скорости и точности стрельбы.

После того случая я для себя решил, что никогда больше не осмелюсь судить о человеке по внешнему виду.

Прошло четыре дня с того вечера, как Лэнки покинул нас, когда со мной случилось происшествие, которое стоит того, чтобы о нем рассказать. Весь день я был занят объездкой маленького пегого мустанга. Это был сущий дьявол — норовистый, непокорный. Настоящий сгусток энергии! Все отзывались о нем как об очень ненадежном и непредсказуемом коне. Я хотел сам убедиться в этом; так как мне казалось, что в действительности мустанг не так плох, как о нем говорили; просто избыток энергии рвался наружу, требуя выхода и превращая его в горячего и раздражительного коня, как только на спине оказывалось седло. Парни с ранчо продолжали безуспешно приучать маленького мерина к узде и шпорам, пока это не стало настолько же невыполнимой задачей, как убедить кошку прогуляться по раскаленной плите. Так что, когда и я, в свою очередь, попытался поработать с этим дьяволенком, весь день превратился в мучительное испытание. К концу его я чувствовал себя измотанным и обессиленным до предела. Но кое-каких успехов я все-таки достиг! Дважды я вылетал из седла, крепко ударяясь о землю, так как наездник из меня довольно посредственный, но зато проникся глубокой симпатией к не в меру энергичной лошадке, и постепенно, сами собой, произошли кое-какие сдвиги в лучшую сторону. В конце концов, я всегда считал: то, что лошадь узнает о тебе, не менее важно, чем то, что ты узнаешь о ней.

Как я уже говорил, день выдался на редкость тяжелый, и когда к вечеру я привел мерина домой, он настолько изнемогал от усталости, что я решил поставить его в конюшню, а не отгонять на пастбище. После ужина все стали укладываться спать, а я вдруг вспомнил эту перепуганную, изнервничавшуюся животину и вернулся в конюшню почистить беднягу. Придя туда, я обнаружил, что мой маленький измученный мерин все еще не оправился от дневных испытаний и весь, с ног до головы, покрыт холодным потом, способным изгнать дух из тела, в отличие от здорового горячего пота, который всего лишь сгоняет лишний вес. Я протер коня насухо, и бедняжка пегий, поняв, что я хочу утешить его и вовсе не собираюсь наказывать за дневные промахи и ошибки, вдруг превратился в самую изумленную, кроткую маленькую лошадку на всем белом свете. Он вертел головой, принюхиваясь ко мне, а потом даже зашел в проявлении нежности и признательности так далеко, что легонько куснул мои волосы!

До сих пор он ни разу так и не прикоснулся ни к сену, ни к ячменю, но перед моим уходом сосредоточенно склонил голову над кормушкой, а вслед мне раздалось тихое благодарное ржание, словно конек предлагал еще немного побыть вместе.

Я шел к дому, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете и в то же время немного печалясь — любого приведет в уныние мысль о том, как много несчастий и невзгод мы рассеиваем вокруг себя непрестанно, тратя на это массу времени и сил, и как много радости и счастья могли бы мы получить легко и просто, потратив лишь половину этих усилий. Не то чтобы я так уж всерьез принялся философствовать, но все-таки, вспоминая пегого, я искренне и от всего сердца поклялся, что никогда не буду жесток с лошадьми, напротив, с каждой из них стану обращаться бережно и любовно. Внезапно почти у самого дома что-то промелькнуло перед моими глазами и скрылось за огромным бревном — стволом поваленного ветром дерева.

Это мог быть волк или даже горный лев. Но я до смерти перепугался, так как мне показалось, что, несмотря на размеры, в темноте мелькнул не зверь, а человек.

Мне было страшно проходить мимо громадного бревна, но я решил, что непременно должен сделать это, иначе мой личный, тайный счет удач и поражений пополнит еще одна черная метка, а их и без того было предостаточно. Еще несколько таких отметин — и я имел бы все основания считать себя презренным трусом!

Итак, я собрался с духом, вытащил кольт и, дождавшись, пока не почувствую в руке его холодную тяжесть, упрямо зашагал к бревну. Подойдя, я услышал, как совсем рядом чей-то вкрадчивый, тихий голос шепнул:

— Не стреляй, малыш!

От этих слов по всему моему телу пробежал электрический ток, взорвавшись искрами дикого ужаса, но я быстро сообразил, что прозвучали они легко и просто, без всякой угрозы.

Передо мной на фоне звездного неба неожиданно возник силуэт высокого и широкоплечего мужчины.

— Лэнки! — изумился я.

Он приблизился и, тронув меня за руку, сказал:

— Прости, Нельс. Я чертовски сожалею, что позволил обнаружить себя. Но хочу тебя успокоить: я здесь вовсе не для того, чтобы кому-нибудь навредить.

— О, я знаю, Лэнки! — воскликнул я. — Не такой уж я дурак.

— Ты славный малый, Нельс. Давай-ка отойдем подальше от дома, ладно?

Я пошел за ним, так терзаемый любопытством, будто множество иголок впивалось в мой мозг.

Лэнки я обнаружил по чистой случайности и настолько внезапно, что меня охватили страх и трепет. Стоило лишь подумать о человеке, прячущемся недалеко от нас и, как одинокий волк, скитающемся во тьме и холоде ночи.

Мы подошли к широкому пню. Лэнки сел, взмахом руки пригласив меня сделать то же самое. Я устроился рядом.

— Закуришь? — спросил Лэнки.

— Нет, — ответил я. — Я слишком взволнован и до сих пор нервничаю, а потому вряд ли сумею свернуть сигарету.

Довольно хихикнув, Лэнки насыпал табаку на бумагу, а затем я услышал легкие шорох и потрескивание.

— И отчего же ты нервничаешь, братишка? — полюбопытствовал мой долговязый собеседник.

— Как это отчего? Из-за тебя, конечно. Из-за того, что ты так неожиданно выпрыгнул прямо из темноты. По-моему, вполне достаточно, чтобы перепугаться не на шутку!

— Да у тебя просто море бесстрашия, Нелли, — снова захихикал Лэнки, опять вытащив на свет Божий проклятое прозвище, данное мне им самим в не столь отдаленные времена. — Нет, у тебя целый океан бесстрашия и силы духа, иначе ты ни за что не признался бы, что испугался. А именно скрытый страх, тот, что человек подавляет, загоняя глубоко внутрь, в конце концов замораживает и умерщвляет его душу!

Я задумался над этими словами. А Лэнки прикурил сигарету, и я заметил то ли искорку, то ли крохотный лучик света, пробившийся сквозь сомкнутые ладони, которыми он прикрывал огонек. На краткий миг лицо Лэнки осветилось, смутно проглянув сквозь облако дыма.

Тощее, вытянутое, да еще изуродованное лицо… что можно было разобрать на нем? Возможно, Лэнки чист как стекло. Но почему-то в голову лезли самые дикие и ужасные догадки о его прошлом, непременно связанные с кровью и убийствами. Да, картины льющейся крови всегда возникали у меня в уме, когда я думал о прошлом Лэнки.

— Я хотел бы потолковать с тобой кое о чем, малыш, — начал наконец Лэнки. — Не возражаешь?

— Нет, давай поговорим.

— Скажи, как тут сейчас обстоят дела?

— На ранчо? — удивился я. — Все нормально. А с чего бы вдруг…

Он резко оборвал меня:

— Да неужели вы не видите, что все силы ада ополчились против этого ранчо? — Лэнки остановился так же внезапно, как и начал, — аж нервно клацнули зубы. — Хорошо, — обронил он, немного помолчав. — Я рад, что все в порядке.

— Но объясни мне, что должно случиться? — спросил я.

— Знато б дело, стал бы я ползать здесь среди ночи? Расскажи-ка мне лучше о Джеффе Порсоне. Как он себя чувствует? Аппетит не потерял?

— Нет, по крайней мере не настолько, чтобы я мог заметить. Старик всегда съедает вдвое больше любого работника, хотя и сделать успевает вдвое больше любого из нас, должен заметить.

— Стало быть, он ничего не знает и ни о чем не подозревает. Что ж, и это неплохо. — Он вдруг поднялся. — Сделаешь для меня кое-что, малыш?

— Ну, — неуверенно протянул я, — пожалуй, да, Лэнки. Во всяком случае, постараюсь.

— Значит, говоришь, все идет нормально?

— Да, насколько я могу судить.

— Тогда сделай милость, поспособствуй тому, чтобы и дальше все шло нормально.

— О чем ты? Объясни толком!

— Забудь, что видел меня здесь. Не говори никому, ни единой душе, что столкнулся тут ночью со стариком Лэнки. По рукам?

Секунду поколебавшись, я кивнул:

— По рукам.

— Я всегда знал, что ты хороший малый, — объявил Лэнки прямо мне в ухо, — а теперь окончательно в этом убедился. Я верю тебе и буду верить впредь — что бы там ни произошло!

Я повернулся было, собираясь задать еще пару вопросов, но Лэнки уже ушел и очень скоро скрылся из виду, растворившись среди молодых тополей.

Глава 6

ПРИГЛАШЕНИЕ

Может показаться, что эта последняя, краткая встреча с Лэнки недостаточно важна и не стоило бы писать о ней, но было во всем этом нечто особое, и оно-то никак не давало мне покоя. Тайна прошлого Лэнки — вот что разжигало мое любопытство!

Джефф Порсон к тому времени успел навести о нем справки, где только можно. Он специально ездил в город и говорил с шерифом. Снимок, на котором один из наших парней как-то раз в числе прочих запечатлел и Лэнки, Порсон разослал буквально повсюду. Множество самых разных начальников — и полицейских участков, и отрядов приграничной полиции — видели эту фотографию, но не смогли ничего сказать о нашем таинственном знакомце. Он нигде и ни во что не был замешан, нигде и ни в чем себя не запятнал! Нет, не тянулось за ним никакого темного прошлого! Тем не менее Порсон получил три письма, чьи авторы, взглянув на снимок, сочли, что когда-то уже видели Лэнки — его лицо не из тех, которые легко забыть. Все трое заявляли, что, несомненно, где-то уже встречали парня с таким странным, искривленным лицом.

Но все же поиски ни к чему не привели — мы оставались практически в том же неведении. Мы знали только, что наш долговязый ленивый болтун, всеобщий любимец, весельчак и балагур Лэнки был на самом деле сущим дьяволом в том, что касалось обращения с оружием, а также человеком, умеющим за себя постоять. Мы почти не сомневались, что это его выстрел вышиб револьвер из руки прославленного Тома Экера, а Джефф Порсон заходил в предположениях и того дальше. Он считал, что, должно быть, Экер не впервые видел Лэнки, а хорошо его знал, ведь в тот день, когда эти двое встретились по ту сторону холма, на разговоры совсем не оставалось времени — стрельба началась немедленно!

— Где же Том Экер мог с ним познакомиться? — озабоченно вздыхал Джефф Порсон. — Бандит неожиданно появляется то в одной, то в другой части штата, и кто может угадать, где их дорожки пересеклись?

Но тут нас ждал очередной тупик. Поскольку Том Экер — из тех, кто пропадает часто и надолго, он мог встретить Лэнки не только в наших краях, а где угодно. Порой рассказы о нем доходили к нам с севера — из Канады, порой — с юга, из Мексики. Случалось, истории о похождениях Экера привозили даже из Чили и Аргентины!

— Вряд ли пустяковая царапина напрочь лишила Тома Экера энергии и боевого задора, — говаривал старик Джефф. — Он одинаково свободно владеет оружием обеими руками и потерял лишь один револьвер. Но, столкнувшись с Лэнки, моментально признал преимущество противника и предпочел отступить. Да, ребята, уж поверьте мне, этот Лэнки куда круче и искуснее самого Экера — великого и знаменитого Тома Экера! Реальные факты, о которых этот малый мог бы поведать нам, если б захотел, наверняка оказались бы куда более захватывающими и необыкновенными, чем все те байки, которыми он потчевал вас здесь три недели!

Два или три раза я чуть не проболтался о своей ночной встрече с Лэнки недалеко от нашего дома и только чудом успевал вовремя прикусить язык. Представляю, какая бы всех дрожь пробрала, узнай они, что Лэнки где-то рядом!

Самого же меня это обстоятельство заставило чутко спать теперь по ночам и весь день держать ухо востро.

За следующие несколько недель я извел патронов Бог знает на сколько долларов. Мой старенький крупнокалиберный кольт просто не знал передыху. Если я не стрелял по пням, мимо которых рысцой проезжал на лошади, то тренировался как можно быстрее выхватывать револьвер из кобуры, пока вконец не изодрал кожу на руках.

Но я не обладал талантом проделывать все это играючи. Я был неплохим, но посредственным, всего лишь второсортным стрелком, и не более того. Стоило чуть-чуть поторопиться — и я непременно мазал или в лучшем случае едва задевал край выбранной мишени. Для точной стрельбы мне требовался определенный запас времени, а его-то никогда не бывает на Диком Западе, когда вдруг начинается пальба. В таких случаях цель, как правило, находится рядом с тобой и победителем выходит тот, кто скорее на руку, даже если он опередил противника всего на тысячную долю секунды.

Тем не менее все эти дни во мне сидело предчувствие, что над нами нависло что-то ужасное и лучше поддерживать хорошую форму, дабы справиться с этим, когда настанет время. Так что я продолжал вовсю жечь порох и рассеивать по округе пули.

И беда не заставила себя долго ждать. Однажды она уселась вместе с нами за обеденный стол, и каждый обитатель ранчо немедленно увидел ее ужасное лицо. Явилась беда с почтой, за которой мы ежедневно посылали кого-нибудь к почтовым ящикам, прибитым к изгороди у перекрестка, в трех милях от ранчо. Проезжая мимо, почтальон оставлял там всю нашу корреспонденцию. И хотя большинство из нас вряд ли получало больше трех писем в год, мысль о возможном послании с утра наполняла наши души надеждой, а по вечерам заставляла понурить головы тех, для кого не пришло никаких известий.

В тот день пришло письмо Дэну Порсону, и он, как было принято на ранчо, вскрыл конверт прямо за столом. Я помню, как Дэн развернул его и, взглянув на штамп, сказал:

— Из Кэтхилла!

Это восклицание крепко остудило наши головы, уж будьте уверены, ибо Кэтхиллом назывался тот самый городок, где чаще всего околачивались братья Экеры.

Сначала Дэн, хмурясь, прочел письмо про себя, а затем и вслух.

Звучало оно приблизительно так:

«Дорогой Дэн Порсон! Как-то раз, несколько недель назад, я уже пытался встретиться и поговорить с тобой, а теперь хочу знать, не желаешь ли сам выбраться из дому и навестить нас.

Я не единственный, кто был бы рад повидаться с тобой. Мой брат уже поправился, и я частенько слышу, как он поминает твое имя

В среду вечером здесь состоится вечеринка с танцами. Неплохо бы и тебе на нее приехать. Все ребята очень обрадуются тебе, как и девчонки.

Поскольку мы шлем это приглашение вдвоем с братом, почему бы и тебе не прихватить с собой приятеля? Лично я предложил бы Лэнки, но бери, конечно, кого сам пожелаешь!

Искренне твой

Томас Экер».

Закончив читать, Дэн Порсон опустил голову, уставился в тарелку и стал нервно крошить лежавший рядом с ней хлеб.

Мы все переглянулись.

— Будь Лэнки здесь, я попросил бы его поехать со мной, — сказал Дэн. — Но Лэнки нет.

Он снова принялся крошить хлеб. А я увидел, как несколько вилок неподвижно застыли в воздухе, — их хозяева явно не смели шевельнуться и сунуть еду в рот. Каждого до смерти пугало, что именно его могут попросить откликнуться на только что полученное приглашение!

Меня это не беспокоило — я был самым младшим. Но мысль о нависшей над чьей-то головой опасности словно бы обдала меня могильным холодом, заставив вздрогнуть.

И тут Дэн проговорил:

— Ну, хорошо, может, кто-нибудь поедет-таки со мной? Как насчет тебя, Нельс?

Я так вжался в сиденье, что голова в плечи ушла.

Здоровила Лефти сидел как раз напротив меня, и я увидел, что он ухмыляется. Впрочем, скорее сочувственно, чем со злорадством.

— А, ладно, все нормально, Нельс, — отмахнулся Дэн Порсон. — Я не буду тащить тебя на подобное представление.

«Это очередная проверка того, на что я гожусь, — сказал я себе, — и на сей раз нужно встретить ее достойно. Никаких уверток! Я поеду на треклятую вечеринку — пусть даже и выставлюсь там трусом или дураком».

А поскольку надо было хоть как-то отреагировать на предложение, я выпрямился и изрек:

— Знаешь, Дэн, я вовсе не претендую на роль какого-нибудь там героя. И не стану притворяться, будто я — тот, кто тебе нужен. Но если ты и в самом деле хочешь, чтобы я ехал, я поеду.

По-прежнему не отрывая глаз от стола, Дэн ответил:

— Отлично, Нельс. Глядя на других наших парней, никак не скажешь, чтобы они провели уйму времени на танцах. Беседа со стаканом виски у стойки бара — пожалуй, все, на что они способны. Но ты, Нельс, ловко работаешь ногами. Отправимся вместе и будем вести себя так, будто решили хорошенько поразвлечься и весело провести время.

Он слегка отодвинул стул от стола и расхохотался, но визгливо и неестественно, после чего добавил:

— Это письмо заменит мне ужин. Я и так сыт по горло. Так что пойду-ка лучше подышу свежим воздухом.

Дэн поднялся и ушел, а я продолжал есть, старательно отгоняя прочь мысли о предстоящей поездке и притворяясь, будто ужасно голоден.

Но очень скоро я обнаружил, что нож и вилка застыли у меня в руках, а сам я сижу, отрешенно уставясь в пустоту перед собой, и эта пустота вдруг наполнилась призрачной музыкой, шорохом и шуршанием ног, скользящих по полу большого танцевального зала. А потом из легкой, приятной дымки неожиданно возник Том Экер с нацеленным на меня револьвером!

Это было всего лишь мимолетным видением, но для меня в тот миг оно выглядело реальнее действительности.

А затем сквозь туман я разглядел Лефти. Парень завороженно глядел на меня, хлопая ресницами.

— Я все понимаю, малыш, — пробурчал он. — Это — сущий ад!

— Еще бы! — воскликнул я от всего сердца.

Глава 7

КЭТХИЛЛ

Наступила среда, и я, естественно, ожидал, что Дэн Порсон или его отец предложат мне привести себя в порядок перед вечеринкой, а заодно подготовить и почистить оружие. Ничуть не бывало! Порсоны, похоже, относились к нависшей над нами угрозе как к чему-то самой собой разумеющемуся и держались как ни в чем не бывало. О чем они только думали? Ведь все понимали, что Экеры задались целью прикончить молодого Порсона и любого его спутника.

Нет, создавалось впечатление, будто их это нисколечко не колышет. Вот только Дэн подошел ко мне на рассвете того дня и сказал:

— Послушай, Нельс… Ты должен знать, что вовсе не обязан ехать со мной сегодня вечером, если сам того не хочешь. Понимаешь меня?

— Пропустить такую вечеринку? — притворно возмутился я. — Отказаться от удовольствия увидеть перед собой целое стадо миленьких маленьких кольтиков, брызжущих пламенем и плюющих свинцом? Почему ты так плохо обо мне думаешь? Конечно, я не упущу этакий шанс и не останусь в стороне, хотя догадываюсь, что, как и всякий другой, могу получить там добрую порцию свинца. Вот только, Дэн, у меня за спиной никакого опыта в том, что касается подобных вещей, — и вдруг я попадаю в такой переплет… А я не какой-нибудь молниеносно выхватывающий оружие артист… и вообще не из тех парней, что с первого раза сбивают подброшенную в воздух монетку.

Какое-то мгновение Дэн внимательно приглядывался ко мне, и в душе затеплилась слабая надежда, что он переменит решение и возьмет с собой кого-нибудь другого.

Но Дэн, кивнув, почти нехотя проговорил:

— Возможно, ты и впрямь не очень скор в стрельбе, но те, в кого ты метишь, уже не подымаются после выстрела, я это заметил!

Я знал, что он имеет в виду. Однажды мы с Дэном ехали куда-то вдвоем, как вдруг откуда-то выскочил маленький, песчаного цвета койот и, подпрыгнув на месте, бешено понесся прочь, хитро петляя меж кустов и камней. Дэн в ту же секунду сорвал с плеча винтовку и послал пулю вслед. У меня не было с собой винтовки, я выхватил револьвер и сделал один из этих дурацких, безнадежных выстрелов с большого расстояния. Однако он оказался не таким уж и глупым. Может, это было чересчур самонадеянно, но почему-то я тут же решил, что попал в койота и, более того, сразил его наповал…

А затем, когда Дэн, чертыхнувшись, резко дернул винтовку вверх, я прицелился еще раз и перешиб койоту хребтину. Это был классный выстрел с расстояния в сто ярдов — Дэн настоял, чтобы измерить его шагами. Тогда он не особенно распространялся об этом происшествии, но теперь, поймав его взгляд, я понял с совершенной определенностью, что у меня нет шансов выйти из игры. Тот злополучный выстрел заставил Дэна выбрать именно меня, и не могло быть даже речи о том, чтобы он взял с собой кого-нибудь другого!

Весь день мы трудились как обычно, а к поездке готовились точно так же, как к любой вечеринке. То есть накачали насосом воды в цинковые корыта для стирки, а потом влезли в них и стали натираться желтым хозяйственным мылом. Самое милое дело, если надо хорошенько отскрести грязь! Чувствуешь себя после этого — будто заново на свет родился!

Потом мы нарядились в лучшие свои одежды — яркие и праздничные. И все время, пока натягивал одежду, я мысленно обращался к своему тоскливо ноющему сердцу: «Господи! Вот в этом во всем я и умру!»

Застегивая куртку, я говорил себе, что пуля, возможно, пробьет ее слева и оставит там маленькую дырочку, сквозь которую будет медленно-медленно сочиться кровь.

Я пытался отогнать мысли о ружьях и револьверах, но тщетно. Я лишь тешил себя надеждой, что умру быстро, памятуя, как долго и мучительно умирал несчастный Терри Уильяме. Как он вертелся и переворачивался по полу, подобно цыпленку с оторванной головой. Как он задыхался, как сотрясался в удушье. Как глаза его вылезали из орбит от страшных, нечеловеческих мучений. Как бедняга просил, чтобы кто-нибудь пристрелил его, положив тем самым конец нестерпимым страданиям.

Бедный Терри Уильяме! А ведь он был куда крепче и сильнее меня. Однако при всех его стойкости и терпении несчастный визжал и вопил в предсмертной агонии.

Но наконец и для него все закончилось. Уильяме стоял на четвереньках и вдруг перестал кричать. На лице мелькнуло изумление, и Терри, обмякнув, свободно и расслабленно завалился на бок. Вот так он умер. Мне никак не удавалось прогнать воспоминания об этих минутах. С начала того вечера и до самого его конца я не мог избавиться от мыслей о Терри Уильямсе, и молился о более скорой смерти.

Мне отчаянно не хотелось идти к столу. Обычно, если кто-то из ребят ехал на танцы, за ужином все остальные посмеивались и подшучивали над ним. Я же сейчас готов был говорить о чем угодно, но только не о том, куда нас несет.

Но вышло иначе и гораздо хуже, чем я себе представлял. Когда мы вошли в комнату и сели за стол, все вели себя так, будто понятия не имеют ни о наших планах, ни о людях по фамилии Экер, ни о существовании городка под названием Кэтхилл, ни о тамошней вечеринке!

Это было намного тяжелее, потому что с особой ясностью показывало, о чем они думают.

Под конец ужина старик Джефф Порсон, сидевший все это время не проронив ни слова и не отрывая глаз от тарелки, вдруг шарахнул кулаком по столу. Ударил он с такой силой, что звук смахивал на выстрел. От изумления я чуть не поперхнулся.

Пока стол танцевал и покачивался, вновь обретая равновесие, Джефф заорал:

— Подумаешь, какие важные Порсоны! Или впервой двум парням случается выйти лицом к лицу с револьверами в руках? А они! Что за концерт они нам тут устроили? Кретины, ублюдки, молокососы недозрелые — вот во что превратилась молодежь! И одного настоящего мужчины не слепить — возьми хоть дюжину дюжин таких, как вы! Вы разрываете мое сердце! Вы все разрываете мне сердце! Сидите здесь, как плакальщики на похоронах! Что с того, что они поедут туда и заработают порцию свинца в физиономию? Что с того, что им разнесут мозги или продырявят сердца? Ничего, совершенно ничего! Никакой разницы. Это всего лишь двое обыкновенных парней. Земля будет вращаться точно так же, как и раньше! Не о чем беспокоиться. Но вы, молодняк, все вы — куча праха, и не более того. Настоящие мужчины на этом свете либо стары, либо мертвы!

Он вскочил на ноги, схватил свой стул и, с громким стуком приставив его к стене, тяжелым шагом поспешил прочь из комнаты.

Что до меня, то я не мог больше есть. Я совсем выдохся. Речь Джеффа Порсона меня окончательно добила. Я знал, что лицо у меня побледнело, а по лбу потихоньку струится холодный пот. Я отбросил ложку, встал из-за стола и пошел к выходу. Но у Дэна оставалось куда больше мужества. Он остался на месте и наблюдал весь этот спектакль до третьей чашки кофе. Я даже слышал, как он о чем-то разговаривает с парнями, и не мог не восхититься такой выдержкой. Но вернуться к столу и поддержать Дэна я был не в состоянии.

В общем, пошел я в конюшню, оседлал для Дэна его лошадь, а для себя выбрал того самого пегого, которого объезжал последние несколько недель. К тому времени он уже хорошо знал меня и умел практически все, что требуется от хорошей лошади. Ноги у серого конька были недостаточно длинны для того, чтобы стать спринтером, зато он, бывало, скакал целый день и ни разу не просил отдыха, сколько бы там еще ни потребовалось проехать.

Когда я привел лошадей к дому, Дэн Порсон уже стоял на крыльце и тут же присоединился ко мне.

— Как ты, Нелли? — спросил он.

То, что он использовал это дурацкое прозвище, просто взбесило меня, и я раздраженно буркнул:

— О, конечно, не так хорошо, как следовало бы. Но в нужный момент я буду действовать, а не болтать языком!

Он промолчал, и мы понеслись прямо по полю до самой дороги в Кэтхилл.

Путь оказался долгим. Мы добрались до города лишь в четверть одиннадцатого и очень устали. Холодный ветер, поднявшийся с заходом солнца, не только не ослабевал, а, напротив, становился все сильней и время от времени обдавал нас ледяной изморозью. Стоны и завывания ветра, бьющего то в бок, то в спину, словно бы предвещали близкий конец света.

Я вспоминал славные летние денечки, тепло и солнце, мать и отца — те чудесные времена, когда я мог беззаботно играть, а вместо меня другие несли на плечах тяжкий груз повседневных забот. Да, я раскис напрочь и думал, что Дэн Порсон слишком многого захотел, пригласив меня на такую прогулку. И почему меня? Я вовсе не был ни его закадычным приятелем, ни любимчиком. И кстати, всю самую грязную и тяжелую работу на ранчо Дэн взваливал на меня, всегда заставляя делать больше, чем в моих силах.

В таком вот состоянии — мрачный, чуть живой, обиженный на Порсонов и на весь белый свет и вконец упавший духом — я и увидел, огни Кэтхилла, длинной полосой растянувшиеся вдоль широкой петли Кэт-Крик — реки, которая, изгибаясь в этом месте широкой дугой, охватывала город полукругом.

Въехав в Кэтхилл, мы поставили лошадей в городской платной конюшне, к тому времени уже почти переполненной. Наших скакунов принял мужчина с грязной кожаной повязкой на глазу.

— Скажите, парни, ведь один из вас — Дэн Порсон, а?

— Я — Дэн Порсон, — ответил мой спутник. — И что с того?

— Что с того? Да нет, ничего. Совершенно ничего, мне это без разницы!..

И он отошел от нас, уводя лошадей в стойла.

О, конечно же мы прекрасно знали, что конюх имеет в виду, и Дэн, с минуту глядевший ему вслед, пробормотал:

— Значит, они ждут нас.

Порсон развернулся и быстро зашагал на улицу, а следом за ним — хвостом — и я. Так мы и проследовали к танцевальному залу.

В этом огромном двухэтажном сарае раньше держали лошадей. Теперь внизу валялись старые повозки и всякая прочая рухлядь, включая полуразвалившуюся уборочную машину, а наверху, где пол был до блеска отполирован складывавшимся там когда-то сеном, устраивали танцы или собрания горожан. Сбоку на второй этаж вела длинная, шаткая и неустойчивая лестница. Устало тащась по ней за Дэном, я воображал, будто поднимаюсь на плаху. Мы уже почти добрались до площадки, когда Дэн вдруг замер и, вскинув голову, огляделся вокруг.

— В чем дело, Дэн? — спросил я. Дыхание у меня перехватило — я испугался, что в последнюю минуту парню изменила вся его отвага.

— Ничего, — вздохнул Порсон. — Просто пришло в голову.

Так и не договорив, он опять стал карабкаться наверх. Но я и без слов сообразил, в чем дело. Дэн хотел бросить последний взгляд на окружающий мир. Именно так — последний! Полагаю, звезды казались ему просто великолепными, как и мне в тот момент, — в сотню раз ярче и прекраснее, чем когда-либо. Я удивлялся, что раньше не замечал их красоты! Как я мог не обращать на них внимания? Эх, лежать бы все ночи на спине, смотреть на небо и восторгаться ими, изучать и наблюдать их, узнавая имена и неповторимые очертания каждой…

Оказавшись — неожиданно для себя — у двери, я на долю секунды ослеп от озарявших зал потоков света, а придя в себя, услышал, как Дэн Порсон спрашивает кого-то:

— Братья Экеры здесь?

И как гром с небес прозвучал ответ билетера:

— Нет! Ни Джош, ни Том не приходили!

Глава 8

БОББИ МИД

Воистину, это был гром среди ясного неба. Я ушам своим не верил и, боясь выдать крайнее изумление, напряженно уставился в пол.

Но я увидел, что Дэн все равно покупает билеты. Зачем? Мы явились, мы спросили об Экерах. Почему бы не оставить все как есть и не отправиться с чистой совестью обратно, не заходя на танцплощадку?

— Подождите, — услышал я голос билетера. — Вы — те самые парни с ранчо Порсона?

— Да, — ответил Дэн. — Я — Дэниел Порсон.

— Что ж, я слыхал, Том Экер ждет твоего приезда. Надо послать весточку — и он тотчас будет здесь. Это не займет много времени. Давайте входите.

Он чуть ли не насильно втолкнул нас в двери. От множества ярких огней я захлопал глазами, а потом увидел разноцветные ленты, развешанные между балок, десятки фонарей, сверкающий, как водная гладь, пол — вот только он не давал такого ясного и четкого отражения. И сквозь все это сияние до меня вновь донесся голос билетера:

— К нам сюда приходит лучшая девушка в городе, так что вам вряд ли придется скучать, поджидая своих друзей Экеров.

Как раз в этот момент в зал вошла стройная девушка лет восемнадцати — девятнадцати, и, несмотря на то что вся ее фигурка, за исключением рук и шеи, была скрыта от постороннего взгляда, любой признал бы ее необыкновенной красавицей. Мы уже успели отойти на некоторое расстояние и не могли ясно разглядеть черты лица незнакомки, и все же чувствовалось, что она просто восхитительна.

Билетер назвал ее лучшей девушкой города — и не солгал. Я и без всяких слов это понял.

В каждом городе, не имеет значения, насколько он мал или велик, обязательно найдется девушка, которая во всех отношениях превосходит остальных, действительно — лучшая. Она красивее других, смелее, умнее, ласковее, добрее, сильнее, искреннее… и сияет каким-то внутренним светом. Она именно та, кого пожилые мужчины хотят видеть своей дочерью, молодые парни — женой, а маленькие мальчики — подружкой.

Вот такая-то девушка шла по залу вместе с тоненьким молодым человеком, которому, приближаясь к нам, сказала:

— Поторопись, Слим. Лети со всех ног, как можно быстрее, хорошо?

— Будь спокойна, — заверил ее Слим и моментально бросился к выходу.

А девушка изящной поступью подплыла прямо ко мне и неожиданно одарила улыбкой. Впрочем, улыбка эта казалась немного натянутой и чересчур ослепительной, из числа тех, что привлекательные юные особы пускают в ход с каким-то скрытым намерением, и, как правило, они не сулят добра.

— Это ты — Дэн Порсон? — полюбопытствовала девушка.

— Нет, но… — Я начал было поворачиваться к Дэну, и, поверьте, он уже сам готов был к ней подскочить, как вдруг незнакомка сказала:

— Все в порядке. Я хотела познакомиться с любым из вас. Меня зовут Роберта Мид, но все тут, в Кэтхилле, называют Бобби.

— А мое имя — Нельсон Грэй, — представился я. — Хотя у нас на ранчо все называют меня Нелли Грэй.

Она слегка кивнула и еще раз пристально посмотрела на меня. Улыбка ее вдруг стала более живой и естественной.

Я представил Дэна, и Бобби подала ему руку и потащила знакомить нас с полудюжиной местных обитателей. Каждый из них смотрел на нас либо подозрительно прищуренным, напряженным взглядом, либо вытаращив глаза и непрерывно мигая.

Дэн пригласил девушку на танец.

— Я не могу, мистер Порсон, — извинилась она. — Ваш друг пригласил меня раньше.

Музыканты играли в другом конце зала, на невысоких подмостках. В состав оркестра входили тромбон, корнет, скрипка, барабаны, а также старенькое пианино, звучавшее так, будто в него напихали множество пустых консервных банок. Но тем не менее музыканты держали приличный ритм, и я с огромным удовольствием кружил девушку по залу. Наш танец приковал к себе всеобщее внимание, многие даже остановились посмотреть на нас.

— Тебе стоило бы потанцевать с Дэном, — попытался я прервать молчание. — Уж он-то — мастер в этом деле.

— Ты вполне нормально танцуешь, — с некоторым раздражением отозвалась Бобби. — Но что привело вас обоих сюда на ночь глядя?

— Ну, у нас были все основания тут оказаться. По правде говоря, мы получили приглашение.

— Ты имеешь в виду, Том Экер пригласил вас?

Мне не хотелось никого обвинять, так что я просто пожал плечами. Девушка быстро заполнила пробелы в моих объяснениях, размышляя вслух:

— Том решил снова встретиться с Дэном Порсоном. Его брат выздоровел. Значит, тебя Дэн позвал с собой за компанию. Так?

— Ну, раз ты так говоришь, не стану отпираться.

— Давай-ка сделаем перерыв. В любом случае я собиралась скорее обсудить кое-что, а не танцевать.

Мы отошли в уголок, и Бобби продолжила допрос:

— Тебя взяли, потому что ты хорош в бою, не так ли? Ты не побежишь, когда начнется стрельба, а, Нельсон Грэй?

Я подумал о том смертельном холоде, что засел во мне, леденя сердце и мозг, с той самой минуты, как стало ясно, что поездки сюда не избежать, и невольно рассмеялся. И меня порадовало, что я еще способен смеяться.

— Послушай, — начал я, — я настолько перепуган, что еле держусь на ногах. Я ни разу в жизни не стрелял в людей и не имею ни малейшего представления, каково это. Похоже, тебе многое известно, или, во всяком случае, ты о многом догадываешься. Но что бы ты ни предполагала насчет меня — все неправда. Меня просто попросили приехать.

Бобби, слегка прищурясь, вглядывалась в мое лицо, словно хотела прочесть всю подноготную. В конце концов она задумчиво кивнула:

— Вижу, ты и в самом деле не гордец.

Мне не оставалось другого выхода, кроме как откровенно во всем признаться:

— У меня нет ничего такого, чем я мог бы гордиться. Я всего лишь простой ковбой, да и в этом деле, правду сказать, новичок. Ты решила, что я — гуляка и сорвиголова, готовый ввязаться в любую свару, и прискакал сюда затеять драку со стрельбой. Истина же заключается в том, что Том Экер легко может проглотить меня вместе с потрохами. И я знаю это. Но я здесь. И не спрашивай меня почему.

Бобби казалась еще больше озадаченной, в то же время как будто обрадовалась моим словам.

— Ты говоришь искренне, — улыбнулась она, — и дело здесь не только в скромности… А раз так, ты, конечно, будешь рад узнать, что на сегодня я несколько смягчила положение. При условии, что шериф сможет уладить дело! Я послала за Лореном Мэйсом.

Это имя было мне знакомо. В наших краях оно действительно известно каждому. Мэйс — из тех героев, что на голову выше обычных людей.

— Господи! — услышал я минутой позже. — Слим все канителится, а сюда уже идет Джош Экер!

И тут я увидел его в дверях — броского и весьма представительного молодого человека, много крупнее своего брата, столь же красивого и статного, но без того электрического поля, что мгновенно возникало, как только Том Экер оказывался где-то поблизости.

Я смотрел на Джоша со странной смесью ужаса и восторга. Именно его Дэн Порсон ранил в той злополучной салунной перестрелке. Мое уважение к Дэну возросло неимоверно. Что же касается меня самого, то не хотел бы я оказаться на пути у этого человека и уж тем более вступать с ним в схватку.

— Еще чуть-чуть — и здесь будет Том, — с волнением в голосе пробормотала Роберта Мид. — И тогда в самом деле начнутся неприятности! Где же Слим? Где шериф?

Я видел, как Экер-младший поздоровался с одним из парней, а потом с другим. Он двигался медленно, слегка прихрамывая, но было ясно, что, когда придет время взяться за оружие, его правая рука не станет медлить.

Но тут в зал вошел еще один человек — дородный широкоплечий мужчина средних лет с сомбреро на голове. Очень приятный на вид джентльмен — светловолосый и загорелый до черноты.

— Слава Богу! Лорен Мэйс успел вовремя! — воскликнула девушка, по-прежнему стоявшая рядом со мной. Она крепко стиснула мою руку и прошептала: — Ты рад?

— Еще бы! — с нескрываемым облегчением выдохнул я.

И тут же в дверях возник Том Экер. Он скользнул к брату легко и изящно, как дикая кошка, каковой, впрочем, и являлся по сути. Рядом мгновенно оказался шериф, схватил Тома за руку, потом, сделав шаг или два в сторону, так же ловко поймал и руку Джоша. Музыка сразу оборвалась — с резким, неприятным визгом. И когда весь зал притих, послышался голос Лорена Мэйса:

— Я собираюсь взять с вас обещание хранить мир и спокойствие. Слышишь меня, Том? А ты, Джош, слышишь? Мне известно об этой разборке. И она не состоится. Нет, пока в этом городе я ношу звезду шерифа и стараюсь поддерживать закон и порядок. Она не состоится!

Он отпустил их руки и хлопнул в ладоши.

— Не нужно было так орать, — спокойно заметил Том Экер. — Я и без того прекрасно слышу.

— А так ли это, красавец? — строго посмотрел на него шериф. — Скажу тебе, что в недалеком будущем ты можешь услышать так же отчетливо. Это будет голос судьи, и он объявит, что ты приговорен к повешению. Но, надеюсь, ни один судья не сделает этого, пока я справляюсь со своими обязанностями. Том, Джош, мне известно, за каким дьяволом вы явились сюда. Поверьте, я знаю, что говорю. Так вот, я обязываю вас хранить мир и, если вы не дадите мне честное слово, сейчас же отправлю в тюрьму обоих, клянусь честью!

Лорен Мэйс говорил совершенно серьезно. Что касается меня, то могу честно сказать: ни разу в жизни я не слышал слов, которые звучали бы для моих ушей более приятной музыкой. Я готов был аплодировать Лорену Мэйсу, притом очень и очень громко!

Но тут с наружной лестницы сквозь дверь, но так громко, что все собравшиеся оглянулись, чей-то голос прокричал:

— Где Лорен Мэйс? Где шериф?

— Здесь, на танцах, — ответил кто-то.

Тогда с лестницы запыхавшийся сердитый голос вновь завопил:

— Самое время шерифу плясать, когда Руди Кларк уже убил двоих, а теперь поехал за женой и малышом, чтобы прикончить и их!

Я увидел, как Лорен Мэйс с тяжким протяжным стоном вскинул руки над головой. Он не стал дожидаться, когда вестник несчастья войдет в зал, а сразу понесся сквозь толпу к двери, и скоро его каблуки загрохотали по наружной лестнице.

— Кто он, этот Руди Кларк? — спросил я девушку.

— Да так, один бедняга, — ответила Бобби Мид. — Довольно добродушный малый, но раз в год приходит в бешенство — и тогда может натворить бед. Ох, до чего не нравится мне все это! Не поверю, что Руди мог настолько взбеситься, чтобы пойти дальше обычных угроз. Сдается мне, это всего лишь уловка.

— Зачем? — удивился я.

— Чтобы увести шерифа подальше, — пояснила она, — и вплотную заняться тобой и несчастным Дэном Порсоном!

Глава 9

ПОЕДИНОК

Я подхожу к той части рассказа, которая требует определенного доверия. Пожалуй, я ни за что не решился бы об этом писать, не будь так много свидетелей происшедшему.

Я говорю о событиях начиная с того момента, когда все огни в Кэтхилле погасли: не стало света ни в танцевальном зале, ни где-либо вокруг. Все погрузилось во тьму — погасли электрические фонари и на стенах, и на потолке. В этой-то кромешной темноте и произошло нечто невероятное…

Но лучше уж рассказывать обо всем по порядку.

Я так и стоял рядом с Бобби Мид. После того как шериф убежал, к нам подошел Джош Экер и остановился, передо мной со злобным видом, явно собираясь что-то сказать. Но девушка его опередила.

— Держись подальше от этого грязного дела, Джош, и постарайся быть честным человеком, — посоветовала она Экеру.

По тому, как Джош взглянул на девушку, я понял, что слова Бобби глубоко поразили и даже потрясли его. Очевидно, ни один парень в округе не мог устоять перед ее магнетическим воздействием.

Да, отповедь Роберты изрядно вывела Джоша Экера из равновесия. Тем не менее он взял себя в руки и, щурясь, отрезал:

— Это мое дело, Бобби!

Затем он повернулся ко мне:

— Ты — с Дэном Порсоном, насколько я понимаю?

— С Порсоном, — слабым голосом подтвердил я.

— Выйдем в раздевалку?

— Разумеется.

— Подожди минуту! — остановила меня девушка.

Она схватила мою руку, а Джош, увидев это, развернулся и бросил через плечо:

— Мы ждем тебя, незнакомец!

Я рванулся было за ним, но попытке моей не хватало решительности, а хватка Бобби Мид оказалась неожиданно крепкой.

— Это не твои разборки. Немедленно отправляйся домой! — потребовала она.

— Не могу…

— Почему это ты не можешь?

— Честь… — забормотал я.

— Честь! — взорвалась Бобби Мид. — У меня сердце разрывается от этого слова. Так или иначе оно связано с любой мерзостью и несправедливостью в этом мире. Честь! Да ведь каждое убийство прикрывается ею. По-моему, всем, кто использует это слово, надо плетьми прочищать мозги, пока к ним не вернется наконец здравый смысл. Ты остаешься здесь! И не пытайся строить из себя героя или корчить лихого рубаку и сорвиголову — ты просто не способен на это. Ты не создан для этого, ты — человек другого склада. Только посмотри на себя — ты весь позеленел… Нет, ты не уйдешь отсюда и не выставишь себя на посмешище перед всем белым светом!

Это были очень крепкие слова! Но мне придало сил ее замечание о цвете моей физиономии.

Я сказал себе, что раз лицо так явно выдает мои страдания, единственное, что я могу теперь сделать, это броситься сломя голову в схватку. Пули одинаково косят и трусов, и смельчаков, а когда солдаты идут в атаку и гибнут, никто не может сказать, кто из них был храбрецом, а кто помирал от страха. Решено, в бой так бой!

Я легонько отстранил ее руку:

— Все в порядке, Бобби. Но я пойду туда и получу свою порцию лиха!

— Ты, проклятый идиот, вернись! — послышалось вслед. — Будь я мужчиной, я бы сама зашла и прекратила эти ваши смертельные игры!

Я очутился у раздевалки — крохотного закутка в углу, недалеко от дверей, отделенного от зала тонкой перегородкой. Позади меня раздавался голос Бобби Мид, взывавшей к кому-то:

— Они пошли туда драться — как крысы в западне. Это убийство! Гарри, Джо, Вилли, Стэйси, Джек, Марвин! Ребята, неужели вы допустите такое?

Сзади приглушенно гомонила толпа: в басовитый рокот мужских голосов вплетались резкие окрики женщин. Вопль одной из них взлетел вдруг до такой пронзительно высокой ноты, что, входя в дверь раздевалки, я окончательно утратил присутствие Духа. Меня всего трясло, с ног до головы, и я, чтобы сдержать дрожь, крепко-крепко стиснул челюсти и грозно нахмурился — насколько это могло у меня получиться.

Я захлопнул за собой дверь, и хотя едва ли кто-нибудь стал бы прятаться за длинными пальто и плащами, свисавшими до самого пола с вешалок, проходивших вдоль стен, я готов был поклясться, что на какую-то долю секунды в моем поле зрения промелькнули ноги затаившегося там человека.

Итак, когда я вошел, остальные трое уже собрались — я имею в виду Дэна Порсона, Джоша Экера и его знаменитого брата Тома.

Дэн Порсон, такой бледный, как будто его лицо запорошила пыль, стоял в одном конце закутка, откинув назад голову, выпятив подбородок и улыбаясь полуобморочной улыбкой, прочно застывшей на губах. В противоположной стороне рядом с братом возвышался Джош Экер. Было ясно, что он ни капельки не боится Дэна, что бы там ни произошло при их первой встрече. Джош напружинился и чуть-чуть вытянул голову, так что казалось, он готов вот-вот ринуться вперед и стиснуть огромными лапищами горло Дэна.

Его глаза и складка губ выдавали такую отвратительную звериную жестокость, что я невольно подумал: каких бы жутких историй ни рассказывали о Томе Экере, вряд ли он мог быть таким свирепым, беспощадным дикарем, как его младший брат. Что касается Тома, то он — единственный среди нас — легко и непринужденно чувствовал себя в этой ситуации и оставался совершенно невозмутимым. Только челюсти его слегка двигались, поигрывая желваками, да в глазах стоял яростный, неистовый блеск. Да, у Тома Экера вполне хватило бы силы и самообладания, чтобы в одиночку противостоять нам с Дэном и легко порешить обоих, прежде чем кто-нибудь успел бы проговорить «Джек Робинсон». Джош в общем-то был здесь лишним и присутствовал только потому, что все началось с его ссоры.

Я подошел поближе и занял место рядом с Дэном. Тот взглянул на меня, не поворачивая головы, и в его глазах я увидел последнюю благодарность загнанного в ловушку и уже агонизирующего бессловесного зверя.

Том Экер первым нарушил молчание:

— Я приезжал к тебе, Порсон, поговорить о том, как ты обошелся с моим братом. Кровь людская — не водица, что касается членов нашей семьи. Но то, что случилось тогда со мной, было трюком, подлым, низким трюком. Я послал приглашение, и у тебя хватило глупости приехать сюда. Да, именно глупости, потому что я собираюсь поставить наконец точку на этом деле, то есть прикончить тебя и этого позеленевшего от страха малого, раз уж ты притащил его с собой. Кстати, случись тебе еще раз побывать в Кэтхилле — что, разумеется, исключено, — я посоветовал бы привезти с собой настоящего мужчину.

Закончив, Том щелкнул пальцами, и я всем телом содрогнулся от одного этого звука. А бедный Дэн Порсон даже слегка отпрянул в сторону!

— Давайте наконец начнем, — вступил в разговор Джош. — Хватит разговоров! А то нас, похоже, с минуты на минуту остановят. Хорошо еще, этого чокнутого шерифа удалось убрать с дороги! Чего ж нам еще, парни? Давай, Дэнни, хватайся за пушку!

Едва он пригласил Порсона сделать первый шаг, как в соседней комнате послышался нарастающий гневный ропот толпы. И особенно отчетливо я слышал голос Бобби Мид — она умоляла, приказывала, угрожала, пыталась усовестить собравшихся и требовала сделать хоть что-нибудь, дабы оправдать свое существование и доказать право носить имя и звание мужчин.

Похоже, слова девушки получили отклик в толпе. Взрыв всеобщего возмущения стал ощутимее, и топот множества тяжелых башмаков раздался у самой двери. Как раз в этот момент Дэн и ответил Джошу:

— Сами начинайте первыми! Я успею выхватить оружие и прикончить вас обоих — вы, крысы!

Этими словами Порсон хотел разогреть в себе бойцовский задор, но, как я заметил с горечью в сердце, голос его дрожал и срывался. Про себя я решил выбрать Тома Экера. Главное — выхватить револьвер как можно быстрее, но постараться по возможности сохранить спокойствие и ясность видения, а также силу, чтобы твердо и плавно нажать на спуск. Только бы успеть хоть раз точно выстрелить в него, прежде чем умру, ведь целиться придется с пола, из положения лежа то ли на спине, то ли на боку, в зависимости от того, как упаду. «Медленно, но верно» — такой девиз я мысленно начертал для себя.

И вот, когда мы стояли друг против друга, застыв в финальном напряжении и отделенные от смерти, возможно, лишь десятыми долями секунды, тут-то как раз и погасли огни.

В мгновение ока все окутала тьма, и одновременно собравшиеся в зале откликнулись недоуменным полувздохом-полустоном. Потом пронзительно завизжала добрая дюжина женских голосов и затопали несущиеся куда-то ноги. Все это напоминало бестолковые метания перепуганного стада.

Да, жутковатое ощущение — мчащаяся к нам возбужденная толпа и полная невозможность что-либо разглядеть. Но что касается меня, то, стоя там с револьвером в руке, я воздавал хвалу Господу за каждый отпущенный мне вздох, за каждое подаренное мгновение жизни.

Затем я услыхал голос, отчетливо прозвучавший во тьме комнаты недалеко от меня:

— Если будешь дергаться, Том Экер, и плохо себя вести, этот нож продырявит тебя насквозь. Замри и не шевелись, ты, проклятый потрошитель овец!

Звук этого голоса пролился бальзамом мне на душу — я узнал Лэнки!

Как он там очутился, я понятия не имел, но мог бы поклясться, что в точности узнал его речь, особую манеру говорить — уж очень крепко запечатлелась она в моей памяти!

Еще миг — и среди всеобщей суматохи и кутерьмы вновь вспыхнули огни. Я оглянулся по сторонам, ожидая увидеть присоединившегося к нашей компании Лэнки. Но к моему удивлению, дверь раздевалки оказалась открытой, а Том Экер, Лэнки и Дэн Порсон — все трое — пропали.

Остался один Джош Экер. Он стоял напротив меня и точно так же держал в руке револьвер.

Я хотел было спрятать оружие, но Джош Экер как будто взбесился. Он пришел сюда убить или быть убитым и жаждал довести до конца нашу кровавую игру. Никогда не видел я такого лица, какое было у него в тот момент, когда загорелся свет.

— Будьте вы прокляты! — заорал Джош. — Как бы то ни было, хоть одного из вас я заполучу!

С этими словами он выстрелил.

Я знаю, что меня спасло. Мучаясь ожиданием, я был весь как на иголках, каждый мой нерв и мускул пребывал в напряжении, так что от одного звука его голоса я отлетел в сторону. Благодаря этому прыжку пуля миновала меня, просвистев у самого моего лица.

Приземляясь, я споткнулся и, не удержав равновесие, упал на колено и выставленную вперед левую Руку.

— Получи еще, еще получи! — ревел Джош. Его верхняя губа по-волчьи вздернулась, оскалив зубы, когда он посылал в меня вторую пулю. Она прошила прядь моих волос.

Я выстрелил снизу, из того положения, в котором оказался, упав на пол, и с удивлением отметил, что пальцы не дрожат. Нажимая на спуск, я благодарил Бога и твердость своей руки. Почти одновременно с выстрелом я отчетливо расслышал глухой звук пронзающей плоть пули.

И я понял, что убил человека!

Глава 10

УМИРАЮЩИЙ

Вы, кто лишь понаслышке знает о перестрелках и о людях, отправивших на тот свет десяток-другой ближних, о людях, для кого убийство — заурядное, ничем не примечательное происшествие, вам я хочу рассказать, как это выглядит на самом деле.

Что я чувствовал, когда услышал ужасный звук пули, вонзающейся в плоть — в человеческую плоть! — я описать не в силах. Самое худшее из того, что последовало далее, — пустяк в сравнении с этим.

Затем, медленно поднимаясь на ноги — медленно, потому что колени мои вдруг ослабли, — я увидел, как, блеснув, выпал револьвер из руки Джоша Экера и пальцы его потянулись к груди.

— Ты, — сдавленно пробормотал он, вперив в меня неподвижный взгляд стекленеющих глаз, — ты пришел и убил меня!

Хочу напомнить вам, что Джош был крепким, сильным парнем и еще две секунды назад смотрел на меня злобно, как сам дьявол, намереваясь во что бы то ни стало проглотить и сожрать живьем. А теперь он вдруг превратился в перепуганного ребенка, и, пока говорил, тоненькая красная струйка пробилась сквозь пальцы прижатых к груди рук.

Джош почувствовал это и, оторвав от раны руку, уставился на нее, оцепенело разглядывая обагрившую ее влагу.

— Ты пришел и убил меня, — вновь обессиленно выдохнул он.

Казалось, эта мысль поразила Экера сильнее и сокрушительнее, чем настоящий кусок свинца, пробивший тело несколько секунд назад, потому что он тут же свалился на пол, ударившись о его поверхность с глухим мягким шлепком. Этот кошмарный звук падения расслабленного, обмякшего тела до сих пор явственно звучит у меня в ушах, когда я вспоминаю эту сцену.

Комната постепенно заполнялась людьми. Они толпой стояли вокруг нас, беспомощно опустив руки. Я подбежал к Джошу Экеру и опустился рядом на колени.

Обе его руки снова лежали на груди, и кровь медленно сочилась сквозь пальцы. Лицо побелело и вытянулось, глаза закрыты.

Открыв их, Джош увидел меня и с визгом вскинул руки в мою сторону.

— Уберите его! — завопил он. — Этот парень убил меня! Уберите его! Он убил меня!

Руки Джоша оказались у самого моего лица, и я увидел покрывавшую их липкую, густую влагу — кровь!

Вопль умирающего произвел сильное впечатление не только на меня, но и на окружающих. Чьи-то руки внезапно схватили меня за плечи и с силой рванули назад. Я не смог удержаться на ногах и, качнувшись, отлетел, так что с грохотом врезался спиной в стену этой маленькой комнатки. Полные угроз лица повернулись в мою сторону и свирепо, с ненавистью сверлили меня, предвещая недобрый конец.

Я хотел поскорее убраться оттуда, но мои ноги словно приросли к полу. Я не мог убежать до тех пор, пока Джош не умрет.

Как я сейчас жалею, что не сделал над собой усилие, потому что побег позволил бы мне счастливо избежать всех дальнейших передряг. Хотя нет, наверное, не всех, поскольку, похоже, дьявол уже вовсю гулял по этой части света, подсыпая яд дурных мыслей и желаний в головы ее обитателей. Но большей части того, что случилось впоследствии, думаю, удалось бы избежать, прислушайся я к своей интуиции.

Но сделанного не воротишь, я остался, а толпа все сгущалась вокруг Джоша, так что и не разглядеть, что с ним происходит. Все кругом твердили, что нужно расступиться и дать умирающему побольше воздуха, но никто не следовал благим советам. Напротив, ближние толпились все теснее и требовали теперь от тех, кто стоял за спиной, отойти подальше, они же, в свою очередь, обращались с таким требованием к наступавшим на них. Так все и Шипели друг на друга, а давка вокруг все увеличивалась.

Так я получил первое, слабое представление о психологии толпы — управляет ею обыкновенный стадный инстинкт, не более. Мне следовало бы узнать об этом гораздо раньше!

Появился доктор, и его с трудом проволокли сквозь эту мясорубку.

Я вновь услышал хныканье бедняги Джоша:

— О, док, он пришел и убил меня! Пришел и убил!

— Все будет хорошо, мальчик мой, — успокаивал его доктор твердым, сильным голосом. — Я надеюсь, с тобой все будет хорошо!

Как обрадовало меня звучание этого голоса! Его сила и уверенность, правильный и отчетливый выговор — все выдавало человека образованного. Кто знает, думал я, может быть, в наш век чудес науки и техники врач сумеет вытащить Джоша из пропасти мрачной, нескончаемой ночи, в которую он — я четко это осознавал и даже чувствовал — проваливался все глубже.

Кто-то дернул меня за руку. Я оглянулся и увидел, что рядом опять стоит Бобби Мид.

— Убирайся отсюда! — шепнула она мне на ухо. — Убирайся отсюда, и поскорее!

— Я не могу уйти, пока не узнаю, чем все это кончится, — пробормотал я.

— Ты узнаешь это, когда веревка обовьется вокруг твоей шеи!

Лицо Бобби напряглось. Все вокруг кидали на нас злые, безжалостные взгляды. Я понял, что Роберта Мид — из тех, кто не теряет головы в критической ситуации, но не мог воспользоваться ее советом удрать. Ноги как будто прикипели к полу.

— Нечестно будет, если я уйду, — выдавил я из себя.

— А будет честно, если они тебя линчуют? — взорвалась Бобби. — Это, по-твоему, лучше?

«Линчуют»! Мне часто приходилось слышать это слово, но я никак не мог взять в толк, что имеет в виду Бобби. Ведь это был честный поединок, если, конечно, такая вещь, как честный поединок, вообще возможна. И тому наверняка есть много свидетелей. Те, кто заглядывал в дверь, должны были знать, что в меня выстрелили дважды, до того как я пустил в ход свой револьвер. Так при чем тут суд Линча?

Да, мне следовало бы побольше знать, как люди ведут себя в толпе, о том, как работают их мозги при необычно большом скоплении народа. Жаль, что я не выяснил этого намного раньше!

Я снова услышал голос доктора, звучавший так же четко, как прежде, но уже более официально. Внезапная тишина жутким холодом объяла толпу, когда он заговорил:

— Джош, суровый долг обязывает меня предупредить, что жить тебе осталось, возможно, всего несколько минут. Может, ты хочешь что-нибудь сказать нам? Если тебе есть что сообщить или передать, Джош…

Вопль Экера не дал врачу закончить фразу.

— Ты все врешь, док! — завизжал он. — Я и не подумаю умирать! Господь не даст мне умереть. Я слишком молод для этого. Во мне еще море сил… Бог не допустит, чтобы какая-то подлая, трусливая вонючка пришла и убила меня!

Тяжкий вздох пронесся над толпой. Все до единого, включая и меня, затаили дыхание. Слово «убийство», так и звучавшее в каждом вопле Джоша, похоронным колоколом гудело у меня в голове. Впрочем, не менее ясно его слышали, разумеется, и все остальные.

Руку мою снова энергично встряхнули.

— Ну, теперь-то ты уйдешь, Нелли Грэй? — сердито шепнула Бобби.

Я пребывал в таком состоянии духа, что едва слышал ее. Куда уж тут решительно следовать дельному совету! Меня словно бы обволокло каким-то серым туманом. И сквозь эту дымку пробивались единственная мысль, единственное чувство — меня должны оправдать. Я хотел сказать что-нибудь, хотел объяснить, что у меня не было другого способа защититься, что я стрелял только для самообороны. Меня так и тянуло прокричать эти слова прямо им в уши. И тут я услышал доктора:

— Джош, каким бы сильным ты ни чувствовал себя сейчас, я все-таки обязан предупредить: через несколько минут ты будешь мертв. Мой долг — честно сказать

об этом.

— Будьте вы прокляты — и ты, и твой долг! — прокричал, задыхаясь, Джош. — О, я знаю, он убил меня! Он пришел и убил меня! Я хочу видеть его. Хочу видеть его лицо!

Толпа расступилась, словно околдованная этой просьбой. Мужчины обратили ко мне каменные лица. Железные руки схватили меня и поставили перед Экером.

Он ужасно изменился за эти несколько минут. Лицо совсем побелело, а всю грудь, теперь обнаженную, заливала кровь. Но самым ужасным было то, как напряглись его щеки и выпучились глаза, когда он узнал меня.

Джош вскинул руку — как хотелось бы мне избавиться от этого воспоминания! — и пригрозил кулаком.

— Ты, пес! Ты, собака! — захрипел Джош. — Ты прокрался сюда, замышляя убийство, и убил меня! Да, ты убил меня! Ты сделал это! Я налагаю на тебя проклятие! Я заклинаю воду» которую ты пьешь, и воздух, которым ты дышишь, и пищу, которую ты ешь. Пусть все это задушит, отравит, погубит тебя. Я проклинаю…

Он задохнулся на середине, совсем обессилев. Невозможно описать, как эти слова поразили меня. Грудь стеснило от страха, а сердце содрогнулось и сжалось в комок. Это были совсем не те слова, каких можно ожидать от грубого и неотесанного парня вроде Джоша, обычного ковбоя, то есть пастуха. Он мог обругать меня по-черному, мог заклеймить самыми крепкими выражениями. Но столь необычный и жуткий способ наложения проклятия привел меня в ужас. И страшнее всего было то, что слова эти исходили из уст умирающего.

Невыносимый холод сдавил мне горло, как будто я вдохнул леденящего мокрого тумана. И сразу стало нечем дышать.

В этот-то момент Джош как раз и умолк.

Он вдруг откинулся назад, повиснув на руках нескольких доброхотов. Но ни одна родная душа не смогла проводить беднягу в последний путь. По крайней мере, брата точно не было рядом. Том так и не вернулся назад. А появись он в зале, я бы, несомненно, первым узнал об этом — по граду пуль, пронзающих мое тело.

Итак, Джош лежал на руках горожан, хватая ртом воздух. Вдруг он судорожно подтянул ноги к груди так, что колени коснулись подбородка, а затем вновь конвульсивно выпрямил их, отчего все тело приподнялось над полом.

А затем произошло самое ужасное.

С последним приливом сил Джош стал указывать на меня, потрясая руками и кивая то в одну, то в другую сторону. Губы шевелились беззвучно, но казалось, Экер во весь голос сыплет самыми чудовищными угрозами и проклятиями. При этом из горла вырывалось лишь какое-то жуткое бульканье, не смолкавшее до тех пор, пока не лопнул бледно-красный пузырь на губах.

И тогда лицо Джоша как-то мгновенно набухло и почернело, а глаза еще больше выпучились, будто вот-вот вывалятся из орбит.

Он еще раз странно скособочился, дико всплеснул руками и умер. Тело вытянулось на полу, как прибитое гвоздями, — сам не знаю, почему такое сравнение возникло у меня в голове.

К несчастью моему, эта картина надолго запечатлелась в памяти!

Джош так и застыл неподвижно. Полуприкрытые глаза больше ничего не видели. Я знал, что это — смерть. Джош Экер лежал на полу, но его уже не было. А то, что распласталось у нас под ногами, — лишь оболочка, мертвая материя — все, оживлявшее ее, заставляя думать и чувствовать, ушло!

— Он мертв, — тихо сказал кто-то.

— Да, мертв, — строгим, официальным тоном повторил кто-то еще. — Бедный Джош мертв.

Один из мужчин встал на колени и закрыл ему глаза, потом взял раскинутые в стороны руки, сложил их на груди покойника.

— Ничего не трогайте, — громко скомандовал другой житель Кэтхилла. — Ни к чему не прикасайтесь, пока не придет шериф.

— Теперь это не имеет значения, — возразили ему. — Мы знаем, кто убил Джоша Экера!

Глава 11

ДУХ ТОЛПЫ

Джошу Экеру пришел конец. Я рванулся к двери маленькой комнаты, чувствуя, что и меня постигнет такая же участь, если сию секунду не окажусь на открытом воздухе.

И только я собрался задать стрекача, как увидел за дверью Бобби Мид. Она стояла, скрестив на груди руки и слегка опустив голову, и с любопытством смотрела на меня. Губы девушки кривила грустная и насмешливая улыбка.

Тут кто-то злобно рявкнул:

— Мы знаем, кто убил бедного Джоша Экера, и он здесь, в наших руках!

— Мы должны схватить его! — заорал кто-то другой.

И внезапно масса народу наводнила все пространство между мной и дверью, преградив путь к отступлению.

Я замер на месте, не в силах ничего сделать и с тоской взирая на перегородку, отделявшую закуток — она была футов десяти высотой, — так что не перепрыгнешь!

Но я все еще не терял надежды. Ведь я был прав! Конечно, если вообще уместно говорить о правоте человека, лишившего жизни себе подобное существо. Если бы я сумел ясно изложить этим людям все факты…

Но когда я всмотрелся в их лица, меня охватил озноб. Много лет назад мне уже довелось увидеть такое выражение человеческих лиц: когда, совсем мальчишкой, я попал в новую школу и на первой же большой перемене столкнулся с компанией школьных хулиганов, их вместе со мной мгновенно окружила толпа других ребят, с любопытством ожидавших развития событий.

На большинстве физиономий тех, кто стоял передо мной сейчас, читались те же звериная ненависть, безжалостность и упоение чужими болью и страданием, какие видел я в глазах тех мальчишек много лет назад. Но теперь все было гораздо хуже, потому что подобные чувства овладели не детьми, а взрослыми мужчинами.

А когда человек вдруг отбрасывает все, что было в нем человеческого, все представления о морали и ответственности и отдается грубым инстинктам, он и выглядит, и ведет себя хуже любого зверя.

Еще никто не прикоснулся ко мне, но по свирепому блеску их глаз я понимал, что кэтхильцы готовы сейчас же разорвать меня на куски.

— Послушайте, люди, — обратился я к ним, еще надеясь все объяснить. — Вы заблуждаетесь. Эту историю начали Экеры. Они искали неприятностей, приключений. И когда…

Но мне не дали договорить.

— Заткните ему глотку! — распорядился чей-то громкий голос.

И мгновенно тяжелый кулак заехал мне прямо в лицо, отшвырнув к самой перегородке и полуоглушив.

В сознание меня привел дикий хор ревущих вокруг голосов. Рев вырывался из каждой пасти. Еще не вполне придя в себя, я смотрел вокруг сквозь легкий туман, но видел лишь неистовствующую толпу со злобными, безумными глазами, ужаснее которых и представить нельзя.

Тот, кто взялся командовать этой толпой, снова заговорил. Это был высокий, плотный мужчина, сюда он, похоже, пришел не из зала, а откуда-то с улицы. По крайней мере, судя по увенчивавшей голову незнакомца широкополой черной шляпе. Еще я обратил внимание на его бледное, вытянутое лицо и удивительно важную манеру держаться, — ни дать ни взять министр или священник. И говорил он так же — глубоким, уверенным голосом, тщательно выделяя и подчеркивая каждое слово, да и жестикулировал совсем как служитель культа: медленно, плавно, важно простирая руки над толпой.

— Я думаю, братья, — вещал незнакомец, — наступил момент, когда мы не должны ждать, пока закон примется за дело. Закон требует времени. Закон требует денег. И откуда? Из наших карманов. От нас, честных граждан и налогоплательщиков. Все мы — избиратели, это мы оплачиваем расходы на судебное преследование таких негодяев, как этот. Но сейчас — будь на то моя воля, — сейчас, когда несчастный юноша лежит на спине, устремив взгляд в небеса… когда бедняга, потерявший отца и мать, которые любили его, потерявший брата… когда мальчик, весело игравший на наших улицах, а повзрослев, превратившийся в прекрасного молодого мужчину… да, в этот самый момент, когда мертвый Джош Экер лежит сейчас здесь, я взял бы его убийцу и немедленно вздернул на одной из балок танцевального зала. И я оставил бы его там, джентльмены, раскачиваться взад и вперед, будь на то моя воля. Рано и поздно этому типу все равно предстоит отправиться в ад, так почему бы не отправить его туда прямо сейчас?

Впечатляющая речь, и она казалась довольно убедительной, хотя незнакомец и не подумал доказывать, кто прав, кто виноват, и ни один из пунктов не подтвердил аргументами. Я давно заметил, что именно таким образом и поступают самые умные ораторы. Они никогда не дают аудитории подумать, ни в коем случае не утруждают себя аргументацией, а исходят из того, что все здравомыслящие люди должны с ними согласиться. И тем вернее их успех, чем больше в толпе дураков да мошенников, которым выгодно хранить молчание и не выдавать себя. Но, так или этак, с самого начала было ясно, что все это сборище, все кэтхильцы до единого, — на стороне мужчины в черной шляпе.

Боже правый! Как жадно всматривался я в их лица, отыскивая тех, кто хоть немного бы колебался, сострадал или возмущался происходящим. Но — нет, я не нашел ни одного такого человека. Толпа — это чудовище с тысячей тел и одной головой, и разум в этой голове, можно не сомневаться, по уровню развития вряд ли выше разума самого недалекого индивида из всех собравшихся.

Это нижайший общий знаменатель сознания толпы!

Да, новая волна рева немедленно покатилась по закутку, и десятки пар рук, схватив меня, оторвали от пола.

Словно подхваченный вихрем, вылетел я из раздевалки и мгновенно очутился в танцевальном зале, где с центральной балки уже свисал толстый канат.

— Вздернем его, ребята! — заорал незнакомец в черной шляпе.

И, не дожидаясь помощи, он сам обмотал веревку вокруг моей шеи. Одной рукой палач придерживал меня за горло, а второй подтягивал слабину на веревке, и я мог видеть, какая отвратительная радость пламенем свечи дрожала и трепыхалась в его глазах все время, пока этот зверь готовил меня к повешению!

С гнусным удовольствием он осмотрел меня с ног до головы, одобрительно взирая на результаты трудов своих и предвкушая близкий момент уготованной мне ужасной смерти, а затем, ухмыляясь, отступил назад.

Итак, мне предстояло умереть. Я знал, что сейчас погибну, понимал, что, как мужчине, мне следовало сопротивляться, когда мои руки завели за спину и начали связывать веревкой, но не мог сдвинуться с места, не мог даже пошевелиться. Единственное, на что я был способен, это беспомощно глядеть перед собой, оставаясь безучастным наблюдателем.

Я не раз слышал, что у многих людей в смертный час проплывает перед глазами вся жизнь. Но со мной получилось не так. То, что предстало сейчас перед моим внутренним взором, было не более чем беспорядочным мельтешением мыслей, лиц, страхов, печалей, сожалений и обид, перепутанных и перемешанных в каком-то тумане, где эти чувства и образы, ни один из которых так и не обрел сколько-нибудь четкой и ясной формы, хаотически сталкивались друг с другом.

— Вздерните его! — взвыл чей-то голос.

Неожиданно передо мной оказалась та самая девушка — Бобби Мид. Ухватив обмотанную вокруг моей шеи веревку, девушка прижалась ко мне, и, когда она заговорила, я невольно почувствовал, как Бобби задыхается и дрожит от негодования.

— Кэтхилл — неподходящее название для этого города, — крикнула она. — Ему следовало бы называться Рэтхиллом 2. Вы — свора мерзких, отвратительных крыс! Мне стыдно смотреть на вас — людей, которых я знала всю жизнь, людей, которых всегда уважала. Что случилось с вами? Или вы все здесь с ума посходили? Перед вами несчастный парень, он приехал сюда с другом только потому, что тот попросил помочь в трудную минуту. Они с Дэном Порсоном прискакали в Кэтхилл по приглашению братьев Экер, после того как молодой Дэниел ранил Джоша, а Тома изгнали с ранчо Порсонов.

Эти двое явились на зов, как настоящие мужчины, — продолжала Бобби. — И они рассчитывали встретить здесь не менее достойных противников, надеясь на справедливое решение дела. А вместо этого нарвались на убийц!

— Это он — убийца! — оборвал ее мужчина с длинным бледным лицом и в широкополой шляпе. — Он — убийца, Бобби Мид!

— Идиоты! — воскликнула девушка, не обратив внимания на эту реплику. — Вы позволяете хитрому торговцу патентованными снадобьями, этому дешевому плуту, пройдохе, фигляру и мошеннику распоряжаться тут и решать за вас ваши дела, вы позволяете ему навсегда покрыть ваш город позором! Хороши же вы после этого!

— Уберите ее! — прокричал кто-то из глубины толпы.

— Узнаю твой голос, Лем Уолтере! — мгновенно отозвалась Бобби. — И если этого человека линчуют, ты будешь опознан и предстанешь перед судом, уж это я тебе могу обещать. Ручаюсь своей жизнью и душой, что не пожалею денег, лишь бы разыскать вас, всех до единого. И кто сказал, что этот парень убил бедного Джоша Экера? Все знают, для чего сюда приехали Экеры. Они искали неприятностей на свою голову, и вот они их получили. Если это было убийством, то где теперь Том Экер? Где Дэн Порсон? Почему бы не отыскать обоих и не спросить у них, что случилось? Кто посмеет сказать, что он видел своими глазами, как этот человек воспользовался преимуществом и первым выстрелил в Джоша Экера?

Вот эту речь я не мог не оценить по достоинству и, задыхаясь, процедил сквозь нервно постукивающие зубы:

— Благослови тебя Господь, Бобби!

Пока девушка отчитывала сограждан, бледнолицый заводила в черной шляпе молча кусал губы с досады. Его безобразный рот кривила злобная гримаса. Глумливо усмехаясь, он смотрел на меня, словно дьявол, сошедший на землю творить беззакония. А когда почувствовал, что Бобби Мид удалось перехватить инициативу и погасить разожженную им в толпе жажду убийства, этот изверг снова разразился напыщенной речью:

— Братья, среди нас нет ни одного человека, в ком не проснулась бы жалость к несчастной девушке, защищающей своего возлюбленного. Говорю вам, с нашей стороны было совершенно правильно стоять и слушать, как подобает истинным джентльменам, пока она не выскажется. Но теперь, позвольте напомнить, самое время приступить к делу. А дело нам предстоит не самое приятное, братья. Но мы не имеем права оставить этот мусор на улице. Мы должны очистить наш город от грязи. Мы не дадим убийце беззаконно разгуливать среди нас. Нет, братья, мы не допустим этого и сохраним за собой право называться мужчинами!

— Томми Кларк, Ред Малверн, Бен, Винс! Вы позволите этому негодяю загипнотизировать вас? — возмутилась девушка, просовывая вторую руку под затянутую вокруг моей шеи петлю.

Бобби была единственной женщиной, которой хватило мужества остаться в зале. А мне казалось, и единственной на свете.

«Сколько отваги, какое бесстрашие! — думал я. — Ведь Бобби — такая маленькая и хрупкая, а не побоялась противостоять озлобленной толпе!»

— Что касается девушки, — гнул свое бледнолицый, — как ни грустно, нам придется увести ее отсюда и Скорбно, безрадостно выполнить свой долг, памятуя лицо несчастного юноши, лежащего сейчас вон там, в соседней комнате, где он был застрелен этим негодяем, памятуя, как тяжко он расставался с жизнью, как, задыхаясь, не сумел завершить начатые им обвинения. Но не обязательно было ему их заканчивать, потому что в Кэтхилле есть еще мужчины, способные постоять за справедливость, способные сделать все, чтобы правосудие восторжествовало, и немедленно!

К этому времени зал опять был в его руках, и он вертел толпой как хотел. Несколько человек послушно устремились к девушке, пытаясь оттащить ее в сторону. Но Бобби с диким визгом крепко вцепилась в веревку, хоть и дрожала всем телом, словно бы под электрическим током.

Я видел, как эти парни добрались до нее и хватили за руки. А верзила в черной шляпе, грубо оттолкнув девушку, сам ухватился за веревку, собираясь довести дело до конца и все-таки удавить меня. Но тут я увидел, как в зал, фыркая и выпуская пар из ноздрей, как самый настоящий бык, вбегает весь красный, запыхавшийся шериф Лорен Мэйс. Он трижды выстрелил в воздух, и банда линчевателей бросилась врассыпную. Представитель закона шел прямо ко мне, и сознание того, что я буду официально арестован за убийство, делало меня счастливейшим человеком в мире!

Глава 12

ЗАКОН

Шериф явно дошел до белого каления. Хлопнув меня по плечу одной рукой и сняв петлю с моей шеи — второй, он заявил, что я арестован именем закона.

— Сделано по высшему разряду, — громыхнул Лорен Мэйс. — Должен признать, это ярчайший образец аккуратной, качественной работы. Но я раскопаю все это и доберусь до истины! Что, господа, в Кэтхилле настали времена, когда человека нельзя повесить в соответствии с законом? По-вашему, закон не в состоянии обойтись без помощи шайки головорезов и никчемных бродяг, без таких дешевок и жалких отбросов, как вы, джентльмены? Вы хотели выставить меня дураком, не так ли? Я покажу вам, кто дурак! Назад, все назад! Или я мигом превращу вас в решето! Хотите поработать живыми мишенями, чучела набивные? Назад, я сказал! И дайте мне воздуху!

Линчеватели поспешно отступили. Один из них навсегда врезался в мою память — высокий мужчина в черной шляпе, на лице которого в тот момент попеременно вспыхивали то гнев, то смятение, то злоба, то разочарование.

В суматохе, наступившей после грозных обещаний шерифа, вновь раздался его голос.

— Разве мы можем допустить, чтобы один человек пришел и забрал его у нас? — вновь подогрел он толпу. — Неужели один человек может вот так, запросто взять да и влепить пощечину всем нам, всему Кэтхиллу?

Шериф оставил меня, и, пока он прорывался сквозь толпу, я чувствовал себя изгоем, отщепенцем, былинкой, брошенной дрейфовать в жестокий шторм. Лорен Мэйс ловко схватил бледнолицего за плечи и, хорошенько встряхнув, зарычал:

— А ты кто такой, длинномордый? Новый гробовщик?

Человек в широкополой шляпе и не думал терять хладнокровие.

— Уберите руки от законопослушного горожанина, — с важным видом потребовал он. — Мое имя — Реджинальд Ченнинг Картер, сэр.

— Я тебе покажу Реджинальда Ченнинга Картера! — пригрозил шериф, еще больше распаляясь. — Живо упрячу за решетку, если услышу еще хоть слово. Я…

Пока он препирался с этим проклятым Картером, толпа снова поперла на меня. Я вспомнил наконец о своем револьвере и решил, что сейчас самое время пустить его в дело. Я не собирался стрелять в людей, просто сообразил, что шерифу необходима некоторая поддержка, иначе он вряд ли сумеет доставить меня в тюрьму. Ничтоже сумняшеся, я выхватил свой кольт и завопил во всю глотку не помню что.

Результат получится тот же, как если бы я взмахнул пылающим факелом перед мордами диких зверей. Они мгновенно повскидывали руки вверх, словно пытаясь прикрыть глаза, и с воплями кинулись наутек. Услышав возню у себя за спиной, Лорен Мэйс резко развернулся и что-то рявкнул. Судя по выражению лица, по тому, как он схватился за револьвер, похоже, шериф был близок к тому, чтобы всадить порцию свинца в кого-нибудь из непокорных. Однако, видя, что они расступились, освободив дорогу, Мэйс прокричал мне:

— Молодец, малыш! Мы зададим им жару — будут улепетывать от нас со всех ног. Сейчас мы разгоним эту стаю шакалов и как по маслу докатимся до тюрьмы!

Вот как обернулось дело! Мы с шерифом стали партнерами, объединенными общей задачей поскорее доставить меня в кэтхиллскую каталажку!

Лорен Мэйс ловко перекинул револьвер из правой руки в левую, где тот смотрелся столь же естественно и отнюдь не менее грозно. Освободившейся рукой страж закона подхватил меня под локоть и заорал во весь голос:

— Держи пушку наготове, братец, и, если рядом что-нибудь мелькнет, будь то всего-навсего носовой платочек, жми на курок и рази наповал! Я собираюсь преподать этим парням хороший урок, пусть даже мне придется писать его кровью! Это единственный вид грамоты, который им доступен, который они смогут прочесть и запомнить навсегда!

Лорен Мэйс не сразу вывел меня из дому. Сначала мы заглянули в раздевалку, где все еще лежал покойник.

Понурив голову, я уставился на ноги бедного Джоша Экера — снова увидеть его лицо было выше моих сил.

— Превосходно, это и впрямь Джош, — бодро заметил шериф. — Твоя работа, Нельсон Грэй, не так ли?

Меня удивило, что он так скоро узнал мое имя.

— Первые два выстрела сделал Джош Экер, — ответил я. — Только после этого я послал в него пулю. По-моему, это необходимая мера самозащиты.

— Отлично! Итак, Экер лежит на полу, а ты — тот, кто его уложил. Это все, что я хотел знать. Теперь ты отправишься в тюрьму, а судья и присяжные решат все остальное!

Мэйс развернулся.

— Кто-нибудь из вас, джентльмены, видел, как было дело? — крикнул он в толпу.

И тут же опять подал голос Реджинальд Ченнинг Картер:

— Я стоял у двери в тот момент, когда включился свет, и видел, что вот этот джентльмен держал в руке револьвер, в то время как руки Джоша Экера были пусты. Я видел, как этот, с позволения сказать, джентльмен вскинул оружие и выстрелил; а после того, как Экер упал, он вытащил револьвер Джоша и сделал пару выстрелов наугад, не целясь!

Изложив свою версию событий, Картер шагнул ко мне и, очевидно, для того, чтобы сделать свою речь еще выразительнее, взмахнул указательным пальцем перед моим носом, после чего добавил:

— Вы только взгляните на это лицо! Разве оно не обличает виновного?

Само собой разумеется, я был ошеломлен силой и тяжестью предъявленного мне обвинения — никак не ожидал такой наглой, бесстыдной лжи! Не в силах вымолвить ни слова, я как идиот таращил глаза на негодяя, а тот все еще грозил мне пальцем.

Шериф, оттолкнув длинную руку Ченнинга Картера, буркнул:

— Ладно, судья и присяжные, возможно, с радостью тебя выслушают, но с нас вполне довольно. А что касается лично меня, то мне чертовски не нравится твой вид, Картер. Пойдем, малыш. Топай рядышком со мной, и я доставлю тебя на место, сей же миг.

Я зашагал вслед за Мэйсом к выходу, и, когда мы добрались до двери на лестницу, я увидел Бобби Мид. Она, улыбаясь, помахала мне рукой. Я дотянулся до нее и, тихонько сжав запястье, сказал:

— Если бы не ты, меня бы уже повысили.

И это была чистая правда!

— Выше нос, Нелли, — ободряюще заметила Бобби. — Эти лгуны ничего не смогут сделать, пока рядом с тобой Лорен Мэйс!

И мы с шерифом стали спускаться по ступенькам.

А у меня за спиной опять гремел зычный голос Реджинальда Ченнинга Картера. На сей раз он подстрекал оставшихся в зале мужчин броситься за нами в погоню. Я тщетно ломал голову, что могло возбудить такую ненависть ко мне в человеке, которого я до сих пор ни разу не видел. Я не причинил Картеру никакого вреда, а моя смерть не принесла бы ему ни малейшей выгоды, если не считать минутной власти над толпой и дурной славы ее предводителя. Должно быть, все дело в этом, думал я, Картером движет лишь дикая, первобытная страсть к лидерству, жажда оказаться в центре внимания, видеть, что все взгляды устремлены на него!

Ничуть не меньше удивляло меня и поведение толпы. По крайней мере половина ее состояла из людей порядочных, хороших — то есть не хуже нормального, среднего человека. Но все они с легкостью поддались бурному, злобному водовороту эйфории слепого возмездия. Поодиночке каждый был вполне разумным и добродушным малым, вроде нас с вами, а может, и лучше. Вместе же они превратились в свору беспощадных, диких зверей, по-волчьи свирепых, но гораздо более опасных, а перед лицом настоящего мужчины — шерифа — трусливых и малодушных.

Итак, Лорен Мэйс вел меня вниз по лестнице, и, когда мы добрались до самой нижней ступени, из темноты вынырнул Дэн Порсон. Увидев нас, он пересек улицу и поспешил навстречу. Шляпу Дэн потерял, а на лице застыло какое-то полубезумное выражение.

— В чем дело, Нельс, что случилось? — выпалил он, задыхаясь.

— Это — шериф, а я арестован за убийство Джоша Экера, — с горечью отозвался я, не в силах забыть, что на эту проклятую вечеринку угодил по милости Дэна и всеми обрушившимися на меня бедами с начала и до конца обязан ему.

Порсон слегка пошатнулся и тяжело вздохнул.

— Ты задел его? — спросил он. — Джошу снова досталось?

— Еще как досталось, — ответил за меня шериф, — он мертв. Пойдем с нами. Ты ведь, насколько я понимаю, Дэн Порсон? Но не вздумай выкинуть какой-нибудь фокус, чтобы освободить дружка. К добру это не приведет, даже если сумеете избавиться от меня. Взгляни только на этих псов — они готовы задушить вас, как кроликов!

Мэйс ни капельки не преувеличивал. Двадцать или тридцать парней шли за нами по пятам, и голоса их звучали угрожающе, подобно близким раскатам грома. Один-единственный дружный залп мог запросто смести с лица земли нас троих — шерифа, Дэна и меня!

— У меня и в мыслях нет нарушать закон! — пылко заявил Дэн. — Я всегда держусь в его рамках и не намерен выходить за них до конца своих дней!

— Да, — скептически проворчал шериф, — именно так и чувствуют себя люди на следующее утро, после того как…

Я повернулся к Дэну:

— Расскажи теперь ты! Что случилось? Что было с тобой?

— Мне больно видеть тебя в таком положении. — Дэн пропустил мой вопрос мимо ушей. — Но я буду с тобой, дружище. Я буду с тобой, даже если для этого потребуется влезть в ту же самую петлю, которую затянут вокруг твоей шеи! Только до этого дело не дойдет, ручаюсь. Я найму лучшего адвоката!

— Спасибо, — поблагодарил я, возможно, чуть-чуть суховато, но искренне. — Так что все-таки произошло у вас с Томом Экером в раздевалке?

— Я услышал в темноте голос, — начал рассказывать Дэн, — сразу после того, как погас свет. И мне показалось, что это голос Лэнки. Я был чертовски рад слышать его, уж поверь мне. В жизни не чувствовал себя счастливее! Лэнки, если это был он, угрожал Тому, а потом вроде бы хлопнула дверь в раздевалку, но при такой темени я конечно же ничего не мог увидеть. Короче, побрел я на ощупь туда, где, по моим прикидкам, двери следовало находиться, отыскал ее, вышел, и тут впереди как будто мелькнул неясный силуэт такого же длинного и тощего парня, как Лэнки. Я рванул за ним сквозь толпу, но скоро потерял из виду.

Тогда я подумал, что коли наш долговязый друг изловил Тома Экера, то наверняка потащит его на улицу, и в общей суматохе стал пробиваться к лестнице. Издали мне удалось-таки еще раз увидеть две поспешно удаляющиеся фигуры, причем один из этих двоих был очень высоким. Но они уже почти спустились. Я поскакал следом, но оба как будто растворились в темноте. В общем, я тут обегал все окрестности, но не нашел и следов. Наконец, весь измотанный, на последнем дыхании я возвращаюсь назад и вижу, что ты арестован. Как это произошло?

— Как? — повторил я. — Одному Богу известно, не мне! Думаю, Экеры заранее распустили слух, будто некий буян и задира собирается здесь кого-нибудь прикончить. А Лэнки, наверное, устроил так, чтобы погас свет. Что до всего остального — у меня в голове полная мешанина. Знаю только, что Джош Экер мертв, а меня, скорее всего, повесят за его убийство!

Глава 13

В ТЮРЬМЕ

Итак, меня привезли в тюрьму, и там, в дверях, Дэн Порсон пожал мне на прощанье руку и поклялся, что они с отцом будут защищать меня до последнего. Я провожал его взглядом, пока не закрыли дверь.

— Он настоящий друг, этот Порсон, правда? — спросил шериф.

— Да, с этим у Дэна все в порядке, — подтвердил я.

— Да-да, уж у него-то все в порядке, насколько я понимаю, — проворчал Мэйс. — Вот только говорит очень много, как я заметил.

Мы вошли в здание, и там меня должным образом зарегистрировали как Нельсона Грэя, родившегося у таких-то и таких-то родителей, в такое-то время и в таком-то месте. Я имел определенный рост и вес, но никаких особых примет. Волосы — каштановые, глаза — серые, телосложение — среднее. Похоже, я оказался «средним. « во всех отношениях — по каждому пункту регистрационного листа.

— Ты принадлежишь к тому типу людей, которых трудно найти в случае необходимости и очень непросто выследить, — признался шериф. — Чертовски хорошо, что, как правило, такие «средние» джентльмены не совершают преступлений, иначе нам приходилось бы проделывать чертовски сложную работу, чтобы поймать их и привлечь к ответственности!

Затем он записал, в каком преступлении я обвиняюсь.

«Убийство»!

Я стоял и смотрел, как рука шерифа старательно выводит на листе бумаги это слово, но в тот момент оно значило для меня не больше любого другого. Я все еще не оправился от шока, и ничто на этом свете меня не трогало: сколько ни дави на кнопку, если электричество отключено, звонок не издаст ни звука.

Меня обыскали и отняли револьвер. Помню, как шериф, осмотрев его, похвалил меня за содержание оружия в образцовом порядке.

— Хороший кольт прослужит мужчине всю жизнь, если за ним как следует ухаживать, — сказал Мэйс. — Но молодые в основном таскают оружие только для красоты и позволяют ржавчине сглодать его изнутри, а сами за год не могут научиться попасть в стену сарая. Но кольт, который сейчас у меня в руках, я назвал бы трудягой, рабочей лошадкой. Этот револьвер весь день наготове, да и по ночам не смыкает глаз, ожидая момента, когда его попросят высказаться.

Я помню, как слушал этот монолог сквозь густой туман в голове, а потом шериф отвел меня в камеру и запер дверь. Там я сразу же почувствовал такую страшную усталость, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Я будто подкошенный рухнул на койку, а Лорен Мэйс, задержавшись еще на мгновение у решетки, сказал:

— Желаю удачи, малыш. Друзья Бобби Мид — мои друзья. Спокойной ночи.

И действительно, ночь у меня прошла-таки спокойно — без снов, без метаний в постели. А утром я со вздохом проснулся от того, что услышал голос (как мне показалось, нашего повара), кричавший:

— Вставай! Подъем!

Но нет, это был не повар. Кричал какой-то прохожий на улице.

На завтрак я получил бекон, яйца, оладьи из муки грубого помола, черную патоку и кофе — сколько влезет. А на десерт дали апельсин.

Меня даже разобрало любопытство.

— Послушай, Джордж, если ты так замечательно кормишь здешних постояльцев, то, хотел бы я знать, почему все горожане не стремятся попасть в тюрьму? — спросил я негра, который принес завтрак.

— У нас тут бывает много всякого народу, мистер, — ответил он, — но редко кого кормят так хорошо, как вас. Сюда их посадили не за то же самое…

Я понял, что он имеет в виду. Обвиняемые в убийстве имели кое-какие мелкие привилегии, как будто закон хотел немного скрасить оставшиеся им считанные дни. Я вспомнил, что тем, кого перед казнью отправляли в камеру смертников, когда-то позволялось удовлетворить последнее желание.

Но даже столь мрачный намек Джорджа не испортил мне аппетита, потому что, когда наступило утро и кофе прояснил мозги, прогнав остатки вчерашней усталости, я мог четко и подробно вспомнить все случившееся накануне и подвести итог.

По моим представлениям (а их, я мог поклясться, должен был разделить всякий здравомыслящий обитатель штата), я не совершил ничего противозаконного. Друг, попав в беду, попросил меня о помощи. Я пошел с ним. Двое пригласивших его сюда парней, по сути дела, загнали нас в угол. Защищаясь, я убил одного из них.

А что касается клеветнических показаний Реджинальда Ченнинга Картера — что ж, при ярком свете дня этот тип наверняка не посмеет открыть рот и повторить такую наглую ложь!

К тому же за мной стояло все богатство поместья Порсонов — уж они-то, бесспорно, в состоянии нанять мне лучшего адвоката. Так к чему беспокоиться о наказании? О нет, тюрьма станет для меня чем-то вроде санатория. А когда я выйду отсюда, все конечно же будут относиться ко мне с большим уважением, чем раньше, — после всех этих событий я вырасту в их глазах. Не исключено, что старик Порсон даже сделает меня одним из управляющих ранчо, а то и поможет обзавестись маленьким клочком земли, о котором я так давно грезил. Это позволит мне стать хоть и мелким, но все-таки скотовладельцем с собственным клеймом.

Я просто сойду с ума от счастья, когда увижу, как мое личное тавро впервые появится на боку моего собственного теленка. И чуть ли не полдня я размышлял, какую форму выбрать для своего клейма!

И вот, сидя с тюрьме, я чувствовал себя вполне довольным жизнью и судьбой. Только мысль об убитом мною человеке возвращалась снова и снова, и тогда ужасные тьма и холод охватывали душу и тело. В такие минуты я отчетливо осознавал, что именно я, Нельсон Грэй, собственноручно лишил жизни человеческое существо!

В тот день произошло несколько важных событий.

Первым из них стал визит репортера «Вечернего вестника». Точнее, и репортера, и главного редактора в одном лице. Этот господин, с физиономией, похожей на мордочку хорька и бегающими, непрестанно помаргивающими глазками-бусинками, явился во всеоружии — прихватив целый набор остро заточенных, готовых к работе карандашей.

Он хотел знать обо мне все: и что я чувствую, впервые убив человека, и сколько часов я тратил каждый день, тренируясь в стрельбе из револьвера, и были ли до меня убийцы среди членов моей семьи и тому подобный вздор. Я ответил, что не хочу ничего о себе рассказывать, что я не бандит, что в моей семье головорезов отродясь не бывало и все, о чем я мечтаю в этой жизни, — трудиться не покладая рук, разводить скот и обзавестись собственным тавром.

Газетчик терпеливо выслушал меня, а затем сказал, что получил массу удовольствия от моего рассказа, но было бы лучше, если бы я выложил всю правду, поскольку случай мой безнадежен — все против меня. А коли я расскажу ему всю историю целиком, в красках и мельчайших подробностях, он изложит ее таким образом, что статью перепечатают газеты и западных, и восточных штатов, городок, дабы присутствовать на судебном разбирательстве, наводнят самые знаменитые репортеры, а я стану фигурой национального масштаба. В противном же случае меня просто повесят и никто об этом не узнает.

Я полюбопытствовал, почему он считает мое дело безнадежным. Журналист на пальцах объяснил мне всю безвыходность ситуации. Итак, я специально прибыл в Кэтхилл, чтобы участвовать в разборке со стрельбой, — так ведь? Здесь я целенаправленно и терпеливо дожидался своего противника. Когда Экер явился, я сразу подошел к нему. Кроме того, есть свидетель, видевший, что я выстрелил в Джоша Экера прежде, чем он успел достать револьвер!

Все это, вместе взятое, не оставляло ни тени надежды!

Да уж, голова у меня просто кругом пошла, когда я услышал подобное толкование своих поступков! Я тут же вспомнил гнусную и отталкивающую, как у вурдалака, физиономию Реджинальда Ченнинга Картера. Вся цепь выдвинутых против меня обвинений рухнула бы, будь из нее изъято это одно-единственное звено! Но такому талантливому лжецу и искушенному оратору ничто не доставит большего удовольствия, чем выступление на суде в роли основного свидетеля. Ни один адвокат не сумеет нарушить плавного течения его разглагольствований.

Да, видимо, добиться, чтобы меня вздернули повыше, Картеру будет не сложнее, чем запустить в небеса воздушного змея!

Я лаконично бросил представителю «Вечернего вестника», что мне нечего сказать, но есть о чем поразмыслить. Он медленно поднялся со стула:

— Значит, вы хотите разговаривать только с парнями из солидных газет больших городов? Я правильно понял? Дело ваше, но хочу предупредить вас, Грэй: в этом городе, повесить человека или освободить, решает общественное мнение!

Я понял, что он имеет в виду, и, вконец потеряв терпение, велел убираться ко всем чертям.

Газетчик неторопливо удалился, кидая злобные взгляды через плечо.

Тем же утром, но чуть позже меня пришла повидать Бобби Мид и привела с собой отца — широкоплечего гиганта с ясными голубыми глазами, явно способными не моргнув встретить любую беду. Мид пожал мне руку сквозь решетку камеры, заметив, что дочь рассказала ему обо мне и он верит, что я стрелял только ради самозащиты.

Но в городе чересчур много кривотолков, добавил он и поинтересовался, есть ли у меня хороший адвокат и смогу ли я оплатить его услуги.

Да, слушая этого доброго, участливого человека, я почувствовал себя намного лучше и спокойнее. Только что все жители Кэтхилла — все, без исключения! — представлялись мне сворой подлых койотов. Но теперь я подумал, что, пожалуй, смогу довериться общественному мнению.

Бобби обронила всего несколько слов, лишь сочувственно улыбалась и поглядывала то на отца, то на меня. Я рассказал мистеру Миду, что она сделала для меня, и говорил все прямо, без утайки, так, как оно и происходило на самом деле, — не было нужды что-либо преувеличивать, поскольку я просто не представлял ничего прекраснее и благороднее, чем действительно совершенное ею.

Когда я окончил свой рассказ, Мид усмехнулся:

— Это не новость. Бобби вечно сломя голову бросается в самое пекло и постоянно впутывается в какие-нибудь истории.

Они ушли, оставив меня возносить горячую благодарность Богу за то, что в этом ужасном мире еще есть такие славные люди.

Затем я долго ожидал какой-нибудь весточки от Порсонов.

Но не дождался ничего. Ни единого слова!

Никаких известий не пришло от них ни утром, ни днем. Я решил, что Порсоны заняты поисками адвоката и не появятся, пока не уладят все мои дела.

Однако вечером я получил письмо. Разорвав конверт, я прочел то, что было внутри, — один раз, затем второй, а потом и третий.

Вот что было в записке:

«Дорогой Нельс! Дай знать, когда мы сможем что-нибудь для тебя сделать. Мне хотелось бы повидаться с тобой, но люди в Кэтхилле слишком возбуждены и приезжать туда было бы крайне небезопасно.

Тем не менее мы постоянно думаем о тебе, и, если в наших силах чем-то помочь, напиши.

Очень скверно, что ты решил прикончить Джоша Экера.

Пока,

Дэн Порсон».

Я прочел записку в четвертый раз… в пятый. Последняя строка добила меня окончательно. «Очень скверно, что ты решил прикончить Джоша Экера!»

Глава 14

ПРОЙДОХА АДВОКАТ

Да, теперь, увидев, как все обернулось, я вспомнил то, о чем не раз слышал в прошлом: богачи сначала берут простого парня под покровительство, а использовав его, спокойно вышвыривают вон! Не знаю, почему это так. Возможно, из-за того, что обычно богатые люди, временно нанимая работников и платя им в конце месяца, легко расстаются с ними, и такое отношение к наемным трудягам постепенно входит в привычку. В сущности, то же самое произошло и тут, за исключением одной мелочи: Порсоны не смогли достойно заплатить мне, не смогли рассчитаться со мной по совести. Так или этак, теперь мне предстояло выкарабкиваться в одиночку, собственными силами и идти своей дорогой, даже если она вела к виселице!

Я снова вспомнил сцену за столом — тот момент, когда Дэн Порсон выбрал для поездки в Кэтхилл меня.

А затем перед глазами всплыла последняя строчка письма — ему, видите ли, очень жаль, что я «решил прикончить Джоша Экера»!

Да, какое-то время в отношении обитателей этой части штата к Порсонам будет ощущаться тяжелый, неприятный осадок. Но все в конце концов забывается, со временем даже самые мерзкие поступки стираются из памяти, особенно если совершивший их человек владеет огромным ранчо и нанимает на работу множество людей. У кого хватит духу отказаться от дружбы с Порсонами? Какая девушка будет настолько глупа, чтобы повернуться спиной к Дэну и всему стоящему за ним богатству?

Я долго пытался убедить себя, что виновен здесь главным образом старик Порсон, а не Дэн, во многом зависимый от отца, но эта мысль так и не смогла сколь-нибудь прочно утвердиться в голове. Сколько себя помню, меня постоянно преследовали неудачи; ну а сейчас просто досталось немного больше лиха, чем всегда. Может, и к лучшему, что отправлюсь на виселицу сейчас, не успев собрать полную коллекцию ударов судьбы и разочарований.

Но где-то внутри, на сердце ли, на душе ли — что бы это ни было, называйте как угодно, — становилось все тяжелее и холоднее, все тяжелее и холоднее… с каждой минутой. Я чувствовал, как странная, непроизвольная улыбка растягивает углы моих губ, и в ней не было ничего хорошего.

Тот вечер готовил мне еще кое-какие сюрпризы. Прислуживавший в тюрьме негр принес свежий номер вечерней газеты.

— Тот человек из «Вестника»… вы ему не понравились, босс, — предупредил он.

Я развернул газету. Верхнюю часть первой полосы украшал гигантский заголовок:

«НЕЛЬСОН ГРЭЙ ОТКАЗЫВАЕТСЯ

ОТВЕЧАТЬ НА ВОПРОСЫ!»

А располагавшаяся под ним статья гласила:

«Нельсон Грэй, признанный убийцей юного Джошуа Экера, встретившись сегодня в камере с представителем нашей газеты, не пожелал отвечать на вопросы. Сидя с презрительной гримасой на лице и не поднимая глаз, он откровенно насмехался над репортером. Из кратких, но безобразно грубых замечаний Грэя следовало, что говорить для публикаций он не намерен. Услышав имя своей жертвы, он с бессердечным равнодушием пожал плечами и заявил, что никакие кары ему не грозят, как бы там события ни развивались дальше».

Там было еще много чего понаписано, и все в том же Духе. А то и похлеще! В заключение подлец редактор объяснял, будто вера молодого Грэя в свою полную безнаказанность основана на том, что, по слухам, за ним стоят богачи Порсоны и их деньги. Но, писал дальше этот злобный подстрекатель, пришло, возможно, то время, когда толстосумы и их подручные, наемники без стыда и совести, не смогут больше чинить злодеяния, не ожидая расплаты. Оскорбленные граждане, сплотившись, должны восстановить справедливость!

Можете себе представить, какое прекрасное начало вечеру положила эта статья.

Чуть позднее с улицы стали доноситься неистовые, возмущенные крики, и негр не замедлил известить меня, в чем дело. Он сказал, что Реджинальд Ченнинг Картер становится в Кэтхилле все более известной и влиятельной персоной и уже успел произнести великое множество направленных против меня речей, призывая сограждан взять дело в свои руки, не дожидаясь, пока вмешательство богачей позволит преступнику уйти от ответственности.

И вот теперь огромная процессия разгневанных горожан шествовала по улицам Кэтхилла с плакатами-лозунгами: «Правосудие важнее денег», «Справедливость выше капитала», «Деньги не дают права убивать» и так далее и тому подобное.

Волнения в городе продолжались довольно долго.

После ужина я лег спать, шум за стенами тюрьмы еще не утих. К тому моменту я окончательно уверовал, что повешения мне не избежать, теперь это лишь вопрос времени, а поэтому, наверное, будет даже лучше, если они прорвутся в тюрьму, вытащат меня и вздернут на ближайшем суку. Какой смысл томиться ожиданием неделю за неделей?

С такими мыслями я и уснул, а наутро, едва проснувшись, узнал от Джорджа о последних событиях — озлобленность против меня горожан возрастала катастрофически.

После завтрака мне разрешили побриться, а затем прибыл первый в тот день посетитель. Им оказался высокий мужчина с плоской физиономией и широким, но таким тонкогубым ртом, что создавалось впечатление, будто верхней губы у него нет вовсе. Сдвинув на затылок шляпу и вставив большие пальцы в карманы жилета, незнакомец долго смотрел на меня сверху вниз.

— Что, малыш, вляпался, а? — спросил он.

Я, не сводя с него глаз, свернул сигаретку, прикурил и, щелкнув пальцами, стрельнул спичкой сквозь решетку так, что она упала на пол у самых ног незваного гостя.

Тюремщик, здоровенный, покрытый шрамами детина по фамилии Дженкинс, стоял рядом, тупо взирая на нас исподлобья. Незнакомец повернулся к нему.

— Исчезни, братишка, — потребовал он. — Мальчуган разговаривает сейчас со своим адвокатом, и он имеет право потолковать без свидетелей.

Тюремщик молча пожал плечами и побрел куда-то, насвистывая и позвякивая связкой ключей.

— Ты — крутой, да? — ухмыльнулся мне тонкогубый. — Так могу тебя уверить, в здешних краях — чем круче яйца, тем скорее лопается скорлупа!

— Кто ты такой и что тебе нужно? — спросил я.

Сдвинув шляпу еще дальше на затылок, он важно изрек:

— Я представитель защиты.

— Чьей защиты?

— Твоей.

— Ты — не мой адвокат, — возразил я.

— Представь себе, именно твой, — твердо стоял он на своем.

— С какой стати? — удивился я.

— Меня наняли Порсоны.

В тот же миг все заклокотало во мне от бешенства и омерзения к Порсонам. Как же, они горой стояли за меня, до такой степени беспокоились и хлопотали, что такого скользкого, грязного типа, заносчивого прохвоста, дешевого бездарного адвокатишку наняли для дела, требующего подлинного таланта, глубоких юридических познаний и ораторского искусства, либо же вообще ничего, никакой защиты. Таким образом Порсоны умывали руки от этой истории. Теперь они могли клясться, будто сделали для меня все возможное, наняли адвоката, прямо-таки в лепешку расшиблись.

Я без труда вообразил, как этот прощелыга, стоя перед присяжными, будет добиваться моего освобождения!

Но с другой стороны, только полный идиот откажется от последнего шанса на спасение, как-никак утопающий и за соломинку схватится. Поэтому я спросил:

— Ну, хорошо, каковы же мои шансы? И кстати, как мне тебя называть?

— Зовут меня Сидней Джоунз, — представился крючкотвор. — И не советую так дерзко разговаривать со своим защитником.

— Не я тебя выбрал, — одернул его я. — Но если нет возможности заполучить коня, волей-неволей довольствуешься мулом. Вот такие дела.

Он надвинул шляпу на лоб так низко, что глаза спрятались в ее тени, и со злобой процедил:

— Вижу, мы вряд ли далеко продвинемся, но я обязан выполнять свой долг, даже если ты и дальше будешь вести себя как осел!

Я пропустил этот выпад мимо ушей.

— Каков твой план защиты?

— Чистосердечное признание, — без запинки выдал адвокат.

— В чем?

— В убийстве Джоша Экера.

— Все и так знают, что я его убил. Но любому дураку известно, что Джош два раза выстрелил до того, как я выпустил пулю.

— Да что ты говоришь? — издевательски фыркнул Джоунз. — А тебе невдомек, что один из свидетелей собственными глазами видел, как ты шлепнул парня, прежде чем он вытащил револьвер.

— Этот свидетель — лжец! — заорал я. — Этот аптекарь, этот мошенник с вытянутой физиономией…

Сидней Джоунз резко оборвал меня:

— В этом городе лжецов нет, это относится и к свидетелю обвинения. А как город считает, так оно и есть. Только от него зависит, быть тебе повешенным или нет. Меж тем сейчас все считают тебя виновным.

— Но, — начал было я, — Порсона пригласили сюда и…

— Заткнись-ка лучше! — бесцеремонно перебил меня этот защитничек. — Ты намерен и дальше со мной препираться или прислушаешься наконец к здравому смыслу?

— Продолжай, — любезно разрешил я.

— Ты виновен, потому что так хочет весь город. Мне лично сто раз плевать, виноват ты или нет. Мое дело — спасти тебя от виселицы. А единственный способ добиться этого — заключить сделку с обвинителем, что при нынешнем раскладе чертовски сложно. Пока не могу ничего гарантировать, но, надеюсь, мне удастся его уговорить… Если ты признаешь свою вину, обвинитель, я думаю, согласится ходатайствовать перед судом о помиловании: ну, там молодость, первое нарушение, да еще, быть может, немного спиртного…

— Я ничего не пил, ни капли! — возмутился я.

Джоунз назидательно поднял указующий перст:

— Если я говорю, что ты пил, подтвердишь как миленький. Не ставь мне палки в колеса, и, скорее всего, приткнув небольшую сумму куда следует, я сумею вытащить тебя из петли с двенадцати-четырнадцатилетним сроком.

— Что? С каким сроком? — завопил я, не веря собственным ушам.

— Но-но, спокойнее, — предупредил адвокат.

— Ты говоришь о двенадцати, а то и четырнадцати годах тюрьмы?

— Только кажется, что это много, — просто ты еще мальчишка, а время в твоем возрасте ползет медленно. К тому же за примерное поведение срок могут и скостить. Кто знает, не исключено, что ты выйдешь на свободу через девять-десять лет. Вполне достаточно, чтобы закалиться, созреть и выбросить из головы всю дурь, которой ты набит. Главное — сделать признание. Ты согласен?

Я вытаращил глаза:

— Мне придется сделать его под присягой?

— Ну да, конечно.

— Тогда, — решил я, — я буду говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, а ты и тебе подобные прохиндеи адвокаты вы все можете убираться…

— Но-но, полегче! — тявкнул Джоунз.

— Ладно, сделай для меня одну-единственную вещь, и это будет стоить твоего веса в золоте, — отмахнулся я. — Пойди и скажи Порсонам, что они — жлобы, скряги и подлые дешевки, что они втянули меня в это дерьмо и оставили плавать в нем как вздумается, послав на помощь никчемного грошового адвокатишку. Вот так. Передай им это слово в слово. И если я еще раз увижу здесь твою поганую рожу, просто съезжу по ней сквозь решетку!

Глава 15

ПРЕДЛОЖЕНИЕ МИСТЕРА МИДА

Нелицеприятное объяснение с этим пройдохой адвокатом изрядно облегчило мне душу. Он же в свой черед сдвинул шляпу набок, сунул руки в карманы брюк и мягко, плавно, доходчиво изложил все, что думает обо мне. Мне не раз приходилось слышать, как погонщики мулов самым беззастенчивым образом изрыгают потоки грязных ругательств на глупую головную животину, не справляющуюся с обязанностями, но никогда не слыхал я ничего и отдаленно похожего на то, что истекало с языка Сиднея Джоунза.

Наконец, выдав полный заряд, адвокатишка развернулся и уже через плечо бросил, что меня вздернут выше небес, а он с превеликим удовольствием придет взглянуть, как я болтаю ногами, пытаясь прогуляться по воздуху пешком. С этими словами Джоунз отбыл.

А я остался сидеть, скрежеща зубами, и всякий раз, вспоминая о Порсонах, проклинал их на чем свет стоит.

Однако, немного остыв, я стал все больше склоняться в мысли, что, возможно, имел глупость отшвырнуть руку помощи, протянутую в тот момент, когда меня вот-вот поглотит темная пучина безвестности. И тут появился мистер Мид.

Его привел все тот же тюремщик, но на сей раз Дженкинс остановился поодаль, и я едва расслышал его слова:

— Держитесь от решетки на расстоянии вытянутой руки, мистер Мид. Это все, о чем я вас прошу.

Затем он отступил еще дальше, а Роберт Мид встал передо мной с улыбкой, которая показалась мне не вполне искренней. Он спросил, как я себя чувствую, и я ответил, наверное, именно так, как положено человеку, томящемуся в заключении перед казнью.

— Я слышал, от помощи одного адвоката ты уже отказался. А как насчет другого?

— Да, я прогнал бездарного адвокатишку по имени Сидней Джоунз, — поморщился я. — Вот, собственно, и все. Этот тип уговаривал меня подписать признание.

Он моргнул, но все-таки задал следующий вопрос:

— А если для тебя это единственный способ уберечься от виселицы?

— Ну, значит, меня повесят. Уж лучше так, чем лгать ради того, чтобы сесть лет на пятнадцать.

— Ты настаиваешь на своей невиновности?

— Я убил Экера… но лишь после того, как он дважды выстрелил в меня. Вот тут, возле уха, одна из его пуль сбрила у меня клок волос.

— Не вижу, чтобы место, на которое ты показал, хоть чем-то отличалось от других, — холодно заметил Мид.

— Может, и так, но я говорю правду. Человек двадцать должны были слышать, как Экер проклинал меня, перед тем как выстрелил. Как после этого можно говорить, будто я застал его врасплох?

Мид снова пожал плечами.

— Всех уже допросили, — сообщил он, — всех, кто был на танцах, И ни один из присутствовавших не высказался в твою пользу, за исключением моей дочери. Но и Бобби не видела ничего такого, что хоть сколько-нибудь могло бы помочь на суде. Только ее мысли и рассуждения свидетельствуют за тебя. А мнение одного человека еще никого не спасало от смертного приговора.

Я кивнул, соглашаясь.

— Суть в том, — продолжал Мид, — что мы должны сделать все возможное, дабы уберечь тебя от веревки. Но, видишь ли, тут необходим особый, дипломатический подход.

— Ясно… — Я уже начинал потихоньку злиться на него.

— Я не осуждаю тебя за то, что ты не выразил доверия Сиднею Джоунзу. Но есть и другие. Например, я знаю лучшего в Денвере адвоката и собираюсь вызвать его для твоей защиты.

Я тут же прищурился — этот «лучший в Денвере адвокат» будет стоить кучу денег, если, конечно, вообще притащится в Кэтхилл, бросив все свои дела. Я пожал плечами, собираясь выразить свои сомнения на сей счет, но Мид не дал мне и рта открыть.

— Однако прежде всего нам надо откровенно объясниться друг с другом — абсолютно откровенно!

— Именно этого я и хочу.

— Но все-таки намерен и дальше настаивать, будто Экер-младший выстрелил в тебя первым и промазал — причем не один раз, а дважды! — да еще с такого близкого расстояния? А ведь Джош был прекрасным стрелком!

Я понял, что у него на уме, и это еще больше разозлило меня.

Едва сдерживая нарастающий гнев, я принялся объяснять:

— Когда он вскидывал револьвер, я инстинктивно отпрыгнул в сторону, но споткнулся. Первая пуля прошла совсем рядом, когда я еще находился в прыжке, а вторая коснулась волос в тот момент, когда я, споткнувшись, упал на пол. Единственная причина его промахов в этом. Я стрелял полулежа, а Экер, видимо, решил, что с ног меня свалила его первая пуля.

Широченные плечи Мида, резко дернувшись, пошли вверх, а затем медленно опустились.

— Вы считаете, что я лгу, так ведь? — отрывисто выпалил я.

— Я хочу сделать для тебя все, что в моих силах, — примирительно заявил он, — но по-прежнему считаю необходимой полную откровенность. В конце концов, есть свидетель, видевший, что ты выстрелил первым…

— Этот лживый негодяй Картер? — взорвался я.

Мид неколебимо смотрел на меня в упор.

Я не мог вынести, что такой прекрасный человек считает меня убийцей, и в запальчивости крикнул:

— Вы с самого начала думали, что я лгу, а на самом деле виновен. И только дочь уговорила вас прийти сюда!

Он кивнул:

— Не знаю, виновен ты или нет, молодой человек, но не буду отрицать: меня и в самом деле заставила прийти Роберта. Это весьма впечатлительная особа, и, полагаю, ты уже сам заметил, что в её глазах превратился в героя. Теперь же, мой мальчик, я хотел бы заключить с тобой джентльменский договор — четкий и ясный.

Моё раздражение все росло, вместе с тем в душе моей поднималось своего рода отчаяние.

— Хорошо; и что же это за договор? — с трудом сдерживаясь, процедил я.

— Каким образом ты застрелил Джоша Экера — не важно, для меня имеет значение одно: интерес к этому делу Бобби. Я готов выполнить данное ей обещание и пустить в ход все возможности, чтобы добиться для тебя свободы. И я не отступлюсь от своих слов. Это очень непростая задача, так как, боюсь, у нас мало времени, ведь тут никто не склонен устраивать долгое судебное разбирательство. Тот человек, Картер, которого ты назвал лживым негодяем, очень рьяно настраивает против тебя общественное мнение. Но если бы шериф согласился перевести…

Он помедлил, и я тут же воспользовался случаем излить злость:

— До того, как толпа ворвется в тюрьму и вытащит меня отсюда, чтобы вздернуть на ближайшем дереве?

— Вот именно» — подтвердил Мид. — Приятно видеть, что ты не боишься смотреть правде в глаза. А коли так, мне хотелось бы, чтоб так же трезво оценил и еще кое-что… если не возражаешь, конечно.

— Что ж, давайте! — принял я вызов.

Все это время Мид вел себя на редкость сдержанно. Он не пытался на меня давить, не смотрел свысока и не позволил себе ни единой грубости, но я видел, что ему крайне неприятно находиться в тюрьме и разговаривать со мной. Вне всяких сомнений, отец Бобби верил показаниям Картера, этого подлого лгуна.

— Мое предложение заключается в следующем… — начал Мид. — Я оказываю тебе всестороннюю поддержку и всеми доступными средствами пытаюсь изменить общественное мнение — как-никак у меня есть определенный вес с этом городе и возможность влиять на людей как прямо, так и косвенно, поскольку до некоторой степени контролирую здешнюю газету. Кроме того, я вызову из Денвера адвоката, о котором уже говорил. Понимаешь меня? Все это я с удовольствием сделаю и надеюсь, тебя либо отпустят на все четыре стороны, либо назначат чисто символическое наказание. Но в случае, если тебя освободят, я хотел бы получить обещание, что и ты выполнишь свою часть договора.

— То есть?

Как ни удивительно, проблеск интуиции подсказал мне, что он сейчас скажет. Но предвидение лишь усугубило тяжесть услышанных мною слов.

— Бобби настроена весьма романтически, — продолжал Мид. — Ты поразил ее воображение, и девочка видит в тебе гонимого всеми героя. Полагаю, ты и сам мог об этом догадаться, ибо по личному опыту знаю: мужчина всегда чувствует, какое впечатление производит на женщин, и в особенности на молоденьких девушек. В общем, исходя из этого, я хочу, чтобы ты дал мне слово чести — я поверю тебе на слово! — что, если тебя освободят, ты навсегда уберешься из этих краев, не вернешься сюда вновь без моего на то разрешения и не предпримешь никаких попыток увидеться с Бобби.

Именно этого я и ожидал — разумеется, точных слов не предугадаешь, но общий смысл был именно таков. И тут же какая-то неясная боль пронзила меня насквозь, стиснула горло смертельной хваткой и адским пламенем обожгла глаза.

— Мистер Мид, — сдавленным голосом пробормотал я, — полагаю, вы великодушны настолько, насколько это вообще возможно. Я благодарен вам за это. Вы прекрасный человек — а иначе не были бы отцом Бобби. И все-таки хочу вам сказать, что скорее сию же минуту отправлюсь в ад, чем соглашусь выполнить такие условия. Я невиновен, и если…

Здесь наступает самый позорный момент моей истории, о котором мне крайне тяжело писать. Дело в том, что стоило только подумать о своей невиновности и об ужасной клевете, так настроившей против меня весь город, что теперь его жители мечтали поскорее увидеть меня повешенным, — глаза мои наполнились слезами и проклятые предательские струйки соленой влаги потекли по щекам. Естественно, это не ускользнуло от холодного взгляда Роберта Мида!

Я тут же устыдился своей слабости и от этого окончательно потерял контроль над собой.

Подскочив еще ближе к решетке и буквально вжавшись в нее, я завопил;

— Пропади ты пропадом! Иди и передай Бобби, что один раз она уже спасла меня от веревки, и если каким-то чудом я останусь в живых, хоть на коленях приползу сказать, что весь остальной мир перестал для меня существовать и нет больше на свете никого и ничего, кроме нее одной!

И вот, излив до конца всю эту глупую, высокопарную, насквозь мелодраматическую чепуху, я сквозь завесу слез увидел, какое впечатление она произвела на Мида: кроме недоверия и гадливости, лицо его ничего не выражало.

И я его за это не винил. Я сам себя презирал в тот момент. Уверен, будь отец Бобби на моем месте, он оставался бы мужчиной до конца, невзирая ни на что.

Развернувшись, я издал громкий, протяжный стон, иначе, наверное, просто расплакался бы, как ребенок. Да, при одном воспоминании об этом постыдном эпизоде душа моя леденеет от мучительного отвращения к себе.

А потом у меня за спиной послышался холодный, стальной голос Мида:

— Я вернусь, когда ты будешь крепче держать себя в руках!

Каблуки Мида застучали по коридору, и я, все еще в истерике, заорал ему вслед:

— Я не хочу тебя видеть! Никогда! Ты, хладнокровный, бессердечный мошенник!

Звук удаляющихся шагов резко оборвался, но мгновение спустя я их снова услышал. Мид так и не сказал больше ни слова.

Убедившись, что он ушел, я рухнул на колени и закрыл лицо руками, вконец раздавленный и убитый мыслью, что такой истеричный, невыдержанный, трусливый, нелепый глупец, такое недоразумение, как я, все еще попирает землю и смеет называть себя человеком.

Мне пришлось пережить много тягостных минут и опасных ситуаций, но наименее всего хотелось бы мне вспоминать именно эту мою беседу с Робертом Мидом в кэтхиллской тюрьме.

Глава 16

ПОДНИМАЕТСЯ БУРЯ

После разговора с Мидом мне казалось, что после пережитого мною стыда, после позорной истерики, да еще и на глазах у постороннего человека, и впрямь лучше умереть.

Но день между тем продолжался как ни в чем не бывало. Джордж принес мне обед, старательно пряча глаза, и ни разу не взглянул на меня, чему я, по правде сказать, только радовался. Ведь он знал — весь мир знал! — что я сломлен. Я и сам твердил себе снова и снова, что уже никогда больше не буду достойным человеком. Мой корабль дал течь. После этого я готов был забиться в самый темный угол.

Холодный яд сочился во мне, отравляя мозг и не находя выхода. И всякий раз мысли мои возвращались к Порсонам, из-за которых я дожил до такого дня, когда сам охотно сунул бы голову в петлю.

Посетителей больше не было. Никого, ни души. И никаких вестей ни от семейства Порсонов, ни от семейства Мидов. Лишь один человек заглянул в камеру, но, молча постояв у решетки какое-то мгновение, тут же развернулся и зашагал прочь, покачивая головой. Это был шериф.

После его ухода я совсем пал духом. Лорен Мэйс — настоящий мужчина, слепленный из того же теста, что и все истинные герои, и если он счел, что я не стою хотя бы единого слова привета, это могло означать только одно: ниже пасть невозможно.

Незадолго до ужина Джордж принес мне последний выпуск вечерней газеты, но опять не издал ни звука. Поглядев на него, я заметил, что обычно черная и глянцевая кожа негра словно бы подернулась каким-то серым налетом. Джордж явно чего-то боялся. Но чего именно?

Я развернул «Вестник» и на первой полосе обнаружил необычное сообщение, выделенное особо крупным шрифтом.

Сверху располагалось несколько строк, набранных чуть помельче:

«Мы не возьмемся утверждать, будто знаем, о чем идет речь в помещенном ниже объявлении. Его передали нам неизвестные лица вместе с денежной суммой, вполне достаточной, чтобы компенсировать это маленькое неудобство».

А дальше следовало роковое для меня то ли объявление, то ли воззвание:

«ЖИТЕЛИ КЭТХИЛЛА! СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ. В ДЕСЯТЬ ЧАСОВ, КАК ТОЛЬКО ПРОБЬЕТ КОЛОКОЛ.

НА ГЛАВНОЙ УЛИЦЕ И НА РЫНОЧНОЙ ПЛОЩАДИ СОБЕРУТСЯ ВСЕ, КТО ИМЕНУЕТ СЕБЯ МУЖЧИНАМИ. БУДЬТЕ ТАМ!

ПРИХОДИТЕ, ГОТОВЯСЬ ЗАЩИТИТЬ СВОИ ДОМА И СВОЮ ЧЕСТЬ.

СЛАВНОЕ ИМЯ КЭТХИЛЛА СМЕШАНО С ГРЯЗЬЮ.

СПРАВЕДЛИВОСТЬ ДОЛЖНА ВОСТОРЖЕСТВОВАТЬ.

ВО ИМЯ СПРАВЕДЛИВОСТИ ВЗЫВАЕМ К ВАМ, ЛЮДИ КЭТХИЛЛА.

НЕ ПОКИНЕТ ЛИ ВАС МУЖЕСТВО, КОГДА НАЗНАЧЕННЫЙ ЧАС ПРОБЬЕТ?

В ДЕСЯТЬ ЧАСОВ — БУДЬТЕ ТАМ!»

Да, прочитав это, я понял, чего боится Джордж. Такое воззвание не могло не перепугать любого служащего тюрьмы, поскольку из него яснее ясного следовало, что в десять вечера на рыночной площади соберется огромная толпа народа, а затем все это скопище повалит к тюрьме, чтобы ворваться туда, выволочь на улицу презренного негодяя Нельсона Грэя и показать ему, Что такое справедливость. «Славное имя» Кзтхилла будет восстановлено, а вся грязь с него смыта моей кровью!

Все это излагалось так откровенно, что сердце мое ушло в пятки.

Почему-то в преддверии смерти я ничего так не боялся, как обстановки, в которой мне предстояло ее обрести. Скрытые масками лица, грубые, жестокие голоса, выкрикиваемые неизвестно кем команды и распоряжения — все это рисовалось гораздо худшим, чем крепкая, шершавая веревка, что вопьется мне в горло и оторвет от земли, оставив свободно болтаться в воздухе. Разве смогу я достойно встретить последний час, если как раз сегодня уже обесчестил себя постыдной истерикой в присутствии Роберта Мида и потерял право называться мужчиной?

Я оцепенел. Сейчас Джордж принесет мне поднос с ужином, и тогда я попробую разузнать, каким образом шериф и его помощники собираются защищать тюрьму от толпы. Но что бы там ни предпринял шериф, я заранее понимал: это конец. Разве смогут блюстители закона открыть огонь по почтенным гражданам, пришедшим свершить скорый и правый суд над убийцей?

Джордж пришел.

— Где шериф? — тут же спросил я его.

— Он уехал, мистер Грэй, — дрожащим голосом ответил негр, пряча глаза. — Его вызвали, сэр. Сразу после того, как он приходил повидаться с вами. Мистер Мэйс не мог задерживаться — ему надо поймать этого дьявола Дона Педро, бандита, который грабит и убивает ни в чем не повинных людей на Трэйси-Трэйл!

Еще большее оцепенение охватило меня. Я настолько погрузился в мрачные размышления, что казалось, Джордж вышел из камеры всего минуту назад, когда на ратуше вдруг начал бить колокол. Он ударил девять раз, а я с замиранием сердца считал.

Значит, было уже девять вечера и жить мне оставалось всего час!

Тут неожиданно меня посетила совершенно новая мысль: не имеет значения, сколь велика вина Джоша Экера. Разве не справедливо — в соответствии с древним законом «око за око, зуб за зуб», — что, убив его, я должен заплатить собственной жизнью?

Я поднес к глазам руку и посмотрел на часы. Они остановились в половине пятого. Я установил стрелки на девять. Итак, впереди у меня около пятидесяти минут. А может, и побольше — в зависимости от того, как быстро толпа доберется сюда.

Затем я услышал стук копыт — со всех сторон к маленькой рыночной площади города неслись всадники. И никто не ехал в обратном направлении. Что ж, вполне понятно — кэтхильцы спешили к месту сбора.

Поднялся ветер. И ветви огромных деревьев, росших вокруг тюрьмы, неистово захлестали по крыше и стенам. Слушая эти звуки, я подумал, что это также признак надвигающейся бури, словно все стихии сговорились пробить себе путь к моему ненадежному убежищу. И вдруг, в зыбком свете фонарей, делавшем абсолютно нереальным все, что меня окружало, я увидел Бобби Мид. Девушка вцепилась в решетку моей камеры.

— Нельсон Грэй! — взволнованно позвала она.

Я вскочил и в одно мгновение подлетел к решетке. Всего лишь несколько дюймов разделяли нас, и я увидел, как страшно побледнело лицо Бобби, а ее глаза стали неправдоподобно огромными.

— Тебе известно, что они задумали? — спросила девушка.

Я молча кивнул.

— Трусливые негодяи! — гневно выдохнула она. — Я попробую урезонить это стадо двуногих скотов. Кто знает, может, и сумею их остановить. Если ничего у меня не выйдет — прощай, Нельс!

Я стоял у решетки, застыв в такой же ледяной неподвижности, как металл, из которого ее изготовили.

— Смелые люди встречались мне и раньше, но еще никогда я не видела такого храбреца, как ты. Я согласилась бы умереть, если бы этим могла тебе помочь. Да, ты тверд и несгибаем как сталь и ни капельки не боишься. А я уповаю только на одно — что Господь не даст умереть такому человеку, как ты!

Я ощутил крепкое пожатие ее рук, и девушка убежала. А я так и стоял столбом, беспомощно уставясь в пространство.

Ну что за человек ее отец!

Он мог бы в пух и прах сокрушить меня в ее глазах, мог смешать с дерьмом и навсегда вычеркнуть из ее жизни простым упоминанием о том, как я впал в истерику, как позорно лились слезы по моим щекам. Но Роберт Мид пощадил меня, иначе его дочь не пришла бы еще раз. Более того, отец позволил ей отправиться в Кэтхилл и попробовать удержать толпу, да и сам, несомненно, ждал за стенами тюрьмы. И я мог бы дать руку на отсечение, что Мид сделает все возможное, использует весь свой авторитет, пытаясь остановить жаждущих расправы горожан.

Да, меня просто ошеломило такое невероятное великодушие, слишком уж необычное, чтобы уложиться в моей измученной голове!

Итак, Бобби ушла, даже не подозревая, насколько я перепуган. Она считала меня храбрецом, а я не смел и рта открыть, понимая, что вряд ли смогу промямлить хоть что-нибудь мало-мальски внятное. Потом девушка услышит о моей смерти, и если я смогу вести себя перед толпой как подобает мужчине, то навсегда останусь в ее памяти героем!

Что за нелепый вздор! Тем не менее эта мысль придала мне мужества и заставила поднять голову выше. Теперь у меня появилась цель на оставшиеся минуты.

Пока все эти соображения обрушивались на меня, как поток воды на мельничное колесо, я продолжал торчать у решетки. А затем где-то над моей головой ужасающе громко ударил колокол. Я слышал его так явственно, что казалось, он тоже где-то тут, в тюрьме, и лишь постепенно я осознал, что звук исходит откуда-то извне.

Как последние секунды жизни или трепыхания сердца в груди, я считал эти удары один за одним — десять тяжелых, роковых стонов, — а потом, словно раскаты грома, эхом разносимые среди холмов, послышался нарастающий рокот. Но, в отличие от отголосков горного эха, он не умолкал, а, напротив, становился все громче, все сильней. Так завывания ветра сменяет рев бурлящей реки, готовой затопить все вокруг.

Это была толпа.

Затем я совершил очень глупый поступок — настолько легкомысленный и ребяческий, настолько смехотворный и нелепый, что до сих пор не могу сам себе объяснить, что за муха меня укусила. Стоя у решетки, я слегка повел плечами, стараясь расправить куртку, стряхнул пыль с брюк, разгладил обвязанный вокруг шеи платок и подобрал сомбреро, до сих пор валявшееся без дела в дальнем углу камеры.

После этого я опробовал свой голос, и сделал это весьма громко и четко, крикнув:

— Эй, парни, вот он я, здесь!

Видимо, таким образом я подсознательно готовился к решающей минуте, ибо единственное, что я могу еще сделать, — это собраться с духом и попробовать продержаться так до конца!

Но не сломаюсь ли я, когда увижу веревку? Не рассыплюсь ли, подобно воздушному замку, в самый ответственный момент?

Одному Богу известно!

И я вознес Господу молитву — но не во спасение своей никчемной души, не за-ради милости в потустороннем мире. Нет, я молил Его, чтобы Он послал мне сил достойно умереть на глазах у множества людей!

О, я до сих пор не в силах избавиться от смущения, вспоминая тот ужасный день, но все же, описывая его подробности, нахожу и своего рода горькое удовлетворение. Их более чем достаточно, чтобы вдребезги разнести тайное мужское самолюбие, самое сокровенное тщеславие, причем раз и навсегда!

Я снова подал голос, повторив еще громче:

— Эй, я здесь!

И тут кто-то спокойно отозвался:

— Да знаю я, что ты там. Но потише, старина! Незачем поднимать такой шум, дружище!

У двери моей темницы стоял Лэнки!

Глава 17

ЕЩЕ ОДНА ИСТОРИЯ

Все во мне мигом переменилось. Только что я молил Бога дать мне силы прилично умереть на глазах у множества людей — людей, которых я ненавидел и презирал, но, увидев фигуру Лэнки, его широкие, мощные плечи и некрасивое, перекошенное лицо, я немедленно позабыл о своем отчаянии, и надежда искрящимся огненным потоком ворвалась в душу. Мне хотелось вопить и плясать от радости, прямо-таки визжать от восторга! Всего за десять секунд, полных надежды, я испытал такое огромное счастье, какого иной не изведает за долгую жизнь.

Но я не пустился в пляс и не закричал, потому что, увидев, что ловкие пальцы этого в высшей степени странного человека уже вовсю работают над замком, пережил еще одно потрясение, полностью захватившее все мое существо.

Лэнки уже второй раз спасал меня от верной гибели!

Тогда из раздевалки, где Том Экер решил учинить бойню, мы с Дэном Порсоном ни за что не вышли бы живыми. Но Лэнки уберег нас от такой беды, загадочным образом появившись в темноте, которая, несомненно, также была его рук делом.

А на сей раз буквально выхватывал меня из петли. Но почему?

Я был ему чужим. Разве что выказывал малую толику уважения и восхищения, но тем же могли похвастать и другие наши ковбои — всем нам доставляло массу удовольствия сидеть рядом и слушать его рассказы. Но, так или иначе, Лэнки примчался на помощь, хотя, разумеется, не мог не понимать, что, если его схватят при попытке освободить меня, обоих ожидает чудовищная участь — разъяренная толпа растерзает нас вместе.

Меня объял благоговейный трепет.

— Лэнки, старина, что принесло тебя сюда? — спросил я, прислонившись к решетке.

Прищурив глаза, он до упора вжался в стену, а голова его вывернулась таким образом, что ухо оказалось у самого замка, пальцы же тщательно исследовали механизм настолько крохотным инструментом, что я и разглядеть-то его не мог — видел лишь, как вращается длинная костлявая кисть руки — иногда быстро, иногда помедленнее.

И даже в такой момент, говоря шепотом и с долгими паузами, Лэнки не мог удержаться от искушения рассказать очередную байку!

— Ну, Нелли, это вроде как… — забормотал он. — В общем, похоже на те давние времена, когда я мотался по всему Юкатану с одним джентльменом» который хотел присмотреть себе кусок хорошей земли. Так вот, там, на табачных плантациях, вкалывали рабы. В долину Валле-Насиональ их загребали из самых разных мест, но никто, даже самый здоровый, крепкий мужчина, не протягивал там больше года. А по большей части люди мерли куда быстрее. Обычно шести-семи месяцев с них хватало. Называлось все это работой по контракту, но рабство — название более точное. Тот джентльмен, с которым я туда приехал, раздумывал, не потратить ли кое-какие деньжата на покупку земель в Валле-Насиональ, и мы просто чудесно проводили время, можешь мне поверить! Лили и ели вдоволь, и все самое лучшее!

Многое довелось нам там повидать. На полях мы видели рабов, валившихся с ног от усталости. Плач и стоны так. и стояли над темными бараками, куда их запирали на ночь. Большинство из них были индейцами яки. Яки — прямо-таки железные люди, и держались они дольше всех остальных. Но из всего увиденного там больше всего меня поразил один парень, сидевший на краю дороги, когда мы проезжали мимо погожим летним деньком. Его отпустили помирать. Там это было в порядке вещей; если кто-то из работников настолько слабел, что не мог отработать даже те жалкие крохи, что им скупо выдавали раз в день, случалось, бедолагу отпускали — пусть, мол, помрет, пробивая себе путь к свободе. Вот нам и встретился один такой несчастный. Он сидел на обочине и смеялся над собой. Это был уже не человек, Нелли, а всего лишь мешок костей. Сквозь кожу его лица просвечивал череп. Представляешь? Прямо сквозь кожу!

Тут Лэнки прервал повествование, и я заметил, что одним ухом зачарованно внимаю странной и страшной истории, а другим напряженно прислушиваюсь к реву толпы, похожему на грохот штормового моря. Звук этот становился все громче и раздавался все ближе с каждой секундой. Так ревет громадная лавина воды, бешено несущаяся сквозь прореху в плотине.

После краткой паузы, когда работа над замком потребовала всего внимания Лэнки, он продолжил рассказ все тем же вкрадчивым, приглушенным голосом. Можно подумать, он не слышит, как быстро приближается звук, означавший смерть для нас обоих.

— Ну, так вот, остановились мы, и я спросил у этого несчастного: «Что это тебя так развеселило, дружище?» И он ответил мне: «Сеньор, я сижу здесь и смеюсь над очень забавней штукой». — «И какая же это забавная штука?» — не унимался я. «Да всего-навсего я сам, — опять рассмеялся тот бедолага. — Сейчас меня бросает как щепку на громадных волнах жизни, сеньор, и я вспоминаю, что всего год назад я был крепким, сильным мужчиной, свободным и счастливым, целым и невредимым. Владел собственной землей, имел жену. В общем, жил не тужил, пока не выяснилось, что мой брат, исчезнувший незадолго до того, поехал в эту долину смерти. Тогда я встряхнулся и, ощутив крепость своих мышц, сказал себе: „Я такой сильный, что вполне могу туда отправиться, найти брата и вытащить из этого ада!“ Я приехал сюда, и едва успел сунуть нос в эту долину, как меня схватили и заставили работать. Каждый день на протяжении месяца меня избивали и стегали плетьми. Это поубавило во мне силенок. И вот уже год меня ежедневно терзал один и тот вопрос: „Как я мог оказаться таким идиотом?“ Понимаете? Я же видел, что акула уже заглотила одного человека, но мне и в голову не пришло, что с тем же успехом она слопает второго. А чертова акула смогла. И теперь она переваривает мои останки. Вот почему я смеюсь, сеньор. И за все это время мне так и не довелось увидеть моего брата. Никаких сомнений, он мертв и точно так же смеется, как я теперь, — в аду!»

Вот такую историю поведал мне в Валле-Насиональ мексиканец, сидевший у дороги в ожидании смерти и слишком слабый, чтобы подняться и шагнуть ей навстречу!

Наверняка Лэнки и дальше рассказывал бы что-нибудь в том же духе, но тут приблизившийся к тюрьме рев неожиданно оборвался, рассыпавшись вокруг здания, и я физически ощутил какой-то удар, словно бы мощное электрическое поле вдруг коснулось меня.

— Лэнки! Лэнки! — позвал я.

— Да, братишка, — тихонько откликнулся он, не поднимая головы.

— Слишком поздно, Лэнки, — шепнул я. — Если тебя сцапают здесь, прикончат вместе со мной. В них сам дьявол вселился! Слышишь этот рев?

И действительно, сам дьявол орал и вопил их ртами. Это его голос несся из глотки каждого, кто прорывался в тюрьму. Да, именно его голос — неистовствующего, алчущего свежей крови дьявола.

— Вот что я скажу тебе, Нелли, — снова заговорил Лэнки, не прекращая работы, — это напоминает мне историю об одном парне, которому предстояло сделать выбор между яблочным и тыквенным пирогами. Так вот, увидел он перед собой оба пирога и говорит себе, мол, уж конечно яблочный пирог хорош непременно, но кто его знает, вдруг окажется, что тыквенный куда лучше всех, какие готовила, бывало, тетушка Мэгги в старые добрые времена, а потому не попробовать ли…

Тут наконец громко щелкнул замок, и дверь распахнулась предо мною так неожиданно, что я чуть не вывалился в коридор,

В руке моей тотчас оказался револьвер — внушительный кольт, еще согретый теплом Лэнки.

— А теперь, Нелли, ноги — в руки! — скомандовал мой спаситель.

И мы понеслись по тюремному коридору. Заключенные во всех камерах поприлипали к решеткам, стараясь не упустить зрелище, а заметив, что мы удираем, подняли дикий рев. Орали они куда громче толпы, пока еще находившийся снаружи.

Миновав главный вход и продолжая мчаться сломя голову, мы услышали зычный, громоподобный возглас:

— Джордж! Джордж! Ты, ленивый, никчемный соня, сейчас же открывай дверь, а не то мы свернем тебе шею!

Подобно тому полумертвому бедолаге из Валле-Насиональ, о котором мне только что рассказал Лэнки, я почувствовал, что вот-вот взорвусь смехом, — Джорджа как пить дать и след простыл. Он, конечно, не стал дожидаться начала представления. Нет, нет и еще раз нет! Серая паутина страха, опутывавшая лицо негра сегодня вечером, уж что-нибудь да означала!

От напора толпы тюрьму защищала только крепость замков и засовов. Я мысленно воздал благодарность тем, кто изготовил их из такой прочной стали.

Тюрьма сотрясалась от тяжелых ударов. Я оглянулся, когда мы сворачивали в конце длинного, пустого коридора, и увидел, как трясется и прогибается массивная, крепкая дверь.

Один вопрос прочно засел у меня в голове: судя по всему, Лэнки бежал в определенном направлении к какой-то конкретной цели, но я никак не мог догадаться, где он отыскал путь на волю, ибо шум и вой озверевшей толпы окружал тюрьму со всех сторон; линчеватели ломились не только через главный вход — в то время, как кто-то упорно колотил в дверь парадного входа, я услышал такие же удары и с тылу.

Море угрожающих воплей бушевало вокруг нас, предвещая неотвратимую катастрофу.

Мы остановились у какой-то двери. Лэнки резким толчком открыл ее и, схватив меня за плечо, с силой толкнул вверх, на лестницу, а сам чуть-чуть помедлил сзади — и я услыхал лязг возвращаемого на место засова.

Добравшись до верхних ступенек лестницы, я неожиданно стукнулся головой о балку.

Мгновенно рядом со мной оказался Лэнки, и желтый лучик тусклого фонаря прорезал тьму, очертив пределы узкого длинного чердака, чьи перекрытия располагались в довольно причудливом беспорядке.

Лэнки, согнувшись в три погибели, побежал вперед, указывая дорогу, и как только он сделал шаг, раздался ужасный грохот, потрясший все здание.

Парадная дверь тюрьмы рухнула, и теперь океан людской злобы заклокотал внутри ее стен.

Лэнки наконец остановился и показал мне открытый люк.

— Вот тут я и прошел, чтобы оставить тебе визитную карточку, Нелли, — объяснил он. — Как, по-твоему, сумеешь подпрыгнуть на такую высоту?

Я попробовал, но безуспешно — не хватило нескольких дюймов.

— Давай-ка сначала я, — предложил Лэнки и мощным тигриным прыжком взлетел наверх. Еще мгновение потребовалось ему, чтобы протиснуться сквозь узкое отверстие люка.

И тут же длинные, мощные руки высунулись из щели высоко над мой головой.

— Прыгай! — распорядился мой долговязый друг.

Я поднатужился, и Лэнки, поймал меня за руки, подтянул и вытащил на крышу, после чего захлопнул люк.

Я подумал, что едва ли мы далеко продвинулись по пути к свободе, но все же в лицо мне бил вольный ветер ночи и волнующая надежда на спасение начала разрастаться в душе. А вместе с ней я ощутил неимоверный прилив сил.

Однако внизу, под нами, полускрытое тьмой, было видно и слышно неясное колыхание бурлящего моря человеческих тел.

Глава 18

ВЕРХОМ НА ДЕРЕВЕ

Кроме ощущения вольного ветра, бьющего в лицо, мое теперешнее положение выгодно отличалось от прежнего тем, что в руке я сжимал револьвер, а самое главное — рядом был Лэнки. Никогда не забуду его легких, уверенных движений. Во мраке ночи, на ветру он чувствовал себя как дома, словно вышедшая поохотиться дикая кошка.

Мы быстро продвигались вперед — скорее шли, чем ползли, хотя и пришлось опуститься на четвереньки. Я следовал за Лэнки со всем доступным мне проворством, пока мы не добрались до места, где ветви двух величественных деревьев, истинных царей леса, некогда возвышавшегося на месте города и практически полностью вырубленного к настоящему времени, бились о крышу тюрьмы, то высоко взлетая вверх, то возвращаясь обратно мощным, неистовым рывком.

— Для нас это единственный путь к спасению, — прошептал Лэнки. — Этой дорогой я и воспользовался, чтобы навестить тебя, дружище, и точно так же нам предстоит теперь убраться отсюда.

Представьте себе, что вам нужно вскочить на спину галопом мчащегося скакуна, и к тому же — в кромешной темноте! Но и это было бы относительно безопасно в сравнении с необходимостью поймать одну из этих свирепо бьющих по крыше, машущих, хлещущих гигантских веток, покрытых густой листвой, мешавшей обнаружить местоположение крепких, толстых сучьев, за один из которых нужно было ухватиться, чтобы унестись прочь, когда ветер снова отшвырнет их от крыши.

Лэнки крикнул мне на ухо:

— Через пару секунд они снова будут как раз где надо. Следи за мной, малыш. Если тебе по силам скачки на мустанге, кататься верхом на дереве не так уж и сложно.

Дикий вой злобы и разочарования донесся снизу, из тюрьмы. Мне показалось, будто я физически ощущаю вибрации ярости, проходящие через крышу. Именно их сила — так, во всяком случае, невольно подумал я — вытолкнула Лэнки из предыдущего положения — он стоял, припав к крыше, на четвереньках — и подбросила высоко вверх.

Одновременно на него темной, призрачной тенью надвинулась одна из ветвей. Лэнки нырнул в листву и тотчас улетел прочь.

Да, Лэнки сделал все, что только может сделать один человек для спасения другого. Он подготовил и выполнил за меня все, кроме завершающего прыжка на свободу, но уж это мне предстояло совершить самому, ибо тут никто не сумел бы меня подменить.

Решимости придавал тот самый вопль разочарования — простенькая логическая операция позволяла безошибочно угадать, что он означал: ворвавшиеся в здание обнаружили мое исчезновение из камеры и открытую дверь! Значит, теперь линчеватели кинутся искать меня повсюду — в своем нынешнем состоянии они не могли так просто отказаться от расправы!

Но когда ветвь, унесшая Лэнки, трепеща под порывами ветра, вновь приблизилась к крыше, я не смог сделать ничего, кроме как протянуть руки навстречу. Экое беспомощное, неповоротливое чучело! Конечно же я упустил свой шанс.

Тем временем новость о моем бегстве, похоже, выплеснулась за стены тюрьмы и распространялась теперь в толпе на площади — не просто же так там вопили от ярости и досады.

И снова ветвь воротилась ко мне, и я, весь дрожа, поднялся, неимоверным усилием воли заставляя себя сделать еще одну попытку. Но вновь страх падения сдавил мое сердце в самый неподходящий момент. Я так и не смог прыгнуть!

Какой-то громкий звук раздался уже совсем близко.

Я понял, что это хлопнула крышка люка, ведущего с чердака на крышу. Еще чуть-чуть — и меня снова поволокут в камеру, откуда Лэнки только что вызволил, рискуя жизнью. Я не мог допустить, чтобы такой позор лег на мои плечи. Именно стыд — а вовсе не мужество! — заставил меня прыгнуть. На этот раз темная, беспорядочная масса огромной ветви более слабо качнулась в мою сторону — она едва дотягивала до крыши. Это вынудило меня мобилизовать все силы, чтобы сделать два пружинистых бегущих шага к краю и подскочить как можно выше.

Закрыв глаза, я отчаянно вцепился в ветку и в тот же миг мягко заскользил вдоль нее к ближней развилке, удивляясь, что так долго колебался и не мог сделать такую простую вещь.

В верхнем большом разветвлении дерева я. заметил прильнувшую к стволу темную фигуру, очень похожую на карабкающегося горного льва.

— Лэнки! — прокричал я, задыхаясь.

— Все в порядке, братишка. Я просто переждал здесь минуту. Надо ведь перевести дух! Теперь, я думаю, мы можем спускаться. Парни — там, внизу, — похоже, не на шутку разволновались. Видишь?

Бросив взгляд вниз, я заметил множество человеческих фигур. Они бестолково бегали туда-сюда, суетились и сталкивались друг с другом, как бурливые воды пересекающихся потоков. Вопли становились все громче и пронзительней.

— Теперь осталось самое простое. — спуститься вниз, — сказал Лэнки. — За мной, приятель!

До последнего акта этого спектакля он неизменно двигался впереди меня, указывая путь.

Итак, Лэнки шустро заскользил вниз по стволу, а добравшись до самого нижнего разветвления, легко спрыгнул на землю. Я последовал его примеру, но когда оказался внизу, грузно плюхнувшись и присев до самой земли от удара, чья-то рука вдруг опустилась на мое плечо.

— Кто ты? Откуда ты свалился мне на голову? — громко осведомился незнакомый голос.

Может, это и глупо, но в тот момент мне показалось, что это голос Тома Экера, хотя, вставая на ноги, краем глаза я заметил, что этот парень крупнее. Он быстро передвинул руки и сцепил их у меня на горле.

Никогда не узнаю, как удалось ему разглядеть и опознать меня в кромешной тьме!

Но как бы то ни было, я стоял, удерживаемый мертвой хваткой, а этот малый вопил во все горло:

— Эй, я поймал его! Я поймал его!

Он стоял сзади меня, но я уловил слабый отблеск — незнакомец вытащил револьвер, одновременно, сгибом руки, еще сильнее сдавив мне горло и почти полностью перекрыв дыхание.

Я понял, что на сей раз пропал. Лэнки уже не было рядом. Он исчез. Но — нет, я как будто заметил его — высокую фигуру, едва различимую во тьме и пробивавшуюся ко мне сквозь толпу. Но Лэнки мог и не поспеть.

В ярости я резко брыкнул ногой — вниз и назад, — и фортуна мне улыбнулась. Мой каблук с хрустом врезался в щиколотку схватившего меня человека. Он завизжал от боли и выпустил мое горло.

Я стрелой понесся прочь, а вслед грохнул выстрел — хотя стреляли, скорее всего, в воздух, так как вряд ли малый настолько спятил, чтобы палить в меня посреди такого столпотворения.

— Он там! Держите его! — завизжали десятки голосов.

Чьи-то руки рванулись ко мне. Я нырнул в гущу раздвинутых ног и поднялся где-то в центре клубка сцепившихся тел. Десятки рук крепко держали меня.

— Он побежал туда! — заорал я что есть мочи.

— Куда? Куда? — верещали вокруг.

— Туда! — рявкнул я в ответ. — Вон тот парень, без шляпы!

Какого пустяка хватило, чтобы направить их по ложному следу!

Новый импульс привел толпу в движение, и пространство вокруг меня очистилось. Мало-помалу я смог пробраться сквозь слабину, образовавшуюся в людском море, и, оказавшись за его пределами, увидел знакомую высокую фигуру. Лэнки прислонился к забору и, сложив на груди руки, спокойно созерцал всеобщую кутерьму и беспорядки — можно подумать, все это устроили на сцене, исключительно ради его удовольствия.

— Это был первоклассный трюк, братишка, — рассмеялся мой долговязый друг. — Он запомнится им надолго. Про это будут рассказывать куда чаще, чем о том, как ты удрал из тюрьмы.

Так оно и оказалось. Среди всех забавных историй, широко распространившихся впоследствии и связанных с моим побегом из кэтхиллской тюрьмы (а я уже говорил, какую незначительную роль сыграл во всем этом деле я сам), ничто не обросло такими подробностями и ничем не восторгались так искренне, как этим обманным маневром. Мне еще представится случай привести несколько примеров ошибочных представлений о моей персоне, сложившихся у всех этих людей и обязанных своим возникновением исключительно сумятице и неразберихе на площади. Многие, похоже, до сих пор уверены, будто я в одиночку, неистово сражаясь, пробивал себе дорогу среди сотен людей, тщетно пытавшихся меня остановить. И этот эпизод в числе других событий того вечера стал причиной того, что практически все и по сей день думают, будто я и в самом деле выбрался из тюрьмы самостоятельно!

Но вернемся к тому моменту, когда некий праздный зевака, стоявший у забора, окликнул меня. Узнав своего спасителя, я схватил его за руку:

— А теперь куда, Лэнки?

— Ну, наверное, туда, где я оставил лошадей, — резонно ответил он. — Но это примерно в пяти милях отсюда — слишком большое расстояние, чтобы тащиться пешкодралом, особенно учитывая, как чертовски болят мои ноги. А потому мы просто одолжим парочку лошадей — они стоят на привязи, вон там, у здания суда — и поскачем себе туда, где стоят наши коняшки.

— Как же мы проберемся незамеченными? — запинаясь от волнения, поинтересовался я.

— Если мы пойдем туда спокойно, прогулочным шагом, нас никто не узнает, — фыркнул Лэнки. — Кто бы он ни был, этот Нелли Грэй — парень, который сейчас летит со всех ног, не разбирая дороги и не останавливаясь, с одной лишь мечтой — поскорее смыться подальше. Им, само собой, никак не может оказаться тот, кто мирно идет куда-то с приятелем.

Лэнки тут же повернул к коновязи, и мы зашагали рядом прямо по середине улицы.

Откуда-то с задворок тюрьмы послышались отчаянные крики и выстрелы. Толпа поспешила туда.

Когда мы достигли цели, Лэнки принялся внимательно осматривать лошадей. Казалось, в полной тьме он видит ничуть не хуже, чем в сумерках.

— Нам подойдут эта и та, — наконец объявил он.

Лэнки тут же подошел к первой из выбранных им лошадей, а мне указал на другую. Когда я взобрался в седло, мой друг уже несся по улице во весь опор. Я поспешил следом.

Глава 19

ПОД ЗВЕЗДНЫМ НЕБОМ

К тому времени, когда мы выехали из города, я просто пенился от переполнявших меня вопросов. Но Лэнки не давал возможности задать их, потому что, вырвавшись далеко вперед, мчался на самой большой скорости, какую только мог выжать из лошади, и ни разу на протяжении всех этих проклятых пяти миль он так и не сбавил ход, пока наши кони не стали храпеть, шатаясь и спотыкаясь то и дело, как будто вот-вот свалятся замертво.

Лэнки несся напропалую по открытой местности, лишь изредка выезжая на проторенные пути — пожалуй, мы и двух миль из пяти не ехали по дорогам, И вот наконец он завернул лошадей вниз, в глубокую балку (видимо, русло пересохшего ручья или речушки), по обеим сторонам которой тянулись к небу высокие деревья.

Проехав еще сотню ярдов, мы оказались у хижины, скрытой в гуще деревьев. Здесь Лэнки слез с лошади и, привязав поводья к седлу, отпустил ее на все четыре стороны. Следуя его примеру, я также подстегнул своего мустанга, и он галопом умчался в темноту.

Лошади не могут потеряться. Очень скоро эта парочка вновь попадет в человеческие руки и вернется к хозяевам.

Да меня это ничуть не беспокоило. Кто бы ни были хозяева лошадок, они передо мной в долгу за то, что приехали в Кэтхилл и присоединились к толпе линчевателей.

Широким шагом Лэнки протопал к двери лачуги и открыл легким пинком.

Еще по пути туда он негромко предупредил меня:

— Спрячься среди зелени!

Поэтому я отступил глубоко в тень и затаился. Я думал, что теперь готов практически ко всему, но такого никак не ждал.

Из хижины послышалось какое-то бормотание, после чего оттуда вышли двое. Один из них такой высокий, что это мог быть только Лэнки. Он заговорил первым:

— Ты понял меня?

— А как же! — проворчали в ответ.

— Я не шутил. Все, что я говорил тебе, было правдой, — продолжал Лэнки. — Повесь они парня, ты бы за это жестоко поплатился, Экер!

Неужто мой друг разговаривал с прославленным бандитом?

Да, это был Том. Я узнал его голос.

— Вот что я скажу тебе, Лэнки. Ты — последний дурак, что так просто отпускаешь меня. В самое ближайшее время ты сам попадешься мне в руки, и уж тогда тебе не поздоровится!

— Может, и так, но сейчас — ты свободен.

— Если не считать рук, — едко прошипел Экер.

— Руки не нужны, чтобы добраться туда, где тебе помогут.

— Скажи мне только одно: как этому сопляку удалось сбежать из тюрьмы? Ты помог ему?

— С какой это стати я должен был помогать? Кто он мне? — с абсолютным безразличием отозвался Лэнки.

— Да нет, мне просто интересно. Ведь есть же у тебя такая скверная привычка — совать свой длинный нос в чужие дела.

Немного погодя он добавил:

— А что говорят о моем исчезновении?

— Да ничего! Никто ничего не знает. Все заняты одним: появишься ты на похоронах или нет.

— Ни малейшего желания нет туда идти, — вдруг злобно бросил Том Экер. — От него всегда одни неприятности были, от придурка. Вечно здравого смысла не хватало. То и дело ввязывался в какие-нибудь истории. А эта дурацкая стычка с Порсоном? Меня вовсе не трогало, прошила этого олуха пуля Порсона или нет. Но я — старший брат и поэтому должен был вступиться, вот и все. Иначе что бы подумали обо мне люди!

У меня просто челюсть отвисла! Этот бандит, отъявленный головорез, на чьем счету столько смертей, давным-давно живущий вне закона, — и он вынужден лезть на рожон, делая то, чего ему совсем не хочется, в угоду общественному мнению!

— Прекрасно тебя понимаю, — сухо сказал Лэнки. — Ну, пока. Бывай, Экер.

— Но как этому щенку удалось сбежать из тюрьмы? — продолжал недоумевать Экер.

— Не знаю, — ответил Лэнки. — Перебирая руками и ногами, очевидно. А может, парень и не сбежал вовсе и его спасло что-то другое. Откуда мне знать. Я всего лишь слышал вопли, и эта новость, насчет побега, носилась в воздухе. Больше мне ничего не известно. Он не приходил ко мне и не докладывал, что свободен.

— Ни за что не поверил бы, что брат найдет в нем свою смерть. Никогда не забуду бледное, позеленевшее лицо этого малого — он на ногах не держался от страха, когда я увидел его там, на танцах. Ума не приложу, как удалось такому сопляку прикончить Джоша. Тот, конечно, не был непревзойденным стрелком, но все-таки обращаться с револьвером умел.

— И малыш тоже. Лучшие бойцы — не те, кто любит ввязываться в драку. Ты привык ставить на задиру, но, как видишь, это не всегда срабатывает. Ну, давай. Пока.

Я видел, как Том Экер мгновенно растворился в темноте. И только голос его донесся из мрака:

— В следующий раз у нас будет честный поединок, а в бою один на один, без всяких фокусов, я точно рассеку тебя пулями надвое, Лэнки!

— Для меня любой способ одолеть тебя — честный, — прокричал в ответ мой друг. — Не знаю, почему не перерезал тебе горло этой ночью. Но на свете осталось так мало койотов, способных обратить джентльмена в бегство, что я решил тебя отпустить. А если понадобишься, мне не составит большого труда еще раз изловить тебя и сунуть в мешок!

Эта насмешка — смею заметить, крайне оскорбительная — исторгла у Тома Экера целый поток ругательств. А затем стало слышно, как он продирается сквозь заросли кустарника.

И передать не могу, что я чувствовал по отношению к этому странному, непостижимому человеку — Лэнки. Казалось, на всякий случай у него в рукаве неизменно припасена лишняя колода карт.

Я все еще не оправился от удивления тем, как лихо он разделался со знаменитым Экером, а Лэнки уже подвел меня к навесу за домом и указал на пару стоявших там лошадей.

— Одна — моя, другая — Тома Экера, — сказал он. — Ты возьмешь мою, я — его, и — в путь.

— Куда же мы поедем? — поинтересовался я.

— Куда твоей душе угодно, дружище. Я думаю, ты выберешь какое-нибудь местечко подальше отсюда.

Я молчал, раздумывая. Несомненно, по всей округе очень скоро заснуют группы посланных мне вдогонку людей.

— Назови, что тебе хотелось бы сделать или получить, — прервал мои размышления Лэнки.

— Я хотел бы забрать пегого мерина с ранчо Порсонов, — признался я. — И еще при наших ребятах выложить им обоим — и отцу и сыну — все, что я о них думаю. А потом мне следовало бы повидаться с Бобби Мид.

— Вечером на площади Бобби Мид чертовски здорово говорила в твою защиту, — рассудительно заметил Лэнки. — Она и ее отец пытались всех утихомирить. Но такого длинного языка, как у того парня, Картера, свет не видывал. Этот Реджинальд Ченнинг Картер — он кого угодно переговорит. Точь-в-точь как один джентльмен, которого я знавал в Миссури, по имени…

Я поспешил уклониться от очередного рассказа:

— Лэнки, я получил с тебя предостаточно и не собираюсь брать больше. Возьми своего мустанга. Если ты сядешь на кобылу Тома Экера, тебя все назовут конокрадом. И тебе это отлично известно!

— Знаешь, братишка, — хмыкнул Лэнки, — с тем же успехом меня можно считать конокрадом прямо сейчас, даже если я поеду на своей «медвежьей» лошади. Но она меня вконец измучила — всю душу вытрясла! Что ж, как бы то ни было, отправляемся в путь, на ранчо Порсонов. К восходу как раз доберемся. Думаю, ты и в самом деле горишь желанием потолковать со стариком и с молодым Порсоном.

Я попытался отговорить его от поездки со мной, объяснил, что Порсоны должны мне кое-какие деньги — мое жалованье и я просто хочу их забрать. Но Лэнки в конце концов надоело слушать, и он перебил меня:

— Мы едем вместе, земляк, потому что, где бы ты сейчас ни появился, за тобой увяжется куда большая толпа, чем тебе бы хотелось. А я? Ну, для меня это развлечение и какое-никакое занятие.

В итоге я оседлал-таки «медвежью» лошадь Лэнки, а он серую красавицу Тома Экера.

Мы ехали бок о бок под открытым звездным небом, и скоро я вновь услышал его голос:

— Отродясь не сидел на чем-либо лучшем. Животинка словно вся из пружин сделана, и все они установлены как надо. Едешь как на подушках. Ну а тебе по вкусу моя «медвежья» лошадь, Нелли?

Теперь, когда мысли о близкой смерти оставили меня, я снова явственно ощутил колкость и оскорбительность прозвища, но не мог позволить себе срывать дурной характер на Лэнки после всего, что он для меня сделал.

— Ну, в общих чертах, Лэнки, — спокойно отозвался я, — это выглядит следующим образом. «Медвежья» лошадь, как ты ее называешь, — она тоже вся из пружин сделана. Вот только работают они не так, как надо. Когда передние ноги идут рысцой, задние вот-вот сорвутся в галоп. Середина туловища все время вихляет, что очень скоро может вызвать морскую болезнь у того бедняги, который вздумает прокатиться. А еще ей, похоже, то и дело хочется обнюхать землю под ногами. Сдается мне, Лэнки, что среди предков этого мустанга затесалась какая-то ищейка, иначе с чего бы ему все время принюхиваться к следу?

— Вот что значит хорошее образование, — грустно заметил Лэнки. — Сколько раз я пытался найти подходящие слова для этого дикаря, и все без толку. А ты вот с первого раза, едва усевшись в седло, выдал точный портрет. Да, братишка, скажу я тебе, образование — это вещь.

Я рассмеялся от этих его слов, и, уж поверьте, в тот миг мне казалось, что целый год миновал с тех пор, как я смеялся в последний раз и, коли память не врет, это тоже было в обществе Лэнки!

— Лэнки, — снова пристал я к нему с расспросами, — может, все-таки объяснишь, что все это означает?

— Что? — удивился он.

— Ну, все эти непонятные дела: что у вас тогда вышло с Дэном Порсоном, и почему ты взялся ему помогать, и как тебе удалось все это. И что это за колючее дерево, как ты говорил, изодрало тебя в клочья — уж не тот ли мексиканский кактус, на котором ножи растут? И к чему тебе было рисковать головой, приехав в Кэтхилл и спасуя мой зад, когда он уже почти горел?

— Когда я слышу так много вопросов сразу, это совершенно сбивает меня с толку. Мой ум — все равно что одноколейка. Скорости — никакой. Движется он медленно, неторопливо и только в одном направлении. Не знаю почему, но это так.

— Ну, хорошо, выбери один из этих вопросов и дай мне на него ответ, — гнул я свое, продолжая сгорать от любопытства.

— Знаешь, Нелли, это как с тем парнем, который стоит перед тыквенным и яблочным пирогами. Помнишь, я начал тебе рассказывать там, в тюрьме. Так вот, когда…

Я в последний раз попытался вернуть его к исходной точке нашего разговора.

— Лэнки! — взмолился я. — Скажи мне хотя бы одно: как ты оказался в танцевальном зале в самый критический момент и как захватил Тома Экера. Расскажешь?

— Ты просто загоняешь меня в угол. А надо бы ослабить поводья и дать старенькой лошадке побольше воли. Когда начинаешь теснить старушку лошадь, она жутко беспокоится, нервничает и не знает, куда двигать. Именно это я сейчас и ощущаю, Нелли. И где теперь то, о чем ты просил меня рассказать? Знаешь, это напомнило мне, как выехал я однажды на перекрестье дорог и…

— Ладно, Лэнки, все в порядке. — Я окончательно опустил руки как в прямом, так и в переносном смысле. — Твоя взяла. В последний раз я пытался вырвать из тебя ответ, больше не буду.

— Кстати, о вырывании, — легко переключился мой долговязый друг на другую тему. — Как-то раз один зубодер тянул мне зуб. Я и спрашиваю: «Что это, интересно, ты там вытаскиваешь — корень распроклятого зуба или, может, саму челюсть?» А этот зубодер мне отвечает: «Знаешь что, приятель, тебе ведь давно за тридцать, верно?» — «Так, — говорю, — давным-давно… „ — „А возьми, к примеру, лошадь старше тридцати лет, — рассуждает мой коновал, — зубы у нее пренепременно вросли в челюсть, так что если я хорошенько дерну твой зуб, то, кто его знает, вполне может статься, вместе с ним вытащу и пол-лица“. — «Ладно, — говорю я, — не знаю, конечно, может, это и вправду неплохая мысль. Не ахти какая у меня физиономия, чтобы любоваться ею и гордиться. Но я к ней привык. Так что давай оставь-ка ты этот зуб на том же самом, старом месте“.

И по сей день он там так и торчит, сынок, и неплохо служит с тех пор, словно бы в благодарность за то, что я его оставил, или уразумел наконец, что хозяин я хороший. Вот только кости грызть той стороной я не могу, и, наверное, по этой причине физиономия моя потихоньку съехала на сторону.

— Это и вправду так здорово перекосило твое лицо, Лэнки? — с усмешкой спросил я.

— Да, Нелли, в молодости я выглядел не хуже любого манекена, на каких портные развешивают одежки, но с годами лицо мое успело выйти из моды. Кстати, о моде. Могу рассказать тебе историю об одной девушке, которая нашла себе в Тусоне работу — торговать закусками с подвесного лотка… Однажды…

Он продолжал травить байки, но я слушал довольно рассеянно. Подняв глаза к небу, я пытался ответить себе на один вопрос: я ли это скачу под звездным сводом, или же все это — грезы моей души, покинувшей на время сна тело?

Глава 20

НА РАНЧО ПОРСОНОВ

Лэнки верно рассчитал — к поместью Порсонов мы добрались рано утром. Возвращение туда казалось мне сном, ночной фантазией: я снова видел знакомые и близкие лица, но сквозь дымку, как бы ощущая, что все это нереально. Хотя все конечно же было как обычно, вот только сам я не являлся больше частью этого миропорядка и, скорее всего, никогда ею больше не буду.

Все только умывались перед завтраком, а мы, обогнув дом, совершенно неожиданно оказались прямо перед ними. Лефти как раз качал воду в гранитный бассейн и зевал, прогоняя из глаз остатки сна. Дэн Порсон стоял прислонясь к кухонной двери и, скрестив ноги, сворачивал первую утреннюю сигаретку — он был из тех безрассудных парней, чей день начинается с сигареты. Старый Джефф задумчиво расхаживал взад-вперед по двору, сложив за спиной руки и низко опустив голову.

Это было типично для него. Много раз доводилось мне наблюдать подобную сцену, и всегда я думал, что он относится к типу добрых старых патриархов — людей, заложивших фундамент величия Запада.

Да, теперь мое отношение к Джеффу Порсону претерпело серьезные изменения. Конечно, он по-прежнему тянул на роль одного из отцов основателей великой империи, но вдобавок к тому ярко проявил себя как отъявленный старый скупердяй, а то и кое-что похуже. Но все-таки к нему я никогда не испытывал таких дружеских чувств, как к Дэну. Вне всяких сомнений, именно старик равнодушно повел плечами, когда я попал в беду, легко и спокойно отстранившись от моих проблем. А вот Дэн… Уж он-то обязан был бороться, невзирая на издевки и злобные выпады отца, уж он-то должен был предпринять что-нибудь, хоть мало-мальски действенное.

Именно Дэн и увидел нас первым. Свертываемая им сигаретка, задрожав, вылетела из рук и упала на землю. Парень в изумлении глядел на нас широко раскрытыми глазами — как малыш, перепуганный тяжелым ночным кошмаром. Потом нас заметил Лефти и немедленно испустил долгий протяжный вопль. А последним был старик Порсон. Резко обернувшись на крик, он хмуро и недовольно уставился на незваных гостей.

Судя по всему, Джефф явно предпочел бы узнать, что меня повесили, чем увидеть разгуливающим на свободе.

— Здорово, ребята! — жизнерадостно прокричал Лэнки. — Смотрите только, кого я нашел на обочине дороги! Представьте, мне выпала двойная удача — заодно я наткнулся на лошадку Тома Экера. Видать, отбилась от дома и плутала, но с седлом и упряжью, черт меня подери! Но главное, я встретил нашего малыша: идет себе руки в брюки и весело насвистывает как ни в чем не бывало — можно подумать, все шерифы на свете повымирали!

Закончив эту маленькую пояснительную речь, он громко расхохотался.

Только я соскочил с седла — все парни столпились вокруг, радостно пожимали руку и хлопали по спине, желая удачи, ужасно довольные, что мне удалось-таки выбраться из тюрьмы. И каждый хотел знать, как так получилось, что я на свободе.

Я отмел все вопросы, туманно заметив, что мне просто повезло. Правду рассказать я, естественно, не мог, иначе оказал бы Лэнки медвежью услугу. Как-никак умыкнуть из тюрьмы заключенного — дело серьезное.

Наконец и Дэн Порсон опомнился от изумления. Пробравшись между другими ковбоями, он протянул мне руку. Лицо его при этом стало ярко-красным.

— Рад видеть тебя, дружище, — сказал Дэн.

Я проигнорировал это приветствие. Глядя на Дэна, на заливавшую его щеки пунцовую краску, я понял, что все это время он прекрасно осознавал, какую играет низкую и неблаговидную роль.

Обойдя Дэна, я приблизился к его отцу. Старик стоял на том же месте, где его застигло наше появление, и хмуро рассматривал меня с головы до ног — само воплощение недовольства и злобы. Можете себе представить? Руки по-прежнему заложены за спину, челюсть надменно выдвинута вперед, и только желваки нервно поигрывают с обеих ее сторон.

— Ну? — отрывисто выдавил он из себя.

— А в чем дело, мистер Порсон? — прикинулся я удивленным. — Или вы не рады меня видеть?

Он два или три раза моргнул — быстро и коротко, как птица на жердочке от яркого света.

— Почему же не рад? Рад… Вот только, парень, впутался ты в историю…

— Я ни в какие истории не впутывался! — с законным негодованием воскликнул я. — Ваш сын — вот кто впутал меня в историю. Не по своей прихоти отправился я в Кэтхилл, а чтобы помочь ему. Но в самый ответственный момент он сбежал, предоставив мне в одиночку расхлебывать заваренную им кашу.

— Ты поехал в чужой город и убил Джоша Экера, — медленно, обвиняющим тоном проговорил он.

— Пуля из его револьвера срезала клок волос у меня на голове. А теперь я скажу, зачем я сюда приехал. Вовсе не для того, чтобы получить от вас благодарность в той или иной форме.

— Не для этого, говоришь? — переспросил Порсон с недоверием, настороженно подняв свое узкое, вытянутое лицо и вперив в меня злобно сверкающие глазки-бусинки.

— Нет, — подтвердил я. — Ты еще не заплатил мне за работу. И еще у тебя есть мустанг, которого я хотел бы забрать. За него я отдам тебе все жалованье. Что скажешь?

— Но, черт возьми, это лучшая лошадка на ранчо! Ты ведь говоришь о пегом, насколько я понимаю? Я был чертовски рад, когда Дэн привел его обратно из Кэтхилла. Хорошо хоть, тебе не пришло в голову забрать с собой лошадь в тюрьму!

— И сколько ты хочешь за пегого?

— Двести пятьдесят долларов, — не моргнув и глазом ответил старик.

Он заломил неимоверно высокую цену. И, прикинув, что причиталось мне всего тридцать — сорок долларов, я опустил руки. А ведь Порсоны были передо мной в долгу — только из-за Дэна Порсона я превратился в изгоя, которому хорошая лошадь жизненно не обходима, только из-за него я не мог теперь честно трудиться и, похоже, не смогу уже никогда. Поэтому мне казалось естественным, что они уступят пегого за мою цену.

Подобного же мнения придерживалась и большая часть ковбоев — судя по тому, какой ропот неодобрения прокатился по их кругу после слов старика.

Дэн Порсон выступил вперед. Лицо его побагровело пуще прежнего.

— Отец, мы должны хоть что-нибудь сделать для Нельса, — сказал он. — Мы в долгу перед ним.

— Я хочу знать, почему малый не в тюрьме, где ему полагается быть по закону, — люто взревел старик.

— Погодите минутку, — неожиданно вмешался в разговор Лэнки. — У меня есть с собой кой-какая мелочь — так, на всякий пожарный. А на этого пегого я всегда имел виды, мистер Порсон. Послушайте, я буду очень обязан, если вы мне его отдадите за двести пятьдесят долларов.

— За двести пятьдесят долларов? У тебя отыщется двести пятьдесят долларов? — вылупил глаза старик.

Я удивился не меньше, увидев, как Лэнки тут же отсчитал ему всю эту сумму — и не какой-нибудь мелочью, а пятидесятидолларовыми купюрами.

Джефф Порсон взял их и внимательно осмотрел на свет.

— Лады, — буркнул он наконец. — Пегий — твой. Сейчас он, наверное, на пастбище. Да, точно, я вижу его отсюда.

— Благодарствую, — кивнул Лэнки и повернулся ко мне: — Иди забери лошадку, Нелли Грэй. Теперь она принадлежит тебе. А долг возвратишь, когда и для тебя настанут добрые времена.

— Отец, ты не можешь принять эти деньги, — спохватился вдруг Дэн Порсон.

— Я не могу? Я? — взревел Джефф. — Могу! И беру! Любой дурак мог бы заполучить пегого за половину, будь у него хоть капля мозгов и желание поторговаться. Но теперь я получил деньги, а он — лошадь. Дело сделано. Вот так-то!

И он щелкнул пальцами под самым носом Лэнки.

Ну уж этого я вынести не мог.

— Весь свет знает, какие скряги вы оба — ты и твой сынок Дэн, — вскипел я праведным гневом. — Всем известно, что вы сначала втянули меня в свои разборки, а потом бросили на произвол судьбы. Все знают дешевку адвоката, которого вы послали защищать мои. интересы. Он хотел, чтобы я сознался в убийстве и получил десять, а то и все четырнадцать лет тюрьмы. Но вот что я вам скажу: цена, которую вы запросили за пегого — того самого, что я объездил и выучил, превратив из безнадежного, никчемного дикаря в превосходную лошадь, эта цена будет адским пламенем жечь ваши сердца до самой смерти. Во всей округе не найдется ни мужчины, ни женщины, которые не презирали бы вас с этого дня.

— Попробуй только вернись сюда, ты, горлопан! — заорал старый Порсон.

Да, к этому моменту я раскалился докрасна. Не глядя более на старика, я подошел к Дэну. Сквозь пурпурную краску стыда на лице его теперь каким-то странным образом проступили мертвенно-бледные пятна. Казалось, парень вот-вот рухнет и забьется в истерике.

— Ты самый низкий, самый подлый негодяй, какого мне только доводилось видеть, — отчеканил я. — Ты хуже распоследнего подонка из всех, о ком мне приходилось слышать. Ты со спокойной совестью позволил бы кэтхильцам меня повесить, не потратив ни пенни и даже не попытавшись мне помочь. Но помимо всего этого, ты еще и жалкий трус. Хочешь доказательство? Готов спорить, ты не посмеешь ответить на мою пощечину!

И я влепил ему звонкую оплеуху, оставив на щеке отпечаток левой ладони.

Каким-то образом я заранее знал, что Дэн не схватится за револьвер. Сейчас, оглядываясь в прошлое и вспоминая этот момент, я чувствую, как горячие волны стыда обжигают меня изнутри. Ведь я знал наверняка, что ответа на мое оскорбление не последует. Но в ту минуту я просто обезумел.

Тогда я со всей остротой ощутил горечь и тяжесть своего нынешнего положения: я навсегда лишился права жить так, как подобает честному и порядочному гражданину, в рамках закона и под его защитой, мне до конца своих дней суждено оставаться вне закона и надо поставить крест на мечтах о собственном стаде и о собственной земле. Теперь, как обложенный со всех сторон волк, я должен непрестанно удирать и скрываться, бояться всех и вся, прятаться ото всех. И только потому, что связал свою жизнь с порочными, безнравственными людьми. Это-то и толкнуло меня на безумный поступок. Обернись все по-другому, будь Порсоны людьми добрыми и великодушными, честными и благородными, каких во множестве порождает наш Дикий Запад, меня не ожидала бы столь горькая участь. Но, увы, они с самого начала и до конца вели себя как мерзавцы, лишенные стыда и совести. Я даже застонал от этих мрачных мыслей.

Но, как бы то ни было, Дэн Порсон и в самом деле пальцем не шевельнул, чтобы ответить на мою пощечину, — не ударил меня, не вытащил револьвер, хотя, как я заметил, тот выпирал у него из-под куртки.

Я развернулся и зашагал прочь. А вслед мне неслись вопли старика Порсона:

— Дай мне револьвер! Дай, кому говорю! Ты, малодушный, трусливый слюнтяй, ты мне не сын! Дай мне револьвер, я покажу этому наглецу, что старики тоже умеют стрелять быстро и метко! Я научу его, как разговаривать с Порсонами!

Я шел быстро, но не оборачиваясь. А позади примирительно зажурчал мягкий, спокойный голос Лэнки, правда, с каждым шагом я слышал его все менее и менее отчетливо.

— Послушайте, мистер Порсон, я не из тех людей, что спешат сунуться в любую драку, но должен вам заметить, что этот бой — не ваш, а вашего сына. Здесь, перед нами, несчастный Нелли Грэй, юноша, поставленный отныне вне закона, ради спасения собственной жизни бежавший из тюрьмы, перед нами тот, за кем теперь будут охотиться по всей стране, установив высокую цену за его голову, тот, кто никогда более не сможет вести мирную жизнь, право на которую получил от рождения. Да, перед нами бедняга, одураченный и преданный вашим сынком. Всем это известно. Так что, сдается мне, это — бой Дэна.

У ограды пастбища я оглянулся и увидел, что бедняга Дэн Порсон, окончательно добитый последними словами, понурив голову тащится к дому тяжелым, неровным шагом.

И я понял, что сейчас произошло нечто более страшное, чем убийство Джоша Экера. Там — скорая смерть, конец всех мук и страданий, а здесь — несмываемый стыд, покрытая позором жизнь и угрызения совести до последних дней. Вся эта история во всей своей наготе и неприглядности быстро достигнет самых отдаленных уголков штата. Но, что касается Дэна Порсона, я твердо уверен, что его руку удержал не страх, а тяжкие укоры собственной нечистой совести.

Глава 21

ВЕЗЕНИЕ ЛЭНКИ

Мы поскакали прямиком через холмы — подальше от ранчо Порсонов. Я — верхом на пританцовывавшем пегом, а Лэнки — опять на своей «медвежьей» лошади, за которой на длинном поводке следовала элегантная длинноногая кобылка Тома Экера.

Лэнки объяснил, что держит ее про запас, на случай крайней нужды — когда потребуется большая скорость, он сможет отпустить мустанга и пересесть на быстроходную серую красотку. Я согласился, что, судя по ее виду, кобыла Экера способна легко унестись даже от урагана.

— Но все же, Лэнки, — настаивал я на своем, — что будет, если тебя обвинят в конокрадстве?

— В конокрадстве? — эхом отозвался он. — О чем ты, братишка? Кроме Тома Экера, никто не может обвинить меня в краже этой лошади!

— А с чего ты взял, будто Экер промолчит?

— Ну, как тебе сказать… — замялся Лэнки. — Это похоже вот на что. Когда джентльмен попадает в комнату, кишащую мухами, он отчасти уже готов к тому, что насекомые будут садиться на него, а то и кусать, и только лениво отмахивается время от времени, стараясь отогнать их подальше. Но если в той комнате всего одна муха и она садится ему на кончик носа или щекочет возле ушей — в этом случае джентльмен рассердится куда больше, так ведь? И очень скоро он отшвырнет газету, поднимется со стула и загонит муху в угол, где и прихлопнет ее, так?

— Да, точно, — кивнул я. — По крайней мере, я сделал бы так.

— Ну, вот… — продолжал Лэнки. — И здесь тот же самый случай. С Томом Экером все получилось точно так же, как с тем джентльменом в полной мух комнате. Понимаешь? Естественно, парню не давали покою, и держаться ему было ой как непросто. Но довольно скоро Экеру удалось сделать себе имя — и громкое имя к тому же. Он приобрел репутацию настоящего бандита, сущего головореза и крайне опасного типа. Все правильно?

— Да, — согласился я. — Ты прав.

— После этого Экер вроде как перебрался в комнату, где нет никого и ничего такого, что бы могло его обеспокоить. И вдруг — на тебе! — появляется муха. То ли под дверью просочилась, то ли через щель в окне проникла и начинает назойливо жужжать, и летать вокруг, и садиться ему на голову. И муха эта — я, понимаешь, Нелли?

— Ага. И теперь Том Экер ничего так не хочет, как загнать тебя в угол и прихлопнуть, да?

— Да, сэр, — закивал Лэнки. — Именно так и обстоят дела. На всем белом свете нет ничего такого, чего ему хотелось бы больше, чем убить меня. Экер так и мечтает схватить меня за горло и мало-помалу перекрывать кислород. Он горит желанием поджарить меня на медленном огне. И все потому, что ему пришлось-таки здорово потрудиться — этому нашему другу, Тому Экеру, — чтобы обрести свою нынешнюю славу. Но самое смешное во всей этой истории — что я вовсе не боец, Нелли. Тебе ведь это известно, правда?

Я пристально вгляделся в его широко распахнутые глаза. Они смотрели на меня наивно и доверчиво. М-да… прямо-таки невинное дитя.

— О тебе мне известно только одно, Лэнки, — наконец пробормотал я.

— Тебе известно? Только одно? — с еще более простодушным видом переспросил Лэнки. — Ну, если тебе известно только одно, хотел бы я послушать, что это такое!

— Трудно объяснить, но я уверен: если бы по моему следу шел один Лэнки, это было бы гораздо опаснее, чем иметь на хвосте двадцать Томов Экеров! — с неожиданным пафосом выпалил я.

Мой спутник широко разинул рот от изумления и покачал головой.

— Ты меня удивляешь, Нелли, — пробурчал он обиженно. — И ты, образованный человек, до сих пор не смог понять, что справиться с Томом Экером мне удавалось лишь благодаря моему редкостному везению?

Лэнки все еще качал головой и казался искренне расстроенным. Глаза его взирали на меня с глубокой печалью.

— Это я-то опасен? Да я самый миролюбивый человек на свете, Нелли, — попытался переубедить он меня.

— Ты? — ухмыльнулся я в ответ.

— Ты смеешься, Нелли?

Ну и дела! Судя по голосу, его и вправду начало злить мое непонимание.

— Послушай, Лэнки, — сказал я ему, — сколько ни живи на свете, ты можешь быть кем тебе угодно, по крайней мере, насколько это будет зависеть от меня. Я готов в любой момент присягнуть, что ты черный, красный или белый, — в точности как ты скажешь!

Он вздохнул:

— Это совсем не одно и то же. Это все разные вещи.

Мой долговязый друг надолго замолчал, что было совершенно необычным для него делом, и лишь время от времени покашливал, как будто собираясь что-то сказать, но не находя нужных слов, несмотря на все свои старания! Наконец он снова заговорил:

— Возвращаясь к разговору о конокрадстве, могу заверить тебя, земляк, что Том Экер никогда не обвинит меня в краже своей лошади, потому что тогда ему пришлось бы объяснять, как я сумел и посмел завладеть ею, а Том, что ни говори, не захочет портить себе репутацию. Нет, сэр, он сам бросится в погоню и сядет мне на хвост, никому не сказав ни слова. Том Экер никогда не просил помощи у закона. Знаешь, о чем мне это напомнило?..

По правде говоря, эта история уже вылетела у меня из головы. Мои собственные беды в тот момент навалились на меня всей своей тяжестью, так что я был не в состоянии следить за рассказом. Помню только, что мы долго скакали по холмистой местности и я бездумно следовал за Лэнки всю дорогу, пока мы не оказались у кромки леса, где из кустов прямо у нас перед носом выскочили два кролика и стремглав бросились прочь. В тот же миг длинный винчестер вылетел из чехла, притороченного к седлу под правой ногой Лэнки, и дважды выстрелил. Оба кролика ткнулись в землю.

Никогда я не видел такой замечательной стрельбы. Свалив второго кролика, Лэнки лукаво посмотрел на меня.

— Мне везет сегодня с винтовкой, — усмехнулся он.

— Ну конечно! — воскликнул я. — С той самой секунды, как твоя рука потянулась за оружием, ею двигало только везение, и ничего больше!

Я подобрал кроликов, и мы прямо на месте освежевали их и поджарили — на завтрак и на обед. Лошадей привязали пастись на поляне меж деревьев, где росла высокая, сочная трава, а сами укутались, во что только могли, и завалились спать.

Когда я проснулся, было уже далеко за полдень.

Я зевнул, потянулся и сел. Голова кружилась, а в висках стучало, почти как при лихорадке. Я увидел, что Лэнки тоже не спит. Он сидел скрестив ноги и обстругивал ножом тонкий прутик, что было одним из любимых его занятий.

— Лэнки, я думаю, здесь наши дороги расходятся, — сказал я, когда в голове у меня немного прояснилось.

— Как это? — слегка опешил мой спутник.

Наклонив голову, Лэнки внимательно оглядел свой прутик, как будто для него сейчас не было задачи важнее, чем обтесать его ровно и гладко, от одного конца и до другого.

— Ну, — принялся я объяснять, — насколько я понимаю, никто и слыхом не слыхивал, что ты помог мне бежать из тюрьмы. Зато все знают, что я в бегах, а те, кто оказывает беглецу помощь, имеют все шансы самим угодить за решетку. Ты подарил мне жизнь и лошадь в придачу. Этого вполне достаточно. Надеюсь, за лошадь я когда-нибудь смогу расплатиться, а вот за второй твой подарок, похоже, я навсегда твой должник. Но теперь нам лучше распрощаться на какое-то время — сказать друг другу «до свидания».

— Конечно, мы скажем друг другу «до свидания», — неожиданно встрепенулся Лэнки. — Но сегодня вечером тебе еще предстоит кое-что сделать, и для этого тебе, возможно, понадобится моя помощь, точнее, все, на что я способен.

— Что это мне предстоит сделать сегодня вечером? — насторожился я.

— Ты как будто хотел повидать эту девушку — Бобби Мид или я ошибаюсь?

— Да, хорошо бы увидеться с ней… Конечно, если выйдет.

— Вот я и подумал, что тебе этого захочется, — бодро затараторил Лэнки, — поэтому съездил в поместье Мида, пока ты спал, и договорился за тебя о встрече.

Я вскочил на ноги, ошеломленный его заявлением;

— Какого черта!

— Ну, — нисколько не смутившись, начал он, — это ведь совсем близко — там, за холмами, не больше трех миль отсюда. Мы же все время двигались к дому Мидов — с тех самых пор, как сегодня утром уехали с ранчо Порсонов. Разве ты не заметил?

— Утром у меня в голове стоял сплошной туман и я настолько отупел, что вообще не думал, куда мы направляемся, — признался я. — Я просто-напросто ехал за тобой. А ты, значит, уже побывал у Мидов и виделся с Бобби?

— Не совсем, — терпеливо пояснил он. — Тот, с кем я имел дело, — сам старик Мид. Личность яркая и незаурядная, как мне показалось. Верно, Нелли?

— Да, — согласился я. — Но о чем ты с ним говорил?

— Как о чем? О том, что ты приедешь повидаться с его дочерью. Разве это не правда?

— Но он против того, чтобы я виделся с ней!

— Да, сэр, я тоже это заметил, — важно кивнул Лэнки. — Стоило мне заикнуться, что ты к ним приедешь, Мид сказал «нет». Ты, мол, не сможешь с ней повидаться, а во исполнение своей воли он располагает всеми средствами тебя остановить. Я ответил, что мне крайне неприятно слышать такие речи, но, желает он того или нет, ты все-таки приедешь, увидишься с девушкой и уйдешь обратно, потому как преисполнен почтения к мисс Бобби и должен поблагодарить за все, что она для тебя сделала.

Я разинул рот от удивления, не в силах произнести ни слова.

— Видел бы ты, как отреагировал на мои слова этот мистер Мид! — продолжал Лэнки. — Он прямо-таки взбесился. Сказал, что первым заметит тебя, проклятого, — точно не помню, возможно, он употребил более грубое слово, — и ради твоей собственной безопасности советует держаться от его дочери как можно дальше. Ну, я, конечно, ответил, что вообще-то ничего точно не знаю, но, насколько могу судить, безопасность — отнюдь не главная твоя забота.

— Поражаюсь тебе, Лэнки, — буркнул я, вновь обретя дар речи. — Зачем тебе понадобилось выставлять меня сорвиголовой и отчаянным повесой? Разве я похож на безумного храбреца?

— Ну, я всего лишь говорил так, как, по-моему, ты сам хотел бы, чтобы я говорил. Мид, конечно, еще немного побушевал, проклиная и ругая тебя на все корки, а потом сказал, что берет ситуацию в свои руки и позаботится, чтобы ты до конца дней своих не забыл об этом. А я ответил ему, что ты, будучи парнем на редкость пунктуальным, появишься у них в доме ровно в девять тридцать и повидаешься с Бобби Мид.

— Великий Боже! — обессиленно пробормотал я. — И что он сказал на это?

— Ну, знаешь ли, — протянул Лэнки, — мне очень жаль, что приходится сообщать такие известия, но Мид позволил тебе прийти посидеть с ним, с «го женой и дочерью у них в гостиной. Закавыка в том, что с каждой стороны дома он выставит часовых. Коли ты сумеешь пройти мимо них — с оружием или без, — Мид с удовольствием примет тебя в своем доме, но если его люди заметят тебя — пристрелят на месте как поганого пса и преступника, находящегося вне закона!

Вконец обомлев от всего услышанного, я уперся затылком в дерево.

— Ну а что ты? — только и смог выдавить я из себя.

— Я, естественно, уверил его, что, коль скоро ты идешь просто навестить свою девушку, у тебя нет ни малейшего желания поднимать стрельбу, поэтому вечером ты не выпустишь ни «диной пули, но ровно в девять тридцать войдешь в эту их гостиную и выпьешь с ними чашечку кофе, если, конечно, кофе окажется под рукой. Тут Мид взвился на дыбы и объявил, что кофе непременно будет ждать тебя, а заодно он сам и девушка тоже — лишь бы доставить тебе такое удовольствие!

Глава 22


ЛЭНКИ О ЛЮБВИ

У меня мелькнула мысль, что Лэнки, мой странноватый друг, должно быть, немного не в своем уме. Уж наверняка у парня не все дома, коли он пошел на безмерный риск, чтобы помочь Дэну Порсону и мне — двум совершенно чужим людям, значившим для него не больше человека на луне.

Ошалело уставясь на Лэнки, я наконец выпалил:

— Лэнки, но ведь мистер Мид и Бобби… Они точно решат, что я чокнутый.

— Послушай, дружище, — улыбнулся мой спутник. — Ты мне скажешь одну вещь?

— Конечно скажу.

— Ты ведь влюбился в нее, правда?

— Думаю, да, — признался я.

— Ну, тогда все нормально.

— Что нормально?

— Все, говорю же тебе. Нормальное сумасшествие в ярко выраженной форме.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А вот что, — принялся объяснять Лэнки. — Никогда у джентльмена не бывает так мало здравого смысла, как в то время, когда он влюблен. Это любому ясно.

— Что? По-твоему, в любви нет здравого смысла?

— Вот именно. Это же просто — как дважды два.

— Ну, так объясни и мне!

— Все это выглядит примерно так, — Лэнки выставил перед собой огромные костлявые руки и ткнул указательным пальцем одной из них в ладонь другой.

Это был его излюбленный жест. Он часто использовал его, когда пытался что-нибудь растолковать. Лэнки вообще обожал всяческие жесты. Глядя со спины, можно было подумать, что говорит мексиканец или француз — так энергично он размахивал руками. При этом двигались и его ступни, а длинные ноги так и вертелись юлой. Движения ног помогали Лэнки оживить рассказ не меньше, чем движения рук.

— Да, примерно так, дружище, — продолжал он. — Сколько всего в мире мужчин?

— Не знаю. Ну, скажем, шестьсот или семьсот миллионов.

— И почти все они когда-нибудь женятся?

— Да, — согласился я, — полагаю, что так.

— И главным образом из-за того, что влюбились?

— Да, — подтвердил я.

— И каждый из них считает, что его девушка умна и красива, а также необычайно много смыслит во всем на свете — пусть даже на поверку окажется, что она и стряпать-то почти не умеет?

— Да, это правда. — Я по-прежнему не понимал, к чему он клонит.

— А теперь сам рассуди, Нелли, — продолжал Лэнки. — Ты только глянь на всех этих женщин, сколько их есть на свете. Большинство — кривобокие; ноги — колесом, колени — скрученные, плечи — сутулые. И они так нескладно сложены в большинстве своем, что в сравнении с ними стена, криво-косо сляпанная начинающим каменщиком, кажется идеально ровной поверхностью!

Я кивнул, сообразив наконец, куда он ведет.

— А возьми их лица, — рассуждал Лэнки. — Пока им еще нет двадцати пяти, дело не так уж плохо. Но они улыбаются и ухмыляются, щурятся и приглядываются, спорят и торгуются — разве все это не оставляет морщин? А бессонные ночи, а дети и все такое прочее? Разве это не добавляет борозд и вмятин? Разве это не заставляет их раздаваться вширь все больше и больше? Или же худеть и таять на глазах, становясь вконец изможденными?

— Да, похоже, ты прав, — хмуро согласился я.

— А что уж говорить о тех несчастных девицах, которым не повезло с самого рождения, — с косыми глазами, впалыми щеками, кривыми ртами и торчащими наружу зубами. Эти меня просто убивают! И все-таки большинство таких уродин выскочат замуж, и избравшие их джентльмены будут прямо с ума по ним сходить. Так отчего же эти джентльмены будут так убиваться по таким мымрам? Ты можешь мне ответить?

Уставясь в голубизну небес, проглядывавшую сквозь стволы деревьев, я покачал головой. Лэнки вытащил откуда-то две парочки горных куропаток и, бросив одну из них мне, сам занялся второй парой — то есть начал общипывать и потрошить их перед готовкой. Но вскоре он охладел к этому занятию и, опершись спиной о ствол дерева и заложив руки за голову, прилег отдыхать. Одновременно Лэнки вернулся к теме нашего недавнего разговора и говорил без умолку все время, пока я обрабатывал птиц.

— Не думаю, что смогу найти ответ, — признался я, когда он повторил свой вопрос.

— Зато у меня ответ найдется, — бодро объявил Лэнки. — Все дело в том, что любовь сама по себе является одним из видов сумасшествия. Влюбленный джентльмен всегда немного помешан, вот так-то. Ты не заметишь ничего особенного в моей возлюбленной с одиноко торчащим зубом, а я не найду ничего привлекательного в твоей любимой девушке, у которой зубов больше, чем нужно. Как видишь, каждый из нас предпочитает свой собственный, особенный вид яда, и стоит только ей взглянуть, как у нас тут же сердца из груди выпрыгивают от волнения и земля из-под ног уходит! Да, это один из видов безумия, никак иначе. И поэтому не случится ничего страшного, если ты будешь вести себя как ненормальный во всем, что касается этой девчушки Мид. Чем безумнее твои поступки, тем больше она уверует, что ты в нее влюблен. И наоборот, чем более здраво ты вздумаешь себя вести, тем сильнее ее папа и она сама будут склоняться к мысли, что не так-то уж ты и увлечен ею на самом деле. Ты следишь за ходом моих мыслей, Нелли?

— Слежу, — ответил я. — Но ляпнуть, что я заявлюсь к ним в девять тридцать, проскочив мимо толпы вооруженных людей, которым приказано стрелять, как только они меня заметят…

— Видишь ли, в чем дело, партнер. — Лэнки разжег трубку, а затем выбросил одну руку вперед, широким жестом снисходительного и великодушного мудреца. — Видишь ли, в чем тут дело… Не будь старик Мид и сам отчасти заинтересован этой идеей, он не стал бы строить на твоем пути столько препятствий.

— Каким образом ты пришел к такому выводу? — полюбопытствовал я, начиная разжигать костер.

— Каким, говоришь, образом? Да очень просто, сынок! Мистер Мид, можешь не сомневаться, романтик по натуре, поэтому, даже вскипая и неистовствуя от одной только мысли, что ты свидишься с его дочкой, он вовсе не запрещает тебе сделать это и не прячет девушку подальше, а собирается сделать эту встречу невозможной для тебя. А это слово — «невозможный» — очень уж обширное и многозначительное, браток. Его легко произнести, легко написать черным по белому, но выполнить то, что за ним стоит, не так-то просто. Мид сказал, что собирается сделать эту встречу невозможной для тебя, а он человек богатый, он умен и вдобавок может расставить повсюду кучу вооруженных людей, готовых выполнить любой приказ. Но все равно есть шанс, что Мид выстроит стену, в которой один кирпич окажется слабым, и если мы найдем и вышибем этот один-единственный кирпич, то легко пролезем сквозь образовавшуюся брешь!

Лэнки закинул ногу на ногу, пока излагал мне все это, и на лице его проступило выражение такого живейшего удовольствия, какого я еще никогда в жизни не видывал.

— Но как нам обнаружить этот слабый кирпич в сплошной стене? — спросил я.

— Не знаю, — усмехнулся он. — Как раз об этом я и собираюсь теперь поразмыслить. Лучший способ обдумывания проблемы состоит в том, чтобы не дергаться, не беспокоиться, а просто глубоко дышать, как будто бы ты спишь, и довольно скоро, когда ты полностью расслабишься, в голову сами собой потекут новые мысли. Сначала — смутные и едва уловимые, как бесформенные, призрачные картины сновидения, которое еще не овладело тобой целиком, затем — все более ясные и отчетливые и, наконец, — готовенькие, во всей своей полноте и завершенности.

Я искоса поглядывал на Лэнки, продолжая готовить ужин. Я настолько проголодался, что, приписывая свой зверский аппетит и спутнику, решил запечь всех четырех куропаток сразу. Я насадил обработанные птичьи тушки на прутья, затем укрепил их перед костром, слегка наклонив и намереваясь таким образом хорошенько пропечь куропаток до появления соблазнительно хрустящей корочки.

Теперь осталось только присматривать за ними. У Лэнки нашлись кофе и кофейник, а также сухари и соль. Все это хранилось в походных сумках за седлом «медвежьей» лошади. Я вытащил и разобрал его припасы и, обнаружив неподалеку от нашей стоянки ручеек, журчавший среди деревьев, принялся готовить кофе.

Затем я снова взглянул на Лэнки: по-прежнему закинув руки за голову, он как в трансе смотрел на верхушки деревьев. Двигалась только его трубка — то медленно переползала из одного угла рта в другой, то просто покачивалась вверх-вниз. Лэнки же словно и не замечал этого, смотрел себе вверх ничего не выражающим взглядом — как лунатик.

Спустя какое-то время, не вытерпев, я задал новый вопрос:

— Лэнки, а ты сам когда-нибудь влюблялся?

— Да, пару-тройку раз.

— Так расскажи мне об этом!

— У-у-у, братишка, — протянул он, — у меня наблюдались все признаки помешательства, которые, я думаю, есть и у тебя сейчас. Ночью я не мог уснуть, а днем ходил сонный и вялый, не в силах ни есть, ни пить, ну и все такое прочее!

— И в кого это ты мог так сильно влюбиться, Лэнки?

— Да вот была одна такая дамочка близ Эль-Пасо, немного вверх по реке. Страшная как смертный грех, хуже и не придумаешь. Жила она в крошечном домике и разводила коз.

— Она была мексиканкой, Лэнки?

— На вид вроде как испанка. — Долговязый задумчиво нахмурил брови и добавил со вздохом: — А какие у нее были глаза!..

— А усов у нее, случайно, не было?

Лэнки моргнул одним глазом и перевел взгляд на самые верхние ветки.

— Что-то там такое виднелось вроде пушка над верхней губой, — признал он. — Я играл ей на банджо, ну и все остальное… Почти каждый вечер таскался туда повидать ее.

— Ну и что дальше?

— А дальше случилась одна очень грустная история, — вздохнул Лэнки. — Мне неприятно вспоминать об этом, и я бы не стал, не будь намного старше тебя. Но я обязан поделиться с тобой жизненным опытом. Так вот, однажды в полнолуние выехал я на дорогу к ее дому и увидел сбоку от себя огромную желтую луну. Она висела, просвечивая сквозь ветви деревьев, да так низко, что я мог бы вскарабкаться и оторвать ломоть.

Добравшись до места, подхожу я к крыльцу и вижу, что дверь закрыта, хотя внутри горит свет. Я стучу.

«Кто там?» — спрашивает Чикита. «Я, сестренка», — отвечаю я ей.

Тут в разговор вклинивается мужской голос. «Какой это, — я?» — рычит он по-испански.

А Чикита, эта подлая изменница, эта кукла набивная, и говорит ему: «Да ну, не бери в голову, это всего лишь никчемный янки, он уже довольно долго пытается приударить за мной». — «Пойду-ка я вспылю ему как следует», — заявляет мексиканец.

И вот он выходит, здоровый как шкаф, а кончики его усов торчат в обе стороны — как у кота…

Здесь Лэнки останавливается.

— Надеюсь, он не слишком грубо с тобой обошелся? — прыснул я, ожидая продолжения рассказа.

Лэнки пожал плечами.

— Это было давным-давно, браток, — ответил он, подумав. — А боец из меня плохой, да и память на драки короткая.

Глава 23

ДОМ МИДОВ

Никогда не забуду, как быстро мы расправились с дичью. То, что осталось от птиц, вряд ли могло бы прельстить даже самого голодного пса. Я спросил у Лэнки, сколько пуль он потратил на эту четверку, и тот ответил, что пришлось сделать шесть выстрелов. Я удивился, так как совсем недавно собственными глазами видел, как он одного за другим уложил двух бегущих кроликов. Такой потрясающе четкой стрельбы мне никогда раньше видеть не доводилось. Заметив мое удивление, Лэнки с серьезным видом просто и скромно пояснил, что ему никогда не нравилось стрелять в сидящую дичь, а именно так и ведут себя обычно куропатки, пока к ним не приблизишься настолько, что еще чуть-чуть — и хватай голыми руками. Лэнки же всегда вспугивал дичь и только после этого позволял себе выстрелить,

Я молча переваривал эту информацию. На того, кто без винтовки способен шестью пулями сбить на лету четырех куропаток, безусловно, можно положиться в случае опасности или крайней нужды.

— Сколько противников ты сразил, Лэнки? — вдруг спросил я его.

Мой друг грустно покачал головой.

— Нелли, ты всегда все разговоры переводишь на бои и сражения, — с огорчением заметил он. — А у меня от таких разговоров всегда холодок по спине пробегает. Ну сколько мне тебе объяснять, что я не боец и не вояка, а самый мирный человек?

После еды мы выкурили по сигарете, потом я вымыл кофейник и собрал весь наш скарб. Я давно уже успел заметить, что Лэнки абсолютно беспомощен во всем, что касается привала, обустройства лагеря, приготовления пищи — любых заурядных домашних дел. Он готов был скорее с голоду помереть, чем взяться за стряпню. А что до рубки дров, привязывания лошадей или их оседлывания, укладки и распаковывания вещей или даже невинной прогулки за водой для кофе, то всякий раз, как только возникала подобная необходимость, он долго и тяжко вздыхал, медленно поднимался с выражением муки на лице, затем, постанывая, вновь падал на место, после чего делал еще одну попытку встать — и так до тех пор, пока столь невыносимые страдания не начинали терзать вас раскаянием. Так что всю «домашнюю» работу на стоянке выполнял я. И я был даже рад этому! Пока в руках у Лэнки винтовка, любой его спутник мог не бояться голода! Пусть только какой-нибудь самый мелкий зверек хотя бы на дюйм высунется из норки — мой долговязый друг мог запросто срезать ему голову с расстояния, на котором она казалась лишь черным пятнышком. Лэнки принадлежал к числу тех, кто просто не умеет промахиваться, и если мне случалось видеть людей, не уступавших ему в меткости, то о таких, у кого меткость сочеталась бы со столь же фантастической быстротой, мне и слышать не приходилось.

Когда все вещи были собраны, мы тронулись в путь.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы подъехали к густым зарослям, где Лэнки слез с седла, велев и мне сделать то же самое. Мы привязали лошадей и двинулись вперед пешком. Заросли потихоньку редели, пока не перешли в чахлую, открытую рощицу, у самой кромки которой моему взгляду предстал огромный сад, а за ним — великолепный дом, выкрашенный в белый цвет и окруженный со всех сторон солнцезащитными навесами. По стороне ближнего к нам крыла тянулась широкая терраса. Усадьбу строили с размахом и заботой о комфорте, поэтому она больше напоминала дом на людном курорте, чем обычное жилье хозяина крупного ранчо.

Это немедленно показало мне дистанцию, отделявшую меня от Бобби Мид. Легко говорить, что все люди рождаются равными и свободными, но те, кто имеет деньги и привилегии, всегда обречены возвышаться над менее везучими собратьями, прозябающими в бедности и вынужденными самостоятельно пробивать себе дорогу в жизни.

Нечего удивляться, что Роберт Мид хотел держать меня подальше от своей дочери с того самого момента, как она проявила интерес к простому ковбою, не отягощенному ничем, кроме того, что на нем надето.

Я тяжело переживал все это, сидя под деревьями и наблюдая, как темнота постепенно поглощает дом и в окнах зажигаются огни.

Но было там и кое-что, стоившее гораздо большего внимания, чем дом и огни: на террасе, о которой я уже упоминал, стали появляться люди. Я видел, как они прохаживаются взад-вперед. И больше всего меня поразило, что ходившие дозором мужчины были вооружены двуствольными обрезанными дробовиками. Такие короткоствольные обрезы — и не ружья вовсе, а настоящие орудия убийства!

Я вспомнил волевой подбородок и решительный взгляд Роберта Мида. Да, теперь мне представили недвусмысленное доказательство, что и характер у него под стать внешности!

— Это место — там, братишка, — ткнул пальцем Лэнки. — Я про эту их гостиную. И точно в девять тридцать — чуть больше чем через час — ты должен войти туда, потому как, насколько я понимаю, именно там они усядутся после ужина с кофе и прочим. Что скажешь?

И, выкладывая мне все это, Лэнки довольно посмеивался! Помню, с какой ухмылкой он сел на землю, поджав колени к груди и продолжая хихикать, да так громко, что я диву давался, почему люди на террасе ничего не слышат.

— Неужели это такая веселая шутка, Лэнки? — спросил я его с горечью. — Может, мне и удастся войти в их гостиную в девять тридцать, вот только я наверняка буду чрезмерно перегружен картечью, когда там окажусь.

— Да, на вид задачка вроде бы невыполнима, правда? — засмеялся Лэнки. — Но если хорошенько поразмыслить, трудно найти что-либо и впрямь невозможное. Поскольку у людей, в отличие от животных, есть не только руки и ноги, но еще и мозги.

Он опустил колени и потер костлявые ладони одну о другую так энергично, что я услышал шуршание кожи.

— Так каков же ответ? — не вытерпел я, чувствуя, что пауза затягивается.

Лэнки ничего не ответил. Потянулись долгие минуты ожидания. Около девяти часов я заметил неясные, силуэты нескольких людей, входящих в расположенную за террасой комнату. Их было хорошо видно, поскольку ближняя к нам стена комнаты являла собой сплошную череду французских окон — двустворчатых, от самого пола, лишь слегка прикрытых тонкими, как паутина, занавесками. Я знал, что сейчас около девяти, так как перед самым появлением на веранде людей до нас донесся бой часов.

А когда эти самые часы пробьют в следующий раз, мне предстоит войти в эту комнату и выпить чашку кофе!

Не стану скрывать: думая о такой перспективе, я обливался потом. Меж тем, когда я, запинаясь, повторил вопрос, у Лэнки все еще не было ответа.

Спустя какое-то время он вдруг встал и тихо растворился среди деревьев, пока я рассеянно размышлял о том, как удается его огромным лапам так бесшумно ступать по земле. Утешала меня только одна надежда: возможно, Бобби Мид поймет, что мой посланец вышел за рамки дозволенного и наболтал лишнего, а у меня самого таких бредовых намерений никогда не было.

Хотя, говоря от моего имени, Лэнки мог принять такой простецкий вид, что никому бы и в голову не пришло, что все сказанное — лишь плод его безудержного воображения! Нет, скорее всего, они решили, что я слабоумный, глупый хвастун!

Это навеки разлучило бы меня с Бобби. Но вообще-то я уже чувствовал, что всем моим мечтам — конец. Стоило только взглянуть на этот великолепный сад, огромный дом, где все дышало роскошью и богатством.

Тут наконец вернулся мой фантазер. В руке он нес что-то вроде змеи.

— Для чего нам веревка, Лэнки? — спросил я.

Я чуть слышно шептал, но ответ прозвучал так громко, что меня так и подбросило от страха.

— Да так, есть одна идейка. Осталось всего десять минут до нашего выхода на сцену. Ты готов, братишка?

Вместо того чтобы ответить, я задал новый вопрос:

— Но что это за идея, Лэнки?

— Сейчас покажу. Ты сам все поймешь, как только мы двинемся.

Я вздохнул.

— Может, предпочтешь идти вслепую? — полюбопытствовал долговязый. — Дело в том, что идейка у меня и в самом деле крохотная-крохотная.

Я отчаянно махнул рукой в темноту:

— Ладно, я воспользуюсь этим шансом, ведь ты уже вытаскивал меня из такой же крысиной дыры, как эта, Лэнки. Вот только, сдается мне, это все равно что самому лезть в петлю — ни за что ни про что.

— Значит, эта девушка для тебя — ничто?

— Хорошо, я готов, — буркнул я, поднимаясь.

— Встань-ка снова на карачки, — распорядился мой друг. — Как я понимаю, большую часть пути нам придется проделать ползком.

— Отлично, но я хотел бы напоследок привлечь твое внимание к одной небольшой проблеме, Лэнки, — остановил я его. — Эти короткоствольные дробовики, эти обрезы — они никогда не промахиваются. Они просто не умеют этого делать!

— Да, — весело признал Лэнки, — обрезы не мажут, это уж точно. Поэтому-то я и ломал голову так долго. Двигай за мной, Нелли.

И он пополз, всем телом припав к земле.

Мгновение спустя Лэнки уже изрядно удалился от нашего укрытия под деревьями. Я пополз следом. Сердце у меня так и выпрыгивало из груди — еще бы: яркий, ослепительный свет бил с каждой стороны веранды, а также из коридора. Настоящие фонтаны иллюминации разливались по всей лужайке перед домом! Светло как днем! Нет, хуже — если вспомнить о дробовиках!

Мы добрались до полосы невысокой живой изгороди, окружавшей часть лужайки, и я распростерся за ней, мечтая перевести дух и немного успокоиться, но Лэнки упорно двигался дальше. Я заметил, как свет ламп озарил его плечо — то, что чуть-чуть выступало из зарослей кустарника!

Итак, Лэнки, во всяком случае частично, оказался на освещенном месте. Но разве не мог часовой, бродивший взад-вперед по этой стороне террасы, заметить его? Конечно же мог! Мой друг здорово рисковал, желая удостовериться, что маленькое движущееся пятнышко могут и не увидеть!

О себе скажу одно: ползя вслед за Лэнки вдоль изгороди, я настолько съежился, настолько сократился в размерах, что смог бы, наверное, пролезть сквозь игольное ушко.

Двигаясь таким образом, мы в конце концов добрались до разрыва в живой изгороди. Здесь бегущая через лужайку гравийная дорожка рассекала кустарник, а за нею, в двух футах над землей, возвышался край террасы.

— Теперь, — зашептал Лэнки, как только я упал ничком позади него, холоднее, чем сама мать — сыра земля, — все, что нам нужно сделать, — это пересечь дорожку, не наделав шуму, в тот момент, когда караульный развернется и зашагает обратно. Я иду первым. Затем, не отставая, ты. Мы залегаем под краем террасы, и, когда он проходит мимо, я связываю его этой вот веревкой, а ты одним прыжком взлетаешь на террасу и заканчиваешь обход, отзываясь на углах точно так же, как это делал тот парень. Связав его, я займу твое место и буду, как полагается, разгуливать туда-сюда, а ты просто шагнешь в одно из этих здоровенных окон и потребуешь свой кофе. Слыхал когда-нибудь о чем-либо проще?

Глава 24

НА ТЕРРАСЕ

Меня просто затрясло от идиотского, прямо-таки истерического смеха. Пришлось крепко стиснуть челюсти, чтобы не расхохотаться по-настоящему. Уж очень рассмешило меня заявление Лэнки, будто нам предстоит самое что ни на есть простенькое дельце!

Успокоившись, я сквозь верхние ветки живой изгороди стал разглядывать стража. Чуть-чуть сутулясь, тот длинными шагами мерил террасу. Крепкий парень, ничего не скажешь. Такой запросто нагонит страху на кого угодно. Пугали не столько его размеры, сколько телосложение и общий вид. Во-первых, природа наделила его одной из тех бандитских физиономий, подбородок, челюсти, скулы и брови которых необыкновенно тяжелы и массивны, а вместо носа — кнопка. Подобные лица словно бы нарочно созданы, чтобы безболезненно и легко сносить удары. Но, как правило, обладатели физиономий, прекрасно приспособленных для битья, лучше других умеют драться, делают это часто и с удовольствием.

Одно из французских окон распахнулось, и сквозь проем я увидел Бобби Мид. На фоне белого платья ее загорелая кожа казалась темной, как у мексиканки. Девушка с улыбкой окликнула дозорного:

— Привет, Билл. Как там дела?

— Полный порядок, — отозвался парень. — Но если этот тип, Грэй, попадется мне на глаза, то в пейзаже точно произойдут кое-какие изменения. Как это тебе, Бобби?

— Нельсон Грэй — не идиот, — отрезала девушка. — Он не станет ломиться сквозь стену ружей, выставленных отцом вокруг всего дома. У него хватит ума…

— Вот и я надеюсь, что малый не дурак, — сказал Билл. — Ну куда ему пробиться через нас с какими-то жалкими хлопушками!

К Бобби подошел Роберт Мид и встал чуть позади, рядом с красивой женщиной, чьи волосы изрядно посеребрило время, но лицо оставалось юным и свежим. Я мог бы поспорить, что это мать Бобби. И честное слово, на нее стоило полюбоваться!

— Грэй не будет стрелять, — вмешался в разговор мистер Мид, — так сказал нам его посланец. Вот так. Без единого выстрела ровно в девять тридцать джентльмен войдет в эту комнату.

Он откровенно посмеивался, повторяя хвастливое заявление Лэнки.

— Ты не оставил ему ни единого шанса и заключил беспроигрышное пари. Так нечестно, отец, — с негодованием бросила Бобби.

Она кинула на него взгляд через плечо, полный самого настоящего гнева. Это обрадовало меня. И тут же я заметил, как по телу Лэнки, лежавшего на земле чуть впереди, прокатилась волна дрожи и прерывистых колебаний. Я тут же понял, в чем дело: моего странного спутника трясло от с трудом сдерживаемого безумного смеха, вызванного комизмом ситуации, в которой мы с ним очутились. В тот миг мне в голову впервые пришел смутный, неуловимый намек на подлинную сущность характера Лэнки, но эта тень понимания его сути показалась настолько дикой и абсурдной, что я немедленно отбросил ее как плод больного воображения. Ни один человек на свете не мог бы обладать подобным характером!

— Что касается беспроигрышного пари, — возразил между тем Роберт Мид, — то я всего лишь встречаю твоего друга Грэя по им самим установленным правилам, — как-никак именно он выбрал такую игру, Бобби. Но я не пошел бы навстречу, не знай я, что он нравится тебе и что ты веришь этому мошеннику.

— Почему ты называешь его мошенником? — резко потребовала объяснений Бобби.

Девушка все больше и больше нравилась мне. С истинным благоговением наблюдал я за ней из темноты, скрывавшей нас с Лэнки.

— Билл, а что ты можешь сказать об этом Нельсоне Грэе? — послышался мягкий, ровный голос миссис Мид.

— Ну, как вам сказать, мэм… — замялся караульный, вытянув голову так, что шляпа сползла на затылок. — Я здесь для того, чтобы всегда держать наготове пушку, а думать мне вроде как не полагается. Но все-таки… коли с парнем нельзя потолковать без дробовика, это как пить дать прожженный, видавший виды сорвиголова. По-моему, так. Его не удержишь и на золотой цепи, это уж точно. Не знаю почему, но мне хотелось бы самому взглянуть на эту дикую кошку — только в клетке, а не на воле, потому как любой, кто способен пробиться сквозь толпу из четырехсот пятидесяти готовых на все ковбоев, — чертовски опасный тип!

А я в темноте качал головой, вспоминая, как все было на самом деле, как я нырял и ускользал, как кричал, наводя толпу на ложный след. Вот так я впервые услыхал легенду, возникшую и разросшуюся пышным цветом после моего побега из кэтхиллской тюрьмы. И, само собой, в ней не было ни единого упоминания о Лэнки!

Я увидел, как по телу моего долговязого приятеля прошла еще одна волна вздрагиваний и конвульсий. Наверняка он опять помирал со смеху.

— Грэй не сделал ничего плохого, — заявила Бобби, — он лишь вступился за друга в минуту крайней нужды и…

— Хватит об этом, — остановила ее мать и успокаивающе обняла за плечи. — Не вынуждай отца снова затевать этот спор. Слишком уж вы с ним похожи. Пойдем к столу.

— Мы оставим дверь открытой, — сказал, посмеиваясь, Роберт Мид, — дабы показать юному Грэю, что готовы радушно его принять. Это самое большее, что мы можем сделать для этого джентльмена. Не так ли, Бобби?

Они отошли от окна, и голоса затихли, став совсем неразборчивыми. Билл продолжал свой обход.

Когда он добрался до угла, парень, расхаживавший по соседней стороне террасы, негромко крикнул:

— Все путем?

— Нормально, — откликнулся Билл и, развернувшись, потопал обратно, к открытой двери, в ярко освещенную прихожую.

Едва он миновал разрыв в живой изгороди, Лэнки был уже на ногах — точнее, на четвереньках — и бесшумно, как паук, пронесся по гравию дорожки. А сзади хвостом мчалась его длинная тень. И вот она исчезла — Лэнки припал к земле у выступа балкона как раз в ту секунду, когда дозорный развернулся в конечной точке своего маршрута, предварительно что-то крикнув мужчине, дежурившему в коридоре.

Никакого определенного пароля у них не было. Дозорные выпаливали любое пришедшее в голову сочетание слов: «А вот и мы», или «И еще раз», или «Скажи когда», — в общем, все, что угодно, лишь бы, когда добираешься до самого угла, другой караульный слышал твой голос.

Наверное, Билл уже успел заскучать от однообразного хождения взад-вперед по тому же маршруту, но не показывал этого, напротив, оставался предельно бдительным и напряженным.

Добравшись до противоположного угла террасы, он негромко крикнул:

— Эй!

— Да! — ответили ему, и страж, развернувшись, вновь зашагал в сторону коридора.

Когда он проходил мимо, я попытался заставить — себя последовать примеру Лэнки, но не смог и с места сдвинуться. Перед моими глазами мелькнула, выплыв из глубин памяти, картина того, как однажды в моем родном городе заряд картечи прошил насквозь вывеску лавки. Надпись на ней была уничтожена полностью, а середина представляла собой сплошную дыру с рваными краями.

Да, ружье Билла могло сотворить то же самое и со мной — некий тайный голос подсказывал, что я не сумею пересечь гравийную дорожку так же тихо, как старина Лэнки.

Итак, я лежал под живой изгородью, впившись в землю и обливаясь потом, и слушал, как Билл шагает к двери в прихожую, где, дав отзыв другому дозорному, развернулся и пошел обратно. Парень завершил полный круг, и, когда он снова приблизился к щели в изгороди, мне показалось, что часы в прихожей отбивают половину десятого. Само собой разумеется, ничего подобного я слышать не мог. Это мой собственный пульс колоколом звонил в глупой голове. Но он заставил меня действовать — словно бы пришпорил. Я мгновенно уразумел, что скорее встречу грудью заряд картечи, чем услышу, как эти самые часы и впрямь бьют девять тридцать, до -того как окажусь в комнате, где меня с горячим, свежим кофе ожидает семья Мид.

Короче, я поднялся и, согнувшись в три погибели, понесся по гравийной дорожке, широко расставляя ноги.

Но вовсе не бесшумно! Куда там! Казалось, на ногах у меня вместо ботинок металлические тарелки и шуму я произвожу не меньше, чем несущийся в атаку кавалерийский эскадрон.

Ныряя в тень под краем террасы, я успел заметить, как Билл дернулся и резко поворотил, не дойдя до двери в прихожую.

Дозорный побежал назад, и я почувствовал, как он склоняется к земле чуть выше того места, где притаились мы с Лэнки. Я ощущал это так ясно и отчетливо, как можно почувствовать разве что острие ножа, прижатого к основанию черепа!

Я ожидал услышать грохот выстрела двуствольного обреза, который лишит жизни нас обоих — и меня, и моего друга.

А ведь я мог снять ботинки, перед тем как броситься через эту гравийную дорожку, мелькнуло у меня в голове запоздалое сожаление.

Охранник с дальней стороны террасы прокричал:

— Эй!

— Иди сюда, — позвал его Билл. — Я кое-что заметил тут на дорожке, точнее, услышал, и…

Неспешные, тяжелые шаги медленно приближались к нам.

— Ты кое-что заметил, ты кое-что услышал! Может, ты и выпил кое-что, приятель? — ворчал второй охранник, двигаясь в нашу сторону.

— Да, я что-то услыхал, и, как только обернулся — там, у двери прихожей, краем глаза я засек, как что-то вроде тени промелькнуло здесь, на дорожке, — принялся объяснять Билл.

— Ты начинаешь нервничать, потому что уже почти полдесятого, — отрезал второй охранник.

— Я, Такер?! — возмутился Билл. — Я никогда не мечу икру! Говорю ж тебе, я точно слышал, как что-то прошуршало по гравию.

— Скунс, наверное, — захихикал Такер.

— Что там у вас? — рявкнул от входа в прихожую третий охранник, не дождавшийся отклика Билла в конце маршрута.

— А, ничего, — махнул рукой Такер. — Просто Билл малость психанул. Нервишки у него сдают, вот и все дела.

— Не сдают у меня нервы, ты все врешь! — заорал разгорячившийся Билл.

— Он нервничает, Лес, — продолжал ехидничать Такер. — Наш Билли видит ушами — вот что он делает. И очень скоро, того и гляди, научится глазами слышать!

— Ладно, продолжайте обход, — распорядился Лес, который, судя по всему, был у них старшим. — Сейчас, парни, держите ухо востро, потому как до девяти тридцати осталось всего две-три минуты.

— Ничего не случится, вот увидишь, — оптимистично заверил его Такер.

Помню, как крутой кипяток холодного возбуждения — если вы можете себе представить нечто столь несочетаемое — окатил мою голову снизу доверху: теперь-то уж мы были в состоянии что-нибудь сделать, несмотря на все уготованные нам препятствия!

Охранники разошлись по своим постам. Билл продолжал недовольно ворчать, и, когда он, в очередной раз повернувшись, двинул обратно, я увидел, как Лэнки скинул башмаки и поднялся — но не с веревкой, а с револьвером наголо. Единым духом он взлетел на террасу, затем последовал стремительный кошачий прыжок, перенесший Лэнки прямо к Биллу. Револьвер с мягким, глухим стуком опустился на затылок дозорного, и тот беззвучно упал прямо на руки Лэнки!

Глава 25

ДЕВЯТЬ ТРИДЦАТЬ

Я вдруг обнаружил, что стою на террасе, — до сих лор не могу вспомнить, как там очутился! Но как бы то ни было, я уже шагал по маршруту Билла. Каблуки мои сами собой стали опускаться на пол с глухим, тяжелым стуком, чтобы всем вокруг было ясно: это сам Билл по-прежнему ходит дозором в собственных своих башмаках!

Я резко сдвинул на лоб сомбреро, так что поля его сместились вниз до самых бровей и покрыли тенью верхнюю часть лица.

Все-таки это была какая-никакая, а маскировка — теперь двое других охранников со смежных постов не могли разглядеть мою физиономию. Что же касается всего остального, то Билл был куда крупнее меня, а возможно, и на несколько дюймов выше. Но экипировка его почти не отличалась от моей, что, в общем, вполне естественно. Ковбои в большинстве своем одеваются очень похоже, особенно если живут они по соседству — как будто покупают себе одежку в одной и той же лавке!

Но кой-какие отличия все же имелись. Куртка Билла была и поновее и получше моей, к тому же она была клетчатой, а моя полосатой. Но такие пустяки вполне могли остаться незамеченными. Его фланелевая рубашка была синей, а моя темно-серой. К счастью, они практически не видны, за исключением воротника и узенькой полоски около него.

И все-таки при наличии малейших подозрений любой с первого взгляда определил бы, что я не Билл. Правда, человек, ожидающий, что он увидит именно Билла, и никого иного, не стал бы особенно вглядываться. Впрочем, больше всего я надеялся, что ни Лес, ни Такер не выйдут из-за угла и не посмотрят на меня.

Я все рассказываю о себе и о том, что мучило меня в тот момент, но чем занимался тем временем Лэнки — это воплощение дикой пантеры?

Когда мой друг поймал на руки огромной тяжести трофей — громоздкого, бесчувственного Билла — и, проворно подхватив его, с удивительными легкостью и быстротой потащил бесшумным, скользящим шагом к краю террасы, он напомнил мне исполинских размеров ястреба, стремительно ринувшегося с небес и насмерть поразившего жертву легким ударом могучих когтей. Или я мог бы сравнить его с громадной, длинноногой осой, единым прикосновением жала обездвижившей жирного паука и поспешно волокущей, тянущей добычу прочь, к своему гнезду.

Было что-то пугающее во всем облике тощей, долговязой фигуры с вытянутым, безобразно искривленным лицом, но особенно — в глазах Лэнки, неистово горевших в тот краткий миг, когда я смог бросить на него мимолетный взгляд. Казалось, в них сверкает и переливается расплавленный металл!

И тут с быстротой молнии меня посетило озарение: я понял, что этот мой удивительный друг совершенно не испытывает страха — по крайней мере, боится не больше мальчишки, полностью захваченного опасной игрой. Я же чувствовал себя ребенком, коему в этой игре выпала роль слепого.

Возможно, мы и впрямь играли в своего рода салки — с тем небольшим отличием, что засалить нас могли двумя пригоршнями свинца! Но Лэнки явно ничуть не тревожился, ведь для него это была просто игра, да к тому же славная, захватывающая — одно удовольствие!

Я заметил, как он скрылся за краем террасы. Нужно было спуститься всего на два фута, но Лэнки сумел вместе со своим грузом вжаться в это слишком узкое и тесное для его роста пространство. Ни дать ни взять чертик на пружинке, чудесным образом умещающийся в крохотной коробочке!

Еще мгновение — и я услышал голос Леса, кричавшего из коридора:

— Эй, Билл!

Все это время я, старательно напрягая басовые связки, готовился изобразить голос Билла. Теперь я выдал результат своих усилий, но малость переусердствовал и прямо-таки завопил во все горло:

— Полный порядок!

— Какого черта?! — пробурчал Лес.

Я тут же, не медля, развернулся и потопал назад, слегка поводя плечами на ходу, как это делал Билл, и держа в руках дробовик точно таким же образом, как и он, — обрез я подобрал с пола террасы, куда его мягко опустил Лэнки, перед тем как исчезнуть вместе с пленником.

Я чувствовал, как напряженный взгляд Леса буравит мне спину, и слышал его ворчание:

— Я уж было подумал…

Но, к счастью, он снова двинулся в обратную сторону — я услышал звук удаляющихся шагов. Волна безумной радости огнем пробежала по всему моему телу — я почти не сомневался теперь, что победа будет за нами и партия практически выиграна.

Я дважды прошелся по всей длине своей стороны террасы из конца в конец, перекликаясь то с Лесом, то с Такером. А затем из-под края террасы вновь вылез Лэнки. Он уже успел снова надеть башмаки.

Я остановился у распахнутой прямо в комнату двери. Обычная неуклюжая походка Лэнки — широкий, размашистый шаг — укоротилась, и, проходя мимо, он бросил на меня взгляд, какой мало кому на этом свете посчастливилось поймать на лету, — взгляд совершеннейшей радости и неистового торжества, искрящийся весельем и настолько горячий, что буквально прожег меня насквозь! Ну что за человек этот Лэнки!

Теперь, когда дозором пошел мой друг, его положение разительно отличалось от моего. Для большего правдоподобия Лэнки надвинул шляпу на лоб, так что лицо его было скрыто довольно хорошо, но, конечно, стоило Лесу или Такеру выйти из-за угла — и слишком большой рост тут же выдал бы, что перед ними не Билл. И что дальше? Пальба из ружей во всех направлениях!

Я и думать не смел о грозившей Лэнки опасности. Мысль о ней наполовину лишила меня присутствия духа, но спустя какую-то долю секунды часы в коридоре пробили один раз.

Это полностью изгнало из моей головы все прочие мысли. Я был-таки на месте в девять тридцать и благодаря Лэнки мог войти в открытую дверь гостиной Мидов.

Невозможное свершилось!

Как только часы отзвонили, я переступил порог и увидел всех троих хозяев дома. Позы их являли собой весьма любопытное зрелище.

Миссис Мид слегка наклонила голову, прижав руку ко лбу. Ее муж вытянулся в кресле, сложив руки на необъятной груди, а Бобби Мид, казалось, готова вспорхнуть с краешка своего стула. Глаза ее ярко сияли.

Заметив меня, она мигом вскочила и, сдерживая волнение, воскликнула:

— Я знала! Несмотря ни на что, я знала, что ты придешь!

Миссис Мид широко открыла глаза и отвела руку от лица. Я почувствовал, что с ее бледных губ вот-вот сорвется крик и, успокаивающе подняв руку, быстро, но мягко проговорил:

— Пожалуйста, не кричите — это может привести к убийству, там, на вашей террасе!

Роберт Мид все еще не смотрел в мою сторону. Только теперь он стал медленно поворачивать голову, пока глаза его не остановились на мне. Он смотрел не то чтобы с изумлением, но скорее с холодным, критическим любопытством.

— Ты здесь, парень… — процедил он наконец. — Вот уж не думал, что ты способен на такое.

— Сам я не сумел бы пробраться, мне помогли, — пояснил я. — В том, что я здесь, нет никакой моей заслуги.

— Вздор! — возмутилась Бобби Мид. — Он всегда шарахается от комплиментов, как лошадь от разбитого моста.

— Ты подкупил Билла? — внезапно предположил мистер Мид, ткнув в меня указательным пальцем.

— Нет, — ответил я.

Вспомнив, что на самом деле произошло с Биллом, я не смог сдержать улыбку. Бедный малый получил удар в основание черепа, а это вряд ли можно назвать взяткой.

Лицо Роберта Мида заметно помрачнело, когда он увидел, что я улыбаюсь.

— Это самое странное изо всего, с чем я когда-либо сталкивался, — хмуро заявил он.

Тем временем миссис Мид взяла серебряный кофейник и налила мне кофе.

— Мы совершенно позабыли, — вставила она, — что мистер Грэй пришел к нам выпить кофе.

Я в душе поблагодарил ее за эти слова.

Хозяин дома принялся рассуждать вслух:

— Ты только что вошел в эту дверь, а по террасе продолжает ходить дозором охранник; следовательно, шагающий там человек — не Билл.

Мид направился к двери.

— Мы так не договаривались, — поспешил напомнить я, и голос мой прозвучал слишком резко, поскольку мне хотелось непременно удержать его от действий, чреватых катастрофой. — Надеюсь, вы остановитесь, — добавил я несколько мягче.

Он, качнувшись от нетерпения, резко обернулся ко мне и сердито спросил:

— Это угроза?

— Ни в коем случае. Я всего лишь напоминаю вам об уговоре — в девять тридцать я должен был без единого выстрела войти в эту комнату. И вот я здесь.

Я повернулся лицом к открытой двери на террасу, повысив голос настолько, что, пожалуй, и Лэнки мог меня слышать, попросил:

— Не откажите в любезности, мистер Мид, подойдите, пожалуйста, к двери в коридор и прикажите Лесу отозвать парней. Я появился тут точно в соответствии с условиями договора, и мне не хотелось бы уходить под звуки выстрелов.

— А почему бы и нет? — все больше свирепея, осведомился Мид.

— Но, отец! — вскричала Бобби, едва сдерживая гнев.

И тут мистер Мид неожиданно быстро уступил.

— Все верно, — кивнул он. — Меня победили честно и по всем правилам. Что ж, я принимаю поражение.

Он подошел к двери, открыл ее и сказал Лесу:

— Все в порядке, Лес. Теперь можешь отпустить своих ребят. Девять тридцать уже позади.

— А не лучше ли оставить их еще на какое-то время в дозоре? — предложил Лес. — Этот тип может появиться, как только мы уйдем, и сказать, что малость запоздал.

— Игра окончена, — резко оборвал его Мид. — Уведи всех отсюда.

Что теперь предпримет Лэнки? Спрячется конечно же под террасой — по крайней мере, я надеялся, что он поступит именно так.

И почти сразу с дальнего конца террасы послышался голос Леса:

— Эй, Джим, Такер, Билл! Все в порядке, мальчики. Давай, потопали!

Они собрались все вместе там же, на краю террасы, а потом спустились вниз по ступенькам. Скорее всего, дом для работающих в поместье находится в той стороне. Билла вместе с ними не будет, но, возможно, на его отсутствие не обратят внимания. Если парню охота послоняться возле усадьбы, то это его личное дело.

Во всяком случае, теперь я мог вздохнуть легко и свободно — в первый раз с того самого момента пополудни, когда Лэнки поведал мне о вызове, брошенном им мистеру Миду от моего имени!

Тем не менее я продолжал стоять все на том же месте, окаменело уставившись на чашку, которую держал в руке. И рука эта так ходила ходуном, что чашка слегка дребезжала на блюдце. Заметив это, мистер Мид, вернувшийся обратно в гостиную, не преминул меня кольнуть:

— Что, Грэй, нервишки пошаливают?

— Не то слово, — признался я, — настолько, что их почти не осталось.

Глава 26

РАЗГОВОРЫ ЗА КОФЕ

Я всем нутром ощущал тяжелый, изучающий взгляд Роберта Мида, зная, что он сравнивает меня и мои трясущиеся руки с обликом парня, виденного им в тюрьме настолько лишившегося мужества и потерявшего самообладание, что не мог удержать бегущие по щекам слезы. Осознание того, что мистер Мид всерьез занят этим сравниванием, вконец обессилило меня и прогнало прочь остатки уверенности в себе. Я чувствовал, что должен откровенно рассказать, как пробрался в их дом. Но с другой стороны, такой самонадеянный человек, как Роберт Мид, вполне заслуживал, чтобы его оставили в неведении и смущении. Пусть хоть один раз его железная вера в собственную непогрешимость даст трещину. И не мог же я, в конце концов, забыть, что против меня одного Мид выставил толпу вооруженных охранников, приказав им стрелять, как только я появлюсь в поле зрения!

— Кто ходил вместо Билла дозором по террасе? И куда дели самого Билла? — вопросил Мид.

Мне удалось улыбнуться, глядя прямо ему в глаза — жесткие, колючие, полные злобы и вызова.

— Вот что я скажу вам, мистер Мид: прежде всего вы сами должны ответить мне на несколько вопросов. И один из них такой: что вы имеете против меня? Зачем расставили повсюду людей с короткоствольными дробовиками? Разве не достаточно было бы простых винтовок?

— Я дал им такое оружие, потому что ненавижу обман, терпеть не могу блеф и провокации. Для меня это хуже всякой отравы. Ты прислал ко мне своего долговязого приятеля, рассчитывая втереть очки; и, черт тебя возьми совсем, я по-прежнему уверен, что все это было-таки очковтирательством, фокусом, грязным трюком!

Он подошел еще ближе и встал почти вплотную. Всего несколько дюймов отделяло нас друг от друга.

— Роберт, — вмешалась хозяйка дома, — не отодвинешься ли ты немного? Мистер Грэй, идите сюда и садитесь возле меня. Хорошо? Бобби, возьми вон тот стул. Ну а ты, Роберт? Так и будешь ходить взад-вперед, как рассерженный лев? Ну и на здоровье — все равно мне тебя не остановить.

— Точнее было бы сказать, что я хожу взад-вперед, как последний дурак, — откликнулся на слова жены мистер Мид. — Это самая проклятая мистификация, о какой я только слышал! Более того, это худшая история из всех, в какие я когда-либо влипал! Билл — самый крепкий, самый ловкий парень на этом ранчо. Так что могло увести этого малого с поста или настолько ослепить, чтобы он не заметил, как мимо него по террасе идет чужой человек?

Усевшись рядом с матерью Бобби, я сказал ему:

— Знаете, мистер Мид, а ведь такая штука, как гипноз, и в самом деле существует.

— Ха! — хмыкнул Мид, вновь начиная бегать по комнате. Он опять подошел совсем близко ко мне и, окинув сердитым взглядом, буркнул: — Что это ты тут несешь?

— Вы не согласны с тем, что взгляд человека может обладать гипнотической силой? — невозмутимо продолжал я.

— Гипнотической? Сущий вздор! — вспыхнул Мид. — Никогда я не соглашусь ни с чем подобным.

— Нельзя быть таким категоричным, Роберт, — мягко возразила ему жена.

— Ты что, хочешь сказать, будто загипнотизировал Билла? — рявкнул мистер Мид со свойственными ему резкостью и напором.

— Я всего лишь предлагаю одно из возможных объяснений происшедшего, — ответил я.

— Все это — театральная чепуха, инсценировка, какой-то пакостный трюк, — не унимался Мид. — К черту! Это просто-напросто фокус. Ну а теперь, молодой человек, когда ты здесь, объясни, чего ради тебе все это понадобилось? Что ты хотел этим доказать?..

— Роберт, — перебила его миссис Мид, — мистер Грэй пьет с нами кофе!

Ее муж, щелкнув пальцами, плюхнулся в кресло, которое обиженно заскрипело и застонало под его весом, и угрюмо уставился прямо перед собой. А я опомниться не мог от удивления, видя, до какой степени расстроен и, более того, утратил власть над собой человек, казавшийся мне до сих пор несокрушимой твердыней, истинным образцом спокойствия и самообладания.

С нескрываемым изумлением смотрела на своего отца и Бобби. Потом она обернулась ко мне. Заметьте, за все это время девушка произнесла всего несколько слов.

Я принялся объяснять миссис Мид, что человек, приходивший к ним днем от моего имени, наговорил много больше, чем следовало бы, и что я очень сожалею об этом, так как по своей собственной воле не стал бы делать столь нелепых заявлений, назначать определенное время и обещать явиться с визитом, не считаясь с желанием хозяев дома.

Излагая все это, я чувствовал, что взгляд матери Бобби с тревогой и волнением исследует мое лицо, словно пытаясь расшифровать и понять то, что могло бы скрываться за сказанным вслух.

— Тебе хотелось бы поговорить с Бобби, — заметила она наконец. — Пожалуй, мне не следует и дальше монополизировать все твое внимание.

— Нет, нет, продолжайте разговаривать, я не против, — откликнулась Бобби.

Я сообразил, что девушка тоже наблюдает за мной и внимательно вглядывается в мою душу. Причем взгляд у нее гораздо острее и проницательнее материнского.

— Да, я хотел потолковать с Бобби, — признался я. — Не вмешайся она, меня повесили бы прямо там, на балке танцевального зала. А потом Бобби пришла ко мне в тюрьму и даже убедила своего отца попытаться помочь мне…

— Почему же ты не принял предложенную тебе помощь? — перебила меня миссис Мид.

Я заметил, что мистер Мид немного подался вперед, словно хотел вскочить с кресла, хотя на лице его застыла маска безразличия. И я вдруг понял, что произошло. Рассказывая о нашем разговоре, он кое-что изменил: умолчал о том, как позорно я пал во время нашей встречи с глазу на глаз, но также не стал упоминать о сделанном мне им предложении, в благодарность за помощь навсегда уехать из их краев и никогда больше не пытаться увидеть его дочь. Таким образом, мистер Мид сравнял баланс между нами.

И я в свою очередь решил не нарушать это шаткое равновесие.

— Знаете, как это бывает в жизни, — никто не любит принимать такие важные, значительные услуги от незнакомых людей. И к тому же я понимал, что деньги на все это пойдут из кармана мистера Мида, хотя он явно считал, что на самом деле я застал Джоша Экера врасплох и убил его, безоружного.

Глаза миссис Мид слегка расширились, а кроме того, я заметил, что ее муж быстро повернул голову в нашу сторону и как-то по-новому взглянул на меня.

— Я согласна с Бобби, — сказала миссис Мид, — и считаю, что не ты стрелял первым.

Теперь настало время вспомнить о бедном Лэнки, оставшемся там, снаружи, в темноте, вместе со своим пленником. Я понятия не имел, что он сделал с Биллом, знал только, что всего за несколько секунд мой долговязый друг должен был связать парня и надежно заткнуть ему рот кляпом. Так что мне следовало вернуться как можно скорее.

Я осушил свою чашку кофе — крохотную, настоящую карлицу, поставил ее на стол и, поднявшись со стула, объявил, что мне пора идти.

— Но вы ведь только что пришли! — возразила миссис Мид. — Бобби много рассказывала о вас, мистер Грэй, и нам хотелось бы познакомиться с вами поближе.

Мне нужно было как-то объяснить, почему я тороплюсь уйти.

— Вам известно, что меня преследуют, — заметил я, — и если погоня достигнет цели, я не хотел бы, чтобы это случилось здесь.

— Погоня? — вскинула брови миссис Мид. — С этим нужно что-то делать… Роберт, мы должны принять меры!

— Зачем? — откликнулся ее муж. — Сдается мне, у этого парня на любой случай что-нибудь да припрятано в рукаве. Наверняка у него найдется масса трюков, чтобы запросто ускользнуть от закона, что бы там ни происходило.

В первый раз за все это время я обратился непосредственно к Бобби Мид.

— Они еще не вышли на мой след, — успокоил я девушку. — Когда им это удастся, все будет зависеть от скорости. Но я должен был увидеться с тобой, прежде чем они впрямую начнут охоту. Все это выглядит очень мелодраматично — я имею в виду свое появление здесь» но, надеюсь, ты поймешь, что в этом нет моей вины.

— Я знаю, — с улыбкой проговорила Бобби..

Да, миллионам людей в мире приходится нагородить тысячи слов, прежде чем они сумеют внятно выразить то, что хотят сказать; но есть и такие, у кого обычный кивок красноречивее всяких слов. Так и Бобби Мид двумя словами и взглядом ухитрилась передать мне невыразимо много всего, всего, всего. В ее взгляде присутствовали одновременно сочувствие, симпатия, дружеское участие, но также и нечто большее, чем простая любезность, и это «нечто» и радовало, и пугало меня.

Знаете, как бывает, когда вдруг случится невольно выставиться перед кем-то в ложном свете? Не беда, если вы показались хуже, чем в действительности, — время все расставит на свои места. Куда страшнее, коли ваши достоинства были чрезмерно преувеличены излишне благосклонным к вам освещением, — это рождает ложные чувства и ставит вас в крайне шаткое положение, так как рано или поздно люди поймут, что были одурачены вами или же сами обманывались на ваш счет. И нет ничего хуже, поскольку те, кто сам обманулся, всегда злее человека, умышленно введенного в заблуждение.

Поэтому я сделал еще одну попытку открыть девушке глаза:

— Те несколько раз, когда мы виделись, Бобби, я попадал в центр внимания как главное действующее лицо. Но вовсе не из-за каких-то особых достоинств или заслуг. На что я надеюсь, так это получить возможность когда-нибудь поговорить с тобой по-настоящему. Ты не знаешь, кто я такой на самом деле. Я не сорвиголова какой-нибудь, не отчаянный рубака и даже не хороший стрелок. Меня так же легко напугать, как и всякого другого, и единственное объяснение моего лихого побега из тюрьмы — дружеская помощь куда более ловкого человека. А с того представления на танцах я не удрал только потому, что, во-первых, один человек уволок оттуда Тома Экера, а во-вторых, вы с шерифом взяли всю ситуацию в свои руки. Что до сегодняшнего вечера, то опять-таки мне удалось добраться к тебе отнюдь не благодаря моей собственной удали, — все это для меня устроил тощий, долговязый малый, приходивший к твоему отцу днем.

Больше ничего я не мог из себя выдавить, но и сказанного хватило, чтобы почувствовать себя полным идиотом. Мои объяснения звучали так, будто я считал, что Бобби необычайно высокого мнения о моей персоне и отводит мне какую-то особую роль, а потому я должен раскрыть ей глаза на истинное положение вещей.

Но девушка восприняла мой монолог как нельзя лучше и снова улыбнулась.

— Тебе надо идти, Нельсон? — спросила она.

— Да, я должен.

Бобби приблизилась и подала мне руку.

— Я хочу, чтобы ты пришел сюда снова, — сказала она. — А если у тебя не будет такой возможности, пришли мне весточку, и я сама к тебе приду. Нам нужно поговорить. Нужно. А пока я ни во что не поверю, кроме самого лучшего в тебе, и любой удар, нацеленный в тебя, будет ранить и меня тоже.

Мне приятно вспоминать и ее слова, и как она их сказала. Можете ли вы вообразить более чистую и невинную, более открытую и искреннюю девушку? Вспомните только о глупом жеманстве и фальшивой гордости большинства женщин, о том, как они возводят себя на пьедестал и превращают мужчин в идиотов!

Я словно плавал в золотом тумане, когда сказал «до свидания» миссис Мид и заметил, как ее взгляд попеременно скользит от меня к Бобби и обратно. В конце концов ее глаза, с тревогой следившие за нами во время этого, последнего разговора, окончательно остановились на дочери.

Роберт Мид вышел вместе со мной на террасу. Закрыв дверь, я негромко заметил:

— Думаю, тут есть кое-что такое, на что нам стоило бы взглянуть, мистер Мид.

— Что именно? — спросил он.

— Это должно быть где-то здесь, — уклонился я от прямого ответа.

Я сошел с террасы, за мной — мистер Мид, и мы сразу наткнулись на лежавшее в траве тело.

Я с трудом втащил его наверх, поскольку Билл был туго и плотно спеленат веревками. Казалось, его обрабатывали на каком-то гигантском станке — трудно было поверить, что руки могут сплести такой совершенный кокон. Широко открытые глаза охранника налились кровью от тщетных усилий освободиться. В зубах торчал кляп. Я выдернул его, и с первым же вдохом Билл громко выругался:

— Проклятье!

Глава 27

ОБЕЩАНИЕ

Я развязал веревку, поставил парня на ноги и, пока он пыхтел и фыркал, переводя дыхание, ощупал его затылок. Там вздулась шишка размером с куриное яйцо. Тем не менее, судя по всему, с Биллом не произошло ничего страшного. Видимо, Лэнки точно знал, какой силы должен быть удар. Что касается меня, то я или убил бы охранника, или же ничуть не обеспокоил бы его своим ударом.

— С тобой все нормально? — спросил я. — Голова в порядке?

— Ты — Грэй! — воскликнул Билл. — Ты — Грэй, и ты все-таки прошел здесь! Да, с головой у меня полный порядок. Только жужжит малость, но это чепуха.

— Что с тобой произошло, Билл? — осведомился мистер Мид, решив, что теперь его очередь задавать вопросы.

Он стоял рядом, огромный и крепкий как скала, но хмурое, сердитое лицо выдавало терзавшие его сомнения и подозрения.

— Не знаю, — ответил охранник. — Я просто шел по террасе, как вдруг мне показалось, будто за спиной проскользнуло что-то вроде тени и дохнуло мне в плечо. Только я собрался повернуть голову, как — бац! — по ней здорово врезали. Прямо искры из глаз посыпались! И это все, что я помню до того момента, как очнулся здесь, внизу, лежа на холодной земле, весь спеленутый, как мумия. Ни пикнуть, ни хотя бы пальцем пошевелить!

Билл обернулся и вытаращил на меня глаза.

— Это все подстроено? — негодующе возопил он. — Вы с мистером Мидом заранее сговорились?

— Нет, мы заключили пари, — объяснил я. — Побились об заклад. Ты можешь идти, Билл?

— Вполне, — скривился парень. — И свои ноги я собираюсь использовать для того, чтобы как можно скорее отвалить с этой работы. Слишком уж странные дела тут творятся, чтоб меня это устраивало!

Он развернулся и зашагал прочь, слегка пошатываясь и подергиваясь. При этом беднягу то и дело клонило вправо, как будто ветром сносило в ту сторону. Очевидно, еще не вполне оправился от удара.

Вдруг кто-то крепко сжал мою руку. Резко обернувшись, я увидел, что это мистер Мид.

— Парень, — его лающий, жесткий голос Прогремел мне прямо в ухо, — или ты невинней младенца, самый искренний и чистосердечный человек, какого только можно себе представить, или чертовски подлый негодяй. Но что касается меня, то я и знать не хочу, кто ты есть!

Я посмотрел на него и неожиданно для себя улыбнулся.

— Только время покажет, какая из этих характеристик ближе к истине — первая или вторая, — заметил я. — Мне-то вы все равно никогда не поверите.

Нисколько не задетый моей улыбкой, он продолжал:

— Или ты стальной человек с крохотной прожилкой слабости, или же никчемный слюнтяй и размазня (то есть субъект, которого я имел удовольствие видеть воочию однажды в тюрьме), с прожилкой стали, дающей о себе знать время от времени.

— Вот что я вам скажу, — проворчал я, — если хотите знать правду, то я скорее размазня. А в тот день самообладание и вовсе меня покинуло.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что сказал: тогда, в тюрьме, я напрочь потерял все свое самообладание, без остатка. Вот и все. А теперь мне пора идти, мистер Мид. Меня ждут.

— И сколько человек тебя ждут?

— Один.

— И ты проделал все это с помощью одного-единственного человека? — осведомился он еще резче, чем раньше.

— Нет, правильнее было бы сказать, что тот, другой человек проделал все это с моей помощью, — уточнил я.

Мид фыркнул.

— Надеюсь, эта скромность — не напускная?

— Послушайте, мистер Мид, не такой уж я и скромник. Дело в том, что я на самом деле обыкновенный ковбой, ни больше ни меньше. И образование я получил самое заурядное. Будь моя воля, я вел бы тихую-мирную жизнь обычного пастуха и был бы счастлив. Так что я — не герой, крушащий напропалую все вокруг. Хотя с другой стороны, я не какая-нибудь трусливая шавка, точно так же, как не убийца и не мошенник. Вы хотите выкрасить меня в один определенный цвет, а это невозможно.

Какое-то время он изучающе смотрел на меня, непрерывно двигая при этом своей массивной челюстью, а потом буркнул:

— Ты довольно складно говоришь, но хотел бы я, чтоб эта вся болтовня была и впрямь словами мужчины.

Я пожал плечами. Мистер Мид был явно настроен против меня. Но мне он нравился. То есть я понимал, что он мог бы мне нравиться, и я хотел этого. Редко встретишь такое несокрушимое прямодушие.

— Как по-твоему, — вдруг вырвалось у него, — чем все это кончится?

Теперь я совсем разозлился. В конце концов, с меня уже более чем хватало треволнений — пусть я и провисел большую часть времени на хвосте у Лэнки. Ведь даже просто следовать за этим парнем — вы, наверное, согласитесь со мной — выше человеческих сил.

Поэтому я ответил довольно резко:

— Послушайте, мистер Мид, вы всегда и во всем хотите оставаться логичным, рациональным. Хотите подводить итоги в конце каждого дня, подбивать баланс, находить, что принесет прибыль, а что — убытки…

— А вы что предлагаете, молодой человек?

— Я предлагаю пересекать мосты, когда в том есть необходимость.

Он долго разглядывал меня, вперив в мое лицо тяжелый взгляд, и наконец спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Вы прекрасно понимаете что, — проворчал я, уставившись в его лицо так же пристально, как он в мое. — Просто диву даешься, насколько возмущение способно укрепить твердость характера и силу духа.

— Возможно, я догадываюсь, о чем речь, — уступил наконец мистер Мид. — Но мне хотелось бы услышать это непосредственно от тебя.

— Хорошо, — кивнул я. — По-моему, вы считаете, что ваша дочь слегка потеряла голову из-за меня. О, немного, самую малость, но вы боитесь, как бы она не наделала глупостей и не совершила какой-нибудь необдуманный поступок.

— Да, именно это меня и беспокоит, — признал он. — И я понимаю, зачем ты разразился этой речью — там, в доме. Ты говорил с Бобби, но слова предназначались для моих ушей. Ты на меня хотел произвести впечатление, когда говорил о себе так, как если бы она чрезмерно и безосновательно поверила в тебя, а ты хотел снять с ее глаз пелену, которую сам же на них наложил.

— Старался произвести на вас впечатление? — взвился я, вне себя от ярости. — Мистер Мид, в этой жизни вы набрали много очков, но тут явно дали маху. Насчет Бобби спорить не стану — мне очень важно все, что она обо мне думает. А вот ваше мнение о ком бы то ни было, включая и меня самого, — глубоко безразлично. И плевать я хотел на ваши деньги — будь их хоть миллиарды!

Роберт Мид вновь пронзил меня взглядом и кивнул, но не в знак согласия, а словно бы в ответ на какую-то собственную мысль, и вдобавок не слишком лестную для меня.

— Я пришел не ругаться с тобой, а в расчете на откровенный разговор, но ты не умеешь говорить откровенно, — отчеканил он.

— Это вы не желаете слушать! — возразил я. — А насчет откровенности… что ж… Почему бы и вам не выложить начистоту, кем вы меня считаете? Охотником за приданым? Похитителем младенцев? Разбойником с большой дороги? Ну, какая из этих замечательных характеристик ближе вашему сердцу?

Надо признать, мистеру Миду прекрасно удавалось держать себя в руках, и все это время он не сводил с меня холодных, непреклонных глаз. Я был чист перед ним и все-таки с трудом выдерживал это испытание.

— Да, я богат, но мизинец Бобби мне дороже всего, чем я владею. А девочка потеряла из-за тебя голову, и ты достаточно умен, чтобы это увидеть. Через нее ты можешь поразить меня в самое сердце!

— Да провалитесь вы со своим богатством! — взвился я.

Собеседник мой не ответил ни слова, и я тут же уразумел, что моя вспышка просто глупа и груба, отчего весь боевой задор куда-то пропал.

Мистер Мид еще раз попробовал навести мосты:

— Мне хотелось бы верить, что ты не лукавишь, и есть всего один способ это доказать.

Я пожал плечами.

— Если ты когда-нибудь захочешь снова у видеть Бобби, пусть это будет как сегодня — в моем присутствии.

— И сквозь строй обрезов? — съехидничал я.

Он опять выдержал паузу, а я в очередной раз почувствовал себя полным кретином. Ведь ясно же, что старик просил, искренне, от души, не замышляя ничего дурного.

И я сделал новую попытку объяснить, в каком отчаянном положении нахожусь:

— Поймите, мистер Мид, я вовсе не пытаюсь выжать из вас слезу. Но скорее всего, полиция загонит меня в угол гораздо раньше, чем я снова повидаюсь с Бобби. А поймав, меня как пить дать повесят. Они-то ведь расценивают побег из кэтхиллской тюрьмы как доказательство виновности.

— Мне от этого не легче, — буркнул он. — Ты не знаешь Бобби, парень. Она очень импульсивна, но коли что-то ее всерьез зацепило… в жизни не забудет. А ты зацепил ее, к несчастью.

От этих его слов меня объял благоговейный трепет, и я не мог выдавить из себя ни слова.

— Может статься, мы с тобой теперь долго не увидимся, — продолжал мистер Мид. — И, если честно, глаза б мои на тебя не глядели, потому как я нутром чую в тебе обманщика и не доверяю ни на грош. И не из-за твоей бедности. У меня хватит денег, чтобы вложить их в любые начинания и отыграться в случае потери. Ты говорил, что хочешь разводить скот. Я тоже думаю, что это самое лучшее дело на свете. Беда в том, что от тебя так и разит фальшью, а я на дух не выношу проходимцев. Тем не менее имей в виду: ради Бобби я помогу тебе, так что в случае крайней нужды дай знать.

— Да я лучше глотку себе перережу, чем попрошу вас о чем бы то ни было! — в сердцах выпалил я.

Тут и у него лопнуло терпение.

— Ты говоришь как безмозглый юнец! — крикнул Мид. — Да я вовсе не о тебе забочусь, я просто не желаю, чтобы моя дочь до конца своих дней убивалась о бедном, брошенном всеми и преследуемом законом ковбое. Я думаю о Бобби. И надеюсь, ты тоже хоть чуть-чуть подумаешь о ней.

Я пробормотал, что изо всех сил постараюсь поступать правильно и по совести, но его милосердие задушит меня.

— Мы не можем прийти к согласию, — сказал мистер Мид. — Как отец Бобби, я надеюсь, что ты свернешь себе шею, и мили не отъехав от нашего дома, но чисто по-человечески я хотел бы узнать тебя получше. Если ты не прохвост, то можешь оказаться и впрямь необычным малым. Прощай.

Старик повернулся, собираясь уходить, но я остановил его.

— Я мог бы наговорить такого, что у вас волосы встанут дыбом, но не стану, — заметил я. — Так или этак, хотя бы в одном мы можем сойтись. Я никогда не стану подбираться к Бобби окольными путями и в первую очередь приду к вам.

Мистер Мид крепко пожал мне руку, но, уходя от их дома в ночную тьму, я знал, что так и не смог завоевать его доверие.

Да и было ли это возможно, если я сам не вполне доверял себе в этом вопросе?

Глава 28

В БЕГАХ

У кромки деревьев я не заметил ни малейших признаков Лэнки, но, добравшись до места, где мы оставили лошадей, нашел своего друга в добром здравии. Долговязый поджидал меня, удобно вытянувшись на земле.

— Привет! — крикнул он по обыкновению громче, чем следовало. — Вернулся наконец?

— Да, Лэнки, вернулся. Ты слышал, как там, в гостиной, я просил Мида убрать охрану? Я нарочно подошел к самой двери, надеясь, что ты сообразишь: пора уходить.

Он зевнул так же громко, как и окликнул меня.

— Все в ажуре, сынок. А теперь, если ты не против, расседлай лошадок, и мы прямо тут вздремнем.

— Ты хочешь спать здесь? — воскликнул я, оцепенев от изумления. — Послушай, приятель, новости мигом долетят до Кэтхилла, и шериф со своей командой мигом слетятся сюда по наши души. А мы так здорово наследили, что накрыть нас легче легкого.

— Ну-у, не знаю, — протянул Лэнки. — Тут повсюду так много всяких следов, что, по-моему, не так-то просто найти нужные.

Он снова протяжно зевнул.

Я опустился рядом на колени и положил руку ему на плечо.

— Что с тобой, Лэнки? — спросил я. — Ты, часом, не выпил?

— Да нет, просто устал, — проворчал долговязый. — Если тебе моя идея не по душе, отправляйся снова в холмы, а завтра я к тебе присоединюсь.

Я все никак не мог опомниться от удивления. Торчать тут казалось чистой воды безумием, но к тому времени я успел уверовать, что Лэнки едва ли способен принять неверное решение. На моих глазах этот парень провернул такое множество невероятных вещей, что я готов был слепо идти за ним куда угодно, а потому не стал больше спорить и лишь покачал головой, решив просто не думать на эту тему. Возможно, Лэнки забавляла перспектива оставаться тут, на виду, пока охотники обшаривают самые отдаленные уголки по всей округе!

Как бы то ни было, я расседлал лошадей, отыскал для них хорошее пастбище под деревьями и в свою очередь улегся на боковую.

Он храпел как тромбон, и эти звуки вкупе с возбуждением от всего недавно пережитого долго не давали мне обрести покой. В конце концов я подумал, что вообще не сомкну глаз, но, не успела эта мысль мелькнуть в голове, как я уже спал.

Когда я проснулся, солнце стояло высоко над горизонтом, щедро струя свет и тепло сквозь ветви деревьев. Неподалеку заржала одна из наших лошадок, и я тут же вскочил, вспомнив с испугом, где мы находимся.

Но Лэнки, не вставая, приоткрыл всего один глаз.

— В чем дело? — лениво осведомился он.

— Солнце уже высоко, — объяснил я, — и, если мы отсюда выедем, нас почти наверняка заметят.

— А зачем куда-то ехать? — сонно пробормотал Лэнки. — Здесь славное местечко, и можно…

Так и не договорив, мой странный приятель опять уснул, сладко похрапывая.

Я разглядывал его, все больше изумляясь. Правда, мне вчера удалось немного поспать, а Лэнки провел на ногах весь день, но это никак не объясняло той тяжелой усталости, почти оцепенения, что, казалось, полностью охватила его. Не в силах разрешить загадку, я только покачал головой.

Я отвязал лошадей и повел к ручейку, бежавшему среди деревьев, потом привел обратно на поляну, оседлал и, пристроив на спины весь наш скарб, вернулся к Лэнки. Тот все еще дрых.

В таком состоянии мой друг пребывал до самого вечера, похожий скорее на опоенного, нежели на человека, пребывающего в добром здравии.

За это время я успел раз десять прокрасться на опушку и дважды замечал большие группы всадников, отъезжавшие от усадьбы Роберта Мида. Шерифа я среди них не разглядел, но полагал, что это его люди. По тому, как деловито они держались, как внимательно изучали землю под копытами лошадей, чувствовалось, что эти ребята полностью поглощены поставленной перед ними задачей. И это настраивало меня на самый мрачный лад.

Мы не могли тронуться в путь засветло, пока эти шершни тучей висели в воздухе. И вновь меня восхитила проницательность Лэнки, сообразившего устроить привал так близко от места, где нас видели в последний раз и наверняка не додумаются искать.

Днем Лэнки, позевывая, встал, отхлебнул воды из походной фляги и сжевал несколько сухарей. Потом свернул сигаретку, не обращая внимания на мои вопли, что нас могут выдать дым и запах табака, покурил и опять лег почивать.

За столь недолгое время бодрствования мой друг не сказал ни слова, ограничиваясь каким-то невнятным ворчанием, и я не на шутку встревожился. Что, если он каким-то образом поранился или подхватил лихорадку?

Наконец этот один из самых длинных в моей жизни дней сменила ночь, а Лэнки все так же валялся на спине, тихонько похрапывая. Не выдержав, я подошел к нему и положил руку на лоб. Нет, какая бы хворь ни одолела моего друга, лихорадки у него точно не было. Прикосновение мое оказалось слишком легким, чтобы нарушить этот богатырский сон, и я встряхнул соню за плечо.

— Ну-ну… — недовольно буркнул он. — Что еще стряслось?

— Тебе никто не мешает оставаться тут сколько угодно, Лэнки, — сказал я, — но коли я сегодня же не выберусь из этой рощицы и не найду более безопасное укрытие, могу уже никогда не сойти с места.

Он лишь молча посмотрел на меня сквозь вечерний сумрак.

— Все в порядке, друг, — продолжал я. — Лошадь моя уже оседлана, и я собираюсь в дорогу. Прощай, и благослови тебя Господь, Лэнки.

— Погоди минуту! — Долговязый ухватил меня за руку и с ее помощью сел. — Разрази меня гром, если ты не такой же отчаянный непоседа, как бродячие торговцы! Из тебя вышел бы первоклассный коммивояжер, Нелли. Тебя не мучает необходимость срываться с места, нет, тебе это даже по вкусу, а проведя две ночи подряд в одной и той же постели, ты чувствуешь, что вот-вот покроешься ржавчиной и станешь ни на что не годным. Да чем тебе не угодила эта рощица? Или, по-твоему, за холмами земля мягче?

— Да нет, для тебя тут вполне подходящее местечко, — упокоил его я. — Но мне необходимо отсюда убраться. Ты очень умно придумал провести день у самого дома Мидов, где никто не стал бы искать, ведь ни одному здравомыслящему человеку и в голову бы не пришло, что у нас хватит наглости остаться. Это была гениальная мысль, но, коли мы еще немного помедлим, удача от нас отвернется.

— Какая уж тут гениальность, — усмехнулся Лэнки. — Просто до смерти хотелось спать. И я по-прежнему сплю на ходу. Мне до зарезу надо поспать еще пару дней, но, коли ты так упорно настаиваешь, что пора ехать, что ж, я поеду с тобой. Только предупреждаю: далеко нам не ускакать!

И то хлеб. Я радовался и тому, что мне удалось вытащить его из этой рощицы, где нас запросто могли увидеть с крыши усадьбы Мидов. Но едва мы перевалили на другую сторону холма, я приблизился к своему спутнику и начал прощаться:

— Лэнки, ты был для меня лучшим на свете компаньоном, но, сам подумай, оставаясь со мной и дальше, ты точно попадешь в беду. Я теперь вне закона, а всякий, кто помогает преступнику скрыться, насколько я понимаю, расценивается как сообщник.

— Да что ты говоришь? — притворно изумился мой долговязый друг. — Что я хочу знать — так это где мы остановимся на ночь!

Я посмотрел, как он сидит в седле: голова болтается, ноги свободно свисают в стременах, коленки торчат наружу, а шея так вывернута, словно у бедняги внезапно вырос горб!

— Что с тобой, Лэнки? — с беспокойством спросил я.

— Да сплю я, вот и все. Имеет человек право отоспаться, в конце концов? — огрызнулся мой спутник. — Ты напомнил мне историю об одном джентльмене, который так не хотел тратить драгоценное время на сон, что взял да и смастерил себе воротник из колючей проволоки. Ну и как только начинал клевать носом…

Тут Лэнки широко зевнул, да так, что, по-моему, только чудом не вывихнул челюсти, и сонно буркнул:

— Тьфу, совсем из головы вон, что там было дальше…

Мы ехали так, наверное, часа два, пока не добрались до пятачка, заросшего низкорослым кустарником. Здесь Лэнки слез с седла и, клянясь, что не в силах сделать больше ни шагу, заявил: если я, мол, уеду один, бросив его и не дав возможности еще немного понаблюдать за этой игрой, то я просто-напросто лодырь, трус и сквалыга!

С этими словами Лэнки завернулся в одеяло и, вытянувшись на голой земле, мгновенно захрапел.

Я ничего не мог поделать. Когда-то мне приходилось слышать о сонной болезни, и, не зная ее симптомов, я невольно ломал голову, не эта ли напасть снедает моего друга. Плюс ко всему мы разбили лагерь в крайне неудачном месте. Во-первых, тут не было воды, а во-вторых, кустарник не мог надежно укрыть нас от любопытных глаз. И тем не менее за два дня Лэнки бодрствовал не более двух часов (по крайней мере, насколько я мог наблюдать), а все остальное время пролежал на спине, и ни мухи, ни падавшие на лицо листья, ни даже довольно-таки приличных размеров пыльная буря не побеспокоили его ни на секунду.

Наутро после нашей первой здесь ночевки ярдах в двадцати от меня из кустов выскочил молодой олень. Я выстрелил в него прежде, чем успел подумать, что мне нельзя поднимать шум. В результате у нас появился изрядный запас оленины, и Лэнки раз в день поднимался пожевать мяса, а потом вновь заваливался спать бревно бревном.

Я уже начал подумывать, что он уже никогда больше не поднимется на ноги, и совсем загрустил. Вдобавок на таком открытом месте нам никак не следовало задерживаться так долго. Два раза в день мне приходилось водить лошадок на водопой, и, как бы я при этом ни разнообразил маршрут, вскоре вокруг нашего жалкого клочка зарослей появился отчетливый рисунок из отпечатков копыт.

На третье утро я открыл глаза, потянулся, надел ботинки и шляпу и, машинально кинув взгляд туда, где все это время спал Лэнки, так и подскочил от удивления. Мой спутник исчез!

Серые предрассветные сумерки сменил розовый свет зари, потом встало солнце. Лэнки не появлялся. А вместе с ним пропали серая красотка Тома Экера, седло и уздечка.

У меня возникло горькое чувство, что долговязый, должно быть, ускакал ночью, не желая ни оставаться со мной и дальше, ни хотя бы сказать «до свидания». Такой поступок выглядел бы вполне логично, но меня до глубины души уязвила мысль, что Лэнки мог вот так просто взять и уехать.

Ну а потом, этак за пару часов до полудня, в проходе с восточной стороны послышалось ржание. Я скользнул в заросли погуще и, прихватив винтовку, выглянул. По правде говоря, я почти ожидал увидеть цепь всадников с ружьями на изготовку.

Но только я добрался до края заросшего кустарником пятачка, дабы оценить опасность, как снова услышал ржание и в ответ, выдав наше злосчастное убежище, отозвалась «медвежья» лошадь Лэнки! К счастью, не успел я толком струхнуть, как увидел, что по склону холма взбирается кобылка Тома Экера, а в седле у нее подпрыгивает не кто иной, как старина Лэнки!

Глава 29

ВРАГ ПОДБРАСЫВАЕТ НАМ ИДЕЮ

Замечу кстати, что подпрыгивал не только Лэнки, ибо вокруг седла громоздилось множество кое-как связанных тючков и пакетов, а каждый шаг кобылицы сопровождался кошмарным звоном металла.

Заметив меня, Лэнки помахал рукой и громко расхохотался. Сна у него больше не было ни в одном глазу. Напротив, кривая физиономия моего друга так и светилась удовольствием и энергией. Подскакав к пятачку, где стояли мустанги, он спешился и указал мне на кучу свертков.

— Разгружай, братишка, — скомандовал Лэнки. — Я все это упаковывал и взваливал на серую, так что теперь настал твой черед поработать. К тому же внутри найдется немало такого, что согреет тебе душу.

Так оно и случилось!

Развернув все это множество пакетов и свертков, я обнаружил превосходную сахарную ветчину, полбока замечательной грудинки, кофе, сахар, консервированную кукурузу, томаты, свежеиспеченный хлеб, пару увесистых пакетов домашних булочек с финиками, изюмом и тому подобными вкусностями, банки клубничного, сливового и моего любимого черносмородинного джема, лучше которого нет ничего на свете, и еще прорву всякой всячины.

— Господи помилуй, дружище, я отродясь не видал столько прекрасной жратвы! — возопил я.

— Давай раскладывай все это на «стол», — распорядился Лэнки, — да так, чтоб мы могли не просто любоваться, а хорошенько поесть. Эта жратва не для выставки, сынок, а для брюха!

Я уже чертовски долго сидел на одном мясе, и от одной мысли обо всех этих сокровищах у меня слюнки потекли. Я быстренько поджарил на огне несколько кусков оленины, дабы, так сказать, заложить фундамент обеда, сварил кофе, а потом мы уселись скрестив ноги и ели до тех пор, пока наши животы чуть не лопнули. Но и после того, как я уже не мог больше проглотить ни куска, мне все еще хотелось есть.

Лэнки прилег, опираясь спиной на небольшой бугорок, сдвинул на затылок шляпу и ухмыльнулся, ужасно довольный самим собой, мной и целым светом. Убрать за собой остатки трапезы ему и в голову не пришло, но, как я уже говорил, от такой работы долговязый всегда отлынивал при любой возможности. Меня всегда восхищало, с какой изворотливостью он всегда находил предлог уклониться от мелких дневных дел, и я охотно брал на себя и его часть дневных трудов. Да я бы, по правде сказать, сделал что угодно, лишь бы Лэнки было хорошо!

Тем временем долговязый покуривал, периодически, пихая в рот домашние сдобы с финиками. Косточки так и отлетали от его белых и крепких, похожих на лошадиные зубов.

— У кого ты приобрел всю эту снедь, Лэнки? — полюбопытствовал я, тоже глубоко и с наслаждением затягиваясь.

— Не знаю, — ответствовал мой спутник.

— То есть как это? — опешил я.

— Видишь ли, брат, когда я заглянул в бакалейную лавку, было уже слишком поздно и все давно ушли. Так что пришлось открыть дверь отмычкой.

У меня аж челюсть отвисла.

— Господи, Лэнки… — пробормотал я. — Неужели ради нескольких консервных банок ты ограбил бакалейную лавку?

Он снова ухмыльнулся самым добродушным образом:

— Знаешь, сынок, мне уже случалось покупать припасы, и я знаю, что почем. Вот и оставил деньги на прилавке. Или по-твоему, я должен был поднять хозяина в четыре часа утра? К тому же, увидев меня, всякий стал бы задавать кучу ненужных вопросов, на которые я вовсе не жажду отвечать. И так уже люди болтают всякий вздор. Вот, полюбуйся!

С этими словами Лэнки вытащил из кармана газету и протянул мне. Признаться, с первого взгляда на первую полосу и заголовки на развороте у меня глаза полезли на лоб.

Не стану и пытаться передать вам все это слово в слово — пересказ отнял бы у нас слишком много времени. Но все сообщения вертелись вокруг некоего Нельсона Грэя, хорошо известного мне молодого человека, чья судьба волновала меня так же сильно, как моя собственная. В статье сообщалось, что означенный Грэй побывал на ранчо Порсонов и Роберта Мида при самых захватывающих обстоятельствах, что вся округа крайне взбудоражена и разыскивает его. Кроме того, я узнал, что город Кэтхилл на народные пожертвования увеличил награду за голову преступника или сведения, могущие привести к его поимке, до двух тысяч долларов! От такой новости ледяной холод пробрал меня до мозга костей.

С тяжелым вздохом я откинулся назад, обдумывая, что это значит. В те дни первоклассный ковбой, получая сорок долларов в месяц при полном содержании, чувствовал себя вполне счастливым. Он считал бы, что нашел отличное место, и держался за него обеими руками. Две тысячи долларов составляли годовой заработок четырех таких молодцов — людей, способных оседлать любое четвероногое и послать пулю в глаз летящему ястребу. И такие-то бешеные деньги ковбой мог получить, всего-навсего продырявив мою черепушку!

Я достал носовой платок и вытер вспотевший лоб, хотя день стоял довольно прохладный.

Внезапно в памяти всплыл тот вечер, когда мы сидели за столом на ранчо Порсонов и Дэн попросил меня поехать с ним на танцы в Кэтхилл. Мне стало невыносимо горько.

Да, я уже убил человека, но лишь потому, что меня вынудили к этому. Теперь же я хотел прикончить кое-кого, и хотел страстно.

Некоторое время я сидел, стиснув зубы и глядя в пространство, и обдумывал это свое желание.

И тут я вдруг почувствовал себя, как никогда, крепким, спокойным, хладнокровным и собранным.

Понимаете, это было такое чувство, как будто я уже все равно что покойник и терять мне абсолютно нечего. При столь высокой цене за мою голову и таком множестве желающих получить награду едва ли имело смысл размышлять о будущем. Мне в любом случае предстояло вот-вот умереть, так что все, волновавшее меня ранее, утратило значение. Какая разница, что обо мне подумают, если общество собиралось вздернуть меня, как только я попадусь ему в руки? А чувство собственного достоинства? А уважение к себе? — спросите вы. Да, и это вдруг стало абсурдом, как и другие представления, на которых я воспитывался. Меня травили и загоняли в угол, как дикого зверя, и, подобно зверю, а не человеку, я считал, что имею право сопротивляться.

Я свернул сигаретку и, закурив, продолжал читать. Как ни странно, теперь мне удалось составить полную картину и анализировать положение так, будто все это не имело ни малейшего отношения к моей персоне.

О, обо мне много чего понаписали! Какой-то репортер, сыпля множеством невероятных подробностей, рассказывал о моем побеге из кэтхиллской тюрьмы. Другой заявлял, будто на ранчо Порсонов я известен как меткий стрелок. И труп несчастного Джоша Экера вновь вытащили из земли, чтобы настроить людей против его убийцы. Выяснилось, что я годами был самым крутым парнем на Диком Западе, головорезом и прирожденным преступником. Я только диву давался, как в мои годы человек мог стать столь отъявленным злодеем.

Потом они взялись за Лэнки. Он побывал со мной на ранчо Порсонов и предупредил о моем визите Роберта Мида. Репортеры предполагали, что этот бедный, недалекий малый прислуживал мне и стал первым членом сколачиваемой мной шайки бандитов.

Да, вот как все обернулось!

Я не поленился проглядеть и другие статьи.

В одной презабавной заметке рассказывалось, что Том Экер проиграл свою несравненную серую красавицу в покер и настолько опечален этим обстоятельством, что никто не посмел спросить, кто же выиграл знаменитую лошадь.

Я немного посмеялся, увидев, каким образом Том избежал необходимости выкладывать унизительную для него правду и признаваться, что Лэнки взял его в плен, а кобылицу забрал в виде трофея. Мой друг опять оказался прав! Похоже, он вообще не делал ошибок.

Но половина первой полосы полностью посвящалась торжествам в честь великого подвига шерифа Лорена Мэйса. Ему удалось прижать к стенке банду прославленного Дона Педро, свирепого мексиканского дикаря, к югу от Рио-Гранде больше известного как Лютый Дон Педро. Лорен Мэйс и его люди сумели застрелить пятерых бандитов, прежде чем остальные вырвались из западни.

Живых пленников взять не удалось, так как, прежде чем удрать, разбойники позаботились заткнуть раненым рты, прострелив каждому из бывших товарищей голову. В банде Лютого Дона Педро давно стало традицией, что никто из ее членов не должен попадать в руки правосудия живым, ибо он мог бы выдать секреты, опасные для тех, кто еще гуляет на свободе. Вот таким-то образом Дон Педро заботился о безопасности своих подручных.

Так волки, нарвавшись на охотника, в клочья раздирают раненых сородичей.

Я и раньше слыхал об этом ужасном обычае бандитов, но читать написанный черным по белому отчет о недавних событиях такого рода было жутковато.

Однако самого главаря банды среди мертвых не оказалось.

«Но кто бы опознал Дона Педро, будь он и в самом деле убит? — вопрошал репортер. — Известно множество противоречащих друг другу описаний его внешности, но едва ли на всем Диком Западе найдутся два человека, способных описать Дона Педро одинаково».

Обнаружил я в статье и одно крайне любопытное предположение, настолько поразившее меня, что я немедленно решил поделиться им с Лэнки.

— Ты это видел? — спросил я.

— Ну, я кучу всего видал в этой газете, — усмехнулся он. — Так что именно ты имеешь в виду?

— Тут пишут, что, возможно, я свяжусь с Доном Педро. Мол, главарь банды с удовольствием пополнит свой список грабителей и убийц такой темной лошадкой, как я.

Лэнки кивнул, продолжая поглощать финики. Воистину, его возможности беспредельны! Казалось, этот малый, подобно змее, может растягиваться, чтобы освободить место для новых запасов пищи.

— Знаешь, о чем я думаю? — поинтересовался долговязый.

— Давай выкладывай!

Я спокойно поглядывал на него сквозь клубы дыма. В то мгновение сам я размышлял о том, что надежда еще когда-либо увидеть Бобби Мид растаяла навсегда и надо каким-то образом примириться с суровой действительностью.

— Так вот, — начал Лэнки. — Я думаю, что человек, наделенный хотя бы крупицей разума, должен всегда следовать доброму совету.

— И какой же добрый совет ты углядел в этой газетенке? — удивился я.

— Ну а разве тебе не предлагают присоединиться к этой банде отъявленных мерзавцев? — потребовал ответа Лэнки.

Я уставился на него с идиотской ухмылкой, раздраженный самим предположением, что такую чушь можно воспринять всерьез.

— Хватайся за любую хорошую мысль, даже если она исходит от врага, — наставительно заметил Лэнки. — А это, сдается мне, вовсе не плохая мысль! Ты жаждешь вернуться под крылышко закона, верно? Ты чертовски сильно хочешь этого. Но, чтобы тебе позволили вернуться, надо заплатить. Правильно? Ну а тут тебе называют цену. Ты принесешь закону голову Дона Педро на блюдечке с голубой каемочкой, и закон конечно же снова заключит тебя в объятия, назовет славным малым и забудет все прошлые грехи. Разве не так?

Глава 30

В ЗАСАДЕ

Говорят, только помяни черта — и он тут как тут. Я хочу рассказать вам об одном странном совпадении, подтверждающем эту пословицу. Случилось это не вдруг, а приблизительно через полчаса после того, как мы заговорили о Доне Педро. Лэнки потихоньку, шаг за шагом растолковывал мне свою мысль, и я уже всерьез начал ею интересоваться, как вдруг мы услышали стук копыт и выстрелы, точнее, беспорядочную стрельбу.

Мы кинулись к кромке кустарника, и сквозь сплетение ветвей я увидел троих всадников, скакавших на до смерти загнанных лошадях.

Самое удивительное — что ни одна из этих бешено нахлестываемых и шпоримых животин, издыхающих от усталости, ни на голову не могла обогнать своих спутников. Сидевшие на них парни выкладывались почище жокеев в забеге на главный приз самых крупных гонок. Это и понятно, ибо на сей раз они боролись за нечто куда более ценное, ведь жизнь, как ни крути, любому человеку дороже всего.

Сзади, растянувшись мощным полукольцом, скакали еще четырнадцать всадников на усталых лошадях. Да и эти мустанги изрядно утомились, но, судя по посадке головы и мощным движениям крупа, все-таки были не настолько загнаны, как три несчастные коняги впереди.

Такое часто случается, когда большая группа преследует одного или нескольких беглецов. Те, за кем идет охота, вынуждены постоянно отдавать все силы, тогда как отряд может позволить своим спринтерам ненадолго вырваться вперед и отчаянно гнать противника, а когда те устанут, выпустить других, дав спринтерам отдохнуть в тылу. Отдышавшись, они опять опережают всю команду и задают преследуемым новую гонку не на жизнь, а на смерть.

По-видимому, нечто подобное происходило и в погоне, конец которой мы наблюдали, и конец этот, вне всяких сомнений, должен был наступить очень скоро, ибо те трое гнали вниз по долине к небольшой речушке, туда, где обычно был брод. Об этом я мог догадаться по глубокому следу, протоптанному множеством копыт на противоположном берегу. Но сейчас этот брод стал абсолютно непроходим, о чем я тоже прекрасно знал, так как ежедневно водил туда на водопой наших мустангов. Либо высоко в холмах прошли дожди, либо где-то на вершинах гор растаяли зимние снега, но, так или иначе, поток этот мчался теперь как целое стадо полосатых чертей.

— Тем троим — конец, Лэнки, — вздохнул я.

— Да, их уже догоняют, — рассудительно кивнул мой друг, глядя на эту сцену сквозь прищуренные веки. — Но возможно, они сумеют добраться до реки, а там, дальше — лес.

— Реку сейчас ни за что не переплыть, — возразил я. — Она ревет и бушует, что твой ад. Если б ты хоть раз в ночной тишине навострил уши, даже тут услыхал бы, как переговариваются водяные черти.

— Ну, тогда эти молодцы влипли, — констатировал Лэнки. — И судя по виду тех ребят позади, они эту троицу живьем сожрут, как только поймают. Погляди-ка, вон тот малый, посередке беглецов, очень даже лихо скачет!

Это был такой длинный и крепкий детина, что мустанг под ним казался карликовым. Судя по росту, он, должно быть, и весил немало, однако ухитрялся на полголовы опережать спутников.

Вот он обернулся в седле, у плеча сверкнула винтовка, и грохнул выстрел.

— Красиво, ничего не скажешь, — проворчал Лэнки.

Один из преследователей упал вместе с лошадью.

Я в ужасе закрыл глаза, а когда снова открыл их, лошадь так и не поднялась, но человек рванул за беглецами пешком, отчаянно стреляя на бегу.

— Тот, длинный, умеет обращаться с оружием, — одобрительно бросил Лэнки, — но и ему не уложить всех четырнадцати. Да, и самый меткий стрелок не в силах каждый раз попадать в цель, отстреливаясь на полном скаку.

Пока он говорил, верзила снова обернулся в седле и одну за другой выпустил еще две пули, но никто из преследователей на сей раз не пострадал. Они ответили мощным ружейным залпом, и ветер донес до нас отголоски ликующих воплей.

Это было чудовищно. Так собаки травят измученных, гордых оленей.

— А не можем ли мы попытаться как-нибудь их остановить? — взмолился я.

— Знаешь, сынок, за этими молодцами гонятся не просто так, они и впрямь смахивают на тех, по ком плачет веревка, — заметил мой спутник.

— Помоги им Господь! — воскликнул я.

Я прихватил с собой винтовку и сейчас инстинктивно вскинул ее к плечу, но успел сообразить, как это глупо. Я не имел права стрелять в одну группу людей, спасая другую, пока не выясню, кто есть кто и в чем здесь дело. Но как только я опустил дуло, Лэнки сказал:

— Не такая уж плохая мысль, сынок. Дай-ка винтовку мне, а?

Он забрал у меня оружие, встал на одно колено и выровнял прицел.

— Прекрати, Лэнки! — возопил я. — Не стреляй!

— Отстань, Нелли, — фыркнул он. — Сперва ты просишь меня помочь тем парням впереди, теперь боишься, как бы я не поцарапал их преследователей. В этом нет никакого смысла, сынок. Ты напоминаешь мне джентльмена, которого я знавал в Канзасе. — Лэнки продолжал прицеливаться, и я наблюдал, как дуло медленно и плавно смещается чуть влево, следуя за движением лошадей. — Так вот, напротив его мясной лавки стояла еще одна, и владел ею другой джентльмен.

Честное слово, он так и выстрелил, не переставая болтать! Винтовка ткнулась в плечо, гильза выскочила, и, когда щелкнул затвор, я увидел, как один из преследователей низко нырнул в седле, а потом выпрямился, дико озираясь по сторонам.

— Не делай этого! — крикнул я. — Остановись, Лэнки!

Но мой долговязый друг как ни в чем не бывало продолжал рассказывать:

— И вот этот самый мой канзасский приятель — а он был на редкость здоровенный малый, — увидев, что люди чаще захаживают в лавку соседа, прямо-таки бесился от злости и наконец, совсем озверев, заявил, что поколотит любого, у кого хватит глупости пойти за мясом к его конкуренту.

Лэнки выстрелил снова, и с головы вожака преследователей слетела шляпа!

Вожак тотчас придержал лошадь. Я, вне себя от ужаса, замер, не смея верить своим глазам.

А Лэнки все так же беззаботно трепал языком:

— И вот, когда покупатели перестали заглядывать к маленькому мяснику, тот взял огромный тесак для разделки туш, выгнал моего приятеля из его лавки, заставил пробежать по всей главной улице города, потом загнал на телеграфный столб и продержал там до темноты. Ну, мой приятель так и висел на столбе, ни жив ни мертв от страха, а потом говорит: «Послушай, Майк, я вовсе не хотел обидеть ни тебя, ни твоих покупателей… но просто я заскучал сидеть без дела, да и жалко стало, что у меня в лавке висит такая отличная говядина, а насладиться ей некому… «

Лэнки опять пальнул, и теперь весь отряд, отказавшись от погони, рассредоточился, ища глазами нового противника, а беглецы тем временем успели удрать на приличное расстояние.

— Тебе лучше приготовить лошадок, братец, — сказал мой друг, — потому как у этих четырнадцати, по-моему, самые серьезные намерения. А я еще чуть-чуть посижу тут и отвлеку их, насколько сумею. Понятно?

Да, я понял его, и очень хорошо. Отряд растягивал строй в обе стороны, пользуясь при этом малейшим укрытием. Разумеется, эти ребята не могли продолжать погоню, раз такой убийственно меткий стрелок ввязался в игру с фланга, но не вызывало сомнений и то, что они постараются любой ценой выяснить, кто же этот снайпер.

Как горько я сожалел, что имел неосторожность выразить сострадание беглецам!

«Негодяи, — бормотал я себе под нос, со всех ног дуя к лошадям, — они-то уж, вероятно, заслужили веревку! Иначе зачем бы целому отряду устраивать такую гонку?»

Так я думал, впопыхах накидывая на спины мустангов седла и резко дергая подпруги. Услышав, как из кустов снова загрохотали выстрелы, я даже застонал от страха. Лэнки вел убийственную пальбу, и ему вскоре начали отвечать. Ветви кустарника стали потрескивать под пулями.

Я предполагал, что Лэнки стреляет, не давая отряду растянуться и окружить нас. Потому как, сумей они сделать это, тем четырнадцати достаточно было бы тронуть спичкой траву, огонь выгнал бы нас из укрытия, и, прежде чем мы, полузадушенные дымом, успели прокашляться, ружья разнесли бы обоих в клочья.

Я отчаянно спешил и от этого тратил намного больше времени, но наконец все-таки оседлал лошадей и даже ухитрился навьючить на них большую часть припасов, когда из кустов прытко, как олень, выскочил Лэнки.

— Они перешли в нападение, — объявил он, вскакивая в седло серой кобылицы Тома Экера. — Эти мальчики явно не склонны шутить, и нам тоже самое время собраться.

— А как быть с «медвежьей» лошадью? — спросил я.

— Отпустим ее. Если эта животина захочет принести мне хоть немного удачи, пусть сделает это на расстоянии, — решил Лэнки.

Не успел он договорить, как серая уже скакала галопом. Мы, отстреливаясь, гнали сквозь заросли к дальней гряде холмов, а оба крыла преследователей, вопя на манер индейцев, пытались сомкнуться и взять нас в клещи.

Но наши мустанги летели как ветер и, по-моему, каким-то образом даже уворачивались от пуль, посылаемых вдогонку.

Измотанные кони преследователей не могли соперничать с нашими, отдохнувшими вволю. С самого первого прыжка, мчась по склону и по равнине, которую нам предстояло преодолеть на пути к холмам, серая кобылица шла впереди, но стоило добраться до возвышенности — и пегий наверстал упущенное, а потом и обогнал ее. Это согрело мое сердце, особенно в нашем отчаянном положении.

Не думаю, впрочем, что погоня за нами продолжалась больше трех минут. Потом преследователи остановили коней, мы же все летели и летели вперед по той самой долине, куда ускакала спасенная нами троица.

Я взглянул на Лэнки и увидел, что физиономию его прорезала великолепная ухмылка, и тут же долговязый позволил своей серой перейти на легкую рысцу.

— Лэнки, — пробормотал я, — ты стрелял по-настоящему, чтобы убить?

— Да что ты себе вообразил, сынок? — хмыкнул он. — Ну, что ты видел?

— Ты сбил шляпу…

Долговязый прищурил глаза, как будто снова целился.

— Я просто-напросто сбривал лишнее, доводя форму до совершенства! — хвастливо заявил он.

Мы свернули к полноводной, бурливой речушке и въехали в узкий проход вдоль берега, как вдруг из-за большого валуна позади нас чей-то голос рявкнул:

— Руки вверх, джентльмены!

Глава 31

РЕВОЛЬВЕР ИЗ ВОЗДУХА

Это было чересчур даже для Лэнки. Посередине скалы виднелась расщелина, и оттуда с недвусмысленной угрозой высунулось дуло винтовки.

Лэнки резко остановил лошадь, а я так рванул узду, что пегий встал на дыбы.

— Ну, подымайте руки! — потребовал грубый голос.

Я выполнил приказ. Лэнки тоже стал поднимать руки, но где-то на уровне плеч они застряли, как будто некая сила мешала дальнейшему продвижению.

— Ага, я знаю, в чем дело, — сказали из-за скалы, — твои руки страдают припадками гордости. Но ты все-таки подними их, а?

И ладони моего друга приподнялись чуть повыше. Казалось, они опираются на воздух, словно тот вдруг стал густым и плотным. А тот тип с винтовкой наконец вышел из-за скалы.

Это был мужчина средних лет, не очень высокий, с физиономией, заросшей иссиня-черной щетиной и докрасна загорелой кожей вокруг глаз, там, где борода не растет. И глаза эти показались мне на редкость скверными, хотя сейчас они, по-видимому, взирали благожелательно.

— Что, прямо из огня — да в полымя, братцы?

Он перекинул винтовку на сгиб левой руки, и в тот же миг под подбородком у Лэнки что-то мелькнуло.

Это был маленький двуствольный револьвер — одна из тех карманных игрушек, что плюются пулями неправильной формы, 45-го калибра. Точности прицела у них — никакой и на расстоянии толку мало, но, стреляя в упор, разнесут человека не хуже настоящей пушки.

— Стоять! — процедил Лэнки углом своего искривленного рта. — И не вздумай рыпаться!

Чернобородый так и застыл на месте, широко открыв пасть, как будто она двигалась на хорошо смазанных шарнирах. Ему достаточно было сдвинуть дуло винтовки всего на фут, чтобы вновь обратить ситуацию в свою пользу, но свирепый вид моего друга и револьвер у него в руке явно не располагали к опрометчивым поступкам, уж будьте уверены. Он смотрел на того малого таким голодным взглядом, словно тот был куском мяса.

— Теперь опусти винтовку на землю, — продолжал командовать Лэнки, — а потом выпрямись и встань так, приятель, чтобы я отчетливо видел твою спину и поднятые вверх лапы. И пусть они тянутся к самому небу, а не сумеешь достать — встань на цыпочки!

Парень очень медленно опустил винтовку. Я видел, что его глаза мечут молнии, а рука медлит отпускать приклад, даже после того, как тот коснулся земли. Но лотом, видимо подумав о чем-то, незнакомец выпрямился и вскинул руки вверх.

— В жизни ничего подобного не видал! — пожаловался он. — Откуда ты выудил этот револьвер, из воздуха?

Лэнки достал из-за пояса свой обычный кольт, а карманный револьверчик сунул за широкий, свободный ворот рубахи.

Лицо его все еще оставалось багрово-красным. Я думаю, Лэнки страшно разозлило, что его вот так поймали врасплох, хоть он и сумел мгновенно исправить дело.

— Обыщи его, — велел мне долговязый, — и забери все оружие.

Я спешился, торопясь выполнить приказ.

— Вы, парни, ошибаетесь, — заюлил бородач. — Я всего-навсего хотел поиграть…

— Да, отличная игра, — проворчал мой спутник. — И вдобавок беспроигрышная. Так что, не достань я из воздуха револьвер… А кстати, на что ты рассчитывал? Заполучить пару лошадей?

— Они бы нам пригодились, — ответил парень. — Но мы не такие гады, мы ж видели, как ты и этот джентльмен на пегом только что спасли наши задницы. А когда вы рванули из кустов, похоже было, что те ребята принялись и за вас тоже. Ну вот, и пока босс с моим дружком охлаждают наших коней, меня послали взглянуть, не свернете ли и вы сюда или не нагрянет ли вместо вас беда. Короче, я и впрямь только пошутил, братцы.

Бородач говорил так убежденно, как будто и в самом деле не обманывал, но я тем временем успел собрать весь его арсенал, состоявший из пары больших револьверов и трех ножей. Один — узкий стилет. От одного только взгляда на его тонкий, как иголка, кончик у меня екнуло сердце. Второй — обычный складной ножик, но с лезвием длиной почти пять дюймов. А третий — старинный охотничий нож, настоящее орудие убийства!

И я невольно поеживался, разглядывая весь этот джентльменский набор.

— Я вижу, в вашей компании именно ты режешь к обеду мясо, так, что ли, братец? — спросил Лэнки.

— Да, и всех сортов, — осклабился незнакомец.

Видя, как спокойно этот тип посмеивается, я невольно восхитился его выдержкой.

— А кто твой босс? — продолжал выспрашивать мой ДРУГ.

— А, так вы не знаете? — снова хихикнул бородач. — Так, может, вылезли из кустов и открылись просто забавы ради? И только для смеху лезли на рожон, рискуя, что эти четырнадцать бешеных псов спляшут у вас на хребтине, да? — Отсмеявшись, он добавил: — Босс — там, неподалеку, идемте. Сдается мне, вы не прочь получить благодарность, и будь я проклят, коли он не отблагодарит вас! По правде сказать, братцы, мы уже почти испеклись, когда вы отвлекли это стадо свиней!

Бородатый вздохнул, припомнив, какое испытал облегчение, избавившись от смертельной опасности, и я, хочешь не хочешь, посочувствовал ему.

Лэнки стоял в стороне, внимательно изучая парня.

— Ладно, все в порядке, — наконец обронил он. — Верни ему все его барахло, Нелли. Мы ведь не собираемся выставлять малого перед боссом полным идиотом?

Мне не очень-то хотелось выполнять это поручение, и, пока я колебался, мой долговязый друг совсем ошеломил меня, выдав нечто совсем несуразное:

— Не то чтоб я вздумал давать тебе советы, шеф, но…

Чернобородый так и подскочил.

— Эй! — фыркнул он. — Ты хочешь сказать, этот малый — твой босс?

Я хотел было возразить, но, заметив многозначительный кивок Лэнки, прикусил язык, хотя и чувствовал себя круглым дураком.

— Ну да, брат, — на полном серьезе объявил Лэнки. — А ты что, не понял, какая брыкливая лошадка стоит рядом с тобой?

— Нет, понятия не имею, — признался тот, когда я вернул ему оружие, и сразу начал рассовывать свои игрушки по всем возможным местам. Потом оценивающе оглядел меня с головы до пят, да так, что мне чуть дурно не стало.

— Это Нельсон Грэй! — торжественно представил меня Лэнки.

Бородач так и сел от изумления.

— Ну да??? — воскликнул он, закатывая глаза, но тут же сердито завопил: — Что за глупые шутки? Да Нельсон Грэй в три раза больше этого парня!

— О, братишка, он достаточно велик, — улыбнулся Лэнки, — в деле он достаточно велик, чтобы никого другого ты вообще не увидел!

— Он? — с сомнением в голосе пробормотал бородатый и поглядел на меня еще мрачнее прежнего.

— Брось, Лэнки! — тряхнув головой, отрезал я.

— Ну вот, и так всегда! — грустно заметил долговязый. — Вечно он мне рот затыкает, и словечка-то сказать не дает. Знаешь что, Нелли, меня от этих твоих манер прямо в дрожь бросает!

— Прекрати, Лэнки! — повторил я, все больше теряясь и оттого начиная злиться. Мне не нравилось, что он хочет уйти в тень, выставив меня, мальчишку, главным.

— О'кей, Нелли, я умолкаю, — обиженно проворчал Лэнки, — но ты все время ведешь себя так, будто никто о тебе и не слыхивал. Вряд ли у тебя выйдет так скромничать все время!

Бородатый недоуменно пожал плечами:

— Он предоставил всю игру тебе!

— Еще бы! — хмыкнул Лэнки. — Нельс только отвлек твое внимание, чтобы я мог действовать!

— Он отвлек мое внимание? — ошарашенно выдавил парень. — Ну, ладно…

Бородатый умолк, не договорив, видно предпочитая оставить прочие соображения при себе, а потом добавил:

— Ладно, ребята, поехали, я познакомлю вас с боссом. Он тут, совсем рядом, и будет чертовски рад вас видеть.

Парень, ворча, повернулся и, несомненно, все еще под впечатлением недавнего фокуса Лэнки бродил через плечо:

— Ловко ты это проделал, ничего не скажешь. Я до сих пор никак не возьму в толк, каким образом ты выхватил револьвер прямо из воздуха!

— Видишь ли, братец, воздух — то самое место, где я выращиваю свои револьверы, — бодро объясни л Лэнки, — С тех пор как Нелли Грэй объяснил мне, как это делается, а заодно показал.

Я чуть не охнул от возмущения, но долговязый незаметно подмигнул мне и расплылся в довольной улыбке.

Бородатый, едва волоча ноги, брел по узкой тропе перед нами, и Лэнки, пользуясь случаем, подогнал свою серую вплотную ко мне.

— Гляди в оба, малыш, — шепнул мой друг (при желании он умел приглушать свой зычный голос так, что его слова доходили только до того, кому предназначались). — Скоро мы узрим самого великого Дона Педро или можешь назвать меня старым ослом!

— Ну, вот мы и на месте! — возвестил наш проводник, когда мы обогнули преграждавший тропу гигантский валун.

У самого берега, окатывая изможденных лошадей холодной водой, хлопотал светловолосый парень приблизительно моих лет, а рядом с ним, словно колодезный журавль, возвышался не кто иной, как возглавлявший тройку беглецов верзила. Только я до сих пор знал его под именем Реджинальда Ченнинга Картера!

Глава 32

БАНДА ДОНА ПЕДРО

При виде меня Картер тотчас выбрался на берег и с ухмылкой протянул руку. Я поспешно отступил.

— Ты, длинный бурдюк ядовитого пойла, какого черта ты теперь лезешь ко мне с рукопожатиями? — сердито крикнул я и, повернувшись к Лэнки, объяснил: — Вот этот самый тип подзуживал толпу линчевать меня в танцзале!

— Он? — Лэнки смерил Картера тяжелым взглядом.

— Конечно я, — весело признал тот. — А почему? Да потому, что я хотел заполучить его для нас, точнее, для себя. Ты думаешь, мой мальчик, я позволил бы им тебя вздернуть? Да у меня наготове был десяток людей, только и ждавших моего сигнала. Они мигом пробились бы сквозь эту толпу дуралеев, освободили тебя и увели прочь. Я вел свою собственную игру, партнер, и готов был чем угодно рискнуть, только бы заполучить тебя к нам, потому как с первого, мимолетного взгляда понял: «Такого молодца Дон Педро оценит на вес брильянтов!» И погляди, как здорово все сработало?! Ты здесь, со мной, и Дон Педро будет безумно счастлив тебя видеть! Вот почему я протягиваю тебе руку, парень!

Он стоял, улыбаясь и прямо-таки сияя от радости, а я топтался в полном смятении, не зная, то ли отойти подальше от такой заразы, как его гнусная лапа, то ли расквасить ему нос и столкнуть в воду. Но тут в игру вступил Лэнки:

— А, так ты — один из ребят Дона Педро, братец?

— Да, — без запинки ответил этот длинный, тощий лицемер. — Я его друг и компаньон, а Дон Педро — такой человек, чья дружба дорогого стоит, уж поверьте мне на слово! Вот это настоящий мужчина!

— Ну, да, — кивнул Лэнки. — Любой слыхал о Доне Педро, но, по-моему, даже его собственные люди не знают, кто он такой, и никогда не видали ничего, кроме кольца с печаткой!

— Это потому, что Дон Педро не может доверять большинству джентльменов, с которыми имеет дело, — охотно объяснил Реджинальд Ченнинг Картер. — Суть в том, друзья, что в этом мире не так много людей, с кем можно близко сойтись, заранее зная, что не навлечешь на -свою голову беды. Дон Педро, имея на сей счет кое-какой печальный опыт, стал немного подозрителен и нелюдим. Но вы оба, ребята, сделаны из того теста, которое ему по вкусу. Таких он всегда хотел бы видеть рядом с собой!

— Хотел бы? — с самым простодушным видом переспросил Лэнки.

Как раз в этот момент с тропы, бегущей вдоль берега реки, послышался грохот копыт, а минуту спустя из-за поворота, стремительно приближаясь к нам, вылетело около десятка всадников.

— Давай-ка уберемся отсюда поживее, Лэнки! — шепнул я другу.

Картер успокаивающе взмахнул обеими руками:

— Все в порядке, парни, это скачут свои. Будь они малость порасторопнее, нам не пришлось бы так прытко удирать от Лорена Мэйса и его банды наемников. Мы бы развернулись и слопали их с потрохами.

Физиономия Картера дико исказилась от злобы, и, могу вам сказать, в тот момент он здорово смахивал на голодного зверя, жаждущего отведать свежей крови.

Я уже поворачивал пегого, и тот, проворный, как кошка, готовился рвануть не менее прытко, чем отпущенная на свободу свернутая часовая пружина, ибо великолепно чувствовал мое настроение, — между всадником и любящей его лошадью всегда существует особого рода взаимопонимание, и все чувства мгновенно передаются от одного другому. Но Лэнки снова меня удивил:

— К чему такая спешка, Нелли? Раз твой друг сказал, что все в порядке…

Услышав, как он назвал Картера моим другом, я чуть не вывалился из седла. Ведь мой долговязый спутник все прекрасно знал об этом мерзавце: и как тот подзуживал кэтхильцев линчевать меня в танцзале, и как настраивал против меня общественное мнение, когда я сидел в тюрьме.

Но, помимо слов Лэнки, еще кое-что удерживало меня здесь. Враждебность ко мне Картера, его дьявольская злоба казались настолько необъяснимыми, что я все время ломал голову, пытаясь понять, какой черный умысел за этим таится, а теперь Картер назвал хоть какую-то причину своего поведения, пусть странную и притянутую за уши, но все-таки причину.

Во всяком случае, если Лэнки собирался что-то сделать, это было достаточно хорошо и для меня. Где был он, там следовало оставаться Нельсону Грэю. И потом, в характере этого человека было еще много такого, что мне обязательно хотелось изучить.

Не успели все эти соображения промелькнуть у меня в голове, как те ребята, что вылетели из-за поворота, с радостным гиканьем и громкими приветственными возгласами подскочили к нам. Картер выступил вперед и взмахом руки остановил их.

По этому знаку все рванули поводья и остановили лошадей на расстоянии одного-двух корпусов от нас способом, хорошо известным ковбоям и опытным наездникам. Это отнимает массу энергии и у человека, и у лошади, но парни все равно предпочитают тормозить именно так.

Едва эти люди замерли, Картер обрушил на них громы и молнии:

— Где вас черти носили? Почему вас не было на тропе в пяти милях отсюда полчаса назад, как было ведено?

— Мы слишком поздно получили приказ, — объяснил один из парней.

— То есть как это поздно? Что случилось с Бенчем? — потребовал ответа Картер.

— Лошадь провалилась в яму на дороге, повредила ногу и сбросила Бенча. Бедняга рухнул на землю и сломал ключицу, потому-то его и нет с нами. Короче, остаток дороги Бенч проделал пешком, и хотя малый бежал так, что едва не помер, распоряжение мы получили поздновато.

— Да, Бенч сломал правую ключицу и пока не сможет стрелять, — вступил в разговор еще один всадник.

На какую-то долю секунды рот Картера скривился, как от боли, и он недовольно проворчал:

— Из-за того, что вы, мальчики, припозднились, Гарри Уэйленд лежит теперь на дороге мертвый.

— Да, — протянул кто-то из головорезов, — это чертовски плохо, но Гарри Уэйленд никогда не умел пошевеливаться. Там, откуда он пришел, найдется немало парней ничуть не хуже.

— А там, куда отправитесь вы, их еще больше, — отрезал Картер, — и гляди, как бы не пуститься в дорогу немедленно!

Тот, кому он это сказал, был здоровенным детиной весьма устрашающего вида, но, услыхав такие слова, мигом заткнулся. Ясно, что банда находилась в полном подчинении у Реджинальда Ченнинга. Среди подручных Дона Педро он, несомненно, занимал высшую ступень.

Немного помолчав, Картер продолжал уже совсем другим тоном:

— Если бы не эти два джентльмена, нас тоже настигли бы Лорен Мэйс и его чертовы наемники, но эти ребята отвлекли Мэйса на себя. Это лучшее, что я когда-либо видел в жизни! Эх, поглядели б вы, что Лэнки и Нельсон Грэй проделали сегодня, ради нас троих выступив против четырнадцати стрелков! — Он повернулся к Лэнки: — И Дон Педро услышит об этом, обещаю! А теперь поедемте с нами и — захотите вы присоединиться или нет — можете провести в лагере ночь и принять решение утром. В пяти милях отсюда всех нас ждет удобный ночлег.

Я попытался поймать взгляд Лэнки, но потерпел полную неудачу. А ведь долговязый, с его поразительной чувствительностью, обычно реагировал мгновенно. Поэтому я догадался, что Лэнки отлично известно, какие мысли бродят у меня в голове, и он нарочно отворачивается, не желая публично игнорировать мои знаки.

Но само собой, я никак не мог пойти против его желаний, и в результате мы поехали вместе с этой бандой висельников. Каждый из них принадлежал к шайке Дона Педро. Нечего и говорить, все бандиты и выглядели соответственно. Такого множества грубых, подлых и свирепых рож мне еще никогда видеть не приходилось.

Там было трое то ли мексиканцев, то ли метисов, один чистокровный негр, с физиономией, словно нарочно созданной, чтобы играть роль дьявола из мрачнейшей части преисподней. Но даже он не производил такого отталкивающего впечатления, как некоторые из белых. Конечно, первым в списке чудовищ для меня стоял Картер, но кое-кто из ехавших рядом соплеменников вполне мог составить ему конкуренцию. Похоже, эти люди распрощались со всем, что подобает человеческой природе. Или, по крайней мере, мне так казалось. В свое время мне доводилось сталкиваться с преступниками и убийцами, которые были ничуть не злее вас или меня. Просто эти люди слишком легко поддавались чувствам и не умели тщательно взвешивать свои решения. Но эта компания принадлежала к совершенно иному типу. Любой из них, за исключением разве что светловолосого молодого человека, о коем я уже упоминал, судя по виду, с удовольствием перерезал бы ближнему глотку или обчистил карманы, а то и совершил оба злодеяния одно за другим.

Мы держали путь вдоль берега речушки и там, где река разливалась, легко перешли на другой берег. Лэнки всю дорогу болтал и пересмеивался то с одним, то с другим бандитом, и не вызывало сомнений, что ему такая компания по нраву, а разговоры доставляют удовольствие!

После того как мы пересекли реку, я улучил момент, когда поблизости никого не было, подъехал к Лэнки и быстренько выложил все, что накипело у меня на душе:

— Ты что, с ума сошел? — начал я.

— А в чем дело, Нелли?

Несмотря на простодушный вид моего долговязого друга, мне показалось, что в глубине его зрачков мелькнули чувство вины и стыд.

— Ты сам прекрасно знаешь, в чем дело! — отрезал я. — Зачем тебя понесло сюда с бандой самых отъявленных головорезов на свете? Да просто находиться с ними рядом так же грешно, как убивать своими руками! Ради всего святого, Лэнки, давай уберемся подальше от этой компании! Поскорее заворачивай оглобли и рванем отсюда!

— Не понимаю я тебя, Нелли, — усмехнулся Лэнки. — Все это приятные, милые люди. Мы оказали им добрую услугу, а они в свою очередь теперь окажут услугу нам.

Я вытаращил на него глаза.

— Лэнки, — воззвал я к его здравому смыслу, — неужто ты думаешь, будто у всей этой своры убийц найдется хоть капля благодарности и порядочности?

Он повернул ко мне голову и окинул довольно странным взглядом:

— А ты знаешь, сынок, что на всем свете у меня наберется не так уж много друзей?

Я промолчал, совершенно не представляя, что долговязый имеет в виду, если не собирался добавить, что, по его мнению, эти бандиты как раз принадлежат к излюбленному им типу людей и вполне годятся в друзья.

— Когда-то у меня был друг, Рэй Джойс его звали, — продолжал Лэнки. — Пожалуй, лучший друг, какого я когда-либо имел, и вообще лучший, какого человек может себе пожелать. Так вот, в один прекрасный день Рэй исчез. С тех пор никто не слышал о нем ни слова. Ну и меня никогда не покидала мыслишка, что в ответе за это банда Дона Педро — она как раз в то время развернула бурную деятельность. И эта мыслишка давно не дает мне покоя. А теперь наконец появился шанс выяснить, верна она или нет.

— Ну а что бы ты мог сделать, подтвердись вдруг твои предположения? — полюбопытствовал я, внутренне замирая от ужаса.

— Думаю, я мог бы перестрелять немало этих субъектов, — жизнерадостно ответствовал Лэнки. — И потом, тут есть кое-что еще…

— И что же это? — удивился я.

— Помнишь, о чем мы толковали там, в кустах?

— Не очень ясно, — признался я. — За это время вокруг нас просвистело слишком много пуль, так что память отшибло.

— Мы толковали о Доне Педро, — терпеливо напомнил мой спутник. — И что же, спрошу я тебя, могло подвернуться более кстати? Только мы заикнулись, что неплохо бы изловить Дона Педро, как — глядь! — уже едем вместе с его подручными! Разве это не знак?

— Чего? По-моему, только беды! — буркнул я.

— Да нет, это верный признак, что удача будет с нами и мы сумеем оплатить Доном Педро все твои долги или то, что общество считает таковыми. — Лэнки выразительно щелкнул пальцами. — Но даже если ни в одном из пунктов мы не выиграем, — он блаженно улыбнулся, — ты только подумай, какая увлекательная нам предстоит игра и как интересно мы проведем время! А, сынок?

Глава 33

РАЗБОЙНИЧИЙ ВЕРТЕП

В общем, разговор с Лэнки нарисовал мне миленькую перспективу. Все сводилось к тому, что он должен попытаться найти убийц своего друга Рэя Джойса и, коли это увенчается успехом, по возможности вернуть тот старый должок. Более того, нам обоим предстояло приложить максимум усилий, дабы выяснить, где скрывается великий и знаменитый Дон Педро, а когда мы сделаем это, всего-навсего спеленать означенного бандита, сунуть в жилетный карман и, прискакав к губернатору штата, поинтересоваться: «Как насчет полной амнистии без всякого суда для юного Нельсона Грэя в обмен на голову кровожадного Дона Педро?»

Да, такую схему дальнейших действий набросал для меня Лэнки, уверив, что вне зависимости от конечного результата мы замечательно проведем время, играя с этой шайкой головорезов. Поистине великолепная награда!

Что ж, я все дальше углублялся в закоулки сложной натуры моего друга, но, по правде сказать, чувствовал там себя затерянным, как ночью в джунглях.

Для него было развлечением гулять по туго натянутой проволоке над тысячефутовой бездной. Но большинство людей, начиная с меня, воспринимали это совершенно иначе!

Меж тем я все пристальнее наблюдал за бандой. В какой-то момент мне пришлось спешиться, чтобы подтянуть подпругу у пегого. Нарочно потратив на это куда больше времени, чем требовалось, я заметил, как двое самых отталкивающих на вид головорезов задержались у меня в тылу, якобы разглядывая скрученную сосну у дороги. По-видимому, ее очертания показались обоим кровопийцам достаточно интересными, чтобы натянуть поводья!

Но у меня не возникло и тени сомнения, что Картер велел им не позволять мне отбиться от шайки. И, вздумай я задержаться подольше, бандиты наверняка нашли бы еще какой-нибудь предлог составить компанию.

Во всяком случае, не прошло и десяти секунд, после того как я снова вскочил в седло, и эти двое зарысили следом. Еще я обратил внимание, что они ни на миг не расставались за все время пути. Вполне естественно, что, когда приходится целых пять миль скакать по пересеченной местности, то есть в основном по бездорожью, люди не раз перемешиваются, словно карты в колоде. Но эта парочка неизменно торчала у меня за спиной, и я точно знал, что делается это по приказу их босса. Одним из этих двоих был негр с жутким, словно порождение ночного кошмара, лицом.

Мы покрыли пять миль и ни разу не видели даже намека на то, что люди шерифа продолжают погоню. Таким образом одна из моих надежд рухнула: я-то рассчитывал, что в общей суматохе нашел бы способ ускользнуть от этой милой компании. Наконец мы добрались до развалин небольшого городка. Вокруг простиралось целое море деревьев, так что не имело никакого смысла строить дома из саманных кирпичей. Разве что первые обитатели здешних мест слишком привыкли к такому материалу, а потому им и в голову не пришло строить из чего-либо еще.

Как бы то ни было, городок основали очень давно, и теперь там вряд ли отыскалась бы хоть одна неповрежденная крыша. Дома расплылись под многолетними дождями, улицы исчезли, и большинство построек превратилось в невысокие курганы. Только самые упорные еще кое-как держались. Повсюду руины заросли низкорослым кустарником, а то и деревьями. Лишь в одном месте стены неплохо уцелели, и это был «форт». Во всяком случае, я решил, что именно здесь когда-то была крепость или резиденция главы поселения, в очень и очень отдаленные времена. Правда, годы не пощадили и «форт», но он все еще хранил остатки чувства собственного достоинства и стоял более-менее прямо, а в сравнении с жалкими хибарками остальной части поселка когда-то наверняка выглядел гордым исполином.

Как только первые всадники приблизились к сводчатому входу, из «форта» выскочили двое косматых, облаченных в лохмотья мексиканцев и, замахав руками, мгновенно побежали обратно. Мы проехали под этой же самой аркой, и я заметил, что она изрядно накренилась, словно вот-вот развалится на части. Внутри оказался большой внутренний двор, окруженный полуразрушенной сводчатой галереей. Колонны ее делали не из саманного кирпича, а из грубо отесанных и скрепленных цементом камней. Таким образом, хоть кровля во многих местах рухнула, колонны потеряли лишь несколько камней там и тут.

Какой-то мексиканец поспешил приветствовать нас, а Картеру отвесил низкий поклон, едва не коснувшись головой земли, как турок. Потом этот оборванец принялся с пулеметной скоростью раздавать приказы, и вскоре каждый бандит получил задание.

Одни заводили лошадей в конюшню, другие отправились за водой и кормом для усталых животных, третьи нарубили дров, а мексиканское семейство, обитавшее в этой пародии на крепость, щебеча, вопя и распевая, готовило на кухне обед.

Что до нас с Лэнки, то Картер взял обоих под покровительство и повел в сердце бандитского логова.

Зал оказался достаточно велик, чтобы заслуживать такого названия. Потолок возвышался футах в двадцати над нашими головами, а приблизительно на середине этой высоты вдоль стен шел балкон. По нему, как потом выяснилось, можно было попасть в спальни. Крыша не пострадала от дождей, ибо являла собой превосходный кусок кованого железа, что представляло бы немалую ценность в любом городе. То здесь, то там видел я и другие следы былого великолепия — на стенах местами сохранилась цветная керамическая плитка, шляпки огромных медных гвоздей на дверях украшал рисунок, окна, в проемах которых осталось особенно много облицовки, снаружи защищали решетки. Но больше всего меня порадовал камин, настолько гигантский, что в нем можно было встать во весь рост вдесятером, да еще поднять над головой руки. В таком сыром, продуваемом горными ветрами месте камин — штука весьма полезная.

И вскоре он запылал вовсю. Сначала разбойники принесли исполинское бревно, потом возвели над ним столь же внушительное кострище, так что весь вечер огонь непрестанно выл и громыхал в трубе.

Бессовестный лицемер Картер любезно болтал со мной и с Лэнки. Я в основном кивал, а мой долговязый друг, по обыкновению, лихо работал языком.

По большей части Лэнки говорил о Доне Педро, желая знать, что тот за человек, ибо он, мол, не настолько глуп, чтобы верить газетным сплетням и досужим домыслам репортеров, да и люди всегда много лишнего болтают об известных людях, обо всех мало-мальски значительных личностях.

Тут Картер опять вступил в разговор.

— Значительный — это и есть самое верное слово, — заявил он. — Сам посуди, не будь Дон Педро настоящим мужчиной и, как ты сказал, значительной личностью, разве последовало бы за ним так много людей, готовых служить до самой смерти?

— Вообще-то нет, — согласился Лэнки, — хотя я слыхал, что стоит вступить в банду — и человеку уже не позволят идти своей дорогой.

— А никто и не хочет, — засмеялся Картер. — Вся штука в том, что парни слишком весело проводят время, загребают неплохие денежки и никто не мешает им резвиться на свой вкус. Кому же при таких условиях взбредет в голову отколоться?

— Это и в самом деле так? — спросил Лэнки с видом простофили, готового поверить чему угодно.

— Да, — подтвердил Картер, — те, кто приходит к Дону Педро, мчатся далеко, свободно и честно, позвольте вас уверить!

Я с немалой тревогой прислушивался к разговору и к тому, какой оборот придал ему Лэнки. Судя по всему, его и впрямь заинтересовал этот треп о свободе.

А Картер продолжал разливаться соловьем:

— Всякая мелочь, грошовые делишки — не то, за чем гонится Дон Педро. Нет, сэр, вы никогда не услышите, чтобы на него или на его людей возлагали ответственность за какую-нибудь дешевку! Иногда три-четыре месяца пройдут, а он и руки ни на кого не поднимет. Парни могут просто валяться и плевать в потолок. И если они спустили все денежки на шалости, если потратили всю наличность, заработанную на последнем деле, что за беда? У Дона Педро щедрая рука, и правая никогда не в курсе, сколько раздает левая. Нет, сэр! Для джентльмена с такой широкой и открытой душой, как у Дона Педро, важно одно: чтоб его люди были довольны А потом он опять энергично берется за дело и разрабатывает план, чтобы у парней появилась стоящая работенка. Да, друзья, когда Дон Педро обдумывает план, это, скажу я вам, кое-что! Это означает сотни тысяч звонких монет! Это сначала дает вам пищу для размышлений, а потом туго набитый карман. Ни масштаб дела, ни трудности для Дона Педро в расчет не идут. Берясь за что-то, он хочет взять достаточно, чтобы всем ребятам надолго хватило.

— А как он выглядит? — полюбопытствовал Лэнки.

— Дон Педро? — переспросил Картер. — Не такой уж гигант на вид и не шибко красив. Но у него есть голова на плечах, а в этой голове — мозги, которые, я бы сказал, отлично варят.

— Да, верно, этот малый здорово соображает, — признал Лэнки.

Я смотрел, как эти двое рассуждают о мозгах, и думал: просто поразительно, что двое столь безобразных мужчин одновременно оказались в одном и том же месте!

— Я слышал, все-таки есть один способ опознать Дона Педро, — заметил долговязый.

Картера передернуло.

— Ну да? Это какой же?

— Да по шрамам на спине.

— Гм… — недоверчиво хмыкнул бандит. — Вот уж не знаю, никогда ни о чем таком не слышал, хотя много чего слыхал о Доне Педро. И что это за шрамы?

— Их оставили размочаленные концы мокрой веревки, — пояснил мой долговязый приятель. — Далеко отсюда, в Мексике, точнее, в Валле-Насиональ о нем рассказывают одну историю. Говорят, Дон Педро попал на тамошние плантации, но не хотел работать, и с ним поступили так, как со всеми непокорными рабами.

— Что ты имеешь в виду? — осведомился Картер.

Он весь как-то сгорбился и крепко обхватил костлявые колени длинными пальцами, а глаза быстро, совсем по-птичьи моргнули. Вообще в такой позе Картер удивительно смахивал на сердито нахохлившуюся хищную птицу.

— Ну, — начал рассказ Лэнки, — по утрам этих бедолаг выстраивают в одну линию, и, если кто-то из них нуждается в наказании, другому несчастному приказывают взвалить его себе на спину, потом с провинившегося срывают всю одежду, и опытный бичеватель выходит с хорошо вымоченной веревкой, тяжелой от воды. Этой-то веревкой он и принимается хлестать беднягу по голой спине. В тот раз, когда мне случилось видеть это наказание, хозяин плантации стоял рядом, медленно и лениво попыхивая сигарой, и всякий раз, как он выдыхал клуб дыма — хлысть! — следовал удар. После первых на коже оставались следы, с третьего проступали маленькие, с булавочную головку, капельки крови, а потом уж кровь лилась потоком. Примерно после девятого-десятого удара бедолага, которого я видел, начал постанывать, а на двенадцатом завыл как волк. Парень был индейцем яки, они железные ребята — ничем не проймешь, но таких ударов не в силах долго выдержать и железо. Несчастный индеец выл, как побитая собака, и хозяину плантации это, видно, понравилось. Он улыбнулся и стал затягиваться побыстрее, поглядывая то на индейца, которого секли, то на остальных рабов, а те дрожали, как на ледяном ветру. Многие из них уже прошли через это испытание, и большинству предстояло подвергнуться ему снова.

Картер полуприкрыл глаза и медленно кивал, а его длинная вытянутая физиономия показалась мне еще бледнее обычного.

— И тебе говорили, что Дон Педро тоже прошел через такое? — спросил он.

— Да, — сказал Лэнки. — Я слышал, его хлестали день за днем, пока он не потерял способность ходить нормально и мог передвигаться только ползком, а в конце концов заставили лизать бичевателю руку. Как бы то ни было, если Дон Педро и в самом деле перенес хотя бы одну такую порку, шрамы остались на всю жизнь. Побывав в Валле-Насиональ, я видел на спинах рабов множество широких, бледных рубцов. Незабываемое зрелище!

Картер довольно долго молчал, продолжая кивать.

— Но в Валле-Насиональ все умирают, — возразил он наконец. — Никто не выбирается на свободу.

— Да, — подтвердил Лэнки, — лишь одному из десяти тысяч удается выйти оттуда живым. Дону Педро, как мне сказали, посчастливилось попасть в это число.

Картер вдруг вскинул голову, словно очнувшись от сна.

— Да, верно, — согласился он, — Дон Педро и в самом деле один из десяти тысяч. А насчет этих рубцов… Ну, у меня бы точно не хватило духу попросить его снять рубашку и показать их… Дон Педро, да будет вам известно, человек с большим чувством собственного достоинства. Он не такой, как все.

— Не сомневаюсь, — примирительно бросил Лэнки. — Но, думаю, если Дона Педро когда-нибудь поймают, опознать смогут только по этим рубцам.

— Да-а, но как знать, правдива ли эта история? — неожиданно усмехнулся Картер.

— Трудно сказать, — покачал головой долговязый. — Но я слышал ее собственными ушами и, думаю, многие другие — тоже. Как насчет тебя, напарник?

Я, покопавшись в памяти, кое-что припомнил.

— Да, о шрамах на его спине я что-то такое слыхал, но о Валле-Насиональ — никогда.

Глава 34

ЛЮДОЕДЫ

Огонь уже вовсю ревел в каминной трубе, и пламя затмевало отсветы пробивавшихся сквозь окна лучей закатного солнца. На стенах и потолке танцевали неровные тени. Картер поднялся и протянул к огню длинные руки, хотя даже там, где сидел я, жар опалял кожу. Но этот бандит, как белая змея, видать, постоянно нуждался в подогреве.

— Так в Валле-Насиональ болтают, будто Дон Педро ползал в пыли и целовал руку тому, кто порол его… — бормотал он сердито.

— Не целовал, а лизал, — поправил бандита Лэнки, — в точности как приказал надсмотрщик. Это должно было сломить дух Дона Педро, но он убрался до того, как его убили.

— Мне трудно представить, что Дон Педро мог делать такое, — проворчал Картер. — Но кто возьмется утверждать наверняка?.. Черт, мы тут когда-нибудь получим ужин или нет?!

И, отвернувшись от нас, он гнусаво взревел на весь дом:

— Эй, вы! А ну, живее поворачивайтесь!

На этот грозный рык отозвались довольно-таки быстро: люди со всех ног прибежали в зал, и мексиканское семейство притащило еду. Бандиты столпились вокруг стола. Это была грубая пища — козленка разрубили пополам, поджарили и подали на двух здоровенных досках.

Каждый подходил к одной из этих досок и собственным охотничьим ножом отрезал себе полдюжины ребрышек, а потом, бросив на горку маисовых лепешек, шествовал к огромному котлу с похлебкой. Там плавали разорванные на четыре части куры или цыплята и какие-то овощи — я, по крайней мере, точно узнал капусту. Бандиты зачерпывали громадным закопченным ковшом изрядные порции этого супа и наливали в глиняную плошку, множество которых стояло на столе. Желающие могли взять и порцию горячих мексиканских бобов, приготовленных с перцем и свининой.

Кое-кто подтаскивал стул к столу, но большинство разбойников так много времени проводили под открытым небом, что предпочитали устраиваться скрестив ноги вокруг огня. Все повыливали из фляжек воду и, заполнив их красным видом, им и запивали ужин.

Мы с Лэнки последовали примеру остальных, и давненько я не пробовал чего-либо вкуснее по части еды, потому как, не считая недавнего пиршества с привезенными из города консервами, мы главным образом питались сухарями и жареным мясом, а от такой диеты очень быстро устаешь.

Не считая бандитов, компанию нам составляла целая свора огромных дворняжек — в большинстве своем помесь мастифа и борзой. Эти твари казались мне настоящими людоедами. Псы прыгали вокруг стола, глаза их слезились при виде пищи, а из пастей текла слюна. Разбойники швыряли им кости. Обглодав мясо с ребрышка или лопатки, кто-нибудь подбрасывал ее вверх, а остальные орали и улюлюкали, наблюдая, как свора псов мчится за добычей и устраивает грандиозную схватку, пока самый сильный не одолеет сородичей и не уберется в уголок глодать трофей и зализывать раны. Порой кто-то, пресытясь супом, придвигал свою миску понравившейся ему собаке, и счастливица принималась жадно лакать розовым языком, разбрызгивая похлебку во все стороны.

В общем, это была совершенно дикая сцена, и особенно мрачный колорит придавали ей грозно ревущий огонь и отбрасываемые им на стены причудливые тени. И, когда окончательно померкло солнце, на все лица лег красный отсвет пламени камина. Я уже говорил, что все эти рожи показались мне в высшей степени омерзительными, но дневной свет хоть немного смягчал их. Здешнее же освещение выявляло истинную, дьявольскую сущность всего этого сброда.

В такой компании я чувствовал себя просто младенцем, словно я нигде еще не побывал и ничего в жизни не видел. Уверен, тут каждый совершил не менее одного-двух убийств, а найдись случайно кто-то, не запятнанный человеческой кровью, он бы наверняка этого устыдился. Это касалось всех, кроме разве что светловолосого паренька, который поддерживал огонь и, по-видимому, был на побегушках у прочих. Этот малый не сидел за столом, а перехватывал кусок то тут, то там и жевал на ходу. Как сейчас вижу его стройный, изящный силуэт на фоне желтых языков пламени. Парень показался мне красивым. Он гордо держал голову и посматривал на других с вызовом. По правде говоря, я не мог понять выражения его красивых глаз — то ли дерзкого, то ли циничного, и не исключал возможности, что этот юнец мог бы оказаться худшим из всей банды негодяев.

Сначала разбойники уделяли очень много внимания моей персоне. Двое самых мерзких забрались в облюбованный мной уголок, пытаясь втянуть в разговор. Один из них даже не поленился притащить мне самый лакомый кусочек ребрышек, заявив, что моя порция не годится даже для собак. Другой наполнил вином оловянную кружку. Эти бандиты жаждали услышать рассказ о моих подвигах! Они хотели знать подробности убийства Джоша Экера, а упомянув о моем побеге из тюрьмы, так и сверкали глазами. Но я упорно не желал вступать в беседы, так что в конце концов негодяи отстали от меня и перебрались к шумной компании своих приятелей. Я остался один в самом темном углу.

После ужина начались возлияния и рассказы. Звучал в основном голос Лэнки, а остальные молча внимали новому компаньону.

Первые же сказанные им слова так захватили все мое внимание, что я не смел дышать.

— Если уж говорить о бессовестных мерзавцах, — начал долговязый, — то самым низким из всех, кого я когда-либо знал, был парень по имени Рэй Джойс!

Эти слова потрясли меня до глубины души, ведь я прекрасно помнил, что Лэнки рассказывал мне об этом Джойсе, назвав своим лучшим другом! Теперь же он причислил того же самого человека к мерзавцам!

— А кто это? — спросил какой-то разбойник. — Что за тип этот Рэй Джойс?

— Один из тех джентльменов с открытым лицом, волосами цвета соломы и честными, как у девушки, голубыми глазами. Но здоровенный, плечистый, а мощные мускулы так и ходили на груди, когда он работал у двойного рычага. На вид — сама сердечность и дружелюбие. Разговаривая с вами, Джойс всегда смотрел в глаза. Но внутри… одна подлость и трусость! Мы выросли вместе, и я тридцать лет считал парня порядочным человеком, пока не узнал, кто он на самом деле, пока он не надул меня самым бесстыдным образом. Случилось это, когда мы пересекали пустыню Оуэн…

— Это адское место? — вставил кто-то из разбойников.

— Да, настоящее пекло, — важно кивнул Лэнки. — И вдобавок дело было в августе… Так вот, мы проделали половину пути и, подыхая от жажды, устроили привал, как и полагается разумным людям в таком местечке. Устроились мы на двух канистрах — одна для кофе, одна — для воды, как вдруг лошадка, на которой путешествовал Рэй Джойс, испугалась чего-то и рванула прочь, но запуталась в поводу и с грохотом упала. Больше несчастная животина уже не поднялась — она сломала переднюю ногу, и нам пришлось ее пристрелить.

Короче, теперь у нас была всего одна лошадь на двоих, а впереди — еще восемьдесят пять миль ада до первых холмов. Мы до смерти вымотались, а потому стали решать, то ли пару часиков вздремнуть, то ли, пользуясь ночной прохладой, идти дальше. В конце концов решили остаться — по большей части из-за того, что у меня нарывала нога и я прямо-таки помирал от боли, проведя весь день в седле. Ну вот, джентльмены, лег я на боковую, а когда открыл глаза, с одной стороны еще бледно посвечивала луна, с другой уже розовела полоска зари. А вот Рэя Джойса нигде не было! Да, джентльмены, я остался один в пустыне, без лошади и без воды, в восьмидесяти пяти милях от нормальной местности! — Лэнки сердито заворчал.

— И все же ты выбрался, а? — сочувственно спросил Картер, в то время как даже среди этих людоедов пробежал ропот негодования.

— Да, я выбрался-таки оттуда, — буркнул долговязый. — Правда, чуть не спятил, но кое-как дополз. И с тех пор я все время выспрашиваю и выискиваю, надеясь выйти на след Рэя Джойса, но его никто не видал. А это чертовски подозрительно, потому как парень — из тех, кого невозможно не заметить. И все же мне не удалось отыскать даже упоминаний о нем.

— Погоди-ка минутку… — проворчал Картер. — Как давно это было, ты говоришь?

— Ну, примерно года три назад.

— И как ты перебрался через пустыню?

— Да так потихоньку и брел к востоку, по направлению к холмам.

— А этот Рэй Джойс? Он тоже, наверное, двигал к возвышенности на восток от пустыни?

— Полагаю, что так.

— Ага, — со странной усмешкой обронил Картер. — Тогда, пожалуй, я мог бы рассказать тебе, что случилось с этим малым.

— Хотел бы я об этом узнать! — с жаром воскликнул Лэнки.

Тут дверь в конце зала хлопнула, легкие быстрые шаги протопали к огню, и тут же послышалось удивленное восклицание.

Смутно припоминая голос, я взглянул в ту сторону. На границе света, словно покачиваясь на огненных волнах, стоял Том Экер!

Глава 35

ДЬЯВОЛЬСКАЯ ШУТКА

Разумеется, его появление прояснило для меня очень многое. Например, каким образом, не имея постоянной работы, Том Экер всегда таскал с собой кучу денег и мог тратить их в свое удовольствие. А также почему он время от времени исчезал в неизвестном направлении, а возвращался обратно с туго набитыми карманами. Оказывается, Том Экер просто-напросто был одним из людей Дона Педро!

И очевидно, он занимал важное место среди подручных главаря, судя по всеобщему громкому хору приветствий. Но что остановило Экера, так это вид Лэнки, мирно беседующего с длинным и тощим Реджинальдом Ченнингом Картером, чья шляпа сидела сейчас на самом кончике затылка, но, насколько я успел заметить, никогда не покидала его головы окончательно.

Внезапно меня осенила довольно жуткая мысль — а что, коли Том Экер и есть Дон Педро?

Однако дальнейший разговор быстро развеял мои подозрения.

— Кто впустил в дом этого типа? — осведомился Экер.

— А в чем дело? — удивился Картер. — Что за муха тебя укусила?

— Ах, так это ты допустил сюда этого негодяя, да? — зарычал Том Экер. — Хорошо, я рад, что он здесь. Потому как, могу тебя уверить, у меня к нему очень длинный счет! Сразу и не рассчитаться…

— С кем рассчитаться? — опешил Картер. — С Лэнки? Ты можешь сделать это прямо сейчас, обойдя стол и пожав ему руку.

Меня поразило, что он так властно разговаривает с человеком, имеющим столь скверную репутацию, как у Тома Экера.

— Пожать ему руку? — взбеленился Том. — Да раньше я и его, и всех вас увижу мертвыми! Этот гад…

Картер вскочил. Он был таким длинным, что казалось, никогда не распрямится.

— Держи руки подальше от револьверов, Экер! — Он взмахнул тощей рукой. — И подойди сюда! Значит, ты увидишь нас всех мертвыми, да? А я говорю, что, пока Дон Педро дает перстень с печаткой мне, я командую всеми, и тобой в том числе!

— Картер… — проворчал Том. — Ты заходишь слишком далеко!

— И готов пойти еще дальше! — завопил бледнолицый бандит. — Нет в мире человека, которого Дон Педро ценит больше, чем тебя, Том, и ты это заслужил. Но, коли ты будешь с таким дьявольским упрямством восставать против моих приказов, имей в виду, я повешу тебя на первом суку!

Экер стоял окаменев в нерешительности.

А Картер уже более мягко продолжал его увещевать:

— Подойди сюда и пожми парню руку. Лэнки обещает стать одним из лучших наших людей. Они с Грэем сегодня спасли мою шкуру, а заодно еще двоих.

— Так малыш тоже здесь? — Экер дергал головой то в одну, то в другую сторону, пока не разглядел меня.

А мне хотелось провалиться сквозь землю, когда хищный взгляд этой пантеры остановился на мне.

— И ему ты тоже пожмешь руку, раз я так хочу, — заявил Картер. — Не валяй дурака, Том. Сам знаешь: все — за одного, один — за всех. Это старое правило игры. Так что топай сюда и веди себя так, как положено мужчине.

В конце концов Экер обошел стол и встал рядом с Лэнки, но тот покачал головой:

— Я не стану пожимать ему руку, Картер, пока не присоединюсь к вашей команде. Со всеми так со всеми, но я пока не решил окончательно, да и не могу, прежде чем мой босс подаст голос. А раз босс еще ничего не сказал, я скорее перережу Экеру глотку, чем руку ему подам.

— Погоди… — удивленно пробормотал Картер. — Вы, ребята, хотите сказать, что еще не приняли решение? Как насчет этого, Грэй?

Я думал, дар речи никогда не вернется ко мне. Сказать правду — несомненно, означало сунуть голову в петлю. Мы видели слишком много, слишком близко общались с этой компанией и слишком глубоко проникли в их организацию. И теперь, вздумай я пойти на попятный, с нами не преминули бы мгновенно расправиться.

С другой стороны, как мы могли присоединиться к этим головорезам, дать им слово, назвать братьями и принять законы их кровавой банды?

Наконец я все же выдавил из себя несколько слов:

— Ну, Картер… Вы, видать, крепко сбитая команда, но кое-какие дела в этом мире лучше делаются в одиночку. Обо всем этом надо как следует поразмыслить. Дай нам ночь, а утром мы тебе скажем, что к чему.

— О, вот как? — воскликнул Картер. — Вам нужна ночь?

— А утром, — встрял Том Экер, — их тут не будет!

— Не будет? — изумился длинный бандит. — Ты хочешь сказать, что лучше меня разбираешься в людях, да, Экер?

— Понимай как знаешь! — с вызовом бросил тот.

Я увидел, что голова Картера на какой-то миг совсем ушла в плечи, как у болотной цапли, проглотившей лягушку, и никогда в жизни не читал я на человеческом лице большей злобности, нежели та, что исказила его черты в этот момент. Но тут же этот завзятый лицемер взял себя в руки.

— Ты можешь заявить, что равен мне, а то и превосходишь по всем параметрам, — отчеканил он, — единственная закавыка в том, что сейчас я ношу кольцо с печаткой Дона Педро. А пока я босс, все должны прыгать, когда я велю, и сидеть смирно по моему приказу. Среди наших людей ссор быть не должно. А если наши двое друзей еще не присоединились к нам, то непременно сделают это утром…

— Или? — вскинул бровь Том Экер.

— О, можешь не сомневаться, они будут с нами, — заявил временный владыка здешних мест, глянув сначала на Лэнки, потом в темный уголок, где сидел я. — Ребята все обдумают и поймут, как глупо было бы не воспользоваться такой удачной возможностью.

— Но, предположим, они к нам не присоединятся? — гнул свое Экер.

— Ох, ну до чего ж ты несговорчив! И не надоело? — отбрил его Картер. — Пусть Лэнки пока не хочет жать тебе руку, оставь его и не обращай внимания. И кстати, ты можешь рассказать нечто такое, что изменит его к тебе отношение в лучшую сторону.

Том Экер подошел к столу и принялся накладывать себе холодные остатки разных блюд.

— И чем же я могу порадовать твоего нового приятеля? — буркнул он.

— Ну, парень, помнишь, как-то раз в холмах у пустыни Оуэн мы повстречали вечерком одного малого на серой лошадке?

— А-а-а, это… — протянул Экер.

— Вот-вот, — ухмыльнулся Картер. — Этот тип был злейшим врагом, какой когда-либо водился у Лэнки, и как раз здорово надул его в пустыне. Забрал единственную на двоих лошадь, и был таков!

— Что? Забрал лошадь и оставил его в пустыне? — переспросил Экер. — Что ж, это меняет дело, я бы сказал.

— Еще бы нет! Очень даже круто, — подтвердил бледнолицый. — Валяй, расскажи ему все. В любом случае это презанятная история.

Том Экер присел на краешек стола, болтая ногой и тихонько посмеиваясь.

— Мы с Картером поехали кое-что поразведать, — начал он. — Ну и по дороге вышло так, что потеряли одного мустанга. Пришлось сделать так: час один ехал в седле, а другой топал на своих на двоих, потом менялись. Ну а потом навстречу попался тот парень. Все наше внимание, само собой, приковала к себе его лошадка — отличный, недавно объезженный мерин.

— Это и был замечательный мустанг, — вмешался Лэнки.

— Верно, — кивнул Том Экер. — Впоследствии мне пришлось испытать эту лошадь во множестве переделок, и ни разу она не подводила меня. Ну вот, короче, увидали мы эту животину и сразу решили ее заполучить. В общем, остановили мы путника и завели разговор. Парень, похоже, чертовски торопился и, когда мы преградили дорогу, сказал что-то о компаньоне, который попал в беду и нуждается в помощи. И коли ты сказал нам правду, Лэнки, по крайней мере насчет компаньона в беде этот тип не соврал. Ну а теперь, джентльмены, слушайте самую забавную часть истории. Только парень собирается ехать дальше, как Картер ему и говорит: «А далеко ли путь держишь, приятель?» — «В Оунсвилл», — отвечает Джойс — мы сразу узнали, как его зовут, потому как этот малый принадлежал к тем глупцам, которые ничего не умеют держать при себе. «Сдается мне, ты поедешь куда дальше», — говорит тогда Картер. «Дальше? — удивляется Джойс, разворачиваясь в седле. — И как далеко, по-твоему?» — «Да в самый ад!» — заявляет Картер и всаживает ему пулю точнехонько между глаз. Джойс и пикнуть не успел, просто шлепнулся с седла. Мы перекатили его через краешек скалы, и труп унес горный поток. Ну а мы забрали серого и двинули себе дальше!

Вспомнив ту остроту, Экер захохотал, и к нему тут же присоединился Картер, чьи маленькие злобные глазки так и постреливали по сторонам в поисках одобрения.

И он получил свою порцию аплодисментов. И не какой-нибудь приглушенный смешок в угоду главарю банды, а радостный, утробный гогот, ибо как раз шутки такого сорта эти дьяволы могли хорошо понять и оценить.

Картер, увидев, что его острота пришлась ко двору, вне себя от восторга, помирал со смеху, ухватившись обеими руками за край стола.

— Да, — бормотал он сквозь смех, — именно так я ему и сказал: «В самый ад!» — и — блям! — помог туда добраться, влепив пулю прямо промеж глаз… ох, да будь у меня компас, я бы не смог выбрать местечко точнее, верно, Томми?

— Да, — кивнул тот, вытирая с глаз слезы радости, — точнее попасть в середку просто невозможно. Но не это меня скопытило, а твоя шутка!

Картер повернулся к Лэнки:

— Ну а ты что скажешь?

Долговязый с усмешкой поглядывал то на одного, то на другого бандита.

— Что ж, по-моему, просто блеск, — ответил он. — Ты объяснил парню, куда он попадет, и тут же отправил прямиком туда.

Лэнки откинул голову назад и захохотал. И я подумал, что вряд ли когда-нибудь увижу нечто более зловещее, чем его лицо в тот момент.

«Обманщик», — подумал я про себя.

— Ага, я сказал, куда идти, и сразу послал в то самое место, — все не мог успокоиться Картер. — Может, теперь ты охотнее пожмешь руку Томми, да и мне заодно?

Лэнки встал, позевывая и потягиваясь:

— Ну, парни, я с большим удовольствием пожал бы руку каждому из вас и, думаю, завтра с утра именно так и сделаю. Но видите ли, в чем дело: Грэй вчера протащил меня по всей округе и я чертовски устал. Просто с ног валюсь! Но, коли утром он даст согласие, я тотчас вступлю в банду и уже никогда из нее не выйду.

Глава 36

БЛОНДИ

Я встал, собираясь уйти вместе с Лэнки. Но, увидев меня, Том Экер шагнул навстречу:

— Запомни, Грэй, между нами есть кое-что, и в ближайшие дни нам надо это решить.

Ума не приложу, что на меня вдруг нашло. Наверное, просто обезумел. Я представил себя, некогда вполне приличного, достойного уважения человека, свою прежнюю любимую работу. Как ясно и отчетливо развернулось передо мной спокойное, милое прошлое! А потом Экеры и Порсоны совместными усилиями швырнули меня в эту нынешнюю грязь и мерзость.

Я быстрыми шагами приблизился к Тому и схватил за руку чуть выше правого запястья:

— Ты — грязная, вонючая крыса, Экер, я всегда так считал. Я рад, что прикончил твоего братца, и не упущу шанс точно так же разделаться с тобой! И…

Длинные руки обвились вокруг меня и резко дернули назад, а Лэнки, задыхаясь, крикнул:

— Живо убирайся отсюда, Экер, а то у него сейчас начнется один из этих его сумасшедших припадков, и тогда я не дам за твою жизнь и ломаного гроша! Ну, беги, пока я еще в состоянии его удержать!

Долговязый проорал это таким отчаянным тоном, что Том Экер поспешно отскочил на два-три шага, а остальные бандиты вытянули шеи в надежде увидеть новую забаву.

— Со мной все в порядке, Лэнки, — проворчал я, довольно смущенный этой внезапной вспышкой ярости. — Я не трону его…

— Да? Правда? Ну, хорошо, — обрадовался мой приятель. — Тогда пойдем-ка мы лучше спать.

Говоря это, он продолжал с весьма озабоченным видом удерживать меня, будто и впрямь опасался приступа бешенства.

— Хватит, парни! — рявкнул Картер. — Блонди, проводи этих джентльменов наверх. На восточной стороне есть неплохая комната. Спокойной ночи, ребята!

Мы помахали всем на прощанье и вышли из зала следом за светловолосым молодым человеком. Лестница с полуразрушенными перилами привела нас на второй этаж. В коридоре Блонди распахнул какую-то дверь и высоко поднял фонарь.

Потом он вместе с нами вошел в комнату и плотно затворил за собой дверь.

— Ну, как вам здесь, джентльмены? — спросил он. — Могу я еще что-нибудь сделать для вас?

Тем временем он успел подвесить фонарь на гвоздь, и, пока я осматривал останки некогда большой палаты с двуспальной кроватью, развернутой изголовьем к стене, но чуть-чуть отступя, послышался спокойный голос Лэнки:

— Да, кое-что ты для меня можешь сделать, юноша.

— Да, сэр? — с готовностью отозвался Блонди.

— Что привело тебя в такой ад? — к моему полнейшему изумлению, осведомился долговязый.

Парень промолчал.

— Я спрашиваю: какого дьявола ты здесь оказался? — повторил Лэнки.

— Да как вы смеете? — сердито бросил Блонди. — Вы что, насмехаетесь надо мной?

Он и сам попробовал рассмеяться, но из этого ничего не вышло.

— Ну, вообще-то у нее и в мыслях не было ничего такого, — пояснил мой друг. — То, что она сказала, — чепуха. Барышня просто дурачила тебя. Надеялась, эти ее слова возымеют обратное действие, а ты, против ожидания, воспринял все всерьез.

Блонди уставился на него как на чокнутого. Да и я тоже. Я прямо-таки чувствовал, как мои ресницы ошарашенно хлопают.

— Ишь какой выискался! — закричал светловолосый. — А ну, выкладывай, что тебе известно!

— Все, — лаконично обронил Лэнки.

— И что, например?

— Ну, хотя бы, что она готова броситься в твои объятия, как только ты вернешься.

— Ты видел письмо! — гневно завопил Блонди. — Видел, до того как я получил его! Они тоже прочитали, потому-то и хихикают надо мной исподтишка! О, будьте вы все прокляты!

Лэнки, улыбаясь, наблюдал, как паренек рвет и мечет.

— Не видел я никакого письма, малыш, — мягко заметил он.

— Видел! — рявкнул светловолосый. — Иначе откуда бы ты знал?

— А я ничего и не знал наверняка, — фыркнул мой приятель. — Просто догадался.

Врешь! — взвыл Блонди. — Ты хочешь выставить меня полным идиотом, но предупреждаю: только заикнись о ней еще раз, и я вырву твое сердце!

— А почему бы нам не поговорить о ней? — возразил Лэнки. — Ты-то ведь ни о ком и ни о чем больше не думаешь!

— Но я ни разу даже не упоминал о ней! Что ты за дьявол? — возопил парень.

Казалось, он потрясен до глубины души.

— Ну, — хмыкнул долговязый, — что бы ты ни думал, глядя на мое нынешнее лицо, когда-то я тоже был молод и влюблен. Так почему бы тебе не вернуться к своей девушке, брат? Почему бы не уйти от этого подлого сброда?

— Не могу. — Голос у парня дрогнул, а в глазах появилось какое-то напряжение. — Я не могу уйти, потому что… короче, вы сами убедитесь: однажды попав в банду, ее уже не оставить. Вы здорово влипли. Кое-кто из ребят пробовал сделать ноги от Дона Педро. И еще ни у кого это не вышло. Всех их прикончили. Вот так-то.

— Пойдем с нами? — предложил Лэнки.

— Думаете, вам удастся удрать? — усмехнулся Блонди. — Вообразили, будто за вами не следят? Еще как! Глаз не спускают! Тот, кто вошел сюда, на свободу больше никогда не выберется!

— Мы едем обратно сегодня ночью, — с поразительным хладнокровием заявил Лэнки.

Он улыбнулся парню так ласково, что я вмиг забыл об уродливости его лица.

— И ты, малыш, отправишься с нами, — добавил он.

— Это западня, — пробормотал светловолосый. — Вы с Картером нарочно сговорились, решив меня испытать. Вот в чем дело!

— Всякое может быть, — сказал Лэнки. — Придется тебе поднапрячь собственные мозги и решить, где правда.

Блонди явно пребывал в полнейшей растерянности. Взгляд его затравленно метался по сторонам.

Я наконец не выдержал:

— Не сделай ошибки, Блонди! Старина Лэнки — чистое золото, самый прямой и честный человек на свете!

Парень взглянул на меня.

— Но, Лэнки, — вырвалось у него, — откуда ты так много знаешь… и о ней, и обо всем?

Пока я боролся с удивлением, мой друг ответил:

— Слушай, Блонди, на тебя достаточно разок взглянуть — и сразу ясно, что ты знал и отцовскую заботу, и материнскую ласку. Да и говоришь правильно, как по писаному, вроде вот Нелли. Что могло толкнуть такого парнишку на дурной путь? Попался на мелкой краже? Нет, явно не то. Ты не создан для мелких краж. А для больших пока точно не готов. Убийство? Да, под горячую руку возможно. Но скорее всего, решил я, тут замешана девчонка. Она наговорила тебе пакостей, и ты вообразил, что на этом вся жизнь кончена, а потому связался со всякой швалью. Ну что, я недалек от истины?

Блонди запустил пятерню в волосы, чувствуя, как они поднимаются дыбом.

— Может, и так, — пробормотал парень, — но для меня слишком поздно что-либо менять.

Лэнки ответил так проникновенно, что этот его нежный, добрый голос и по сию пору звучит в моем сердце:

— В жизни ничего никогда не бывает поздно, малыш, пока наше время не истекло.

Парень опустил голову.

— Возможно, ты и прав, — выдавил он из себя. — А она… она написала как раз то, о чем ты говорил… чтобы я вернулся… Все случившееся тогда было ошибкой… Но я… я дурак и подлец! И мне больше нет дороги на зад. Они поймают меня, можешь не сомневаться!

— А если и так? — продолжал увещевать его Лэнки. — Разве получить в грудь кусок свинца не лучше, чем влачить существование в аду? Смерть нисколько не хуже жизни бок о бок с такими дьяволами, как эта шайка.

Молодой человек внезапно поднял голову, и, увидев совершенно спокойное лицо, я понял, что он принял решение. Да, этот Блонди, несомненно, был сделан из лучшего материала, нежели я.

— Для чего вы с Грэем здесь? — вдруг спросил он.

— Ладно, я объясню тебе, так сказать, выложу все карты на стол, — пообещал долговязый. — Ты слыхал мой рассказ о Рэе Джойсе?

— Да, и никогда не забуду, как этот негодяй обошелся с тобой!

— Так вот, Рэй Джойс был прекраснейшим человеком в мире и никогда не пятнал себя таким гнусным поступком, — торжественно начал Лэнки. — Да, Рэй никогда не делал подлостей. Позволь мне рассказать тебе правду. Там, у камина, я не лгал до того момента, как сказал, что, проснувшись, не обнаружил ни Джойса, ни лошади. Да, Рэя и в самом деле не было, но лошадка стояла на месте! Он знал, что мне не дойти пешком, поэтому оставил мустанга, а сам протопал эти проклятые восемьдесят пять миль на своих на двоих. Я поехал следом, но не сумел догнать парня. Воспаление пошло по всей ноге, и меня трясла лихорадка. Короче, я едва держался в седле, когда наконец увидел Джойса на самой границе холмов. Он уложил меня в тени, а сам, полумертвый после этого адского похода, кое-как вскарабкался в седло и поехал за помощью. Но Рэй Джойс не нашел подмоги, вместо этого он нарвался на милого шутника Картера!

Когда Лэнки добрался до конца рассказа, вся кровь во мне как будто заледенела.

Блонди тоже довольно долго молчал, а потом заметил:

— Да, на сей раз ты действительно сказал правду, я вижу это.

— Итак, ты спрашивал, зачем мы явились сюда? — напомнил мой долговязый друг. — Так вот, нас привела сюда надежда опознать Дона Педро, но в любом случае мы разделаемся с Экером и Картером, прежде чем поедем обратно. Ну и как? Теперь ты составишь нам компанию?

— Да, — не моргнув глазом ответил парень. — С порядочным человеком я готов смотаться в ад и обратно! И ты прав: что за беда, если меня пристрелят? Связавшись с этой бандой, я не успел замарать руки и с удовольствием сожгу немного пороху, чтобы оставить их чистыми до конца.

— Я знал, что ты стоящий малый, — кивнул Лэнки.

— Но только я хочу вам помочь, — заявил Блонди.

— А ты и можешь помочь, — успокоил его долговязый.

— Каким образом?

— Пойди в конюшню и оседлай нескольких лошадок. Отбери полдюжины лучших, чтобы мы могли потом их сменить, ибо, коли наше дельце выгорит, дорога предстоит не близкая. Так что прямо сейчас топай в конюшню, сделай все, как я просил, и жди нас.

— Я еще должен налить вина в их мерзкие фляжки, — проворчал Блонди. — Но потом сразу побегу выполнять твое поручение. Я….

Он замялся, не договорив, подошел к Лэнки и крепко пожал ему руку. Потом подошел ко мне, пристально вгляделся в лицо и тоже от души стиснул ладонь.

— Что бы ни случилось, это будет того стоить, — заметил Блонди и очень быстро вышел из комнаты.

Не прошло и полминуты после его ухода, а мы с Лэнки даже не успели сдвинуться с места, как дверь распахнулась и через порог шагнул этот длинный журавль Реджинальд Ченнинг Картер. Глаза его воровато бегали, а рот кривила жестокая ухмылка.

— Чего этот малый вам наболтал? — требовательно осведомился Картер, поглядев сначала на Лэнки, затем на меня.

Глава 37

ПРЕДАТЕЛЬ

Когда он это сказал, мне захотелось предупредить Лэнки: «Осторожно, этот тип что-то знает! Возможно, слышал весь наш разговор!» Но долговязый, хихикая, уже вовсю работал языком:

— Ну, Картер, я-то думал, ты — человек, способный управлять этой бандой, и в лучшем виде! Однако не похоже на то!

— Что не похоже на что? — взвился бандит.

— Ведь это ты — тот самый парень, кому Дон Педро дал свое кольцо с печаткой, правильно? — спросил Лэнки, продолжая все так же гадко ухмыляться.

Он сел на краешек стола, стоявшего посреди комнаты, свернул сигаретку и закурил, болтая ногами.

— Да, кольцо Дона Педро у меня! — с металлом в голосе отчеканил Картер. — И что с того?

— О, сущие пустяки, — фыркнул Лэнки, — не считая того, что этот малыш не намерен с тобой надолго задерживаться!

— Вот как? Он не намерен? — все тем же резким, неприятным голосом переспросил бандит.

— Представь себе, нет, — хохотнул Лэнки. — Паренек надумал сбежать с нами.

— О, так вы решили бежать, верно? — полюбопытствовал Картер.

— Ну, — фыркнул долговязый, — это малыш думает, что сегодня ночью мы дадим деру, и хотел бы стать третьим.

Он глубоко затянулся, а потом со смехом выдохнул дым, так что клубы тут же разлетелись в клочья.

Я украдкой наблюдал за Реджинальдом Ченнингом и заметил, как на его лице мелькнуло сомнение.

Слова Лэнки привели меня в глубокое замешательство. По-видимому, он тоже сообразил, что главарь кое-что подслушал из нашего разговора. Но меня поражало и мучило, что мой друг из-за этого решился предать Блонди, хотя наши ладони еще хранили тепло его рукопожатия.

А долговязый тем временем продолжал:

— Мне пришло в голову, что неплохо бы испытать самое слабое звено в твоей цепочке, Картер, прежде чем мы с тобой свяжемся. И вот что я скажу тебе, если ты, конечно, не против разговора начистоту: твоя цепь не стоит ни шиша, потому как этот малый не желает иметь с тобой никаких дел! — Он громко прищелкнул пальцами.

Картер стоял стиснув зубы.

— Я слышал… — начал он, но, видимо, передумав, продолжил иначе: — Мне достаточно известно об этом щенке, чтобы на его примере остальные усвоили урок навсегда! Я непременно займусь этим, Лэнки, так как хороший урок принесет пользу и сейчас и потом.

— Ладно, — кивнул долговязый, — может, в конце концов, ты и прав.

— Это — как в школе, — осклабился бандит. — Тебе показывают слово и говорят, что оно означает, но, пока не увидишь то же самое слово в тексте, ни за что не усечешь его точный смысл.

— Ага, ты, видать, тоже получил образование, — с серьезным видом объявил Лэнки. — По тому, как ты управляешься с языком, любой это мигом скумекает, Картер. А я и раньше замечал, что ты человек образованный.

— Вот как? — с сомнением в голосе пробормотал бандит.

— О, знаешь, как оно бывает, — разливался долговязый. — Один джентльмен умеет говорить, а другой — нет. Я пару раз слыхал тебя и даже малость удивлялся, почему это ты не пошел в политики.

На лице Картера медленно проступила довольная улыбка.

— Ну да, — признал он, — еще мальцом у меня были к тому кой-какие наклонности, но потом я нашел работенку, которая оплачивается намного лучше.

— Как Дон Педро, а? — хмыкнул долговязый.

— Ну да, почему бы и нет? — довольно ощерился бандит. — А что до этого молокососа, то я сожгу его живьем!

— Почему бы и нет? — в тон ему повторил Лэнки. — Я слыхал, как парни вопят, когда огонь начинает лизать им пятки. Он успеет припомнить чертовски много слов!

Он запрокинул голову и громко расхохотался. Так же поступил и Картер. А я, глядя, как эти двое уродливых мужчин, сидя в одинаковых позах, помирают со смеху, подумал, что они дьявольски похожи друг на друга, прямо-таки близнецы. Нет, наверняка Лэнки довелось пережить что-то ужасное и память об этом оставила темный след в его душе.

Так я размышлял, когда Картер, вдруг перестав смеяться, заметил:

— Я позволю тебе взять это дело на себя, после того как ты войдешь в банду, Лэнки.

На лице моего приятеля мелькнуло такое выражение, как у кота, которому показали свежую рыбу.

— Ты уверен? — хмыкнул он.

— Да, я знаю, что говорю.

— Что ж, — кивнул долговязый, — я мог бы показать кое-какие способы пыток. В свое время я многому научился у индейцев яки.

— Как и я. — Картер ответил ему не менее зловещей ухмылкой. — Думаю, мне будет любопытно взглянуть, какие ты выберешь, приятель.

— Приемчики яки недурны, но у меня есть кое-что и собственного изобретения, из тех, которые заставят шотландца дать зарок не пить виски и сознаться, где у него припрятаны денежки.

Картер снова захихикал. Тема явно доставляла ему массу удовольствия.

— А как насчет тебя? — внезапно спросил он, резко поворачиваясь ко мне.

Это так меня шибануло, что, пытаясь скрыть тревогу, я наморщил лоб.

— О, какое мне дело до этого юного дурня! — наконец изрек я.

Бандита, похоже, рассмешило, что я назвал своего ровесника юным.

— Пожалуй, мы могли бы устроить вечеринку прямо сейчас, — предложил он.

— Да, — кивнул Лэнки. — Чего тянуть? Ты поставишь малого в загон, а я устрою фейерверк.

— Чертовски удачная мысль, — заметил Картер. — Ребята как раз малость заскучали.

— О'кей, — не стал спорить Лэнки, — хотя, может, будь у меня немного времени, я придумал бы что-нибудь позабористее. Мне всегда казалось, настоящая артистическая работа требует хорошей подготовки.

— Черт возьми, брат! — Главарь снова хохотнул. — Ты да я, мы могли бы провернуть вместе немало интересных дел!

— Именно об этом я и подумал, когда впервые положил глаз на твою безобразную рожу! — заявил Лэнки.

Картер машинально провел рукой по своей тощей, длинной и бледной физиономии.

— Все путем, брат, главное — ты, видать, немало потаскался по белу свету, Лэнки. А это полезная штука.

— Да, — признал долговязый, — я и впрямь много где побывал и успел поднабраться опыта.

— Погоди минутку, — сказал Картер. — Нам с тобой есть о чем потолковать… Сейчас!..

Он вышел из комнаты и притворил за собой дверь. Я посмотрел на Лэнки, но тот сделал мне едва заметный знак помолчать. Я мог только догадываться, что в этой уродливой и хитрой голове зреет какой-то план. Но, прежде чем я успел вымолвить хоть слово, дверь снова хлопнула и к нам вернулся главарь банды.

Я боялся, что он приведет с собой других разбойников, но, похоже, Картер, наоборот, отпустил караульных, решив, что достаточно прозондировал почву и убедился в нашей полной надежности. Во всяком случае, я мог бы поклясться, что уловил на лестнице чьи-то удаляющиеся шаги.

Теперь бандит был настроен совсем по-другому. Он взял стул и уселся поближе к окну, глубоко вдыхая ночную прохладу.

— Как сладок этот горный воздух, правда? — пробормотал он.

— Да, но тут чертовски пустынно и одиноко, — обронил Лэнки.

Картер одобрительно кивнул.

— Да, — сказал он, — мне следовало познакомиться с тобой намного раньше.

— Вдвоем мы сумели бы вдобавок отложить немало денег, — добавил Лэнки.

— Возможно, — не стал спорить бандит. — А ты что скажешь, малыш? Как тебе нравится мысль присоединиться к нам?

— Ну-у… — протянул я. — Мне неприятна сама мысль расстаться с Лэнки. Я об этом и думать не хочу.

— Вот это настоящий разговор, Нельс! — обрадовался долговязый. — Теперь ты заговорил как полноправный партнер! — Бандит окинул меня критическим взглядом. — Там, в Кэтхилле, я думал, тебя и впрямь вот-вот повесят, — обронил он.

Я решился на откровенно наглый ход.

— Ты чуть не сунул мою голову в петлю, — равнодушно бросил я. — О'кей, я раскусил твою игру. Ты просто хотел проверить, как много удастся трепотней вбить в глупые головы тамошних горожан.

— И что же? — полюбопытствовал бандит.

— Ну, я не знаю… — буркнул я. — Честно говоря, тогда я мечтал перерезать тебе за это глотку. Но теперь не так. Это ведь была игра. Ты мне ничего не должен. Игра есть игра, и я тебя не вправе осуждать. Я мог с тем же успехом отболтаться, но не обладаю твоим красноречием, Картер. Тебе следовало стать адвокатом, ты… коварная, хитрая лиса!

Я приправил явно позаимствованный у Лэнки комплимент выпадом, надеясь, что так все это будет звучать оригинальнее, как если бы я и в самом деле говорил от души.

Картер принял это за чистую монету и обрадовался не меньше, чем комплименту Лэнки насчет его образованности. Прочистив горло, он вдруг предложил:

— А не подождать ли нам с Блонди до утра? Кое-кто из парней уже спит. Нет смысла поднимать их для такого развлечения. Дадим всем отдохнуть, а утром, свеженькие как огурчики, мои молодцы в полной мере насладятся зрелищем. Я покажу им, как обращаться с изменниками!

— Да, именно так, — поддакнул Лэнки, — с изменником и предателем.

— Грязнейший подлец в мире — это предатель, — заявил бандит. — Проклятые, жалкие ничтожества! До чего же они мне омерзительны!

— Ага, вот и мне тоже, — проговорил Лэнки. — Я мог бы рассказать целую историю об одном таком…

— О предателе?

— О да, о предателе, и худшем, какого я когда-либо знал.

— Валяй, рассказывай, — оживился Картер.

Он вытащил из кармана длинную тонкую сигару, раскурил ее, и резкий, противный запах поплыл по комнате.

— Это займет время, — предупредил Лэнки.

— Ну и что? Только сначала назови имя. Возможно, я знаю этого типа.

— Знаешь, — сказал Лэнки.

— Да? — Глаза бандита вспыхнули. — И кто же он?

— Ты здорово удивишься!

— Так я знаком с парнем, но понятия не имею, что он — предатель?

— Вот именно!

— Где он? — зарычал главарь банды.

— В этом доме, среди твоих собственных людей! — объявил долговязый.

Картер в мгновение ока вскочил со стула. При желании он мог двигаться поразительно быстро. Вся напускная расслабленность мигом исчезла.

— Его имя! — потребовал бандит.

Лэнки столь же стремительно выхватил револьвер и сунул его под нос главарю банды.

— Большинству людей этот тип известен как Реджинальд Ченнинг Картер, — невозмутимо объявил он.

Глава 38

ДОН ПЕДРО

Лишь один хлесткий, как удар бича, взгляд скользнул сначала к двери, потом на окно.

— И как далеко ты намерен зайти в этой милой игре? — осведомился бандит.

— До самого ада, — усмехнулся Лэнки и пояснил: — Смейся, Картер, это окончание той шуточки, о которой шла речь вчера вечером.

— Насчет того мерзавца Джойса? — вытаращил глаза главарь банды. — Того, что оставил тебя подыхать в пустыне, приятель? Ты его имеешь в виду?

— Джойс, когда исчез тем утром, оставил лошадь мне, — возразил долговязый. — Вчера, рассказывая вам историю, я опустил эту подробность. А вам Рэй встретился уже после того, как я доехал до воды и отдал мустанга ему. Парень из последних сил скакал за подмогой для меня.

У Картера так и отвисла челюсть. Он вроде бы собирался что-то сказать, но не мог найти слов, а потому довольно долго сидел, разинув рот с самым идиотским видом. И все это время его длинные гибкие пальцы мельтешили, как лапки паука, плетущего сеть.

— Подними руки вверх, приятель, — распорядился Лэнки. — И попробуй дотянуться до потолка, только медленно, без резких движений — я ведь внимательно смотрю за тобой.

Я получил возможность наблюдать презанятное зрелище. Пока бандит преувеличенно медленно поднимал руки к потолку, глаза его то темнели, то вновь загорались, словно на ум приходили какие-то отчаянные мысли, но тут же сами собой исчезали.

В конце концов ладони его оказались на довольно приличной высоте.

— Обыщи его, Нелли, — приказал мне Лэнки.

Скрупулезно обшарив всю одежду Картера, я освободил его от двух крупнокалиберных кольтов и ножа с тонким шестидюймовым лезвием и увесистой рукоятью.

— Теперь держи дуло у него под подбородком и смотри прямо в глаза, как будто вам предстоит поединок, — велел мой долговязый друг, — а я малость пошарю сам.

Я не сомневался, что отобрал у Картера все виды оружия, какие он мог припрятать, но Лэнки ловко извлек откуда-то крохотный револьвер 22-го калибра, настолько миниатюрный и плоский, что казался пригодным разве что для детской руки, однако, разумеется, был смертельно опасным орудием убийства. Куску свинца очень немного надо, чтобы пробить жизненно важную точку и погубить человека.

Лэнки рассматривал пистолетик с улыбкой.

— Убийственно опасная игрушка, Нелли, — сказал он, — и чего-нибудь примерно в таком духе я как раз ожидал от Мистера Убийцы Картера — думаю, такое имя подходит ему больше.

Долговязый медленно оглядел бандита и негромко распорядился:

— Теперь можешь опустить лапы, дружок.

Картер молча повиновался. Как ни странно, теперь я не замечал на его лице никакой особенной злобы. Скорее, на нем читалась сосредоточенность, словно главарь банды пытался разрешить в уме сложную задачу, в какой-то мере связанную с Лэнки.

— Сними куртку, Картер, — скомандовал мой друг.

— Что ты еще задумал? — удивился бандит.

— Я спешу, приятель, — поторопил его долговязый, и куртка упала на стул. — Теперь встань лицом к стене и положи на нее руки, — велел Лэнки.

Меня удивляли его странные распоряжения, но Картер безропотно их выполнял.

— Стой спокойно, любезный, и не вздумай дергаться, — снова приказал мой. друг.

Он вытянул из штанов рубаху Картера и оголил ему спину.

— Будь ты проклят! — шепотом выругался бандит.

Все тело Картера так напряглось, что я думал, он сейчас повернется, но холодное дуло револьвера Лэнки, тыкавшееся в хребет, удержало главаря банды от резких движений.

— Иди-ка сюда, Нелли! — позвал долговязый.

Я подошел и уставился на спину Картера. Такого я никак не ожидал! Костлявый торс бандита покрывала сеть мускулов, а поверх них шли длинные рубцы в полдюйма шириной, словно полосы серебристой краски на бледно-розовом фоне кожи.

— Господи! — охнул я. — Но что на свете могло….

— О, это памятка из Валле-Насиональ, — объяснил Лэнки. — Я знал, что под одеждами этого гигантского канюка мы найдем самого Дона Педро!

— Ты хочешь сказать, что Дон Педро… что Картер и есть этот кровожадный разбойник? Но…

И тут я прикусил язык, вспомнив кое-какие подробности: Дона Педро, похоже, не знал ни один из членов банды, и лишь его кольцо с печаткой было символом власти главаря. Кроме того, когда Лэнки рассказывал историю о наказании рабов в Валле-Насиональ, на лице Картера мелькало весьма занятное выражение, если не сказать больше!

Лэнки отступил на шаг.

— Заправь рубаху, Дон Педро, — велел он.

Картер отвернулся от стены и начал спокойно убирать подол рубашки в штаны.

— Ты порешь чепуху, Лэнки, — проговорил он. — Я-то считал тебя здравомыслящим человеком, а ты вдруг заявляешь, будто я — этот испанец Дон Педро, так, что ли?

— Дон Педро никогда не был испанцем, — усмехнулся долговязый. — И я это давным-давно понял.

— Каким образом? — с неподдельным любопытством осведомился бандит.

— Да судя по тому сорту людей, что на него работают, — пожал плечами Лэнки. — Мексиканец не удержался бы от искушения навербовать тучу мерзавцев соплеменников. Но большинство людей Дона Педро всегда составляли янки. Объяснение этому — ты, Картер, и меня оно вполне устраивает. Все сходится тютелька в тютельку.

— Да, у меня на спине есть шрамы, а по-твоему, Дон Педро — единственный в мире обладатель подобного украшения. Из этого ты делаешь вывод, что я и есть Дон Педро, и никто иной! Так может рассуждать только полный идиот!

— Ага, — досадливо скривился мой друг. — Может, еще скажешь, что плавал на судне и как-то раз помощник капитана или кто-то иной из команды взял да и отделал тебя концом каната? А, приятель?

— Почему бы и нет? Разве такое не случается на кораблях?

— Подобные рубцы оставляет лишь размоченная веревка, какую пускают в ход только в Валле-Насиональ, — возразил Лэнки. — Эта веревка распластывается по спине и снимает широкие полосы кожи. Сынок, ты был в Валле-Насиональ и именно там подвергся поркам, оставившим эти шрамы. Да, одним разом тут дело не обошлось. Тебя долго обрабатывали, прежде чем ты согласился ползать в пыли и лизать руку того, кто тебя бил.

Верхняя губа Картера скривилась в гримасе гнева и стыда.

— Даже если допустить, что я побывал в Валле-Насиональ, Дон Педро — не единственный, кто сумел оттуда бежать.

— Только один из десяти тысяч сбегает оттуда, — напомнил Лэнки. — И было бы очень странно, если бы тебе и Дону Педро просто случилось побывать там вместе, а потом объединиться для неправедных дел.

— Ты придумал свою версию, — с серьезным видом заявил бандит, — а все теории более или менее ошибочны, Лэнки. Постарайся в дальнейшем этого не забывать.

— Твоя спина приведет тебя на виселицу, Картер, — усмехнулся долговязый. — И меня это вполне устраивает.

— Ты имеешь в виду шерифа, тюрьму и все прочее? — поинтересовался главарь банды.

Лэнки кивнул.

— В отличие от тебя я не хочу, чтобы слово «убийца» стало одним из моих имен, — заметил он. — И, если закон не сочтет твою виновность доказанной, думаю, мне придется вернуть тебе свободу и дать честный шанс выяснить отношения с револьверами в руках. Но вряд ли нам выпадет такая возможность. По-моему, закон тут же вонзит в тебя зубы, Картер, и проглотит без остатка.

— И при всем при том ты настолько наивен, что надеешься выйти из этого дома живым? С чего ты взял, что я не брошусь на тебя сейчас с голыми руками? — спросил Картер.

— Ты не сделаешь этого, — покачал головой Лэнки.

— Но почему? — воскликнул бандит. — Откуда такая уверенность?

— Если ты вынудишь нас стрелять — к примеру, начнешь шуметь или издашь какой-нибудь ненужный звук, то тем самым лишишь себя последних шансов, — с угрозой в голосе проворчал Лэнки. — Попав же в тюрьму, ты либо сумеешь удрать, либо наймешь адвоката, который выболтает тебе жизнь. И даже если тебя сочтут виновным, не исключено, что дадут долгий срок вместо веревки, а со временем ты опять-таки сбежишь на свободу. В таких людях, как ты, надежд а работает — что твой крот под землей. И ты всегда будешь надеяться отыскать хоть какую-то лазейку. Но знай: одно лишнее движение, пока на тебя нацелен мой револьвер, — и ты покойник!

Картер неожиданно ухмыльнулся, и, глядя на его физиономию, я подумал, что это исчадие ада никак не принадлежит к числу смертных.

— Что ж, приятель, — обронил он, — у тебя есть голова на плечах, и она умеет мыслить логически. Это говорит в твою пользу. Но имей в виду: этот дом хорошо охраняется. Как же ты думаешь вытащить меня из него?

— А вот так и выведу — прогулочным шагом, — фыркнул долговязый. — Как только мы подойдем к кому-нибудь из твоих караульных, ты прикажешь ему возвращаться и оставить тебя в покое. Ясно?

Картер кивнул.

— Звучит вполне разумно, — объявил он.

Не успел он договорить, как дверь распахнулась и на «пороге возник хорошо знакомый нам бородач. На парне лица не было.

— Только что прискакал Тощий Джейк Харлоу, — доложил он. — Мэйс подобрался к самым холмам и…

— А ну вон отсюда! — взревел главарь банды. — Пошел прочь и стой в коридоре! Если еще раз посмеешь ворваться ко мне без стука, я с тебя шкуру спущу! Где тебя воспитывали? В конюшне?

Бородач поспешно скрылся с глаз долой. А Картер как ни в чем не бывало продолжал:

— Хорошие манеры — нечто такое, что должно быть в крови. Этот малый понятия не имеет, что значит пристойно себя вести. Я всегда говорил, что воспитание дороже любых денег.

Я слушал бандита в каком-то оцепенении. Самодовольство того дьявола в человеческом облике завораживало меня. Просто поразительно, как гармонично высокомерие и адская злоба сочетались в одном лице, а своеобразное чувство юмора, видимо, стало второй натурой.

— Полагаю, Лорен Мэйс вышел на след банды? — кольнул его я.

— И что с того? — хмыкнул Картер. — Если мне так или этак светит попасть в тюрьму, то пусть остальные катятся хоть в преисподнюю. Это самое подходящее для них место, так что не будем мешать.

— О'кей, — согласился Лэнки. — Может, это и впрямь наилучший маршрут для всей компании. А теперь нам надо убираться из этого дома. Ты, Картер, топай впереди с Нелли Грэем, а я пойду сзади, как менее важная персона. Но помни: я все время держу руку в кармане и палец мой лежит на спусковом крючке. Следи за своим шагом, а коли понадобится открывать рот, говори четко, ясно и спокойно. Ну, мальчики, вперед, самое время сматываться!

Глава 39

БЕГСТВО

Мы уже почти дошли до двери, как вдруг, помню, Картер обернулся и сказал Лэнки, шествовавшему позади нас в полной боевой готовности:

— А что заставило тебя говорить о Блонди таким образом?

— Мне пришло в голову, что ты, возможно, подслушивал, — честно признался мой друг.

Картер довольно хихикнул:

— Да, ты неглуп. Даже чертовски проницателен, браток, и в свое время да на своем месте мог бы стать кое-кому очень полезным союзником.

Бандит открыл дверь, и мы вместе вышли во тьму коридора, Я нес фонарь, и гигантские тени плясали у наших ног, но, как ни странно, все они исчезали, не прикасаясь к нам.

Мы спустились по лестнице в огромный зал, где совсем недавно ужинали. Огонь уже умирал, но громадные уголья светились так ярко, что их отблески окрашивали все вокруг в красный свет. Это представилось мне неким важным и мрачным предзнаменованием, ибо еще до наступления нового дня должно было начаться кровопролитие.

Но я бы нисколько не обрадовался, окажись мое пророчество правдивым.

Мы прошли по залу к парадной двери, если уместно так называть сводчатый проход во внутренний дворик.

Кто-то сразу окликнул нас из темноты:

— Эй! Кто идет?

— Я! — ответил за всех Картер.

На часах стоял наш старый знакомец бородач.

— Ты всегда требуешь, чтоб ночью все вели себя тише воды, ниже травы, — забурчал он недовольно, — а теперь вот сам вздумал разгуливать с двумя незнакомцами. Что ж это получается, босс?

— А ну, заткни пасть! — вызверился на него главарь. — Оставь меня в покое, парень. Никогда не препираться со старшими — хорошее правило в любой игре, но в моих играх — особенно.

— Да ладно, — буркнул тот. — Это твои похороны, не мои.

Я был настолько взвинчен, что, услышав это, едва не расхохотался.

Мы благополучно миновали дворик, и, когда добрались до арочного прохода, ведущего в лес, я спросил:

— Эта дорога ведет к конюшне?

— Нет, — усмехнулся Картер.

— Почему же ты раньше не сказал? — сердито зарычал я.

— А с какой стати я должен помогать вам поскорее перерезать мне глотку? — резонно ответствовал бандит.

Ну, в общем, нам пришлось вернуться и снова топать через дворик, пока не уперлись в большие двустворчатые ворота, из-за которых пахло сеном и доносился звук пережевывания жвачки.

Я страшно обрадовался. Ничто на свете не приносит такого покоя и умиротворения, как аромат сена в конюшне, мерное движение лошадиных челюстей и перестук копыт.

Лэнки закрывал за нами дверь, как вдруг я снова услышал окрик бородача:

— Эй, не тащите фонарь ко всему этому сену! Вам сто раз хватит и лунного света!

Он, конечно, дело говорил, но мы не послушались, так как я уже повесил фонарь на гвоздь. И тут навстречу вышел Блонди.

— Все в порядке, я их приготовил, — объявил он.

— Ты — подлый предатель! Грязный, ничтожный мерзавец! — налетел на него Картер.

— Никакой я не предатель и не мерзавец! — возразил наш молодой союзник, для вящей убедительности тряхнув головой.

— Ладно-ладно, я-то знаю, кто ты таков, — злобно зашипел главарь банды. — Кто, как не ты, спустил на меня этих псов? Но дорожка еще не пройдена и конец света не наступил. Я успею отыграться. Вы уверены, что меня ждет веревка, но…

Не успел он закончить эту грозную тираду, как за дверью раздался истошный вопль, и я узнал голос бородача. Парень, видно, пошел за нами и слыхал достаточно, чтобы понять: его босс — в наших руках!

Лэнки, само собой, тоже мигом разобрался в происходящем, да еще наверняка получше моего. Долговязый рванул к двери, распахнул ее, выстрелил в темноту, а потом еще два раза.

— Я только задел его, а значит, надо удирать отсюда, и со всех ног, ребята, — пояснил он, вернувшись к нам. — Предлагаю взять четырех лошадок и сматываться!

Мы прыгнули на первых же четырех мустангов, выведенных Блонди из стойл. Это были отличные лошади. Я получил своего пегого, Лэнки — серую лошадку, отобранную у Тома Экера, Блонди и его прежний босс тоже сели на превосходных коней. Молодой человек первым вылетел из ворот конюшни, я — за ним, следом — Картер, а Лэнки замыкал процессию.

Мы на полном скаку миновали внутренний дворик, слыша, как сзади с диким ревом пробуждается весь дом. Кто-то даже палил наугад, но толстые стены приглушали звуки выстрелов. Все это напоминало охоту, как если бы мы были дичью, а сзади бушевала свора псов, готовых разорвать нас в клочья.

Как только хвост моего коня метнулся сквозь ворота, сзади раздались два винтовочных выстрела.

Миновав проход, я оглянулся и, к своей великой радости, обнаружил, что и Лэнки и Картер продолжают во весь опор скакать следом. Может, их лошадей и ранили, но всадники точно остались невредимы. И это принесло мне неимоверное облегчение.

Затем мы нырнули во тьму леса, и громкий цокот подков по дороге сменился приглушенным буханьем.

— Блонди! — вдруг окликнул парня Лэнки.

— Да? — отозвался тот.

— Неплохо бы напасть на них из засады, — крикнул долговязый. — Нет ли где-нибудь тут подходящего местечка, где мы могли бы схорониться и пропустить банду вперед?

— Деревья стоят слишком редко! — гаркнул в ответ парень. — И среди стволов четверым никак не спрятаться!

Это он верно заметил.

Мы свернули в лощину и как бешеные поскакали вниз по долгому, пологому склону, что удлиняло шаг наших лошадей. В тот момент мне казалось, будто ничто в мире не способно остановить нас.

— Куда мы направляемся? — заорал Блонди, который по-прежнему возглавлял кавалькаду, выполняя роль проводника, ибо, естественно, знал эту местность куда лучше нашего.

— В Кэтхилл! — зычно ответствовал Лэнки.

У меня душа ушла в пятки. Сначала я не поверил собственным ушам, но быстро сообразил, что мой долговязый друг не сумел устоять перед соблазном устроить сенсацию: узник торжественно возвращается в тюрьму, волоча за собой недавнего главу линчевателей, отягощенного достаточным количеством улик, дабы признать в нем главаря кровожадной разбойничьей шайки, известной на всю округу, и благополучно повесить!

Наверное, это была неплохая мысль, но у меня от нее задрожали коленки.

Мало-помалу мы выбирались из редколесья на все более открытое пространство. Блонди перешел на легкий аллюр и подъехал к нам с Лэнки, в то время как Картер оказался чуть-чуть впереди.

Руки и ноги бандита были свободны, но он не предпринял ни единой попытки выкинуть какой-нибудь фортель, ибо знал, что Лэнки где-то рядом и не спускает с него глаз. Поверьте, этого вполне хватало, чтобы вести себя смирно!

Блонди хотел узнать, какой маршрут предпочитал глава нашей экспедиции, и сам предложил свернуть чуть-чуть южнее, как если бы мы направлялись к городу Ориндж, и лишь в самый последний момент через одноименный каньон рвануть к Кэтхиллу. Таким образом бандиты не знали бы наверняка, где нас ловить.

— Разгадав этот план, они могли бы перекрыть горловину каньона и запросто перебить нас, — заметил Лэнки.

— Да, — признал наш светловолосый проводник, — но это — как в азартной игре.

— Мы взяли самых лучших лошадей? — продолжал допытываться Лэнки.

— Да, но там все кони хороши, и даже очень, — проговорил Блонди. — И мы не сумеем намного вырваться вперед. К тому же наши преследователи могут сменить лошадей по дороге.

— Где? — потребовал ответа долговязый.

— На ранчо Томлинсона или в поместье Гилберта, — тотчас ответил молодой человек.

— Так почему бы нам не заскочить туда и не сделать то же самое?

— А ты прислушайся! — только и сказал Блонди.

Он поднял руку, и я услышал далеко за нами мягкий перестук копыт по земле, сопровождаемый треском кустарника.

— Погоня совсем близко, — продолжал Блонди. — Не успеем мы поменять мустангов, как на нас насядут преследователи, не так ли?

— Да, — признал Лэнки, — тут им крупно повезло. Нашим противникам никто не помешает остановиться, сменить лошадок, а потом наверстать упущенное, в то время как наши кони утомятся до изнеможения. И при этом рассчитывать мы сможем только на них!

Долговязый тяжело вздохнул.

— И все-таки, — немного помолчав, заметил он, — до сих пор нам сопутствовала удача, и я не вижу оснований с ней расставаться. Вперед, ребята! Давайте последуем совету Блонди, у него есть голова на плечах. Если мы поскачем к Оринджу, бандиты, скорее всего, рванут следом, а мы, резко вильнув в сторону Кэтхилла, пожалуй, сумеем сбросить их с хвоста.

План выглядел достаточно ясно.

Иными словами, у нас было два шанса из трех удержаться впереди, выжав все силы из наших лошадей. Затем, оторвавшись на приличное расстояние, мы бы резко метнулись в сторону, на узкую дорожку, ведущую к Кэтхиллу. И пусть бандиты сменили бы своих мустангов на свежих, им, вероятно, пришлось бы потратить какое-то время, разгадывая следы там, где мы повернули. А мы тем временем домчались бы до Ориндж-каньона и гнали бы вовсю к городу.

Что ж, просто и ясно. Но сердце мое на мгновение замерло от страха, что уже никакие силы не помешают мне снова попасть в Кэтхилл.

Мы переправились через реку и вдоль берега поскакали к Оринджу.

Тут и там в черных и гладких, как зеркало, водах потока отражались звезды, а деревья так и мелькали, со свистом проносясь мимо, — при таком бешеном галопе кажется, будто ты неподвижен, а летит все вокруг. Мне грело душу то, с какой легкостью пегий выбрасывал ноги и держал скорость. После того как мы отмахали первую милю, он ни разу не оказывался позади.

Мы ворвались в очередную чахлую рощицу и резко свернули направо.

— Мы оставили их за линией горизонта! — в полном восторге завопил Блонди. — Сзади ничего не слышно!

И в самом деле до нас не доносилось никаких звуков погони!

Мы промчались сквозь деревья и снова выбрались на открытую местность. Впереди зияло черное, как дуло револьвера, устье Ориндж-каньона. И в тот же миг по правую руку от нас над холмами показался строй всадников, летящих во весь опор!

Глава 40

ЖРЕБИЙ

И в совсем гиблом положении надежда умирает последней. Прошло не меньше секунды, прежде чем я сообразил, что стряслось. Выполняя свой замечательный план, мы почти загнали лошадей — они уже едва держались на ногах. И все-таки нас, вне всяких сомнений, обыграли! Те всадники справа мчались ужасающе быстро, а их мустанги, казалось, не просто скачут, но летят стрелой, легкие, как олени, выдавая все, на что способен хорошо отдохнувший конь, в чьи бока крепко вонзаются шпоры.

Да, бандиты сменили-таки лошадей и поставили все на предположение, что мы обязательно двинем в Кэтхилл. Они срезали напрямик и теперь просто-напросто приставили нам нож к горлу.

Я заскрипел зубами, да так, что искры посыпались из глаз. Уж не знаю, то ли от ярости, то ли от страха, а скорее всего, от обоих этих чувств вместе. Картер, ехавший у меня за спиной, громко захохотал.

Мы снова подстегнули измученных животных, и я, полуобернувшись, закричал:

— Зря смеешься, Картер! Что бы ни случилось, тебе в любом случае конец!

Но он, продолжая хохотать, завопил на скаку:

— Эй, догоняйте их, ковбои!

Да, само собой, вряд ли этого типа очень волновало, останется он жив или умрет, раз вокруг погибнет множество других людей. Крови бандит жаждал больше всего на свете, и сейчас эта его кровожадность возобладала над остальными качествами.

Нам, разумеется, надо было первыми проскользнуть в горловину каньона. «А не могли бы мы, забравшись туда, удержать их огнем наших винтовок?» — подумал я. Да, это казалось единственной возможностью. Но едва мы подскакали поближе, предательски ясный лунный свет, так ловко разоблачающий все самые хитроумные маневры, показал, что с обеих сторон на стены каньона поднимались специально вырубленные ступени!

Нет, стоило нам устроить засаду, как бандиты выслали бы по одному-два человека на обе стены, и те, продвигаясь вперед по мере нашего отступления, легко выбили бы нас из любого укрытия внизу.

Ни единого шанса вести арьергардные бои тоже не было. Оставалось лишь удирать во все лопатки, положась на копыта наших мустангов.

Но и тут нам не оставили никаких шансов. Мы почти до смерти загнали бедных коняг, поставив все на план, оказавшийся неудачным.

Раздумывая об всем этом, я окончательно пал духом. Но тут меня осенила еще одна мысль. Что, если кто-то один попытается удержать узкий проход ущелья, пока прочие рванут дальше, к Кзтхиллу? До него теперь оставалось совсем немного — не более двух-трех миль, и даже наши усталые лошади могли добраться туда довольно быстро.

Тем временем один обреченный отдал бы жизнь, удерживая бандитов в устье каньона. Зато он, несомненно, спас бы всех остальных.

Помнится, когда я только подумал об этом, ледяной обруч стиснул голову и холод пробрал до самого мозга костей. А вдруг жребий падет на меня?

Или мой долг — предложить это?

И тут я услышал, как Картер сквозь смех проговорил:

— Один из вас, парни, мог бы закупорить горный проход своим телом, чтобы двое других благополучно доставили меня в ад. А, Лэнки? Так дайте же мне взглянуть на бравого молодца, который станет столпом закона и опорой общества, подставив себя под огонь подобным образом!

И бандит захохотал пуще прежнего.

— Правильная мысль, — одобрил Лэнки. — Иногда и худший из подлецов может пролаять нечто стоящее. Давайте прокричим, кто что выберет, ребята, и проигравший воткнется в устье каньона. Ну, раз-два, начали!

Может, это и самый глупый способ жеребьевки, но, думаю, любому ковбою случалось не раз к нему прибегать. Помню, на ранчо мы, вечером прискакав домой, именно так определяли беднягу, коему предстояло напоить лошадей, расседлать их и отвести либо в конюшню, либо на пастбище.

И вот мы с Лэнки и Блонди дружно закричали.

— Головы! — завопил я, памятуя, что мне всегда везло с этим словом.

И, как звон похоронного колокола, два голоса одновременно с моим провозгласили:

— Хвосты!

Ледяной обруч обхватил мою голову еще туже. Это означало, что мне конец. Я вместо пробки заткну горлышко каньона на одну-две минуты — в общем, на достаточное время, чтобы другие спаслись, и тогда…

Сквозь туман терзавшей меня агонии я услышал голос Лэнки:

— Нет, это мой ход, Нелли! У меня есть план, как часами удерживать эту воющую стаю койотов. А вы оба как дьяволы скачите в Кэтхилл. Если шериф в городе, сдайте нашу дикую кошку ему, и никому другому. Ну а коли Мэйс в отлучке, заприте Картера в тюрьме и кликните мужчин города. А тогда возвращайтесь, прихватив всех боеспособных ребят, каких только сумеете найти. Вы найдете меня еще живым, да что там, я успею проделать две трети дороги к Кэтхиллу! Потому как это моя счастливая ночь, сынок!

Пока он говорил, наши преследователи из банды Дона Педро поняли, что уже не смогут отрезать нас от входа в каньон, и, вопя, как индейцы, поливали градом пуль.

Никого даже не поцарапало. При такой бешеной скорости в нас могла угодить разве что какая-нибудь шальная пуля.

Я обернулся к долговязому и помахал рукой в знак того, что им пора уходить. Пару раз я прочищал горло, пытаясь заговорить, а когда ко мне наконец вернулся голос, он больше смахивал на мышиный писк.

— Это мое дело, и я его выполню! — пообещал я.

Но все это время мое слабое, трусливое сердце ныло: «Почему бы ему не остаться вместо тебя? Почему бы не перекрыть каньон на какое-то время? Лэнки набит всякими планами, хитростями и ухищрениями… У него их миллион! Он меткий стрелок! Он способен долго сдерживать погоню, в то время как ты погибнешь очень скоро. И потом, Лэнки — старше, он прожил больше половины жизни, а у тебя еще все впереди!»

Да, должен честно признать, такие мысли бродили в тот момент у меня в голове. И не поддался я им в основном из духа противоречия, потому что стало стыдно.

Чего и кого я стыдился? Ведь только трое могли услыхать мой ответ, и один из этих троих был величайшим негодяем на свете!

И все-таки стыд терзал меня. Я не раз слыхивал, как люди потешаются над совестью, но после той ночи знаю наверняка, что она могущественный деспот.

Лэнки не стал спорить, лишь протянул руку и пожал мою.

— Я знаю, нет смысла даже пытаться тебя отговаривать, — буркнул он. — Что ж, благослови тебя Господь, сынок! Ты — поистине благородный человек. И, если тебя убьют, я не успокоюсь, пока не отомщу каждому из них! Прощай, Нелли!

Потом подъехал Блонди. Его искаженное гримасой лицо в лунном свете отливало золотом.

Парень тоже крепко ухватил мою руку, далеко свесившись с седла.

— По справедливости, это должен бы сделать я, — пробормотал он. — Но ты из тех людей, кто первым бросается в пламя и кого мир не забывает никогда!

Блонди сказал это очень серьезно и искренне. Я же с трудом подавлял бешеное желание нервно расхохотаться, вспоминая дикое стечение обстоятельств, поставившее меня в совершенно не свойственное мне положение забияки и героя.

А у героя отчаянно тряслись поджилки! Да плюс ко всему еще и Реджинальд Ченнинг Картер обернулся, явив мне зверски обезображенное злобой и ненавистью лицо.

— С первой минуты, едва взглянув на тебя, я понял, что ты — всего-навсего мишень, пушечное мясо, прирожденная жертва! — рявкнул он. — Ну, теперь-то наконец они разнесут тебя в клочья и сожрут, ты, кретин!

Мы как раз влетели в тень под сводами каньона, и я резко осадил пегого, а остальные двинули дальше легким галопом. Я видел, как пошатываются их усталые кони. Бедные животины ползли прямо-таки черепашьим шагом. За сколько же времени при такой скорости они покроют расстояние до Кэтхилла? И как много его пройдет, пока подоспеет столь необходимая мне помощь?

Но раздумывать об этом было некогда.

Я живо соскочил с седла, закинул поводья и велел пегому лечь на землю рядом. А бандиты уже во весь опор мчали к воронкообразному устью каньона.

Я вскинул винтовку и открыл огонь. Стрелял я вслепую, и потом, в тот момент казалось, будто всадники — гораздо больше нормальных человеческих размеров, да и летят быстрее, чем ястреб кидается на добычу.

Я почему-то считал, что мне никогда не замедлить эту бешенную скачку, что погоня пронесется по каньону, втоптав меня в землю или изрешетив пулями, а потом рванет дальше, чтобы уничтожить Лэнки и Блонди.

Я выстрелил четыре или пять раз со всей возможной скоростью, целя наугад, в середину толпы. А когда я достаточно взял себя в руки и поглядел по сторонам, оказалось, что всех бандитов как ветром сдуло.

Глава 41

ОДИН ПРОТИВ МНОГИХ

Да, я сидел в ущелье и знал, что разбойники теперь только и мечтают добраться до меня — недаром же они вопили и ругались как черти, сообразив, что вход перекрыт, а пока удастся устранить это препятствие, их босс попадет в кэтхиллскую тюрьму.

Это означало развал банды, а для ее членов — конец и множество всяких других вещей. Вряд ли кто-то из разбойников, за исключением, пожалуй, Тома Экера, догадывался, что Картер на самом деле и есть Дон Педро. Зато ни один из них не сомневался, что этот тип занимает при главаре самый важный пост. А значит, все поголовно ожидали, что Дон Педро снимет с них скальпы, раз не смогли уберечь его драгоценного помощника.

Больше всего, однако, этих дикарей, я полагаю, раздосадовало то, что добыча ускользнула из-под самого носа и готовые сомкнуться челюсти ухватили лишь пустоту. Потому-то они так злобно вопили, укрываясь за большими валунами, разбросанными у входа в каньон.

Но вот крики стихли. Это означало, что бандиты совещаются. И тут же двое рванули вверх по крутому склону слева от меня, старательно выписывая зигзаги и прячась за камнями.

Я тщательно прицелился в ожидании, когда кто-то из них вылезет на открытое пространство между двумя скалами.

Тот, в кого я стрелял, с воплем подпрыгнул, но еще проворнее скользнул под защиту камня. Крик резанул мне ухо, но я знал, что не ранил бандита, а только напугал, заставив двигаться пошустрее.

Поглядев направо, я увидел, как среди валунов мелькнула фигура еще одного головореза, потом другого.

По моим прикидкам, за нами гналось человек десять— одиннадцать. Судя по всему, часть бандитов предприняли обходной маневр, рассчитывая пристрелить меня сверху, а покончив со мной, они бы просто убрались куда-нибудь в горы. Потеряв так много времени, уже не было смысла продолжать погоню и пытаться вызволить своего пленного вожака.

Эти соображения не принесли мне особого счастья. Само собой, друзья мои остались живы и свободны, но меня-то все равно ждала неминуемая гибель!

Руки начало так трясти, что, еще пару раз собираясь подстрелить лезущих на правую стену ущелья бандитов, я еще до того, как спустил курок, знал, что лишь напрасно потрачу пули.

Меня охватило раздражение. Вскинув винтовку, я сразу тяжело уронил ее, и приклад больно долбанул мою левую руку о валун, который я использовал как упор для стрельбы.

Рука онемела и стала совсем деревянной. Возможно, после этого удара я просто перестал ее чувствовать.

Тут я увидел, как один малый перелетает со скалы на скалу, и резким выстрелом попытался его сбить.

Бандит ткнулся в дальний камень, отскочил и рухнул на землю.

Я видел, как он болезненно скорчился внизу, и меня невольно пронзило сострадание. И более того, духу не хватило выстрелить в бандита, скользнувшего следом за своим неудачливым товарищем, и я позволил ему найти безопасное место среди скал у самой вершины.

Но теперь они держали меня в руках. Лучшее, что я мог сделать, — это поглубже забиться между парочкой самых больших камней, какие только сумел бы найти, и широко открытыми глазами следить за парой снайперов на вершинах ущелья по левую руку от меня и одним — по правую. Но лежать мне следовало лицом к горловине каньона, ибо в любой момент остальные могли рвануть напролом и уничтожить меня.

Что касается второго малого справа от меня, то он больше не пытался лезть наверх. Я видел, как он передвигается на четвереньках среди камней. Бандит даже не думал прятаться, и я раз десять мог бы его прикончить, но так и не сумел спустить курок.

Даже в тот момент я хотел всего лишь остановить их, а не убивать. Я по-прежнему не мог забыть, как падал и бился в агонии Джон Экер! Озираясь по сторонам, я проклинал яркость той самой луны, что позволяла мне так отчетливо видеть все вокруг. Те из вас, кто бывал на Диком Западе, знают, как ярко светят звезды, а луна, похожая на призрачное серебряное солнце, разбрасывает глубокие, угольно-черные тени.

Ну а в ту ночь луна казалась раз в десять ярче, нежели я когда-либо видел, а я ведь не раз любовался и восхищался ею и прежде. Но с той ночи и до сих пор стоит появиться в небе круглой, полной луне, как меня пробирает дрожь и я закрываю глаза, в то время как другие люди возносят хвалу ночному светилу.

Так вот, поскольку луна давала точно такое же превосходное освещение и парням на верхушках скал справа и слева от меня, я мог только свернуться калачиком среди валунов и надеяться, что меня не обнаружат.

Будь камни вокруг достаточно велики, как в самом устье ущелья, я отыскал бы вполне безопасное укрытие. Но я засел среди сравнительно небольших обломков скал, и те ребята с верхотуры могли запросто превратить меня в дуршлаг, и я это знал. Однако вопреки здравому смыслу я продолжал надеяться и удерживать позицию, понимая, насколько она безнадежна.

А потом в двух шагах от меня два раза подряд выстрелил револьвер, и Том Экер крикнул:

— Эй там! Кто бы ты ни был, мы не тронем тебя, только не мешай нам проехать через ущелье! Слышишь? Мы оставим тебя целым и невредимым! И без того — помоги нам Господь!

Думаю, на долю секунды меня прельстила эта мысль.

Я стал лихорадочно соображать, успели ли три всадника отъехать достаточно далеко по дороге в Кэтхилл.

Нет! Я помнил, как устало плелись их лошади, а мустанги приспешников Дона Педро скакали легко и бодро, как антилопы. Они еще могли перехватить Лэнки и отнять добычу!

— Иди ты к дьяволу, Экер! — крикнул я. — Я не пропущу вас!

— Ага, так там малыш? — воскликнул бандит. — Это ведь ты, Грэй?

— Я!

— Послушай меня, Грэй, мое слово твердо! Я похороню всякую вражду между нами и не стану точить на тебя зуб. Может, у вас с Джошем и в самом деле был честный поединок. Что касается меня, я всегда так думал. Слышишь,, Грэй, я готов зарыть томагавк. Уйди с дороги, малыш, и ты останешься цел! Но коли ты не уберешься с нашего пути, мы как следует набьем тебя пулями!

— Валяй, выходи первым! — предложил я.

Но горло у меня пересохло, и голос сильно поскрипывал.

Дэн Порсон — вот кто должен бы стоять здесь, будь в мире справедливость! Ему, а не мне следовало бы торчать под огнем винтовок!

Эта мысль будто нож вонзилась в мозг, и я невольно застонал.

— Ты, идиот несчастный! — надрывался Том Экер. — Я предлагаю тебе жизнь! Ты для нас — пустое место, по сравнению с тем, за кем мы гонимся. Я предлагаю тебе жизнь, понял?

— Знаю я, за кем вы гонитесь, — проорал я в ответ. — Вы хотите спасти Дона Педро, но я намерен сделать все, что в моих силах, лишь бы вы опоздали. Это тебе ясно?

Я услышал, как он сыплет проклятиями, от души, но глухо, подобно человеку, для которого любые слова — слишком слабое выражение отчаяния и ярости.

А потом он негромко и отчетливо, так как мы стояли почти рядом, бросил:

— Тогда получай, на что нарывался, ты, скудоумный.

Голос Экера раскатился, превращаясь в долгий, протяжный зов, — так с детства учат перекликаться жителей гор, и звук летит на немалое расстояние.

— Эй, Джерри!

А с вершины ущелья по левую руку от меня пришел едва различимый ответ:

— Да, Том!

— Он тут, — с растяжкой крикнул Том Экер, — рядом со мной, между двумя низкими черными валунами! Нашпигуй его хорошенько, этого кретина! Прикончи его, Джерри!

Я скорчился, вжимаясь в самую землю, по-моему, в тот миг я сократил толщину своего тела вдвое! И с тоской оглянулся на другие камни вниз по ущелью.

Все они почему-то стояли парами, и каждая пара выглядела мощнее и надежнее той, что я выбрал для своего временного форта.

Затем мне пришло в голову, что я мог бы попробовать втащить наверх несколько тяжелых камней и положить на верхушки торчавших из земли. Тогда моя крепость стала бы намного надежнее, но теперь не осталось ни единого шанса провернуть этот нехитрый маневр, так как сверху за мной наблюдали опытные стрелки, готовые легчайшим нажатием пальца выпустить пулю.

По глупости отвечая Тому Экеру, я дал бандитам засечь, где нахожусь. Иначе поиски заняли бы у них не меньше часа. Теперь Том Экер и его присные точно знали, где искать, и мне не удалось бы долго таиться от их пристальных взглядов.

Только я подумал об этом, как что-то стукнуло о камень совсем рядом, длинный осколок, отлетев, угодил мне прямо в лицо.

Да, они загнали меня в угол и скоро отыграются за все! Стреляли слева, так что этой милой шалостью я, очевидно, обязан был Джерри.

Звук винтовочного выстрела громко прогремел у меня в ушах и эхом прокатился по всему ущелью.

Где теперь Лэнки и его спутники на полумертвых, падающих с ног лошадях? Как далеко удалось им проехать по дороге к Кэтхиллу? Или, иными словами, сколько мне еще надо тут проторчать?

А в общем, это теперь не имело значения. Несколько минут — вот и все, больше мне не протянуть в этом капкане.

Сейчас я уже не так сильно боялся. Думаю, больше всего меня пугала мысль о боли от пронзающих мое тело пуль.

Сначала я уговаривал себя, что смогу ее вынести, а потом вспомнил, как взвыл тот малый справа от меня, когда в него попал кусочек свинца.

А ведь разбойник был таким же свирепым, как и все они, таким же лихим воякой, да и физически куда крепче меня. Но ужасного ощущения, когда металл разрывает плоть, показалось достаточно, чтобы лишить его мужества. Так чего я мог ожидать от себя? Наверняка завизжу, как побитая собака! Разве самого великого Дона Педро боль не заставила пресмыкаться в пыли и лизать бьющую его руку?

Меня бросило в пот.

Потом острая боль обожгла левую ногу, и от нее прокатилась горячая, вихрящаяся волна адской муки. Лишь после этого я уловил звук выстрела.

Стрелял бандит, забравшийся на скалу справа от меня. И, хотите — верьте, хотите — нет, в тот миг я главным образом испытывал огромную признательность Всевышнему за то, что боль не сильнее, чем я могу вытерпеть.

Мне было скверно, ужасно скверно, но случалось переносить и худшее. Например, как-то раз, прыгая с высокой насыпи, я приложился обеими коленками. В какой-то момент боль была резче, чем сейчас.

И я продолжал размышлять. Что, если, оставаясь лежать неподвижно и беззвучно, я собью их с толку? Бандиты же не знают наверняка, что я именно тут? Продолжая вслепую палить сквозь щель в камнях и не видя никакого результата, они, видимо, в конце концов бросят эту затею, сочтя, что я перебежал куда-то еще.

Но боль, казавшаяся мне сначала столь незначительной, вдруг приобрела гигантские размеры.

Она накатывала как приливная волна и лупила меня, отдаваясь в каждом нерве. Видимо, первоначальный шок немного притупил мои ощущения. Но теперь все тело взорвалось нестерпимой, адской мукой, и мне хотелось заорать что есть силы, но язык намертво прилип к гортани.

Допустим, я сейчас предложил бы бандитам проехать через ущелье? Согласились бы они не трогать меня?

Может, мне и следовало попробовать, но в тот момент казалось, целый час миновал после разговора с Томом Экером и теперь мои враги не могли не понимать, что уже слишком поздно!

Занятый своей болью, я какое-то время не обращал внимания на стены каньона, но тут вдруг заметил человека, бегущего к вершине по правую руку от меня. Я выстрелил навскидку и, по странной милости судьбы, тут же увидел, как бандит сложился пополам, подобно раненой гусенице!

Глава 42

В ОКРУЖЕНИИ

В первую секунду я даже не понял, что произошло, только тупо наблюдал, как этот малый катится по камням вниз, и проследил за ним глазами. Теперь, когда я полностью осознал, что скоро умру, мне казалось только справедливым, если кто-то из этих негодяев тоже отправится на тот свет.

Из-за камней чей-то голос крикнул:

— Том! Эй, Том!

И справа, где только что пропал из виду подстреленный мной бандит, негромко ответили:

— Помогите!..

Впереди послышалось восклицание:

— Черт возьми, Тому крышка!

— Парня сбили, но он жив, — возразил другой бандит. — Проберись туда и дай ему руку!

— Вот сам иди туда и помогай, — огрызнулся первый. — Ты что, не видал, как этот Грэй стреляет?

Я мог бы посмеяться в ответ, но всю охоту отбил шквальный огонь, обрушившийся на скалы вокруг меня. Если до сих пор бандиты и питали какие-то сомнения насчет моего убежища, то сделанный мною выстрел их полностью рассеял. И с обоих гребней скал ливанул непрерывный поток пуль.

Словно молотом, меня долбануло по правому плечу. Вся сторона до самых кончиков пальцев полностью онемела, и ледяная волна докатила аж до сердца.

Правое плечо… следовательно, и моя рабочая рука вышла из строя. Я больше не смогу стрелять!

Надо было немедленно убираться оттуда, но как я мог это сделать с простреленной ногой?

Я насчитал еще шесть выстрелов, сделанных один за другим с обеих сторон, но пули больше не задевали меня.

Онемение прошло, но вместо него в мое тело впилась нестерпимая боль, расползаясь по всему телу. Раны в ноге и в плече объединились, чтобы превратить меня в комок измученной плоти. Что за нечеловеческие страдания!

Новая лавина пуль хлынула со скал. И вдруг затуманенным от боли взглядом я увидел полдюжины фигур, вынырнувших из-за валунов впереди. Они с воплями ринулись в атаку.

Я резко привскочил на колени и выстрелил в бандита, бежавшего справа.

Он подпрыгнул как заяц и упал за камень. А я скорее почувствовал, чем услышал, как со странным бульканьем из него вышел и дух.

Все прочие темные фигуры тут же исчезли, как по волшебству, а я, раз уж сумел встать на колени, поднялся в полный рост и быстро заковылял вниз по ущелью.

Ну, может, в это трудно поверить, однако все, что я чувствовал тогда в раненой ноге, — это странная слабость, будто она вдруг превратилась в желе и мышцы как-то ужасно медленно повиновались приказам. Поэтому мне приходилось из кожи вон лезть, заставляя эту ногу шевелиться.

Я нашел другую пару валунов в том месте, где ущелье снова немного сужалось, и только успел рухнуть между ними, как раскаленный нож боли вспорол мою спину. Да, вспорол — очень точное слово. Представьте себе, как раскаленный добела нож с зазубренным лезвием впивается в плоть, больше разрывая ее, чем разрезая. Вот это самое я и чувствовал.

Теперь я сидел скрючась за парой других валунов. И я не ошибся — они и в самом деле оказались значительно крупнее прежних, а между камнями лежало немного гравия — наверное, в несколько дюймов толщиной. Раскидав его кое-как ногой, я смог залечь еще ниже, почти закопавшись в землю.

Но бандиты знали, что мне конец, о, как прекрасно они это знали!

— Он готов! — завопил парень на скале слева от меня. — Окружай его, ребята! Я точно влепил в него пулю!

В такие минуты весь страх куда-то девается. По крайней мере, если уверен, что умираешь. А я ни на секунду не сомневался, что вот-вот испущу дух!

Нет, чего по-настоящему хочется — так это отомстить тем, кто потопил твой корабль. И вот, увидев, как этот бандит спрыгнул со скалы и заплясал между большим камнем и кустом, я левой, неповрежденной рукой установил бездействующую правую, сунул приклад под мышку и поставил непослушный палец на спусковой крючок.

Я мечтал сделать лишь еще один хороший выстрел, и тогда все остальное уже не имело бы значения.

Так что я самым тщательным образом прицелился и только тут почувствовал, как кровь стекает по груди, по спине и по ноге. Странно ощущать, что истекаешь кровью! Ну, как если бы ты вдруг стал источником, готовым вот-вот пересохнуть…

Но я все-таки навел прицел на этого скачущего как заяц бандита!

Я слышал крики и вопли радости других разбойников, движущихся в самом начале каньона, и краем глаза улавливал их тени, когда вся свора кинулась ко мне.

И все равно я был бы вполне доволен, достань моей правой руке силы спустить курок!

И мало-помалу мышцы стали сокращаться, а тот кролик на вершине скалы все скакал, прыгал и радостно вопил. Тогда моя винтовка вдруг взорвалась выстрелом, несказанно удивив и обрадовав меня, хоть отдача в раненое плечо отозвалась всплеском смертной муки во всем теле.

Скачущий кролик перестал плясать и подпрыгивать. Нет, словно ныряльщик, задумавший выполнить особо изящный и сложный прыжок с трамплина, он вытянулся с бровки скалы вперед и прянул вниз, войдя в глубокую черноту под скалой без ряби и всплеска.

Я немного посмеялся, глядя, как он падает. Теперь уж наверняка хотя бы одна жизнь, одна полновесная жизнь пойдет в уплату за мою. И я не испытывал никаких угрызений совести — лишь огромное облегчение. Смерть меня отныне не пугала — напротив, казалась самым простым делом на свете.

Я поглядел вперед, ожидая совсем близко увидеть окружавших меня бандитов и отлично понимая, что не смогу достаточно быстро взять прицел.

Но все мои противники поисчезали. Лишь одна пара ног мелькнула, когда какой-то тип нырнул за камень.

Я слышал, как перекликаются их удивленные и перепуганные голоса. Вдруг кто-то из разбойников с дикой злобой рявкнул:

— Так что, один проклятый щенок остановит тут всю банду? А ну, выволоките его оттуда и съешьте живьем!

И откуда-то снизу, от самой земли отозвался другой голос:

— Лопай сам! У меня что-то весь аппетит пропал…

Тут со всех сторон послышались смех, и крики, и улюлюканье, или все это мне померещилось? И только пару секунд спустя я сообразил, что это истерически хохочу я сам! Да, то был мой собственный голос!

Я взял себя в руки, но отголоски безумного хохота еще долго раскатывались вверх и вниз по всему ущелью.

На вершине скал по обе стороны от меня вновь заговорили винтовки, и еще одна пуля укусила меня, но я уже не мог определить, куда именно.

Я чувствовал, что засыпаю.

А это, я знал, предвещало близкую смерть. Так человек в снежной Арктике опасается сонного оцепенения, понимая, что это принесет ему погибель. А еще я смутно припоминал, что потеря крови вызывает головокружение и можно потерять рассудок.

О чем я думал в эти минуты?

Ну, главным образом о Дэне Порсоне, как ни стыдно в том признаваться. Думаю, на свете нашлись бы -герои, которые, попав в мое положение, были бы совершенно счастливы. Они с восторгом пожертвовали бы жизнью ради того, чтобы один законченный мерзавец угодил в руки правосудия, а двое хороших людей остались живы.

Но я не стану притворяться героем такого склада. В основном, как уже говорилось, я думал о Дэне Порсоне. Я жаждал, чтобы это он лежал здесь сейчас, чувствуя, как кровь струится по его телу, и корчился от боли, пронзающей каждую клеточку.

Но почему бандиты не накинулись на меня, когда я лежал там, беспомощный, почти потеряв сознание?

Ну, полагаю, у них перед глазами все еще явственно стоял тот малый, кувырнувшийся со скалы.

О, если бы каким-то чудом вышло так, что Дэн Порсон занял бы мое место, а я мог сидеть где-то под лучами настоящего, горячего солнца, наслаждаться теплом и непринужденно беседовать с Бобби Мид, рассказывая о самом ужасном моменте в моей жизни, когда я валялся на дне дикого ущелья, одна стена которого была совершенно белой от лунного света, а другую скрывала угольно-черная тень…

Мысли о Дэне Порсоне ушли.

Я вдруг понял, что сижу с Бобби Мид на веранде ее дома и рассказываю об этом самом, нынешнем своем лежании в ущелье. Я говорил, а где-то далеко грохотали винтовки, как будто неизвестные мне люди затеяли дурацкую стрельбу по мишеням.

И тут какой-то неясный, но куда более близкий шум ворвался в мое сознание.

Мгновенно меня оторвали от разговора с улыбающейся Бобби Мид, и я ощутил, что опять лежу на грубых камнях среди валунов, вокруг — эта проклятая долинка, зажатая меж высоких скал, из моего тела медленно сочится кровь и сам я становлюсь с каждой секундой все легче и невесомее.

Да, я все еще лежал там. Вдруг рядом дико заорали какие-то люди, и чьи-то ноги побежали прочь, топая по гравию.

А потом ущелье заполонил плавно нарастающий рев, и я удивился, уж не большой ли паводок двинул сюда мощный поток воды? Мне стало любопытно: если вода накроет меня с головой, окажусь ли я, потеряв столько крови, достаточно легким, чтобы, как щепка, запрыгать по волнам?

Но тут до меня дошло, что это не паводок, а цокот множества копыт. И еще я услышал человеческие голоса!

Люди из Кэтхилла! Лэнки! Блонди!

На миг я позабыл и о ранах, и о своей слабости.

Какие-то силы еще оставались в моей левой руке. Я ухватился ею за край одного валуна, кое-как втащил себя наверх и сел на камень. Тут я увидел, что кривую Дугу ущелья перерезал отряд выстроившихся в боевом порядке всадников. Это было самое прекрасное зрелище, какое когда-либо Бог являл глазам смертного!

И еще мне показалось, что со скал и из-за валунов в горловине ущелья доносится какой-то писк, как если бы кто-то давил ногами крыс.

Глава 43

СКВОЗЬ ТУМАН

В обморок я не падал, скорее, провалился в какую-то мглу, но полностью сознание не покидало меня ни на секунду. И я все помню. Особенно запомнилось, как Лэнки подхватил меня своими поразительно сильными руками и отнес к самой стене ущелья. Там он уложил меня на кучу попон, расстеленных поверх лапника.

Помню, кто-то сказал:

— Это испортит массу чертовски хороших лошадиных попон… — И сразу, запнувшись, голос добавил: — Я ничего такого не хотел сказать, просто…

На парня тут же гаркнули:

— Просто ты дурак и дешевка! Молчал бы лучше!

С ними был и доктор, не специально привезенный, а оказавшийся тут по чистой случайности. Один из тех врачей, что постоянно лезут в самую гущу событий, а следовательно, классный спец по всякого рода ранениям. Это и стало главной причиной того, что я пишу сейчас эти строки, хоть и немало удивляюсь, видя, как моя правая рука водит пером по бумаге, а не рука призрака.

Врач осмотрел меня и тут же провопил несколько распоряжений. Прежде всего он велел доставить из Кэтхилла лекарства, бинты и прочее, что надо для перевязки. И люди, развернув лошадей, опрометью поскакали в город.

— Боюсь, от этого будет мало проку… — проворчал доктор, — но мы сделаем для мальчугана все возможное.

Здоровенная лапища убрала мои волосы со лба, и я узнал Лэнки.

— Ты починишь его, док, — сказал он, — а я потрачу остаток жизни, чтобы отплатить тебе.

— К черту деньги! — рявкнул врач. — Много от них пользы этому малышу, после того как его эта забава довела до…

— Замолчи! — прикрикнул Лэнки. — Возможно, он слышит тебя. — Он нагнулся поближе. — Чего бы тебе сейчас хотелось, сынок?

— Воды… — прошелестел я.

— Ты уже выпил целый галлон, — заметил долговязый. — Как, док, можно ему еще?

— Доставь парню удовольствие, — махнул рукой тот.

Я получил воду, и Лэнки поддерживал мне голову, пока я пил.

Док продолжал перевязку. Тело ощущалось как плохо набитый тюфяк, но боль совсем исчезла.

— Что еще? — снова спросил Лэнки.

— Я бы хотел повидать Бобби Мид, если она не против тащиться в такую даль.

— За твоей Бобби уже послано, — успокоил меня мой друг.

— Вот как? — удивился я. — Ты обо всем успеваешь подумать заранее, Лэнки.

Я чувствовал, что засыпаю, но долговязый велел мне держаться изо всех сил. Я открыл глаза и полюбопытствовал, за что я должен держаться.

— Ну вот хотя бы за руку! — предложил он, протягивая мне свою лапищу. — А вот и Бобби! Бобби, ради Бога, спаси его!

Я смутно различал лицо девушки на фоне рассветного неба.

— Ну зачем ты так? — спокойно заметила она. — С ним все в порядке! Ты в полном порядке, слышишь, Нельс? Мы запросто вытащим тебя отсюда!

— Да, я уверен, что выпутаюсь, — пробормотал я, — но только я совсем засыпаю… или дело в чем-то еще? Кажется, я плоховато тебя вижу…

— Сегодня чертовски туманное утро, — услышал я голос Блонди. — Я и сам почти ничего не могу толком увидеть.

— Да, никто в такой туман и собственного носа не разглядит, — фыркнул Лэнки. — Все дело в проклятом тумане. А с тобой все нормально, малыш.

— Ага, я и сам знаю, что со мной ровно ничего не случилось, — уверил его я.

А потом я поинтересовался, что сталось с бандой.

— Четверо успели унести ноги, — сказал Лэнки. — А вот Экер как раз помер. Ты прикончил троих, сынок, а еще троих, если не больше, — ранил. Это была серьезная схватка.

— Это была великая битва, — уточнил суровый и мощный голос Роберта Мида.

— Это точно, — согласился я. — Так вы тоже здесь, сэр?

— Да, мой мальчик, — проворчал он.

— Я не могу как следует разглядеть вас… из-за тумана, — объяснил я.

— И я тоже плохо тебя вижу, — торопливо отозвался мистер Мид. — Ох уж этот чертов туман…

— Да, вся беда в нем, — подтвердил я.

— Тебе уже намного лучше, — заметил старик. — Помни, ты нам очень нужен, и поэтому должен непременно поправиться.

— Ты что, вздумала разреветься, как дура? — услышал я сердитое шипение Лэнки.

— Я не плачу, — так же тихо ответила Бобби, — просто солнечный зайчик попал в глаз.

Я смутно удивился, откуда взялся солнечный зайчик в такое дьявольски хмурое и туманное утро.

— А этот сукин сын Картер вполне созрел для виселицы, — продолжал болтать Лэнки. — Экер прожил достаточно долго, чтобы рассказать все о банде, как они с Картером заправляли ею, а Дон Педро с начала и до конца оставался безобидным мексиканским призраком, чьим именем эти двое прикрывали свои делишки.

— Можно теперь мне поговорить с ним? — спросил хорошо знакомый голос.

— Держись отсюда подальше и будь проклят, — отрывисто бросил доктор.

— Я и так уже проклят, — сказал голос.

— Привет, Дэн, — поздоровался я. — Где ты там?

— Вот он я, партнер, — ответил Дэн Порсон. — Тут, рядом с тобой. Ты меня видишь?

— Конечно, Дэн, — солгал я. — Только проклятый туман стеной стоит между нами. Все в порядке, Дэн.

— Знаешь, мне принесло бы много пользы, если б ты пару раз сказал, что я дерьмо и вонючка. Все на свете знают, кто я такой, но хотелось бы услышать это от тебя, — проговорил Дэн Порсон.

— Да с тобой все в норме, Дэн, — успокоил его я, внезапно почувствовав, что мысленным взором могу видеть намного яснее и четче, чем глазами. — Тебе дали неправильную установку, вот и все. Твой отец подавал тебе плохой пример, а ступив на неверную дорожку, ты так и шел по ней. Но теперь все будет хорошо.

— Ты прощаешь меня, Нельс? — выдохнул он..

— Да, — ответил я.

— Господи! — возопил Порсон-младший. — Ты настоящий мужчина, Нельс!

— Ты, осел, перестань реветь и вали отсюда, — приказал Лэнки. — Ты говоришь так, будто что-то должно произойти. Но ничего не случится, уверяю тебя, кроме того, что он выживет!

— Да, я, конечно, выберусь из этой передряги, — пробормотал я.

Стало тяжело дышать.

— Бобби… — позвал я.

— Я здесь, — слабым голосом откликнулась девушка.

— Бобби, — попросил я, — ухвати меня покрепче, я, по-моему, куда-то проваливаюсь.

— Посмотри! — вскрикнула она. — Я держу тебя всей силой своей души!

Мои глаза открылись, и я вдруг увидел ее лицо совершенно отчетливо, как и ослепительно золотой рассвет, а еще я заметил, что глаза у девушки покраснели от слез, но она улыбалась, как если бы плакала от счастья. И эта улыбка чудесным образом согрела меня.

После этого мне дали наконец уснуть.

Конечно, я должен был умереть. И доктор заявил об этом совершенно недвусмысленно. Он уверяет, что у меня не было ни единого в мире шанса выжить и он знал это с самого начала, даже готов был прозакладывать всю свою профессиональную репутацию, что я отправлюсь на тот свет, и без проволочек.

Но Лэнки твердит, что у Бобби слишком крепкая хватка и она так просто меня бы не отпустила.

А Бобби клянется, что это Лэнки спас меня, потому как, едва я чуть-чуть пришел в себя и начал бессвязно лепетать какой-то вздор, долговязый принялся рассказывать мне еще более нелепую и бессмысленную историю. Но похоже, рассказ доставил мне удовольствие. Потом я снова уснул, а проснулся, уже ухватившись за жизнь одним ноготком.

Вот, в общем, и вся история.

Картер?

Ну, Картер всех поразил, отказавшись от адвоката, и защищал себя сам. Так или иначе, этот краснобай ухитрился-таки выболтать себе жизнь! Думаю, со временем язык поможет ему выбраться и из тюрьмы.

Но я не возражаю против этого. Да и вообще против чего-либо. За все эти годы я не мог ни единому человеку пожелать беды, поскольку сам я поразительно, невероятно, сверхъестественно счастлив.

Бобби, кажется, все-таки затаила больше злости и с крайним негодованием говорит о слухах, будто Картер делает много добра, спасая души других заключенных.

Ну, он всегда умел обрушивать потоки слов в нужное русло и таким образом добиваться своего.

Что касается Лэнки, то он не слишком-то много времени проводит с нами. Мой долговязый друг находит жизнь на ранчо чересчур однообразной. Мы никогда не знаем, в какой момент он опять сорвется с места. И не в силах угадать, когда он вернется. Но никто не назовет неудачным день, когда Лэнки вдруг является как ни в чем не бывало и, вытянув под столом длинные ноги, заявляет что-нибудь вроде: «Кстати, Бобби, это напоминает мне о тех временах, когда мы с одним джентльменом из Колорадо…»

Примечания

1

Lanky — долговязый (англ.).

2

Здесь — игра слов: Cat Hill, Rat Hill; Cat — кот; rat — крыса, предатель, мерзкий тип (англ.)


home | my bookshelf | | Остаться в живых |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу