Book: Кружево-2



Кружево-2

Ширли Конран

Кружево-2

ПИТЕРУ С ЛЮБОВЬЮ

ПРОЛОГ

31 АВГУСТА 1979 ГОДА

«Это самая дорогая в мире грудь», – думала Лили, водя губкой по своей золотистой коже. Мыльная пена кружевными узорами спадала с ее округлых форм. Дотронувшись до крепкого, цвета корицы соска, Лили испытала почти чувственное удовольствие. Изящными, с длинными накрашенными ногтями пальцами она повернула старомодный слоновой кости кран горячей воды и поднесла мягкую губку ко второй груди. И вновь все ее тело завибрировало в ответ: казалось, будто соски подключены к некоей невидимой сети сексуального напряжения. Все было в отличной форме. «В полной готовности», как говорят обычно техники после проверки декораций на съемочной площадке. Но нежные окружности, поднимавшиеся почти от самых ключиц, были не просто «в полной готовности». Грудь была для Лили паспортом, разрешением на получение работы, талоном на обед, а теперь и целым состоянием. Компания «Омниум пикчерз» оценивала ее грудь в семизначную сумму, которой определялся гонорар за исполнение роли Елены Троянской.

«Впрочем, теперь эта грудь другим приносит доход куда больший, чем мне, – размышляла Лили, – но все же в течение последних пятнадцати лет вся моя судьба зависела от этих двух фунтов[1] плоти, для меня самой значившей не больше, чем колени».

Лили вздохнула, отбросила губку и вылезла из переполнившейся ванны, неосторожно выплеснув целую лужу воды на розовый мраморный пол. Завернувшись в лютикового цвета полотенце, она прошла в комнату. На маленьком столике стояло блюдо с нарезанным на дольки инжиром. Положив кусочек в рот, Лили скользнула взглядом по валявшейся здесь же газете. «Кажется, 1979 год не стал удачным для президента Картера», – думала она, читая о нападении на американское посольство в Иране и захвате заложников. Лили на собственном опыте знала, что значит столкнуться лицом к лицу с отчаянной жестокостью.

Родившись в Швейцарии, Лили совершенно не помнила свою родную мать, всегда остававшуюся для нее таинственной незнакомкой, а когда девочке было шесть лет, она со своими приемными родителями отправилась на каникулы в Венгрию, и там они попали в мясорубку событий 1956 года. На глазах у девочки охрана расстреляла ее любимых «папу и маму», не успевших вовремя покинуть страну. Из австрийского лагеря беженцев ее отправили в Париж, где Лили приняла стареющая бездетная супружеская чета. Таким образом, в возрасте семи лет она стала бесплатной прислугой в доме мадам и месье Сардо, не перестававшей мечтать о любви, спокойствии и счастье, которые она знавала когда-то и которые надеялась обрести вновь. При подобных обстоятельствах богатому американскому повесе ничего не стоило соблазнить Лили и уж тем более – бросить ее, когда выяснилось, что девушка беременна. Вышвырнутая Сардо из дома, Лили сумела заработать денег на аборт, снявшись обнаженной для календаря, одного из тех, которые водители грузовиков наклеивают обычно на лобовое стекло. В мгновение ока Лили стала знаменитой моделью для подобного рода фотопродукции. Растерянная, беспомощная, затерроризированная своим менеджером, она была просто спасена Джо Старкосом – греческим судовладельцем, который помог ей развить ее природный талант к живописи и актерскому мастерству и превратил затравленное дитя трущоб, неспособное отличить секс от любви, в роскошную, с безупречными манерами красавицу.

После того как Джо погиб в автомобильной катастрофе, Лили искала забвения в работе, а вскоре начался ее знаменитый роман с Абдуллой – королем Сидона, крошечного и сказочно богатого нефтью государства в Персидском заливе. Но Лили не могла долго мириться со своим статусом при Сидонском дворе, одними определявшимся как «неофициальная подруга короля», другими – «западная проститутка». Она вернулась домой, в Париж, где по-прежнему надеялась найти достоинство, мир и любовь. И по-прежнему не находила.

Печально вздохнув, Лили отодвинула в сторону «Геральд трибюн» и вышла на балкон, откуда открывался вид на зеленоватые воды Босфора. Вокруг на фоне ясного голубого неба сверкали купола и минареты Стамбула. Снизу приглушенно доносился городской шум, в котором голоса людей, звонки велосипедов, блеяние овец сливались с монотонным гулом транспорта. Лили крепче стянула на плечах полотенце. Ей приходилось бывать и в гораздо худших местах. И везде она пыталась обрести любовь, покой и счастье.

В азиатской стороне города также приветливо светило солнце, и в его лучах мирно поблескивали «смит и вессон магнум», «узи» девятимиллиметрового калибра, «Калашников» и две ручные гранаты. Они лежали на шатком столике в небольшой комнате, где отчетливо чувствовался запах марихуаны.

Он боялся проносить весь этот груз через таможню, но в Стамбуле четко соблюдал необходимые инструкции, и все прошло гладко. В небольшом кафе на базаре он заказал две чашечки кофе, потом, сославшись на то, что кофе недостаточно крепок, отослал их обратно. Через несколько минут перед его столиком вырос человек в темном костюме, и он последовал за незнакомцем по узким запутанным улочкам, потом они поднялись по грязной вонючей лестнице и вошли в небольшую темную комнату, где он показал свой паспорт. Из небольшого количества оружия, ему предоставленного, он, сознавая, что ни на что особо рассчитывать не приходится, выбрал три вида.

Он надеялся на «магнум», потому что из него можно было бы уложить наповал кого угодно, даже великана. Пулемет «узи» было легко достать на Ближнем Востоке: он был на вооружении у израильской армии. Он весил семь с половиной фунтов и был самым миниатюрным из всех пулеметов. «Узи» выстреливал 600 патронов в минуту, и их было легко достать. Человек выбрал также «Калашников» – за удобство в обращении и надежность. Бог знает, как этот автомат оказался в Стамбуле, – модель 56-го года, с деревянным прикладом, но, однако, весьма полезная штуковина.

Рядом лежали горкой насыпанные пули, моток нейлоновой веревки, стеклянная пол-литровая бутылка с прозрачным раствором, несколько хирургических бинтов, две карты города и номер журнала «Пипл».

Мужчина подошел к окну и стал медленно оглядывать противоположный берег в полевой бинокль. Показались пологие холмы, поросшие кипарисами и елями. «Слишком высоко взял», – подумал он и исправил ошибку. Теперь он увидел нагромождение зданий, увенчанных минаретами, – все еще высоко. Потом он наконец отрегулировал уровень, но коричневые, налезающие друг на друга дома были до странности похожи, и только возвышающийся в стороне дворец: или мечеть служили ориентирами. Человек раздраженно уставился на карту, а потом вновь прильнул к окулярам. На этот раз он неспешно осматривал прибрежную полосу.

Заметив паром, мужчина отрегулировал бинокль таким образом, чтобы можно было рассмотреть лица пассажиров. Потом, повернув бинокль чуть вправо, он увидел солнечный отблеск в окнах дворца, маленький парк, окруженный багряником, и полуразрушенные стены фортификационной башни. В конце концов со вздохом облегчения он обнаружил большое терракотового цвета здание у самой кромки воды. Постепенно он переводил взгляд от одного окна к другому, начав с самых верхних этажей и потихоньку спускаясь все ниже и ниже. Он видел, что некоторые из окон выходили на маленькие изогнутые балкончики, нависающие над водой, подобно белым птичьим клеткам. Вдруг створки одной из балконных дверей раздвинулись, и появилась Лили, обмотанная золотистого цвета полотенцем.

Мужчина уронил бинокль и схватил номер журнала «Пипл». Эти карие миндалевидные глаза, копна черных волос, проступающие сквозь ткань полотенца груди не узнать было нельзя. Он обнаружил даже больше, чем ожидал.

Лили вернулась с балкона в гостиную, положила в рот еще одну дольку инжира и прошла к платяному шкафу. Свободный белый льняной балахон, кажется, был единственным одеянием, в котором можно рискнуть пройтись по базару без того, чтобы каждую секунду ощущать на себе прикосновение чьих-нибудь похотливых пальцев. Вчера, например, обернувшись, чтобы узнать, кто так бесстыдно ее хватанул, она увидела десятилетнего мальчишку. Лили сунула ноги в сандалии из змеиной кожи, скрепила копну черных волос старинным черепаховым гребнем и нанесла на лицо совсем чуть-чуть грима: к счастью, сегодня ей не надо будет фотографироваться. Оставив одежду и косметику валяться разбросанными в беспорядке по всему номеру, она постучала в соседнюю дверь.

– Это ты, Лили? Входи, милая. Я жду, чтобы это высохло, – в озабоченном голосе за дверью слышались интонации Луизианы. Санди Бауривер (урожденная Фланаган) заканчивала деликатную работу по реставрации маникюра, так как на одном из пальцев на прежнем слое лака образовалась едва заметная маленькая трещинка. В ее положении Санди не могла себе позволить появиться на людях, когда что-то в ее внешности хоть на миллиметр отступало от канона. Лили прошлась по роскошной, отделанной парчой комнате и взяла в руки безвкусную диадему, небрежно болтающуюся на мраморном ухе Александра Великого, чей бюст украшал номер Санди.

Лили осторожно водрузила корону себе на голову.

– Как ты умудряешься ее носить, Санди?

– На заколках. Однажды я забыла про них, и эта чертова штуковина покатилась по площади Черчилля. – Она подняла глаза на Лили. – Тебе очень идет, милая. Может быть, сегодня ты побудешь Мисс Мира, а я прошвырнусь по магазинам?

– Нет уж. Ее подобает носить тебе.

Лили вернула корону на прежнее место. Санди никогда не упускала возможности сказать что-нибудь приятное, точно так же как многие другие при любом удобном случае пытались сказать гадость. «Трудно даже поверить, что она могла участвовать в жестоком состязании за эту гнусного вида побрякушку», – думала Лили, наблюдая за тем, как девушка надевала алые босоножки на высоких каблуках.

– Я бы от таких каблучищ давно стала калекой.

– Что делать, милая, мне пришлось к ним привыкнуть. – Санди прошла в ванную, где сняла горячие бигуди со своей роскошной, чуть рыжеватой копны волос. Волосы Санди и сами по себе вились, но она предпочитала аккуратно, симметрично уложенные искусственные кудряшки.

– Пошли, отыщем твою мамочку! – Санди усмехнулась при мысли о том, с какими двумя знаменитостями ей довелось путешествовать.

На верхней площадке огромной лестницы, ведущей в фойе отеля «Гарун аль-Рашид», Санди оперлась на руку Лили, и они вдвоем начали осторожно спускаться по скользким мраморным ступенькам. Внизу, у подножия лестницы, их поджидала небольшого роста изящная женщина в красном шелковом платье.

Джуди Джордан – издательница «Вэв!», журнала для работающих женщин, отнюдь не была уверена, что ей доставляет особое удовольствие путешествие в компании двух самых красивых женщин мира, одна из которых является к тому же ее давно потерянной дочерью.

Гид в черных мешковатых брюках проводил женщин к воротам их утопающего в розах отеля. Когда-то это был летний дворец султана, построенный у самой воды, чтобы в нем было прохладнее.

– Куда мы сегодня отправимся? – спросила Лили, когда все трое уселись завтракать.

– Вон туда! – махнула рукой Джуди. – В Топкапский дворец, где жили султаны Оттоманской империи. Видите нагромождение куполов на холме? Это он. Вас обеих там будут фотографировать.

– Как! И меня тоже? – воскликнула Лили. – Но я не накрашена.

Джуди взглянула на нее, подумав о том, что именно терпение является едва ли не главной добродетелью матери.

– Да, Лили. Я же предупреждала тебя вчера вечером, что нужны будут фотографии вас обеих. И ты чудесно выглядишь.

«Конечно, Лили чудесно выглядит, причем всегда, – с грустью подумала Джуди. – Я тоже чудесно выглядела, когда мне было столько лет, сколько ей сейчас. Я и теперь, если соблюдаю диету, гуляю каждый день на свежем воздухе и пью вино только на Рождество, тоже выгляжу неплохо. Но не так, как в возрасте Лили».

Джуди знала, что в красном платье с юбкой в мягкую складку, которое было на ней сегодня, ее фигура все еще казалась по-девичьи стройной. И сама Джуди, несмотря на все свои теперешние проблемы, производила впечатление юного, трогательного и беззащитного существа.

«Я бы ни за что не стала участвовать в таком хлопотном деле, как конкурс красоты, не будь я так подавлена, Лили так неосторожна, а Том так рискован в ведении дел», – вздохнула она про себя.

Существовала и еще одна проблема. После года пребывания в роли матери Лили и недели совместного путешествия с восемнадцатилетней Санди, Джуди пришлось признать, что сама она принадлежит к другому поколению, и от этого признания ей стало не по себе. Нет, конечно, она не ревновала, а просто чувствовала дискомфорт. И теперь она не сомневалась, что миллионы читательниц ее журнала точно так же переживают эту проблему.

Отдача всей себя без остатка идее журнала и умение вовремя прислушаться к собственным инстинктам принесли Джуди Джордан ее первый миллион долларов.

Из двух именитых попутчиц Джуди ее собственная дочь, Лили, причиняла ей гораздо больше беспокойства. Для Джуди элегантность всегда означала чистые волосы, простой и изящный костюм, а отнюдь не дорогие украшения, намеренно сделанные под побрякушки, или волосы, тщательно причесанные таким образом, чтобы выглядеть грязными и всклокоченными. Как бы то ни было, обретя свою потерянную дочь, Джуди перестала спорить до хрипоты с редактором отдела моды, когда та предлагала для публикации в «Вэв!» модели, представляющие собой некое подобие рыболовецких сетей.

Лили, сидевшая за столиком спиной к проливу, в свою очередь страстно корила себя за рассеянность. И как только она могла забыть о назначенных на сегодня съемках? Наклонившись к матери, она вкрадчиво прошептала:

– Мне так жаль, что я забыла. Спасибо тебе, Джуди, что ты уговорила меня отправиться с тобой в эту поездку.

Джуди вежливо улыбнулась в ответ, с радостью приняв предложение о примирении. Впрочем, они с Лили всегда относились друг к другу с подчеркнутой вежливостью. Джуди просто не представляла себе, как можно быть невежливой с дочерью. Настоящая мать плюет на вежливость. Она может накричать на дочь, устроить скандал, когда ты отказываешься пододеть теплые рейтузы, а потом отдать тебе свою роскошную шубу, «чтобы девочке было в чем выйти». Настоящая мать стирает твою одежду, а в каждом бутерброде, приготовленном к ужину, есть частичка ее тепла и заботы. Мать всегда пристает к тебе с калошами (надень, сними, опять надень»), а ты нарочито игнорируешь ее или устраиваешь театральную сцену, но знаешь – она ворчит, потому что заботится о тебе. Каждую минуту между матерью и дочерью возникают тысячи не видимых постороннему глазу связующих нитей, создающих комфортное ощущение близости, которое, должно быть, испытывает щенок, когда он лежит, согревшись в корзине под шерстяным одеялом. Без всяких объяснений мать знает, что ты любишь козий сыр и терпеть не можешь тетушку Берту. Ею изучены причуды твоего темперамента, и она умеет погасить искры гнева до того, как вспыхнет пожар. Между Джуди и Лили существовали симпатия, уважение и даже зачатки трогательной дружбы, но – и обе они это осознавали – любви пока не было. Оставалось надеяться на это «пока». Лили смотрела на развевающиеся по ветру короткие светлые волосы Джуди. Она всегда представляла себе свою таинственную незнакомку-мать в образе тихой, доброй мадонны – чуть полноватой женщины в неизменном фартуке, всегда занятой приготовлением чего-нибудь очень вкусненького на старомодной газовой плите. Но когда около года назад Лили удалось наконец найти свою настоящую мать, ею оказалась знаменитая, гордая в своем одиночестве женщина, а отнюдь не уютное домашнее существо из полугрез.

Обе они, и Джуди и Лили, были одиноки, и обе страдали от этого. И обе вели себя так, как, по их представлениям, должны вести себя мать и дочь. Причем обе, даже не осознавая того, уже нанесли друг другу тысячи болезненных ударов, хотя каждой казалось, что она поступает абсолютно в соответствии с ситуацией. Лили приложила невероятные усилия, чтобы разыскать мать, но теперь ей непросто было разобраться в мешанине собственных чувств. Лили была прирожденной актрисой. Своей славой она была обязана в первую очередь природной одаренности, со временем отшлифованной и превратившейся в высокое мастерство. Она почти всегда играла «со слуха», ведомая собственным чутьем, но самой ей казалась слишком подозрительной та легкость, с которой она могла ввести себя в любое состояние духа. Лили не хотела изображать любовь. Она стремилась к подлинному чувству. Стремилась к тому, чего всю жизнь была лишена: к материнской любви. И именно этой любви у Лили по-прежнему не было. Она ощущала это всем нутром, каждой клеточкой своего организма, но отказывалась смириться с тем, что так будет всегда, и продолжала на ощупь идти навстречу матери.



Существовало еще одно обстоятельство, которое, как опасалась Лили, могло разрушить их с таким трудом выстраивающиеся взаимоотношения. Лили знала и по собственному опыту, и из наблюдения за работой других, что, когда режиссер просит актера сыграть любовь, из самых глубин существа вдруг поднимается приступ дикой ярости, за которым следует нервный срыв. Еще и поэтому Лили опасалась играть любовь к матери, боялась, что это сможет всколыхнуть совсем другие эмоции, вызванные прощенным, но не забытым предательством Джуди.

Лили наклонилась к Джуди.

– А после съемок я смогу отправиться за покупками? Мне хотелось бы приобрести ковер на Большом базаре.

– Хорошо. Только давай я пойду с тобой. Вдвоем легче торговаться. Тебе сбавят цену, если я буду стоять рядом с кислой физиономией. Вообще есть железное правило: надо предлагать им треть их цены и соглашаться на половину.

– Это не совсем то, что я имела в виду. Я хотела сделать тебе подарок: выбрать самый красивый на всем базаре ковер.

– Как мило с твоей стороны, Лили! Но, ты же знаешь, в этом нет необходимости.

Сама того четко не осознавая, Лили полагала, что ее настоящая мать должна быть точной копией столь любимой приемной матери – Анжелины. И так же бедна, как Анжелина. Лили надеялась, что сможет выказать любовь к матери, помогая ей материально. Она не раз грезила наяву о том, как поведет мать в самый дорогой магазин и купит той в подарок роскошную, первую в жизни шубу. Но неожиданно мать оказалась обладательницей миллионного состояния. А Лили тем не менее все продолжала делать ей дорогие подарки, чем немало смущала Джуди. Как, впрочем, смущали Джуди и любые проявления нежности, особенно прикосновения. Ее строгие баптисты-родители никогда не целовали и не ласкали ни друг друга, ни детей. Для них любое прикосновение было связано в первую очередь с сексом, а не с душевной привязанностью.

Лили осознавала одиночество матери, хотя та его яростно отрицала. Джуди достигла всего, что входит в понятие успех. Ее имя регулярно появлялось в колонках светской хроники всех ведущих газет, она одевалась у дорогих модельеров, у нее были горничные, секретарши, квартира на Восточной стороне, дом на Лонг-Айленде, множество друзей-мужчин и три замечательные подруги-женщины, но никого близкого. И возможно, причиной этого одиночества было неотступное чувство вины. В течение многих лет Джуди ощущала себя виновной в том, что бросила собственного ребенка, виновной в смерти дочери, виновной, что жизнь повернулась иначе, чем она ожидала.

Как бы Джуди ни оправдывала свои действия, сколько бы добрые друзья ни уверяли ее, что она ни в чем не виновата, один факт оставался неоспоримым: она бросила собственную дочь, когда той было всего три месяца.

Да, тому можно было найти множество оправданий. Джуди была всего лишь шестнадцатилетней студенткой, изучающей иностранные языки, когда ее изнасиловали. Три богатые подруги Джуди, как и она, обучающиеся в Швейцарии, помогли оплатить пребывание в больнице при родах девочки, а потом – ее воспитание. Но, как ни старалась Джуди, сколько ни взваливала на себя непосильного труда, успех поначалу казался ей недостижимым миражем и, в каком бы направлении она ни шла, дорога непременно оканчивалась тупиком. И в то же время Джуди прекрасно понимала, что обязана преуспеть, ведь, даже если забыть о собственных амбициях, только успех и деньги могли позволить забрать обратно дочь и воспитывать ее самой. И все поражения ранней юности оставили у Джуди комплекс неудачницы, чувство, что она никем не любима и никому не нужна.

Со всем жизнерадостным невежеством, свойственным юности, Джуди полагала, что за напряженной самоотверженной работой должен обязательно последовать успех. Она еще не сознавала, что можно вложить все свое сердце и способности в работу, но обстоятельства редко складываются удачно для тех, кто лишь «в меру» привлекателен. И ты ощущаешь страшное разочарование, когда другие, менее одаренные люди получают принадлежащее тебе по праву.

Да, конечно, на долю Лили выпало немало страданий, но зато теперь она обладала всем, чего у Джуди в свое время не было и в помине, – красотой, сексапильностью, деньгами и временем. Временем, чтобы сниматься и чтобы отправиться куда-нибудь вечером развлечься, не будучи измотанной непосильной работой. Временем для мужчин. Джуди помнила свои мучительные размышления о том, добьется ли она успеха до того, как состарится и потеряет привлекательность, сможет ли когда-нибудь купить замечательное платье и отправиться в какое-нибудь замечательное место и встретить там замечательного парня…

Вполне возможно, всего этого было бы легче достичь, окажись Джуди по-женски более привлекательна. Джуди было стыдно сознаться в этом даже самой себе, но она ревновала к красоте Лили…

А мужчина на азиатской стороне города все продолжал, водя биноклем, продираться взглядом сквозь толпу мальчишек, продающих жевательную резинку и талисманы от сглаза, пока не обнаружил паром, за одним из столиков которого завтракали три знаменитые женщины.

– Джуди, возникли проблемы, – с места в карьер начал фотограф, встретивший их в Топкапском дворце. – В гареме невозможно снимать, это запрещено.

Люди, лучше знавшие мисс Джордан, обычно не употребляли в разговоре с ней слово «невозможно». Если же все-таки кто-либо допускал такую неосторожность, она, гордо задрав свой маленький носик, отвечала: «Только невозможные люди говорят – невозможно!» или проще: «Это должно быть сделано».

На сей раз Джуди со всей категоричностью заявила:

– Мы должны провести эту съемку в гареме. Статья уже сдана, заголовки согласованы, фотопленка сегодня же вечером отправится в Нью-Йорк, и снимки будут опубликованы в пятницу. – Она обернулась к гиду из Стамбульского туристического бюро. – В чем проблемы?

– Гарем огромен… – начал было тот.

– И неужели там не найдется места, чтобы мы могли сделать несколько кадров? Тем более что с вашим начальством все оговорено.

– Здесь, должно быть, какая-то ошибка. Фотографировать строжайше запрещено, так как ведутся реставрационные работы.

– Но неужели нет ни одной доступной комнаты?

– Пожалуйста, поймите меня правильно, мадам. Топкапский дворец – наша национальная гордость, и правительство будет страшно огорчено, если на снимках он предстанет не в лучшем своем виде. К тому же все самые красивые комнаты находятся в той части Топкапского дворца, которая открыта для посещения. Пойдемте, я вам покажу.

– О'кей! Давайте посмотрим! – Взглянув на часы, Джуди быстро прикинула, что времени хватит и на небольшую экскурсию, и на съемку.

– Как, ты думаешь, мы будем выглядеть, пройдя по всем этим лабиринтам? – прошептала Санди, обернувшись к Лили.

– Скверно, – отрезала Лили, вполуха прислушиваясь к быстрой, с заметным акцентом речи гида, рассказывающего историю любимой наложницы султана.

– И что, это всегда так? – не унималась Санди. Ей все еще не хотелось верить, что излучающая сияние и блеск жизнь далекой звезды при близком рассмотрении оказывается совсем не такой притягательной.

– Да, – ответила Лили. – Ты всегда куда-то спешишь и останавливаешься только в аэропорту. В сущности, ничего не видишь в своей жизни, кроме пыльных гримерок и съемочных павильонов. Ты не можешь сходить на дискотеку, потому что боишься проснуться назавтра с мешками под глазами, не можешь позагорать, иначе в одних кадрах окажешься светлее, чем в других, почти не можешь есть то, что едят все нормальные люди, чтобы не похудеть или не растолстеть. Ну так и что?! В чем, скажи мне, притягательность успеха?

– Девочки, пора готовиться к съемке, – прервала их Джуди. – Будем фотографироваться в столовой султана.

Она провела Лили и Санди в небольшую комнату, стены и потолок которой были украшены позолоченными рельефами с изображением лилий и роз, персиков и гранатов. Фотограф с озабоченным видом изучал показания экспонометра.

– Боюсь, что вся эта буйная флора на фотографиях выйдет размазанной, как овсянка по тарелке.

– Тогда давайте сделаем несколько кадров во дворе возле гарема. Там нормальное освещение, – предложила Джуди.

После того как съемка была закончена и пленка отправлена в аэропорт, Санди с фотографом вернулись во дворец, чтобы еще раз его спокойно осмотреть.

– В конце концов, милая, – заявила Санди, когда они с Лили выходили из сокровищницы султана, – не так уж часто мне доводилось видеть рубин величиной с голубиное яйцо.

Попрощавшись с Санди, Джуди и Лили уселись в автомобиль, с облегчением сбросили с ног туфли и попросили отвезти их на Большой базар.

Когда они уже выходили из машины, изящная, из змеиной кожи сумочка Лили соскользнула с плеча, раскрылась и все содержимое высыпалось наружу: серебряная мелочь, блеск для губ, письма… Лили стала поспешно запихивать все обратно, но Джуди успела заметить письмо в авиаконверте.

– Не спеши, Лили! – голос Джуди дрожал от гнева. – Он все еще тебе пишет, да?

Лили уже открыла было рот, чтобы ответить, но промолчала. В конце концов, все, что бы она сейчас ни сказала, прозвучит ложью.

А Джуди не могла сдержаться:

– Неужели ты думаешь, что я не узнаю почерк своего любовника, хотя бы и после стольких месяцев?

– Джуди, я не могу заставить Марка не писать мне. Но я-то с ним не поддерживаю отношений. И у нас с ним никогда ничего не было, ты же знаешь…

– Но он хочет тебя, Лили, не правда ли? А меня он больше не хочет! – Джуди понимала, что ей необходимо остановиться, но теперь уже не могла: слишком долго она носила свои обиды в себе. – Не пытайся уверить меня, будто не знала, что Марк в тебя влюбился тогда, в Нью-Йорке. Не притворяйся, будто не знаешь, какое впечатление ты производишь на мужчин. Ты, Лили, – самый знаменитый секс-символ мира! – Джуди знала, что наносит удар по самому уязвимому месту дочери.

– Ты несправедлива, Джуди! За кого ты меня принимаешь?

Но Джуди уже окончательно потеряла контроль над собой.

Ее захлестнули ревность, отчаяние и страх:

– За женщину, которая способна соблазнить любовника матери и разрушить дело матери, вот за кого! – бросила она в лицо дочери.

Из глаз Лили хлынули слезы ярости.

– Ты невыносима! Лучше бы я тебя никогда не встретила! Я не желаю больше тебя видеть!

Она развернулась, смешалась с толпой и исчезла. Джуди печально смотрела в ту сторону, куда удалилась дочь. Их громкие, срывающиеся голоса, их лица, искаженные болью и гневом, остались незамеченными в шумной, суетливой толпе. Но обе женщины знали, что игра окончена. За считанные минуты хрупкая стабильность отношений, которую обе пытались установить, рухнула.

Мужчина с биноклем видел, что они ссорились, что Лили залилась слезами и исчезла за серыми каменными воротами базара. Он быстро двинулся за ней, расталкивая локтями прохожих, озабоченный лишь одним: не упустить Лили из виду.

– Где, черт возьми, может быть Лили? Она никогда не уходила одна так надолго!

– Вы же знаете, ходить одной для нее – высший шик, – напомнила Санди. Закинув ноги на поручни балкона и усевшись поглубже в кресло, она наблюдала, как тяжелая грозовая туча собиралась за минаретом. – Она ведь не переносит весь этот звездный антураж. Большинство знаменитых актрис шагу не могут ступить без сопровождения прессы, охраны, ассистентов со студии и собственного парикмахера. А Лили именно это больше всего ненавидит, хотя никто не умеет так эффектно появляться на людях, как она. Лили, конечно, не Гарбо, но весь тот шум, блеск, суету, которые я, например, обожаю, она не выносит.

– Да, но она прекрасно знает, что через десять минут у нас назначена встреча с представителями агентства.

– Ну, может быть, она просто не хочет с ними встречаться. И вообще, почему бы нам не сходить поесть? – Санди поднялась со стула и затянула молнию на своем золотистом комбинезоне. – А Лили к нам присоединится, когда появится.

Но когда Джуди попыталась оставить Лили записку, консьерж кивнул на ключ от номера Лили, лежащий в ячейке.

– Мисс Лили ушла несколько часов назад и с тех пор не возвращалась. Нет, не одна. В сопровождении мужчины.

– Какого мужчины?

– Он не живет в нашем отеле. Может быть, турок. Я не помню, как он был одет. Кажется, в темный костюм. – Служащие самого дорогого отеля Стамбула говорили на безупречном английском.

– Как странно, мы же здесь никого не знаем, кроме людей из агентства, – задумчиво произнесла Санди, когда они прошли в столовую. Джуди молчала.

Пока сотрудники агентства в сверхвежливой манере обсуждали с ними деловые проблемы, на столе один за другим появлялись блюда с заманчивыми названиями: «Обморок святого» (баклажаны, фаршированные помидорами, луком и чесноком), «Наслаждение султана» (тушеная баранина с луком и томатами), «Женский пупок» (пирожные с орехами и взбитым кремом). Потом свет был приглушен, а на сцене несколько пухлых женщин в одеянии из ярко-розового газа начали исполнять танец живота. Их сменил пожиратель огня, а затем на сцене появился укротитель змей. И до двух часов ночи, пока последняя кобра не улеглась обратно в корзину дрессировщика, Джуди не удавалось встать и уйти.

Но, вернувшись в отель, она забеспокоилась еще больше: ключ от номера Лили по-прежнему торчал в ячейке.

– Стамбул – не тот город, по которому девушке стоит гулять с незнакомым мужчиной, – раздраженно заметила она, обращаясь к Санди. – Как бы ни была Лили сердита, она могла бы оставить нам записку. В конце концов, ей же самой будет неприятно, когда ее начнет разыскивать полиция.

Все более ощущая свою вину, Джуди добавила:

– Пожалуй, в полицию нам лучше пока не обращаться. Если Лили решила просто покрутить роман, мы поставим ее в смешное положение.

Санди кивнула.

Едва проснувшись, Джуди набрала номер Лили. Никто не ответил. Тогда, наспех запахнувшись в длинный шелковый халат, она заторопилась вниз, в приемную. Но вчерашняя смена уже ушла. Новый дежурный, очень нервный молодой человек, наотрез отказался выдать ключи от номера Лили. Джуди потребовала, чтобы вызвали директора гостиницы, и вскоре они уже поднимались вдвоем по мраморной лестнице. Встревоженная Санди осталась ждать их в коридоре, за двойной дверью номера Лили.

Джуди в сопровождении директора отеля, быстро пройдя через гостиную, распахнула дверь в спальню. Розовый шелковый балдахин над роскошной старинной кроватью был стянут золотым шнуром, бархатные подушки с кружевной отделкой оказались не смяты, равно как и простыни цвета слоновой кости. Не вызывало сомнений, что постель оставалась именно в том виде, как ее застелила горничная сутки назад.

Санди вбежала в комнату и открыла дверь платяного шкафа. «Все ее вещи на месте». Она заглянула в ванную. На полочке перед зеркалом, как всегда у Лили, была в беспорядке разбросана косметика.

Санди вернулась в гостиную, где застала Джуди сидящей на корточках перед огромным цилиндрической формы свертком в коричневой крафтовой бумаге.

– Лили, наверное, принесла это с базара.

– Может быть, человек, с которым ушла Лили, был торговцем коврами? – задумчиво произнесла Санди.

– А может, она просто встретила на рынке кого-нибудь из знакомых? – предположила Джуди.

Санди всегда говорила людям то, что им больше всего хотелось бы услышать в этот момент.

– Вполне вероятно, что Лили познакомилась с каким-нибудь парнем приятной наружности и решила немного поразвлечься, – попыталась она успокоить Джуди.

Услышав тихий скрип двери, обе женщины радостно вскочили.

– Лили! Слава Богу! Наконец-то… – и вдруг обе разом смолкли. В дверях стоял мальчик-посыльный с огромным букетом красных роз.

– Господи! Кому это пришло в голову присылать нам розы, когда все знают, что мы завтра уезжаем? – в изумлении воскликнула Джуди.

Санди взяла у посыльного букет и с удивлением извлекла спрятанный туда конверт. Не распечатывая, она протянула его Джуди. Та пробежала глазами вложенную в конверт открытку и со стоном отбросила ее в сторону:

– Боже мой! Только не это!

Санди подняла открытку и медленно прочла вслух:

– «Оставайтесь в гостинице, пока отец Лили не даст о себе знать. Он должен будет заплатить выкуп».

– Ну вот, теперь мы хотя бы знаем, что случилось: Лили похитили, – прошептала девушка.

1

15 ОКТЯБРЯ 1978 ГОДА

Не в силах вымолвить ни слова, Джуди стояла посреди гостиничного номера, ошеломленно глядя на великолепный букет красных роз, куда была спрятана записка о похищении. «Это моя вина, – говорила она себе. – Уже второй раз я повинна в страшном несчастье, случившемся с дочерью. Боже! Отчего ты не выкидываешь предупредительный красный флажок, когда человек совершает пусть даже крошечный шаг по пути к катастрофе?! Ведь я же, я уговорила Лили отправиться со мной в эту дурацкую поездку, потому что знала: дома, в Нью-Йорке, у меня просто не будет времени заняться дочерью. И еще доказывала себе, не моя, мол, в том вина, – кто же мог подумать, что потерянный много лет назад ребенок вдруг свалится мне на голову! У меня журнал, дела, благотворительные комитеты, наконец, любовник, который тоже требует внимания. Но эта статья о Лили в „Вэв!“ моих рук дело. Я обязана была предвидеть, что за статьей последует куча неприятностей, и всем нам придется разгребать их огромной лопатой. Если бы только я могла перевести часы на год назад и вернуть все, как было до той нашей первой встречи в отеле „Пьер“.



Стоял теплый октябрьский вечер. Однако огонь в камине гостиничного номера был разожжен, и это придавало дополнительный уют и без того прекрасной комнате с замечательным видом на пурпурный сумрак Центрального парка. Пляшущие языки пламени отбрасывали отсвет на лица двух женщин, шагнувших навстречу друг другу. Джуди ощутила странный, почти животный магнетизм, исходящий от Лили. Глядя на ее черные кудри, волнами спадавшие на складки белой греческой туники, Джуди вдруг по-новому оценила это знаменитое на весь мир лицо с высокими скулами, кажущееся одновременно невинным и хищным, каштановые глаза в обрамлении густых ресниц, блестевшие так, что каждую минуту казалось, будто в них затаилась слеза. Джуди было трудно поверить, что ее дочь, которую она считала умершей, жива и что она – Лили – самая знаменитая кинодива со времен Мэрилин Монро. Было почти невозможно совместить в сознании это сексапильное существо с тем образом, который долгие годы Джуди лелеяла в сердце, – очаровательной, хорошо воспитанной шестилетней девчушки с аккуратно заплетенными косичками.

Джуди всегда казалось, что ее давно потерянная дочь должна быть похожа на нее, однако единственное сходство между двумя женщинами было в очертаниях тонкокостной изящной фигуры. Остальные три женщины в комнате сидели неподвижно, будто загипнотизированные разворачивающейся у них на глазах драмой. Лили сделала нерешительный шаг к Джуди. Пэйган, необыкновенно элегантная в розовом шерстяном костюме, вдруг заметила, что у Джуди и у Лили совершенно одинаковые, «кукольные» руки. Она наклонилась к зеленоглазой женщине в темно-красном костюме.

– Не думаешь ли ты, что нам лучше уйти? – прошептала она, обращаясь к Кейт, сидящей на абрикосового цвета диване.

Кейт Райэн, не в силах отвести взгляда от Лили, только пожала плечами. Она поймала себя на том, что мысленно делает заметки, будто уже пишет статью. Лили неуверенным шагом двигалась навстречу Джуди, та же стояла молча и неподвижно. Кейт уже раскрыла было рот, чтобы что-то ответить, но третья из присутствующих в комнате свидетельниц сцены, элегантная блондинка в платье из голубого шелка, предупреждающе поднесла палец к губам, и все трое зачарованным взглядом следили за тем, как мать и дочь нервно обнялись. Движимые естественным желанием преодолеть боль и неловкость момента каким-то физическим действием, они все крепче и крепче сжимали друг друга в объятиях, но – как отметила Кейт – не поцеловались.

Джуди вдруг всем своим существом осознала, что она в первый раз прикасается к дочери с того самого трагического момента, когда в швейцарском госпитале, где родился ее незаконный ребенок, она протянула трехмесячного младенца его приемной матери. Все сильнее прижимая дочь к сердцу, Джуди поняла, что они обе уже долгие годы нуждались в этом контакте и нужда эта была подобна голоду. И это их объятие было прежде всего утолением голода, а потом уже – жестом тепла, любви и привязанности. И в то же время для обеих это было и жестом доброй воли.

«Это моя дочь, – думала Джуди, ощущая вибрирующее тепло тела Лили. – Я родила эту роскошную женщину; эти дикие каштановые глаза, косая линия скул – когда-то они были частью меня. Я сотворила их. – Она скользнула взглядом по золотистой коже предплечий: – Вот плоть от плоти моей».

«Она не чувствует себя моей матерью», – размышляла Лили, ощущая под руками изящное женское тело в коричневом вельветовом платье. Диковинная смесь облегчения и возмущения родилась в ее душе; она всегда окутывала свою таинственную незнакомку-мать мистическим ореолом, иначе слишком жестоким и грубым представал отказ матери от нее, Лили, в трехмесячном возрасте. Теперь обретя наконец свою родительницу, Лили надеялась, что она обретет и защиту, но, поглядев в глаза Джуди и увидев в них боль, страх и чувство вины, Лили вдруг сама ощутила себя материнской защитницей.

Начисто забыв о трех парах посторонних глаз, наблюдающих эту сцену, Лили едва не расплакалась, вспоминая о бесконечном беспокойстве, нервозности и неуверенности, которыми была окрашена вся ее взрослая жизнь. Теперь она наконец, скорее инстинктом, чем разумом, поняла, откуда они проистекали, – из чувства утраты, не становящегося менее горестным от того, что это была тоска по женщине, которую Лили никогда не видела, по ее «настоящей мамочке» – именно так в небольшой швейцарской деревушке, где прошло ее детство, называла Лили мысленно свою далекую мать.

– Мама? – Лили произнесла это слово тихо, будто пробуя его на вкус, и секунду спустя повторила вновь: – Мама.

Обе женщины подались назад и, рассмеявшись сквозь слезы, почти хором произнесли:

– А ты не такая, как я ожидала!

– Как ты нашла нас? – добавила Джуди.

– Это было совсем не сложно, – ответила Лили. – Я наняла частного сыщика. Он выяснил, что моей матерью должна быть одна из четырех подружек-школьниц, учившихся тогда в Швейцарии, и он пошел по вашим следам, пока мы вас не нашли. – Она обернулась к зеленоглазой женщине в темно-красном костюме. – Труднее всего было с вами, Кейт. Мир оказался полон женщинами по имени Кейт Райэн. Но даже выявив всех вас, мой детектив не мог определить, кто именно та особа, что почти еще подростком родила меня двадцать девять лет назад. Поэтому мне и пришлось организовать эту встречу. – Будто засомневавшись, она вдруг замолчала, нервно покусывая нижнюю губу. – Надеюсь, вы простите меня. И, надеюсь, вы сможете понять, почему для меня было так важно выяснить, кто мои родители и кто такая я сама.

Кейт никак не предполагала, что эта эротическая богиня сможет вызвать у нее когда-нибудь чувство жалости и умиления.

– А мы, в свою очередь, надеемся, – мягко произнесла она, – что вы, Лили, тоже поймете, почему Джуди не могла оставить дочь. В 1949 году шестнадцатилетняя девушка из бедной семьи не в состоянии была позволить себе еще и растить ребенка.

Встревоженная, Джуди спросила:

– А ты… а вы… твоя приемная мать хорошо с тобой обращалась?.. Я никогда не могла простить ей, что она взяла тебя в Венгрию после того, как туда вошли русские.

– Я всегда любила Анжелину, – ответила Лили. – И всегда буду ее любить. Она тоже любила меня и никогда не лгала мне, всегда повторяла, что моя настоящая мамочка придет за мной.

– И она бросилась за тобой, – впервые вступила в разговор элегантная блондинка в платье из голубого шелка. Ее манера произносить слова безошибочно выдавала французское происхождение. – Мы знали, что ты была на каникулах в Венгрии, и, когда там произошла революция, Джуди понеслась через всю Европу к венгерской границе. Там царил хаос: полторы тысячи венгерских беженцев просочились через австрийскую границу и жили в лагерях для переселенцев. Мы поговорили с каждым из них. Но никто не знал, где тебя искать. – Максина вспомнила, в каком неистовстве кляла себя Джуди, когда они бродили от палатки к палатке в лагере беженцев.

Наверное, и Джуди в этот момент вспомнила то же самое – мучительное чувство стыда за то, что она бросила Лили, не сделала все возможное, чтобы найти ее. Закрыв лицо руками, она тяжело опустилась на диван; воцарившееся в комнате тяжелое молчание нарушалось лишь ее всхлипами.

Кейт подняла трубку телефона.

– Появление новорожденного отмечают шампанским, не так ли? – обратилась она к присутствующим. – Интересно, есть ли у них «Крюг» сорок девятого года?

– Я предпочла бы наше шампанское, – отозвалась Максина. – Попроси принести бутылку «Шазаллъ-74».

Посреди бури эмоций, последовавшей за выпитым шампанским, Пэйган вдруг спросила:

– А как насчет прессы? Будем ли мы держать всю эту историю в секрете?

– Она неизбежно так или иначе выплывет наружу, – задумчиво произнесла Максина. – Мы все люди достаточно известные, к нам постоянно приковано внимание публики. Самое позднее через неделю кто-нибудь подслушает наш телефонный разговор или выкрадет письмо и запродаст историю в «Нэшнл инкуайрер» за какие-нибудь пятьдесят долларов. – Она обернулась к Кейт: – Ты ведь журналистка, не так ли?

Джуди вспомнила, с каким удовольствием она читала в прессе смачные подробности о жизни Лили, с тем самым удовольствием, которое порождает описание порока и которое появляется всякий раз, когда речь идет о пикантных историях из жизни Элизабет Тейлор, Фараха Фасетта и Джоан Коллинз.

– Мы сможем уберечь тебя от вранья, Лили. Мы обнародуем правдивую историю твоей жизни, такую, как ты сама расскажешь, – обратилась она к дочери.

– Нет, только не это, – отпрянула Лили в испуге. – Вы же знаете, какие помои на меня выливают. А по такому случаю они особо постараются.

– Не бойся, Лили, – вступила в разговор Кейт. – Я главный редактор «Вэв!», и я смогу держать ситуацию под контролем. Мы напечатаем только то, что ты сама найдешь нужным. – Она обернулась к Джуди за поддержкой. – Если мы берем настоящую историю и делаем ее так, как надо, то все остальные остаются вне игры. Вряд ли кто рискнет браться за тот же сюжет после нас.

– Да, пожалуй, это действительно «правдивая история», – улыбнулась Лили.

И пока Максина бесшумно разливала очередную бутылку шампанского, четыре находившиеся в комнате женщины погрузились в историю пятой – Лили. Тихо и неторопливо рассказывала она обо всем, что случилось с ней после 1956 года: чудесную историю превращения парижской порномодели в кинозвезду мирового класса, печальную историю одинокой души, так же мало способной отстоять свои права и достоинство, как не в силах удержаться на ветках осенние листья в темнеющем Центральном парке.

Было уже два часа ночи, когда Кейт вернулась домой. Стоя в дверях своей огромной спальни, слипающимися, покрасневшими от бессонной ночи глазами она смотрела на мужчину, спящего на их стоящей в углу просторной двухместной кровати. По стенам над изголовьем была развешена коллекция старинных картин и гравюр с изображением тигров. На полу возле кровати валялись пара мокасин, носки, смятый номер «Уолл-стрит джорнэл» и серебряный поднос с недоеденным куском пиццы и опустошенным наполовину стаканом пива. «Том никогда не научится разбираться в еде, сколь бы изысканные блюда я ему ни готовила», – думала Кейт, осторожно, на цыпочках приблизившись к мужу и тряся его за плечо.

– Уже поздно, дорогой, – прошептала она, когда он, растерянно мигая спросонья, вдруг сгреб ее в охапку.

– Ну, как дела, родная? Тебе удалось договориться с тигренком Лили?

– Утром все тебе расскажу. Все отлично, но сейчас я смертельно устала и мечтаю только об одном: завалиться спать. Как жалко, что не изобрели пока машину, которая могла бы тебя раздеть, умыть, почистить тебе зубы и уложить в постель!

– Со мной!

– Ну, это была бы дополнительная услуга и очень дорого оплачиваемая.

В залитой мягким светом ванной комнате в отеле «Плаза» Максина аккуратно вскрыла три стеклянные ампулы, смешала прозрачную жидкость, вооружилась пипеткой, оттянув веко вниз, осторожно закапала несколько капель в глаз и аккуратными движениями стала втирать жидкость в нежную кожу вокруг глаз. Потом розовым кремом она сняла косметику, протерла лицо тоником и наложила тонкий слой регенерирующей эмульсии на нос, щеки и подбородок. По легким морщинкам, прорезавшим лоб, не более заметным, чем прожилки лицевой стороны зеленого листа, она провела кисточкой, смоченной в растворе искусственного коллагена. Потом она перешла к груди. Соски ее благодаря длительному и тщательному уходу были мягкими и розовыми, как персик. Аккуратно повесив на плечики шелковое голубое платье, она облачилась в шелковый пеньюар, отделанный кружевом. Расчесав волосы, она забралась в постель и, открыв записную книжку в кожаном, каштанового цвета переплете, стала делать заметки, пометила то, что завтра предстояло телексом отправить ее секретарю. Потом крупным размашистым почерком она написала записку Джуди, поблагодарив ее за приглашение в Нью-Йорк, и написала ободряющее письмо Лили. Она всегда писала такие письма ночью, независимо от позднего часа, пока еще чувство благодарности не притупилось. Максина была убеждена, что ничто не может позволить человеку пренебрегать своими обязанностями, своим телом и долгом вежливости.

Пэйган растянулась на своей старомодной кровати в комнате «Алгонквина» и в очередной раз попыталась набрать номер мужа.

Было два часа ночи, а значит, семь утра в Лондоне. «Хорошо бы поймать Кристофера до завтрака», – подумала Пэйган, обводя взглядом небольшую уютную комнату. Ее розовое муаровое платье было небрежно брошено на спинку стула, а нижнее белье валялось на малахитово-зеленом ковре.

– Дорогой, это ты? Как собаки? София садится за уроки сразу же, как только возвращается из школы? Ты помогаешь ей с геометрией?.. Извини, но, мне кажется, с тех пор как мы расстались, прошли не сутки, а недели… Да, я встретила Лили, но мне не хочется говорить об этом по телефону… Нет, дорогой, мы не обсуждали возможность спонсорских денег для твоей лаборатории, ты еще более бестактен, чем я… Нет, у нас просто не было случая поговорить о важности исследований по борьбе с раком. – Она откинула назад рыжие тяжелые волосы и, придав своему обнаженному стройному телу более удобную позу, растянулась на кружевном пододеяльнике. – …Да, я знаю, что забыла упаковать мои ночные рубашки, но меня же никто не видит, а когда принесут завтрак, я завернусь в одеяло… О, черт, неужели я опять забыла отправить заказ бакалейщику?.. – Потом очень осторожно, как бы вскользь, Пэйган спросила: – А как ты себя чувствуешь, дорогой? – После его сердечного приступа она всегда беспокоилась, когда была вдали от Кристофера. – …Нет, прошлой ночью я почти не спала. Ты же знаешь, мне нельзя принимать снотворное. Но сегодня я во всеоружии перед лицом бессонницы. Я захватила этот невероятно завлекательный роман – «Угрызения совести»…

Джуди тоже провела бессонную ночь. Она разглядывала персикового цвета стены и гармонирующие по тону, свободными складками свисающие занавески, очаровательные викторианские натюрморты с персиками и виноградом, яблоками и абрикосами. Она была почти рада, что Гриффина не было: он улетел на пару дней на Западное побережье, чтобы наладить выпуск нового художественного журнала – первого из серии издательских начинаний, которые он намеревался осуществить в Сан-Франциско. Только прошлым вечером Гриффин задал Джуди вопрос, которого она ждала от него. Хотя Гриффин и являлся крупнейшим держателем акций в журнале «Вэв!» и уже более десяти лет был любовником Джуди, существовали темы, на которые ей запрещено было с ним заговаривать. И главной такой темой была его супружеская жизнь. Все в их среде знали, что семья его сформировалась давно и прочно еще до того, как он встретил Джуди. Однако уже в те годы этого дьявола Гриффина Лоуэ часто видели в городе с лучшими фотомоделями и начинающими актрисами. Но ни одной из них не удалось увести Гриффина из семьи, от его жены и троих детей; слишком долго карабкался он по лестнице, ведущей к успеху, и теперь не хотел жертвовать ни малой толикой достигнутого положения – ни стабильностью и респектабельностью домашнего очага, ни своими любовными приключениями.

И вот несколько дней назад жена Гриффина его бросила и отправилась со своим любовником в Израиль, чтобы начать новую жизнь в кибутце. Многострадальная миссис Лоуэ дала отставку своему красивому, богатому, веселому и беспутному супругу.

Что не менее удивительно: Гриффин немедленно сделал Джуди предложение. Но еще более удивительно то, что Джуди, ждавшая этого момента десять лет, вдруг поняла, что она не хочет выходить замуж за Гриффина. Слишком уж любил он подтрунивать над своей прошлой женой. И потому Джуди не торопилась занять ее место. Старые привычки умирают с трудом.

В красноватом свете ночника изящная обнаженная фигура чем-то напоминала алебастровую копию; на лисьей мордочке лежащего на кровати человека вдруг появилась доверительная улыбка:

– Нет, нет, нет, дорогой, это совершенно безопасно. Лили сейчас нет, она играет величайшую роль своей жизни. – Он тихо рассмеялся в телефонную трубку. – Я вернусь в Париж в субботу… пообещай, дорогой, что ты сохранишь это еще на пару дней…

Неожиданно мужчина вздрогнул: дверь в комнату была открыта и на пороге стояла улыбающаяся Лили.

– Нет, вы ошиблись номером, – хрипло прокричал он в трубку и, повесив ее, протянул руки к Лили.

– Ты оказался прав, Симон! Все произошло именно так, как ты говорил. – Обняв Симона, она поцеловала его в губы. – Наконец-то я знаю, кто я такая на самом деле и кто моя мать!

Симон Пуан был актером. Превосходным театральным актером, который почти не мог работать без зрителей в зале, ненавидел кино и снимался крайне редко, только для денег. Они с Лили жили вместе уже два года, и именно Симон убедил ее предпринять поиски настоящей матери. Тихий, интеллигентный человек лет тридцати пяти, он, кажется, обладал тем редким сочетанием терпимости и твердости характера, которое было необходимо в отношениях с Лили. Симон твердо знал, что его возлюбленная нуждается в гораздо большей доле покровительства и защиты, чем мужчина обычно способен дать женщине. Именно он посоветовал ей найти ее мать, чтобы определить наконец для себя: кто же она, Лили, такая? Симон понимал, что, как только Лили найдет настоящих родителей, она перестанет искать родительскую любовь в каждом, с кем столкнет ее судьба. А ведь именно это качество делало Лили столь беззащитной перед теми, кого влекли к ней слава и богатство.

И вот теперь Симон прижимал Лили к своему красивому обнаженному телу, нежно проводя по ее уху мягким языком.

– Скажи мне, дорогая, кто твоя мать? Леди Свонн?

– Нет, не Пэйган Свонн, – Джуди Джордан. Она признала это почти сразу, но я помню, как ты предупреждал меня, что им проще всего будет указать на незамужнюю женщину, чтобы той не пришлось объяснять мое появление своему супругу.

Опустив бретельку платья, он начал покусывать ровными, пожалуй, чуть широко расставленными зубами золотистую кожу ее предплечья. Лили увернулась от его объятий.

– И тогда я неожиданно спросила Джуди, кто же мой отец, – а трое остальных резко и встревоженно обернулись в сторону мисс Джордан. И тогда я поняла, что Джуди говорит правду. Она действительно моя мать.

Симон еще ниже спустил платье и притронулся пальцами к соску. Но она опять увернулась.

– Послушай, Симон! Оказывается, Джуди совсем не была богатой сучкой, которая выродила меня только потому, что боялась сделать аборт. Она была бедна: родилась в одной из суровых баптистских семей на юге Виргинии, потом училась в Швейцарии и на учебу зарабатывала сама, нанявшись официанткой в какую-то забегаловку. К тому же, когда это случилось, ей было только шестнадцать.

– А кто помог этому случиться? – вкрадчиво поинтересовался Симон. – Кто твой отец? – Он потянул за кончик белого пояса Лили, и ее греческая туника упала на пол. Прижав ее обнаженное тело к себе, он играл ее волосами. – Что ты узнала о своем отце? Кто он?

– Эта часть истории печальна, – вздохнула Лили. – Он умер. Он был англичанин и, когда Джуди познакомилась с ним, тоже, как и она, учился в Швейцарии. Но потом его призвали в британскую армию, и он погиб, сражаясь с коммунистами в Малайе. Он так никогда и не узнал, что она была беременна.

– И ты веришь этому? – Он сжал ее грудь. Лили на минуту задумалась.

– Действительно, что-то странное было в том, как Джуди сообщила мне об этом. Мне даже показалось, что Пэйган Свонн хотела что-то добавить, но в последний момент передумала.

– У него остались еще какие-нибудь родственники?

– Понятия не имею. Я просто еще не успела спросить Джуди об этом. Нам так о многом надо было поговорить. Ты знаешь, все это действительно весьма странная история. Оказывается, они вчетвером платили Анжелине за мое содержание. Джуди боялась признаться родителям, что у нее есть ребенок. Она собиралась вернуться за мной в Швейцарию, как только у нее появятся деньги, необходимые для моего воспитания. Но, когда я пропала, она была еще всего лишь двадцатидвухлетней секретаршей.

– Во всяком случае, я рад, что она не сделала аборта. – Он потерся щекой о грудь Лили.

– В Швейцарии в 1949 году это было бы просто немыслимо: противозаконно и очень опасно.

Симон пробежал пальцами, как по клавишам, по слегка выступающим позвонкам Лили.

– Ну вот. Теперь мы можем наконец начать создавать собственную семью.

– Как, прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас. – Он осторожно подтолкнул ее к кровати.

«С ним я всегда ощущаю себя в безопасности», – думала Лили, когда Симон целовал ее. Она доверяла ему. Симону не было нужды подавлять ее, завидовать ей или спекулировать на их связи. Они сам сделал прекрасную карьеру. И она знала, что ее интересы действительно глубоко его задевают. Иначе зачем бы он стал так настаивать, чтобы она предприняла поиски матери?

После бессонной ночи Джуди чувствовала себя не усталой, а только встревоженной. Вихрь смутных предчувствий мешал ей сосредоточиться на приятном обычно занятии: планировании ближайших номеров «Вэв!». Теперь у Джуди не было лишь собственного будущего, а было их общее с дочерью будущее. Она подняла трубку телефонного аппарата.

– Дик? – обратилась Джуди к самому знаменитому нью-йоркскому фотографу-портретисту. – Я хочу заказать тебе совершенно особенную съемку… – Потом она позвонила в цветочный магазин, где обычно делала покупки. – У вас есть тигровые лилии? – голос Джуди дрожал. – Тогда выберите лучшие и пошлите мадемуазель Лили. В букет положите, пожалуйста, открытку с такой надписью: «Со всей моей любовью. Мама». – Повесив трубку, она вновь мысленно произнесла это слово: «Мама». Всю жизнь со словом «мать» у Джуди связывался образ собственной матери. И сейчас он живо встал перед ней: бесстрастная женщина, регулярно каждое воскресенье отправляющаяся в церковь. Грех и способы от греха уклониться было единственным, что ее действительно интересовало. И когда отец Джуди вернулся однажды из своей бакалейной лавки с сообщением, что дела пошли прахом и семья их разорена, она опустилась на колени и стала молиться. Она приняла свалившееся на них несчастье, даже не попытавшись ему противостоять. Материнство в восприятии Джуди означало суровость, зависимость и подчинение всех радостей жизни вере во всемогущего непрощающего Бога. Но теперь, когда сама стала матерью – настоящей матерью, ведь ее дочь была жива, – ощущение материнства изменилось. В это утро Джуди искрилась радостью.

– Как ты думаешь, в жизни мисс Джуди появился новый мужчина? – обратилась одна корреспондентка к другой, когда сотрудники журнала выходили с очередной «летучки» с выражением удивления и радости на лице: все их предложения на этот раз были охотно приняты.

– Ты знаешь, что жена Гриффина Лоуэ сбежала от него на прошлой неделе? – прошептала одна из ассистенток, получая утреннюю корреспонденцию для Джуди. – Я думаю, поэтому она так и светится! Должно быть, очень приятно, когда после стольких лет ожидания жена твоего любовника все-таки исчезает.

Каждую пятницу Кейт – главный редактор и Джуди – издатель «Вэв!» проводили собрание всех сотрудников журнала. Обычно оно проходило в кабинете у Джуди. Десять мужчин и женщин, которые, собственно говоря, и делали журнал, приносили в комнату светлые стулья и свежие идеи и в течение полутора часов, сидя за длинным столом, уставленным тарелками с ветчиной, бужениной, сыром и бутылками с содовой, этими идеями обменивались. Джуди всегда казалось, что их пятничные посиделки очень способствуют тому, чтобы в выходные, расслабившись и отключившись от повседневных забот, сотрудники могли спокойно обдумать ближайшие планы журнала. И тогда идеи, в пятницу лишь подброшенные, к понедельнику приобретали законченную, выкристаллизовавшуюся форму.

Глаза Кейт блестели, когда она, проглядывая записи, пыталась найти нужные слова, чтобы убедить сотрудников. Слава Богу, на следующей неделе она будет уже далеко от этого изящного, но совершенно пустого, на ее взгляд, мира, где дня не проходило без рекламы какого-нибудь нового сорта губной помады. Прошло уже одиннадцать лет с тех пор как вышел ее последний бестселлер, с тех пор, как она сделала действительно что-то стоящее. И теперь Кейт считала дни, оставшиеся до конца месяца, потому что в ноябре она собиралась начать год, посвященный исключительно ее собственным интересам.

Неожиданно Кейт услышала заданный Джуди вопрос и застыла в изумлении.

– Какова позиция нашего журнала в отношении работающих матерей? – говорила мисс Джордан, обращаясь к сотрудникам. – Меня тревожит, что мы слишком много места уделяем сексуальным и эмоциональным переживаниям. Я боюсь, что мы не наберем два миллиона подписчиков, если будем исходить из установки, что всех их не интересует ничего, кроме оргазма. Мне бы хотелось, чтобы «Вэв!» затронул наконец серьезные проблемы, которые касаются существенных сторон жизни нашего читателя.

Сотрудники застыли в изумлении. Тема семейной жизни всегда была табу в журнале. Существовало несколько незыблемых принципов, которым обязаны были подчиняться все сотрудники «Вэв!», – принципов, золотыми буквами высеченных на скрижалях. И один из них гласил, что тема детей никогда, ни при каких обстоятельствах не должна возникать на глянцевых страницах журнала. Обе руководительницы «Вэв!» – и Кейт, и Джуди – были бездетны.

– Да, последний опрос, проведенный нами, показал, что большинство наших читательниц продолжают работать и после того, как создают семью, – осторожно заметила одна из журналисток. Взяв с тарелки веточку сельдерея, она вертела ее в руках точно так же, как это обычно делала Джуди. Журналистка как раз сейчас работала над статьей о языке жестов на службе, где доказывала, что подражание начальству в манере движений ведет к взаимной симпатии.

– Вот именно, – подхватила Джуди. – Этого нельзя не учитывать. Давайте же выясним все, что думают наши читатели о детстве, материнстве, приемных родителях, словом, о проблеме в целом.

В воцарившейся полной удивления тишине она продолжала:

– Хорошо бы мы стали несколько менее «местными», более интернациональными. Почему бы, например, не давать материалы о европейских звездах? Начав, конечно, со звезд экрана.

– Но наши читатели никоим образом не связаны с этими европейскими звездами, – заметил Том Шварц, партнер Джуди по издательству. Перемигнувшись через стол со своей женой Кейт, Том продолжал: – Инстинкт подсказывает мне, что наших читательниц интересует прежде всего идентификация себя в жизни. А все эти заокеанские секс-звезды – не из мира тех, кто любит «Вэв!»…

Джуди хотела было резко возразить, но сдержалась. Всего лишь двадцать четыре часа назад она тоже была уверена, что Лили не более чем обаятельная, но совершенно неуместная на страницах «Вэв!» надоевшая уже штучка.

Кейт была недовольна демаршем Тома. Джуди просила ее предложить очерк о Лили, не раскрывая перед сотрудниками всех карт. Теперь же ей предстояло выступить на публике с мнением, отличным от того, что только что сказал муж. Не без некоторого внутреннего трепета она произнесла:

– Конечно, во всяком новом эксперименте есть доля риска. Но я решила, что в декабрьском номере мы поместим большое интервью с Лили.

Выпускающий редактор посмотрела на Кейт таким взглядом, будто только что вместо канапе с икрой она проглотила жабу, и отчеканила:

– Но уже поздно. Номер сверстан. Переделка может стоить нам целого состояния.

– Это будет «кавер-стори»,[2] и, чего бы это нам ни стоило, мы поместим материал, – отрезала Кейт. – Я бы хотела пустить под него два разворота, тем более фото на обложку уже готово и мы его завтра получим. – Кейт скосила глаза в сторону Джуди, и та едва заметно моргнула в ответ из-под своих затемненных очков.

Сотрудники, безусловно ценившие в Кейт ее меткость суждений и профессионализм, были раздражены, но не удивлены. Ее предыдущая работа в различных газетах выработала тот стиль, который сослуживцы называли «задержите верстку, я хочу поменять полосу». Ей, кажется, доставляло особое удовольствие поломать в последнюю минуту редакционные планы ради какой-нибудь «свежинки».

– Мы изложили историю Лили с самого начала, – продолжала Кейт. – Она согласилась рассказать нам все о своей карьере, даже о том, как она тринадцатилетней девочкой попала в порнокинематограф. Вещи, о которых она раньше никогда не рассказывала.

– И неудивительно, – тихо прошептал кто-то.

– А мы не сможем откопать какой-нибудь ее классический снимок для календаря? – спросил художественный редактор с другого конца стола. – Может быть, тот, с подснежником на пупке?

Джуди покачала головой.

– Никаких ранних снимков. Только портрет, сделанный специально для нас.

Кейт бросила на Джуди быстрый предупреждающий взгляд. Слишком уж явно в тоне главы журнала звучало личное отношение к этой проблеме.

– А как насчет мужчин в жизни Лили? – бросил еще один пробный шар Том, для которого было неясно, что же, собственно, замышляет его жена. Сегодня утром за завтраком Кейт была необычно сдержанна и почти ничего не рассказала о своей встрече с Лили.

– Все они, – начала объяснять Кейт, – фотограф, который заставлял ее сниматься в грязных фильмах и обдирал ее, пока…

– …Пока с ней не случился нервный срыв во время рекламной кампании ее первого нормального фильма, – продолжила Джуди. Она прекрасно помнила эту телевизионную кампанию, в организации которой сама принимала участие.

– Мы все знаем о ее связях, но о некоторых из них хотелось бы узнать больше. Например, о ее романе с греческим судовым магнатом Джо Старкосом, а после его смерти – с королем Абдуллой. И что у них происходит с Симоном Пуаном. Они собираются пожениться?

Кейт улыбнулась.

– Если собираются, то Лили обязательно сообщит нам об этом. Она обещала рассказать всю правду. Полагаю, вы найдете эту историю занимательной.

Когда все расходились из кабинета Джуди, Кейт ощутила чью-то руку у себя на плече.

– Задержись на минутку, – попросила Джуди. – Я хотела бы поговорить с тобой.

Кейт опустилась на кремового цвета диван.

– Это бесполезно. Ты не сможешь меня остановить. Я дошла… – Когда Кейт волновалась, ее британский акцент сказывался отчетливо. – Это ужасно, Джуди, но я чувствую себя совершенно подавленной всеми этими «программами равных возможностей» и проблемами контрацептивов. Я хочу вернуться к настоящим новостям.

– Кейт! Побойся Бога! Этот журнал был твоей идеей.

– Ты вполне справишься с ним, если назначишь на мое место Пэт Роджерс. Она, кстати, давно нуждается в повышении. Я уезжаю в Читтагонг.

– Но Кейт! Кому нужна книга о войне в горах Читтагонга? Мы не сможем продать и двух тысяч экземпляров.

– Не в том дело. Я чувствую, что ситуация накаляется.

– А где хоть этот Читтагонг? – Эйфория Джуди начала потихоньку исчезать. Конечно, в течение года она сможет справиться с журналом и без Кейт. Но в 1979 году Джуди планировала начать выпуск нового журнала, предназначенного поколению тех, кто вырос вместе с «Вэв!». Теперь, если не удастся уговорить Кейт, придется отложить новое издание.

– В Бангладеш, к востоку от дельты Ганга. Читтагонг не изменил своего положения с тех пор, как месяц назад ты меня о нем спрашивала. Бенгальцы воюют с горными племенами уже семь лет, с момента основания Бангладеш. Погибли уже тысячи людей, но, поскольку все это так далеко, никто не знает, что там на самом деле происходит. – Кейт начала чувствовать раздражение. – Послушай, Джуди! Именно благодаря тебе я стала писательницей. Ты заставила меня взяться за мою первую книгу. Теперь, будь другом, позволь мне осуществить мою идефикс.

Кейт вышла из кабинета, но через секунду вновь туда заглянула:

– Там тебя дожидается какой-то огромный человек, похожий на Тарзана. Кто это?

– Наш тренер по гимнастике. Мы решили, что нам всем в течение дня необходима хотя бы часовая разрядка.

Кейт рассмеялась:

– Это в тебе чисто ирландское. Ты не можешь позволить своим сотрудникам даже в обеденный перерыв выйти из конторы.

Локоть Тома под одеялом осторожно коснулся руки Кейт.

– Ты уверена, что хочешь ехать?

– Уверена. Джуди вполне справится без меня. Она гораздо более чем я, увлечена идеей журнала. Именно поэтому мне и хочется уехать; чтобы сделать что-то свое. – Кейт перевернулась на спину, глядя в потолок, где показался отблеск огней пролетающего самолета. – Через неделю и я буду лететь на нем.

– А ты уверена, что застанешь меня здесь, когда вернешься?

– Будь здесь, пожалуйста. – Кейт провела ладонью по его щеке.

Одна из причин, по которой она не рискнула раньше осуществить свой эскапистский замысел, была в том, что ей не хотелось, пусть даже на время, расставаться с этим замечательным человеком, любящим ее, не претендуя на то, чтобы обладать ею, как собственностью, помогающим ей, не забирая над нею власти, и восхищающимся ее талантом, не считая возможным его эксплуатировать.

– Я буду скучать по тебе. Будь осторожен.

– Иди сюда, женщина!

– Что-то есть на твоей стороне кровати, чего нет на моей?

– Я.

Джуди протянула Гриффину его коктейль – водка с мартини – и опустилась на стул. Они находились в ее гостиной, только что отреставрированной заново Дэвидом Лоренсом и выдержанной в бирюзовых тонах – идеальный фон для блондинок. Джуди сводила с ума своих декораторов, поручая им оформление каждой комнаты по отдельности, вместо того чтобы решить всю квартиру в едином ключе.

– Итак, когда мы сделаем это? – спросил Гриффин.

– Я еще не уверена, Гриффин.

– Не уверена в чем? – Он сделал глоток. – Расскажи мне, пока одеваешься. Нам надо выйти через двадцать пять минут.

Джуди заторопилась к себе в комнату, обрадовавшись предлогу оттянуть свой ответ. Но, пока она перебирала вещи, решая, что надеть, Гриффин, последовавший за ней и стоящий теперь, опершись о косяк двери, повторил свой вопрос:

– Ты уже определила дату нашей свадьбы?

– Еще нет. – Джуди отвернулась и надела выбранный ею чёрный пиджак, потом сняла его и повесила обратно в шкаф. – Может быть, никогда, – обернувшись к Гриффину, но избегая смотреть на него, сказала она. – Я думаю, стоит признать, что оба мы независимые люди. И ведь именно в силу этого я так устраивала тебя в качестве любовницы. Я не требовала, чтобы ты развелся и женился на мне.

– Но мы же так долго ждали! Мне всегда казалось…

– Я долго ждала, Гриффин. Ты ведь это имеешь в виду? Я ждала слишком долго. Это ожидание стало для меня образом жизни. Мне слишком часто приходилось придумывать для тебя разные оправдания. Слишком много дней Благодарения я провела без тебя, и Рождественских праздников, и просто выходных, а они самые длинные дни недели, Гриффин!

Она смотрела на него, и сотни высоких темноволосых Гриффинов изумленно разглядывали Джуди. Вся комната, включая потолок, была отделана зеркалами. Джуди могла стоять посреди помещения и, не поворачивая головы, видеть себя со всех сторон.

– То есть ты хочешь сказать, что не собираешься за меня замуж?! – Гриффин задохнулся. Но разве мысль о замужестве не является доминантой для любой женщины? Неужели она действительно отказывает одному из самых преуспевающих издателей, чья империя включает в себя несколько лучших журналов Америки? Отказывается от темно-красного «роллс-ройса», слуг, дома в староанглийском стиле, социального статуса и дивных часов в постели? Гриффин наморщил лоб в сомнении. – Что такое с тобой сегодня? Может, у тебя дурной день?

– Нет, Гриффин, поверь, это не предменструальное напряжение, а просто здравый смысл. – Джуди решила крепко стоять на своем. – В конце концов, что я о тебе знаю? Почти ничего, кроме того, что ты любишь насмехаться над собственной женой. А вдруг, когда твоей женой стану я, меня будет ждать та же участь?

– Ну что же! Ты нанесла ощутимый удар. Только не жалуйся, если окажется, что бьешь саму себя.

Джуди молча взглянула на него. Он считает себя замечательным любовником, и он прав. Но для Гриффина главное удовольствие в признании его достоинств, а не в том, что им хорошо вдвоем. Именно ненасытная жажда поклонения заставляет его все время флиртовать с другими женщинами.

Гриффин теребил рукою галстук, что являлось верным признаком раздражения.

– Ну, и что же будет дальше? – мрачно поинтересовался он.

– А почему бы не оставить все, как есть? Я могу приезжать к тебе в Скарсдейл и проводить там ночь. Мы будем вместе три-четыре дня в неделю и, может быть, воскресенье.

На самом же деле Джуди имела в виду следующее: «наши отношения продолжатся или прекратятся в зависимости от того, как мы будем ощущать каждую минуту, проведенную вместе. Я не хочу, чтобы ты считал меня вещью, данной тебе навсегда. Я не хочу уютной семейной уверенности. Или неуверенности – так будет точнее».

Гриффин не привык к тому, что расположение женщины надо завоевывать. Он хотел, чтобы его подруга была преданной, целиком зависимой от него, а главное, всегда ждущей.

Работающему взапой Гриффину была необходима уверенность, что дома его обязательно ждут – вне зависимости от того, где он и чем он занят. Неожиданно Джуди поняла: ей неприятно, что он смотрит, как она одевается. Она открыла шкафчик с обувью, отделанный таким образом, чтобы идеально соответствовать ковру, покрывавшему пол.

– Гриффин, мне необходимо сказать тебе что-то важное. – Она достала пару серебряных босоножек. – Вчера я встретилась со своим прошлым.

– Что случилось? – Так вот почему она сегодня так странно себя ведет!

– Ты знаешь, что я, когда училась в Швейцарии, забеременела. Девочку потом удочерили.

– Но ведь это было так давно! – Теперь Гриффин наконец все понял, и он умел, когда надо, быть великодушным. – Это не должно становиться между нами. Забудь о том, что случилось.

Неожиданно ее роман, казавшийся Джуди таким важным на протяжении всех последних десяти лет, отступил на второй план перед фактом, что она обрела наконец дочь.

– Гриффин, ты можешь дослушать? Моя дочь жива, и она разыскала меня.

– Что?! – Гриффин встрепенулся. – Завтра первым делом позвоню своему адвокату. Он объяснит этой леди, что она ошиблась: Джуди Джордан не тот человек, которого можно шантажировать ради нескольких баксов.

– Гриффин, но все обстоит совсем не так! Дело не в нескольких баксах. Моя дочь – Лили. Та самая. Знаменитая актриса.

– Тигровая Лилия? – Так ее называла пресса.

– Да.

Гриффин на секунду задумался.

– У нее наверняка есть какой-то свой умысел. Скорее всего, она хочет привлечь к себе внимание публики.

– Бог мой! Да ей достаточно просто появиться на людях, и внимания будет хоть отбавляй.

– Все равно тут что-то не так. Не волнуйся, я выясню.

Джуди поняла, что разубедить его ни в чем все равно не удастся, а потому лучше не спорить.

Максина наклонилась вперед к лобовому стеклу и с удовольствием вдохнула полной грудью, когда ее бледно-голубой «пежо» спустился с возвышенности и перед госпожой Шазалль открылись ее виноградники. Она всегда любила возвращаться в воскресенье, когда вокруг было совершенно пустынно.

Машина выехала из небольшого леска и бесшумно покатила прямо к замку. Максина уже перебирала в уме дела на будущую неделю, когда ей и Чарльзу предстоит встретиться с бывшим членом олимпийской сборной Франции, а ныне тренером блистательной молодой лыжницы, уже выигравшей женский слалом, первым возлюбленным Максины – Пьером Бурселем.

Стая белых голубей выпорхнула почти из-под колес автомобиля. Припарковав «пежо», Максина радостно вбежала по каменным ступенькам лестницы. Дворецкий уже дожидался ее у входа. Максина поднималась на второй этаж, к дверям, ведущим в спальню.

– Гонорина, распорядитесь отнести вещи ко мне в комнату, – крикнула она горничной, стягивая с рук серые шоферские перчатки. – Шкатулку с драгоценностями положите в сейф и приготовьте мне ванну.

Войдя в спальню, она вдруг поняла: что-то не так. Вместо обычного идеального порядка в комнате царил хаос. Бледно-голубое шелковое покрывало с их кровати в стиле ампир было скомкано и брошено на пол. На сбитых набок простынях, совершенно обнаженный, лежал ее муж – Чарльз, а верхом на нем восседала черноволосая громоздкая женщина в зеленой, местами разорванной комбинации. Чарльз сжимал грудь женщины так сильно, что плоть рубцами выступала из-под его пальцев, а великанша, одной рукой придерживая копну волос, другую руку засунула себе между ног.

Как у раненого зверя, у Максины подкосились ноги. Ее первым побуждением было захлопнуть за собой дверь и бежать отсюда, чтобы не видеть больше своей семейной кровати, оскверненной мужем и его любовницей. Дрожа как в лихорадке, она прислонилась к двери, но затем внутренний голос подсказал ей, как поступить. Она вновь надела перчатки и, подобно фурии, устремилась к кровати. Максина схватила женщину за волосы и с трудом оттащила ее от тела мужа.

– Чарльз, как ты смеешь? – яростно прокричала Максина. – В нашей постели! Почему ты не мог держать эту шлюху в Париже, вместе с остальными твоими увеселениями?

2

17 ОКТЯБРЯ 1978 ГОДА

К несчастью для Максины, оказалось, что она ошиблась: темноволосая женщина не принадлежала к разряду дешевых шлюх. После минутного ослепления ярости госпожа Шазалль осознала, что женщина, с которой занимался любовью ее муж, – Симон, самая толковая ассистентка Чарльза.

– А мы думали, ты приедешь только завтра, – промычал он и тут же сообразил, что это едва ли можно счесть оправданием. Обычное удивленное выражение его лица сменилось тревогой. Девица освободилась из рук Максины и, спокойно усевшись на край кровати, жестом собственницы накинула край простыни на худое обнаженное тело Чарльза.

– Он хочет кое-что сказать вам, графиня, – четко произнесла она, глядя прямо в глаза Максины. – Ну же, Чарльз, смелее! Не позволишь же ты своей жене издеваться над тобой.

Какое-то мгновение супруги молча смотрели друг на друга, а потом Чарльз, откашлявшись, произнес:

– Я хочу получить развод.

Максина не могла поверить своим ушам.

– Никогда! – отрезала она с гораздо большей решительностью, чем ощущала на самом деле. А потом почти закричала: – Убирайтесь с этой кровати! Убирайтесь из этой комнаты! Немедленно!

Ноги Максины тряслись. Ей казалось, что она ступает по усеянной кратерами поверхности Луны. Пошатываясь, она прошла в ванную и захлопнула за собой дверь.

На следующее утро ассистентка Чарльза исчезла, и в замке воцарилось ледяное молчание. Максина все еще находилась в шоке, но, чтобы хоть как-то отвлечь себя от боли, несчастья и унижения, с головой погрузилась в работу. Она занялась разборкой почты и заставила слуг проверить наличность в замке всего фарфора и всего постельного белья. Секретарша Максины вышла из ее кабинета, нагруженная работой на месяц вперед. Хотя мадемуазель Жанин никто не сообщил о случившемся, она уже знала, в чем причины всплеска деловой активности хозяйки, и от всего сердца ей сочувствовала.

К полудню Максина вдруг осознала, что ее корректный, очаровательный муж никогда не сознался бы в существовании своей любовницы, не говоря уже о том, что не посмел бы заикнуться о разводе, не застань Максина их вместе и не заставь эта скотина Чарльза заговорить. Слишком поздно Максине стало ясно, что самым разумным с ее стороны было бы бесшумно закрыть за собой дверь и выйти из спальни, а потом уже наедине переговорить с мужем, и тогда – Максина в этом не сомневалась – он согласился бы на все ее требования. Но теперь все испорчено.

Не в первый раз Максина ощущала опасность, нависшую над ее браком. По традиции, существовавшей в аристократических семьях Франции, супруги часто жили отдельной друг от друга сексуальной жизнью, но ни один из них никогда не допускал ни малейшей угрозы нарушения святости домашнего очага и, что еще более важно, – священного права собственности. Но Чарльз слишком легко поддавался соблазнам, а Максина была слишком романтична, чтобы жить, как все цивилизованные люди. Все друзья Шазаллей полагали, что чрезмерное увлечение Чарльза женщинами из низших классов и чрезмерная преданность со стороны Максины составляют перманентную угрозу самому существованию их брака.

После первой серьезной измены Чарльза только благодаря вмешательству Джуди супругов удалось примирить. Со всем свойственным янки здравым смыслом Джуди объяснила графу де Шазалль, что он может потерять. И сейчас Максина подумала о том, что, если ей не удастся самой справиться с ситуацией, придется посылать сигнал SOS в Нью-Йорк.

Зевнув, Лили взяла трубку телефона. – Алло! Кто это? Поль Кролл? Тебе нужен Симон? – Черт бы драл этих режиссеров, которые уверены, что могут позвонить актеру в любое время суток. – Поль, а ты не мог бы подождать до завтра? В Нью-Йорке уже одиннадцать вечера, и Симон сейчас в ванной.

– Но Симон ничего не имеет против моих поздних звонков.

– Да, но я имею. Ты в Париже или в Лондоне? Я попрошу Симона перезвонить тебе завтра, как только он проснется.

– А почему бы тебе не проснуться сейчас, Лили? – Голос Поля заглушали помехи на линии.

– Что ты имеешь в виду? Я не сплю.

– Нет, дорогая, ты в плену грез. – Слащавые нотки в голосе Поля напомнили Лили, что приятель Симона был голубым.

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, сладкая ты моя Лили, что ты одна не хочешь знать того, что известно уже всем. – Теперь, хотя слова долетали по-прежнему плохо, в голосе Поля слышалось нескрываемое торжество.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что, как бы Симон ни притворялся, что он нормален, это только притворство. Мы уже несколько лет вместе, дорогая. Конечно, чего актер не сделает, чтобы получить хорошую роль, но Симон делает это, потому что ему так нравится. Он любит это, дорогая. Ему ненавистна мысль, что рано или поздно придется в этом признаться, но у людей, как ты догадываешься, длинные языки. Когда ты была на съемках, cherie, Симон и я жили вместе в Марракеше, потом в Танжере. Когда ты…

Не будучи в силах ни заговорить, ни положить трубку, загипнотизированная рассказанной Полем отвратительной историей о похоти и предательстве, Лили молча слушала, и слезы текли из ее глаз, пока наконец Симон, выйдя из ванной, не выхватил у нее телефонную трубку. Не проронив ни слова, он тоже долго слушал, потом наконец крикнул:

– Заткнись, Поль, ты пьян… Ты все испортил, идиот несчастный! – Симон положил трубку и решительно посмотрел в глаза Лили. – Поль для меня ничего не значит!

Лили знала, что он лжет.

Охапки нарциссов и бутонов роз на столиках будто заслоняли собой осеннюю непогоду. Большую часть оживленно беседующих, беззаботных людей, ужинавших в тот час в ресторане, составляли элегантно одетые женщины. На их фоне резко выделялось встревоженное, страдающее лицо Лили.

– Я бы никогда не решилась рассказать вам о Симоне. Но я так несчастна, и мне совершенно не с кем поделиться. А я последнее время просто ни о чем другом не могу думать. И мне не хотелось бы говорить об этом с Джуди. Это только усложнило бы наши с ней отношения, а я так стремлюсь сделать их более простыми.

– Лили, твои чувства понятны, – постаралась успокоить ее Пэйган. – Любая из нас так же отреагировала бы на твоем месте. Конечно, скверно узнать то, что ты узнала, и скверно узнать то, как Симон ушел от тебя.

– Я думаю, его поставили перед выбором, а он наконец решился быть честным перед самим собой. Вы знаете, мы даже не ссорились, а просто сидели друг против друга и плакали. Но после всего, что рассказал Кролл, сама мысль о прикосновении Симона была для меня нестерпима. И меня шокировал не только его гомосексуализм, но и его обман – ведь я служила Симону прикрытием, он хотел таким образом доказать окружающим, что нормален. И ведь у нас могли бы родиться дети, только для того чтобы Симону было легче морочить людям голову.

– Лили, будь справедлива! Возможно, он действительно хотел детей.

– Я не в силах быть справедливой. Я так унижена! На минуту они замолчали, потом Пэйган, перегнувшись через стол, крепко сжала ее руку.

– Уверяю тебя, жизнь продолжается и после унижения. Когда будешь старше, сама это поймешь. Тебе надо научиться преодолевать унижение, проходить через него. И хотя всегда твоим первым побуждением будет скрыть свой позор, лучше все же поделиться с кем-нибудь: каждый в свое время познал горечь, и именно поэтому любой отзывчивый человек преисполнен сочувствия к униженным.

– Ну, я-то действительно все знаю об унижении, но никогда не поверю, чтобы вы – четыре богатые, преуспевшие в жизни женщины – понимали значение этого слова.

Помолчав, Пэйган произнесла:

– Нет, я знаю его значение. – Даже сейчас она почувствовала укол ревности, вспомнив девятнадцатилетнего принца Абдуллу и то, как хорошо им было вместе, пока Абдулла, подчинившись приказу деда, не заключил политически выгодный Сидону брак, а затем стал правителем своего государства, пожертвовав своим имиджем «плейбоя королевских кровей».

После смерти деда вся жизнь Абдуллы сосредоточилась на политических проблемах его государства и гинекологических проблемах его жены, у которой было несколько выкидышей, затем она родила мертвого ребенка, и потом еще одного сына, который умер через две недели после родов. Как мусульманин, Абдулла мог иметь четырех жен, и четыре года спустя у него действительно появилась еще одна жена, которая должна была наконец подарить ему наследника. И с того момента как родился сын Мустафа и счастливый отец взял крошечное тельце на руки, вся жизнь Абдуллы сосредоточилась на этом ребенке.

В 1972 году Абдулла, управляя собственным вертолетом, летел с женой и сыном в охотничий домик в восточной части горного массива Сидона. Мотор, не проверенный механиками перед взлетом, вдруг отказал, вертолет упал, и гигантский пропеллер отрезал голову королевы. Затем машина взорвалась. Взрывной волной Абдуллу отбросило в сторону, на песчаное плато, и он, хотя сильно пострадавший, но не потерявший сознание, видел, как вертолет превратился в огромный огненный шар, обращая Мустафу в пепел.

В течение последующих трех лет Абдулла, оглушенный горем и чувством вины, редко появлялся на людях, а потом он встретил Лили. Пэйган прекрасно помнила этот прогремевший на весь мир роман. Целый год Абдулла и Лили были неразлучны, а потом актриса вернулась обратно в Париж, к своей заброшенной было карьере.

Сквозь заслон нарциссов и бутонов роз Пэйган смотрела на Лили – единственную белую женщину, которую Абдулла рискнул взять с собой в Сидон. Неожиданно Пэйган вспомнила подчас резкий, даже самоуверенный тон Абдуллы, который – она-то это прекрасно знала – маскировал неуверенность и даже страх. Лили было предложено то, к чему Пэйган так и не допустили, а она отвергла это и покинула Абдуллу.

Пэйган не могла пересилить себя и не думать об этом. Она сказала:

– И вспомни, ты ведь тоже в свое время унизила человека – короля Абдуллу.

– Нет, это не так, – отозвалась Лили. – Он не мог почувствовать никакого унижения, когда эта «западная шлюха» вернулась обратно домой.

И вновь Пэйган не смогла сдержаться:

– А почему ты оставила его? – спросила она.

– Меня держали в золотой клетке. Его приближенные шпионили за мной, они мне не доверяли. Я была «неверной», и он не мог жениться на мне. Абдулле нужна была жена-мусульманка, которая вновь подарила бы ему наследника. Кроме вероисповедания, мое «экзотическое» прошлое делало меня совершенно неподходящей кандидатурой на роль королевы. Иными словами – я «слишком высоко залетела».

– Но как только ты ушла от него, он усыновил своего единственного кровного родственника, племянника Хасана, и больше не предпринимает попыток вступить в брак. Последнее время я не встречала ни одного упоминания о нем в колонках светской хроники.

– Он слишком занят гражданской войной.

– Нет, Лили, это не гражданская война. Армия Абдуллы воюет с бандами в западных горах Сидона, которых поддерживают коммунисты.

Лили бросила на собеседницу острый, пронзительный взгляд.

– Я-то знаю это, но многие действительно не понимают, как сложна политическая ситуация в Сидоне. А вы, кажется, многое знаете об Абдулле?

– Мы вместе учились в маленьком швейцарском городке. У нас с Абдуллой всегда были славные отношения. – Пэйган решила, что, пожалуй, большего Лили знать не нужно.

Лили окинула Пэйган быстрым оценивающим взглядом. Она заметила длинные ноги англичанки, скрещенные под столом, небрежные прядки рыжих волос, голубые глаза, красивый твидовый пиджак с торчащим из нагрудного кармана мужским носовым платком из кремового цвета шелка.

– А что стало с вами после Швейцарии, Пэйган? – спросила Лили.

– Что-то чудовищное. Я вышла замуж, но оказалось, что муж совсем не любил меня, ему нужны были только деньги. Самбе забавное, что как раз денег-то у меня и не оказалось. Я являлась наследницей имения деда в Корнуолле, но оно было заложено-перезаложено. Роберт так никогда и не простил мне, что я не оправдала его ожиданий. Я подбадривала себя водкой, и только это забвение помогало мне переносить мерзость нашей семейной жизни. В конце концов, я начала пить запоями. – Она задумчиво подняла бокал с шампанским. – Да, ты видишь перед собой бывшего постоянного члена общества анонимных алкоголиков. Уверяю тебя, я многое знаю об унижении, потому что я ответственна за свое собственное унижение. – Она сделала маленький глоток. – Кейт спасла меня. Кейт всегда была моей лучшей подругой, с самой школы. Она взяла меня за руку и не позволила погибнуть окончательно. Я никогда не забуду того, что она для меня сделала.

Лили, которая так и не притронулась к своему салату из авокадо с семгой, задумчиво произнесла:

– Во всех вас есть нечто, на что я могу опереться, нечто теплое и сулящее защиту. Я просто физически ощущаю это, когда мы собираемся вместе.

Пэйган тем временем уже расправилась с жюльеном.

– Это дружба, – просто произнесла она. – Еще со времен Швейцарии мы помогаем друг другу и в горе, и в радости, и в счастье, и в грехе. «Г-гехе», как выговаривает Максина. Она так и не научилась скрывать свой французский акцент.

– Только не говорите мне, что Максина знает что-нибудь о грехе!

– Максина может казаться несколько педантичной, но, уверяю тебя, она прекрасно знает, что такое грех и унижение. Ее муж, Чарльз, находит… трудным противостоять натиску других женщин. Максина чувствовала себя униженной в течение многих лет, пока в один прекрасный день не поняла, что больше не в силах этого переносить. Конец всему. Развод. Джуди срочно вылетела во Францию и имела крупный разговор с Чарльзом. В конце концов ей удалось объяснить ему, что он может потерять, если позволит Максине уйти. И кажется, он это очень хорошо понял. Джуди может быть просто неистовой, если верит, что борется за правое дело.

– А какой была в юности моя мать?

– Храброй, как маленький барабанщик, идущий в бой. Ее отец разорился, и потому Джуди решила, что должна преуспеть в жизни во что бы то ни стало. Она всегда очень много работала. И в отличие от нас всех была человеком железной дисциплины. Бедняжка, у нее даже не было времени научиться кататься на лыжах.

– А мой отец. Каким он был? – Именно ради этого невинного вопроса Лили и пригласила Пэйган на ужин. – Как он выглядел?

«Проклятье, – подумала Пэйган, – я не сильна во вранье. Но ради Джуди придется выкручиваться».

– Он был, хм… очень хорош собой. Черные волосы, аквамариновые глаза и отличные манеры. И очень застенчив, как большинство английских юношей. Джуди встретилась с ним, когда он изучал гостиничный менеджмент в «Империале», где она тогда работала. Для нас всех он был, как брат, и мы его обожали, но ему никто не был нужен, кроме Джуди.

Пэйган не добавила, что, хотя Джуди и симпатизировала Нику, как мужчина он ее совершенно не волновал и между ними никогда ничего не было. Уж если сексуальные чувства женщины не задеты, ничего с этим не поделаешь. Как бы красив, умен и богат ни был мужчина, если химической реакции не происходит, все его достоинства не идут в счет. Ник же действительно с ума сходил по Джуди и, когда уезжал, подарил ей замечательные кольца с бутонами роз от Картье…

– Джуди говорила, что он был сиротой…

«Да, черт возьми, именно так она и говорила, – подумала Пэйган. – Это означает, что она не хотела никаких дальнейших расспросов Лили».

– Он очаровал нас всех, – сказала она вслух. – Потом его призвали на воинскую службу, отправили в Малайю, и вскоре мы узнали, что он убит. Мы были потрясены этой вестью.

От Лили не ускользнули нотки сомнения в голосе Пэйган и ее старание взвешивать каждое слово. Это было так не похоже на всегдашнюю откровенность англичанки. «Значит, мне предстоит еще кое-что узнать», – подумала Лили, механически стряхивая хлебные крошки со своих белых кожаных брюк.

– А когда Джуди была студенткой, она… пользовалась успехом?

– Джуди? Она так много работала, что у нее вряд ли хватало времени на свидания. А почему ты спрашиваешь, Лили?

«Нападение – лучший метод защиты», – решила леди Свонн.

«Она бросает мне вызов!» – подумала Лили, чувствуя, как крепкий союз четырех женщин превращается в почти неприступную стену, которую ей, отправившейся на поиски собственного «я», необходимо было преодолеть.

– Я полагаю, нет сомнений в том, что именно Ник являлся моим отцом? – «Ну, вот, я это произнесла, поздравляю!» – выдохнула про себя Лили.

– Думаю, что нет, – голос Пэйган был на этот раз тверд и в нем слышались нотки оскорбленного достоинства. Лили поняла, что ей лучше не приставать дальше с расспросами, а Пэйган между тем продолжала: – То, что случилось с Джуди, могло случиться с любой из нас. Мы все опытным путем познавали жизнь, у всех нас первые романы случились в Швейцарии, и мы пытались все наши трудности делить на четверых, так что, Лили, нет ничего удивительного в том, что мы все ощущали за тебя ответственность. Мы были готовы помогать Джуди до тех пор, пока она не обретет собственный дом. Но когда ты исчезла, она все еще получала лишь зарплату секретарши.

– А как ей удалось начать свое дело?

– Она работала в области связи с общественностью, а потом Максина убедила ее организовать собственную фирму. В сущности, Шазалль был первым клиентом Джуди. Это оказалось чертовски трудно для Джуди – с ее полным отсутствием опыта, репутации и денег. Она предпочитает сейчас об этом не упоминать, но у нее дважды конфисковывали имущество за то, что она не могла уплатить налог. Она была почти в таком же сложном положении, как исследовательский институт моего мужа на сегодняшний день. – Пэйган решила тоже не упустить того, ради чего приехала в Нью-Йорк. – Мой муж был в таком восторге, когда узнал, что ты готова сделать спонсорский взнос в бюджет Англо-американского института по исследованию раковых заболеваний. Им необходим новый электронный микроскоп.

Лили сморщила лоб, ощущая свою вину. Она ведь просто заманила Пэйган на этот ужин, пообещав обсудить вопрос о деньгах.

– Я узнаю у своего агента, не может ли он начать прокат нашего нового фильма с благотворительной премьеры в Нью-Йорке или в Лондоне.

– А может быть, и там и там? – Пэйган прошла длинный путь с тех пор, как, сгорая от смущения и стыда, решилась начать сбор спонсорских денег в пользу дела мужа.

– Я сделаю все, что от меня зависит, – пообещала Лили и добавила: – Как жаль, что Максине пришлось вернуться во Францию. Мне бы так хотелось узнать вас всех получше.

– Ты обязательно узнаешь со временем. Мы и сами редко встречаемся в последние годы, но это не имеет значения.

– Почему не имеет значения? – спросила Лили, обернувшись в сторону слуги, подававшего омаров.

– Настоящий друг тот, с кем нет необходимости поддерживать постоянную близость. В наше время дружба между двумя женщинами может длиться дольше, чем брак каждой из них. – Пэйган поддела на вилку кусочек омара. – Конечно, только в том случае, если обе женщины понимают, что в их дружбе могут быть как счастливые моменты, так и тяжелые и что иногда тебе хочется просто убить на месте свою подругу, а ей хочется уничтожить тебя. Настоящая дружба – не статичная величина. Она идет волнами.

– Но что же привязывает женщин друг к другу?

– Ну, просто с какими-то людьми ты чувствуешь себя теплее и комфортнее.

– Но почему? – настаивала Лили.

– Совместный опыт, понимание, терпимость и многое другое в том же роде. – Пэйган попыталась справиться с клешней омара. – Настоящая дружба такова, каким должен бы быть брак, только почти никогда не бывает. Сегодня мужчины в жизни женщины появляются и исчезают, а женская дружба бывает гораздо более продолжительна. Сейчас, когда браки так неустойчивы и когда идет такая яростная война поколений, женская дружба кажется единственным оставшимся ареалом человеческих отношений.

– Что вы имеете в виду? – изумилась Лили.

– Многие связи сейчас переоцениваются и переосмысливаются, потому что ясно: они складываются совершенно не так, как мы ожидали в юности. Вернее, не так, как, нам внушали, они должны складываться.

– И что же вам внушали?

– Нас учили, что главная цель в жизни – мужчина. И мы с интересом оглядывались вокруг, ожидая, когда же появится Прекрасный Принц. – Пэйган пыталась отделить от клешней розовые кусочки мяса. – Я надеялась, что после замужества так и буду продолжать жить дальше в розовых очках. И никак не ожидала, что мой Прекрасный Принц окажется зол и коварен. Мы были пионерами, первопроходцами, как многие из тех женщин, кто приехал сюда с первыми поселенцами. – Она вытерла руки о розовую салфетку. – Пионерами в области человеческих отношений, и многие наши проблемы проистекали из непонимания этого простого факта.

Лили, почти не притронувшись к омару, внимательно слушала Пэйган.

– Но те пионеры знали, что находятся на вражеской территории, – продолжала леди Свонн. – Они слышали горны войны, и стрелы индейцев со свистом проносились мимо них. Сегодня некоторые из нас находятся под огнем, некоторые живут с кровоточащими ранами, некоторые стали калеками. Но наши шрамы невидимы. И часто люди даже не понимают, что находятся на войне. – Пэйган замолчала и, подозвав официанта, заказала кофе. Потом заговорила вновь. – Конечно, многие пионеры сложили головы. Плоды их подвигов достались следующим поколениям. Это они живут теперь на земле обетованной.

– Но где же, черт возьми, эта земля обетованная? – воскликнула Лили.

– Земля, где мужчины и женщины могут быть честны друг перед другом и разделять друг с другом ответственность, где взаимоотношения строятся на честности, а не на лжи, самообмане и страхе.

– Что вы подразумеваете под страхом?

– Многие связи строятся на страхе в разных его проявлениях. Страхе, что мать будет строга к тебе, а учитель рассердится, что твой парень тебя бросит, а начальник подпишет твое увольнение, или страхе, что придут русские и убьют тебя. Страхе, что женщина непривлекательна и никогда не сможет выйти замуж, или страхе, что она не сможет себя обеспечить.

Подумав, Лили произнесла:

– Значит, все мы пионеры и первооткрыватели, отправившиеся на поиски достойного образа жизни?

– Надеюсь, что да, – кивнула Пэйган в ответ.

Песок и камни сыпались в траншею, где нашли себе укрытие американский фотограф и трое сидонских солдат. Еще один снаряд разорвался совсем близко от них. «Следующий нас достанет, – подумал Марк, попытавшись вжать свое длинное стройное тело в горячую землю. – Я не должен паниковать, я не должен паниковать, – повторял он, как заклинание. – Если следующий снаряд нас не накроет, надо будет бежать, а если я поддамся панике, ноги не будут служить мне и тогда я действительно погибну. Я не должен паниковать, я не должен паниковать». Он откинул со лба прядь темных полос и попытался протереть серые, забившиеся пылью от взрыва снаряда, глаза.

Двое солдат, находившихся рядом с Марком, попытались было перебежать в другое укрытие, но еще один изрыв вернул их обратно. Кусок камня, отлетевший от скалы, задел солдата, и окоп обагрился кровью. Марк поднял фотокамеру и вытер капли крови с объектива. Его губы кровоточили, все лицо было в пятнах от солнечных ожогов; небольшой, слегка курносый нос покраснел и облез.

Еще один снаряд просвистел над головой, и пули забарабанили по скале. Марк быстро перезарядил аппарат.

– Даже если меня убьют, мой последний кадр можно будет отправить в печать, – пробормотал он.

Через несколько секунд дальнее орудие смолкло, двое солдат с офицером спрыгнули в окоп прямо на лежавшие там тела убитых и бросились к орудию. Марк заметил в руках офицера прибор наведения последнего образца. «Да, король Абдулла не на ветер бросает свои нажитые на продаже нефти миллионы», – подумал он. Офицер был собран и деловит, таким могли гордиться во дворце. «Интересно, знает ли этот спокойный и очень профессиональный юноша, что находится во главе отряда самоубийц?» – размышлял Марк. Майор Халид пытался воспрепятствовать тому, чтобы американский фотограф пошел в этот рейд. Своим собачьим чутьем Марк определил, что, пожалуй, майор слишком настойчиво убеждает, что это обычный рейд, в котором для представителя западной прессы не может быть ничего интересного. Марк спорил с майором, утверждая, что он хочет воспользоваться столь редким случаем, что военные действия ведутся днем, а не ночью, когда невозможно снимать. Майор так и не сказал Марку, что отряд был специально послан на позиции с целью отвлечь на себя огонь противника и что он не хочет, чтобы ряды новоиспеченных героев пополнились американским журналистом.

Марк вновь протер линзы своего «никона» и сфотографировал убитых, которые лежали в грязи, тесно прижавшись друг к другу, подобно двум спящим детям. Оба были залиты кровью, а у того, что поменьше ростом, поперек лица отпечатался след тяжелого кованого сапога. Сосредоточившись на работе, Марк перестал дрожать.

Он целиком сконцентрировался на том, чтобы изображение получилось как можно четче. Фотографии Марка Скотта можно было передавать во все концы света, и при печати любая деталь оказывалась идеально прорисованной.

Марк прекратил паниковать, как только он увидел, что ракетная установка выпустила первый снаряд. Люди в окопе пытались сровнять с землей огневую точку противника, смутно осознавая, что для них это единственный шанс выжить.

Солдат вставил ракету в пусковое отверстие, и офицер склонился над прибором наводки.

С горы напротив раздался очередной выстрел, и над укрытием вновь пролетел снаряд. Орудие, рядом с которым находился Марк, дало ответный залп.

Марк навел камеру на сосредоточенные лица военных. У них не было шансов покинуть этот окоп живыми, если только им не удастся уничтожить находящуюся в узкой расщелине огневую точку противника.

Прогремел еще один выстрел, и на этот раз с горы напротив ответного выстрела не последовало. Офицер приказал дать еще один залп, и опять никакого ответа.

В знойном воздухе стояли дым и совершенно особенный, характерный только для войны запах пота.

Теперь Марк боролся с захлестнувшим его чувством торжества точно так же, как час назад боролся с паникой. «Спокойнее, спокойнее. Ради Христа, успокойся, будь осторожен, останься живым». Марк не раз видел, как люди вскакивали в восторге, поверив, что вырвались из когтей смерти, и тут же падали, сраженные вражеской пулей. Противник всегда понимал, что его единственный шанс в подобных ситуациях – чужая беспечность.

Молодой офицер приказал своим двум оставшимся в живых подчиненным и Марку ползти, используя каждое укрытие, любую расщелину, пока они не окажутся в безопасности с той стороны горы.

Извиваясь подобно змеям, они пробирались вперед. Когда они были уже достаточно близко от вражеского укрытия, из которого все еще торчал ствол орудия, туда полетела граната.

Осторожность спасла их. Застонав от боли, из расщелины вниз скатился человек. И тут же Марк услышал, как отчаянно застрочил пулемет.

– Попытаемся обойти укрытие сзади, – сказал офицер. – Крыша может быть повреждена взрывом.

Они поползли дальше к другому отверстию в скале и попали в пещеру – одну из многих, соединенных друг с другом лабиринтом прорытых в известняковом грунте ходов. В пещере Марк и его спутники обнаружили обычный ружейный склад бандитов. Около сотни корзин с килограммовыми тротиловыми бомбами, упакованными в целлофановые пакеты, по 24 штуки в каждом. Был еще ящик с взрывателями и корзина с алюминиевыми детонаторами.

Из-за характерной для Сидона чудовищной жары оружие не ржавело, но ничто не могло предотвратить утечку нитроглицерина, поэтому в любую минуту все содержимое пещеры могло взлететь на воздух.

– И что только мы беспокоились? – обратился офицер к Марку на гортанном, но совершенно правильном английском. – Одна сигарета могла бы сделать за нас всю работу.

Это была уже видавшая виды шутка, но для тех четверых, кто уцелел из всего взвода, она показалась верхом остроумия.

Проникающие через отверстия в скале лучи солнца освещали содержимое пещеры. Марк заметил, что надписи на ящиках были сделаны не только латинскими буквами, но и кириллицей. Он вытащил финский нож – единственное оружие, которое носил с собой, и начал вытаскивать гвозди.

Ящик оказался полон русскими «минами-сюрпризами». Пройдя глубже в пещеру, Марк обнаружил корзины с автоматами Калашникова, китайскими гранатами и ракетами для установки «Катюша». Вся эта задняя часть пещеры была напичкана советским оружием, и точно так же, как западное оружие у входа, оно находилось в идеальной сохранности. Марк прошел к тому месту, где все еще, в окружении горы камней и трупов, стояло орудие. Все шестеро убитых были одеты в форму американской армии. Один подавал еще признаки жизни, хотя на месте живота у него зияла огромная, заполненная кровью впадина. Его губы скривились в мучительной попытке заговорить. Умирающий пробормотал несколько слов, и Марк по слуху определил, что это не был арабский язык. Человек был темноволос, с оливкового оттенка кожей, но, вглядевшись пристальнее в его почерневшее от боли лицо, Марк понял, что это латиноамериканец.

– Кубанос? – спросил Марк.

– Si. Viva… re… revolucion! – пробормотал человек.

Четверо убитых оказались кубинцами, у одного на шее висел медальон с портретом Кастро. Двое других, несомненно, были арабами. У одного к запястью был привязан молитвенник на арабском языке.

– Он просил пророка Магомета, чтобы тот научил его руку бить без промаха, – заметил офицер.

– Наемники? – поинтересовался Марк.

– Несомненно, – ответил офицер. – Разведка предупреждала нас, что банды, поддерживающие фундаменталистов, оснащены советским оружием. Неудивительно, что вместе с оружием они отправили сюда и людей.

Офицер приказал оттащить орудие вниз по склону. Потом в расщелину бывшего укрытия полетела граната и все внутри затянуло дымом.

Когда стемнело и зажглись первые звезды, все четверо вошли в ближайшую деревню. На этот раз предосторожности оказались излишними: в деревне был расквартирован отряд королевской армии. Трех военнослужащих и Марка препроводили в штаб-квартиру. Им навстречу вышел юноша в светлом костюме и предложил миску с финиками. Марк устало отодвинул еду.

– Вы будете есть! – раздраженно обернулся к нему офицер. – Пока вы с нами, вы находитесь в моем распоряжении и будете пить и есть, когда я вам прикажу!

Марк извинился. Он действительно забывал обо всем на свете, когда работал, а уж о еде тем более. Его первой заботой было сделать хороший кадр, второй – остаться в живых.

– А теперь мы ляжем спать, – заявил офицер, и Марк послушно растянулся на грязном полу хижины.

На рассвете в деревню прибыл майор Халид, и американскому фотографу предложили место в грузовике, заполненном ранеными. «Веселенькое предстоит путешествие!» – подумал Марк. Потом, к его удивлению, в кузов грузовика влезли две крестьянки, обе в черных паранджах. Они несли на руках девочку лет семи, ноги которой были крепко спеленуты бинтами, как у египетской мумии. Ее, по всей видимости, лихорадило: глаза были воспалены, щеки горели.

Когда грузовик подъехал к госпиталю, Марк стал помогать заносить раненых в здание. А когда, закинув сумку с аппаратурой за плечи, он уже собрался было уходить, его задержали.

– Идите сюда скорее, – схватив Марка за руку, выпалил санитар. – Надо сделать снимок.

Марк отправился вслед за санитаром по длинному госпитальному коридору. Рядом с комнатой, куда относили раненых, стояла, заложив руки в карманы белого халата, худая седоволосая женщина.

– Вы журналист? – спросила она.

– Именно.

– Где вы публикуете свои фотографии?

– В «Тайм», «Ньюсуик», во многих европейских журналах. Мое агентство рассылает снимки по всему миру.

– Тогда я хочу, чтобы вы сфотографировали эту девочку. Причем без ведома ее матери, иначе она запретит.

Вместе с женщиной-врачом Марк прошел в небольшую комнату, где на носилках лежала девочка. Живот ее вздулся, как у беременной. Сестра стала осторожно снимать бинты, стягивающие ноги. Марк не задавал никаких вопросов. По решительному тону врача он понял, что ему предстоит увидеть нечто важное. Он молча приготовил аппаратуру к съемке. Врач сделала инъекцию в худенькую руку девочки, и та впала в забытье.

Когда бинты были сняты, Марк увидел, что между ножками девочки сочатся гной и кровь. Ее нежные юные гениталии были обмазаны какой-то коричневой пастой, напоминавшей по фактуре жеваную траву.

Одна из нянечек стала медленно лить воду на зловонную массу, а другая осторожно раздвинула ноги девочки.

Ее наружные половые органы были утыканы длинными шипами акации, скрепленными черным шнурком. Когда пасту и сгустки крови окончательно отмыли, Марк увидел, как из крошечного отверстия, оставленного в зашитой ткани, стекает зеленый густой гной. Сестра быстро разрезала идущий через шипы шнурок, пинцетом убрала с шипов разрезанные куски, потом аккуратно, один за другим, стала вынимать шипы. Марк фотографировал. Последнее, что он увидел, – это искалеченные гениталии девочки, из которых, когда вынули последние шипы, потоком хлынули кровь и гной. Потом Марк упал в обморок.

Он открыл глаза в лазарете, нагнулся над стоящей возле кровати миской, и его вырвало остатками вчерашнего молока и фиников. Увидев, что он пришел в себя, к нему подошла врач.

– Что они сделали с этой девочкой? Это самое страшное зрелище, которое я когда-либо видел.

– Они приготовили ее к супружеской жизни. – Врач не могла скрыть ярости. – Так поступают во многих африканских и в самых примитивных арабских государствах. Они совершили обрезание. Специально искалечили ее гениталии, вырезав клитор: жена, которая не получает наслаждение от секса, не будет изменять своему мужу.

– Но кто это сделал?

– Скорее всего, деревенская акушерка с помощью обычной бритвы. А мать и сестры держали девочку. Конечно, об анестезии и речи не шло. Затем на рану положили землю и пепел, чтобы остановить кровь. Потом, как вы видели, они зашили ее с помощью шипов и бечевки, оставив крошечное отверстие для мочи и менструальной крови. Они перебинтовали ноги так, чтобы девочка не могла ими пошевелить.

– А почему у нее так раздут живот?

– Он раздулся от темной, с отвратительным запахом крови.

– Что же случается после того, как она выходит замуж?

– А вы как думаете? Муж «вскрывает» ее кинжалом, а потом носится по деревне, демонстрируя всем окровавленное лезвие – доказательство того, что была произведена дефлорация. Стоит ли говорить, что женщина испытывает чудовищную боль во время соития, а если «вскрытие» не было тщательным, то при рождении ребенка она просто лопается, как арбуз.

– А их всегда… оперируют в столь юном возрасте?

– Да. Причем, чем раньше это делается, тем больший вред «операция» наносит ребенку.

Марк вновь почувствовал острый приступ тошноты и склонился над миской.

– Что, вы полагаете, я должен сделать с фотографиями?

– Для нас важно, чтобы люди на Западе узнали о том, что здесь происходит. – Врач сняла очки в тяжелой роговой оправе и протерла уставшие глаза. – Я делала доклад на комиссии ООН, занимавшейся вопросом дискриминации женщин в регионе Персидского залива. Однако доклад проигнорировали. А как вы сами знаете, одна фотография стоит тысячи слов. Я вижу девочек в таком же состоянии, как эта, каждый месяц, а то и чаще. – Она вздохнула. – Но правительство Сидона делает вид, что такой проблемы просто не существует. И все же им не удастся проигнорировать появление фотографии в американской прессе. И давление с Запада заставит сидонское правительство принять меры.

– Вы имеете в виду короля Абдуллу?

– Нет. Департамент здравоохранения утаивает от него информацию. Я думаю, что многие из прозападных реформ Абдуллы здесь очень непопулярны.

Марк вдруг почувствовал прилив огромной симпатии к этой женщине-врачу. Жалость ко всем страдающим на этой земле была движущей силой его жизни. Сколько бы трупов он ни сфотографировал, сколько бы его друзей ни пропали в районе боевых действий, Марк в глубине души оставался все тем же подростком-идеалистом, который десять лет назад убежал из дома, чтобы собственными глазами увидеть войну.

– Перед тем как уехать из Сидона, мне предстоит снимать короля Абдуллу. Я постараюсь показать ему эти фотографии.

Взгляд доктора за плотными стеклами очков выражал благодарность и надежду.

Глядя вперед через лобовое стекло боевого вертолета, Марк увидел на горизонте Семиру. Политическая столица Сидона проступала ярким белым пятном на фоне зеленой равнины, простиравшейся у берегов единственной в Сидоне реки.

Когда вертолет пролетал над белыми куполообразными крышами, Марк видел, как другие вертолеты – принадлежащие королевской охране – кружат над дворцом. Несмотря на то, что сам майор Халид остался в районе боевых действий, ему удалось организовать встречу Марка с Абдуллой. Это было крайне для него важно: фотографии Марка стали неопровержимым свидетельством того, что части Халида провели очень успешную и крайне важную для стратегических планов командования операцию.

В сопровождении двух гвардейцев Марк прошел в королевскую приемную. Абдулла поднялся ему навстречу из-за изящно инкрустированного стола.

– Салям алейкум.

– Алейкум а салям. – Король предпочитал это простое выражение дружбы, мира и добрых намерений. Как четырнадцатый по счету правитель своей страны, он уже самим фактом своего рождения заслужил право на это приветствие. – Разведка доложила мне, что вы были с майором Халидом в районе восточного предгорья и что вы – один из немногих оставшихся в живых после наступления на позиции бандитов. Позвольте мне взглянуть на ваши снимки.

Кто-кто, а Марк-то уж знал, что сам майор Халид не имеет ни малейшего отношения к успеху операции. Вздохнув, он стал раскладывать фотографии на шикарном французском столе.

Марк протянул королю специальное увеличительное стекло, и тот склонился над фотографиями.

– Это потрясающие свидетельства того, что такое война в Сидоне! Вы очень храбрый человек, господин Скотт. – Он еще раз взглянул на снимок, запечатлевший склад с советским оружием. – Поскольку каждый недовольный в нашей стране называет себя коммунистом, мы не были уверены в том, что Советский Союз оказывает бандитам военную помощь. Правда, разведка доносила нам об этом, но конкретных доказательств не было. Теперь с вашей помощью страна получила необходимые доказательства. Благодарю вас!

Марк понял, что благоприятный момент настал.

– Ваше Величество, я хотел бы показать вам еще несколько фотографий.

– Конечно.

Марк быстро собрал разложенные на столе снимки, а на их место положил фотографии искалеченной девочки.

Абдулла молча смотрел на воспаленное лицо девочки и ее кровоточащие гениталии, потом коротко и отрывисто спросил:

– Кто совершил это зверство? Кто из солдат за него ответствен?

По лицам охранников Марк понял, что они были в курсе того, в чем дело. Но Абдулла заблуждался искренне.

– Ваше Величество! К сожалению, за это зверство ответственны не бандиты. То, что вы видите, – результат операции, проведенной на половых органах девочки по просьбе ее собственной матери. Меня попросил сделать эти снимки врач из госпиталя в Динаде.

Сохраняя внешнее спокойствие, Абдулла опустился в кожаное кресло, предложил Марку сесть и рассказать все, что ему известно об этой варварской традиции. Он записал в блокноте имя врача и потребовал, чтобы охранники немедленно вызвали к нему министра здравоохранения. Король взглянул на самого молодого из находившихся в комнате офицеров.

– Вы знали об этом обычае?

– Да, Ваше Величество. – Офицеру не удалось скрыть дрожь в голосе. – Но эта традиция соблюдается лишь в самых примитивных крестьянских семьях…

– Девяносто пять процентов нашего населения – простые примитивные крестьяне, – голос Абдуллы все еще казался спокойным, но глаза уже метали молнии. – Почему мне никогда об этом не докладывали? Намеренно скрывали факты? И что заставляет людей идти на подобные зверства?

– Исключительно суеверие, – ответил офицер. – Но исламские фундаменталисты одобряют эти обычаи. И хотя в Коране подобная практика не упоминается, некоторые из ученых комментаторов Закона находили эту традицию весьма похвальной.

– Если бы только Аллах мог защитить нас от зла, творящегося его именем! – вздохнул король и вновь обратился к Марку: – А что вы намерены делать с фотографиями?

– Предложу «Тайм». Они, конечно же, опубликуют фотографии, ставшие доказательством советского вмешательства.

– А с этими? – Абдулла указал на фотографии девочки.

– Тоже предложу в «Тайм». Но на сей раз они могут отказаться. Снимки слишком шокирующи.

Абдулла кивком головы дал понять, что разделяет мнение Марка.

– Понимаете, в чем мои трудности? Я могу отдать приказ, чтобы подобная практика прекратилась, и женщины мне повинуются. Тридцать лет назад никто в Си-доне не смел отремонтировать собственный дом или покинуть деревню без разрешения короля, и простые люди до сих пор подчиняются королевским приказам, не размышляя. Проблема не в простых людях. Проблема в том, что, если я совершу авторитарный жест, фанатики используют это, чтобы спровоцировать бунт. Нужно создать впечатление, что, запрещая чудовищный обычай, я лишь подчиняюсь чужой воле, а не навязываю людям свою.

– То есть вы хотите, чтобы западная пресса повлияла на формирование общественного мнения?

– Точно так же, как западные политики, ученые и дипломаты… Вы никогда не устраивали выставки своих фотографий в каких-либо галереях, мистер Скотт?

– Устраивал. Я работаю с галереей Анструтера в Нью-Йорке.

– Тогда, пожалуйста, организуйте выставку этих фотографий. Мы, конечно, оплатим все расходы. Наше посольство свяжется с вами, когда вы вернетесь в Нью-Йорк.

Очень тихо боковая дверь в комнате приоткрылась. Король обернулся. Два карих нервных глаза выглядывали из-за двери. Потом в комнату вошел двенадцатилетний мальчик. На нем была изящнейшим образом выполненная белая военная форма. Абдулла подумал, что его племяннику подобало бы входить в комнату, как входят принцы, а не проскальзывать, подобно слуге.

– Простите, что побеспокоил вас, дядя. Но я думал, что вы уже закончили. – Принц Хасан два часа простоял под дверью, раздираемый противоречивыми чувствами: любовью к дяде и страхом перед ним и его охраной. А кроме того, ужасом перед королевским троном, который ему предстояло наследовать.

3

НОЯБРЬ 1978 ГОДА

– Не будешь ли ты добр открыть дверь, Циммер? Это, наверное, горничная с моим платьем. – Лили, как всегда, плескалась под душем. Циммер заглянул в ванную комнату. Он был режиссером всех лучших фильмов с участием Лили, в том числе и скандальной ленты «Кью», сделавшей из актрисы звезду международного класса.

– Когда ты будешь готова, дорогая, твоему взору представятся маленькие джунгли.

– Проверь только, не болтается ли там на дереве какой-нибудь маленький журналист?

Как только весть о ее разрыве с Симоном Пуаном стала достоянием публики, Лили вновь атаковала пресса.

«Слава Богу, – подумал Циммер, – что никому так и не удалось докопаться до истинной причины разрыва. Впрочем, это вообще удается крайне редко».

Лили прошла из ванной в роскошную гостиную, запахнувшись в белый купальный халат и обмотав вокруг мокрой головы золотистое махровое полотенце. Осторожно она приблизилась к великолепному, размерами напоминающему клумбу, букету орхидей. На шелковый шнур, скреплявший эти неестественно прекрасные цветы, был подвешен небольшой сверток.

Лили открыла крошечный футляр и извлекла оттуда алую коробочку для драгоценностей. А когда приподняла крышку, в лучах скудного ноябрьского солнца вдруг заиграли всеми цветами радуги изумительные, небесно-голубого цвета бриллиантовые серьги.

Растянувшийся на абрикосового цвета софе возле камина Циммер одобрительно прищелкнул языком.

– Это уже третье подношение за неделю. Теперь у тебя полный комплект – подарок, сделанный мадам Помпадур к ее тридцатилетию и проданный на аукционе в Монте-Карло месяц назад. Трудно упрекнуть Спироса в том, что он не старается.

– Заткнись, дорогой. – Лили послала щуплому маленькому человеку воздушный поцелуй и положила алую коробочку на кофейный столик. – Ты же знаешь, Спирос Старкос добивается меня только потому, что я была любовницей его брата. Я – еще одна часть старой империи, которую необходимо аннексировать. – Лили туже затянула белый кушак на талии. – И учти, Циммер, я не позволю тебе втянуть меня в очень престижный, но крайне неприятный для меня роман только для того, чтобы сделать твою будущую картину чуть более прибыльной.

– Однако немногие женщины могли бы отказать человеку, столь богатому и могущественному, как Спирос Старкос.

– Меня не волнует могущество и богатство. После Симона я хочу тишины и покоя. Я хочу, чтобы меня оставили одну. Неужели ты не понимаешь? – Лили присела на краешек софы и стала расчесывать непросохшие еще волосы. – Старкос – это всего лишь еще один мужчина, преследующий меня в угоду каким-то причудам собственного воображения. Для меня все равно – быть ли объектом преследований Старкоса, или какого-нибудь фотографа, или тех сумасшедших, которые пишут мне непристойные письма. Для них я не человек, а сказочная богиня секса. И важны только их собственные переживания по моему поводу. То, что чувствую я, никого не волнует.

– Спирос сразу узнал об отъезде Симона в Париж и начал атаки, чтобы кто-нибудь до него не захватил позиции.

– Именно так, Циммер. – Лили запустила пальцы в его светлые кудрявые волосы. – Я – заяц, которого травят. Я – добыча. Это кошмар моей жизни, расплата за успех.

– Но в общем и целом это очень лестно, Лили. – Циммер шутливо простер к ней руки в мольбе о благоразумии. – Ты тоскуешь по любви, Лили, в этом была и остается твоя проблема. Но ты не выносишь, когда в тебя «влюбляются» просто потому, что интеллектуально и духовно ты стоишь на несколько ином уровне, чем другие «богини секса». Ты не хочешь гипнотизировать мужчин и стремишься к нормальным человеческим отношениям вместо похоти, тебе необходимо душевное тепло, а не жар страсти.

– Вот именно. – Она откинула назад волосы. – Моя сексапильность, или как там это называется, не приносит самой мне ничего, кроме зла.

– Ну, зато со мной ты можешь не думать об этом, дорогая.

– Да, но даже ты не способен вообразить, насколько все это меня угнетает. Ты думаешь, я преувеличиваю, а я действительно иногда всерьез задумываюсь, сможет ли кто-нибудь когда-нибудь полюбить просто меня саму, как любила Анжелина, а не околачиваться возле меня, загипнотизированным славой или в надежде извлечь из наших отношений какую-то выгоду. На свете так много любителей звезд, Циммер, которым важно затащить меня в постель, чтобы потом рассказывать направо и налево, как он переспал с Лили. Или таких, которые моим именем надеются сделать свои дела. Вот почему для меня так важно, чтобы у нас с матерью сложились нормальные отношения.

Заглянув в глубокие, темные глаза актрисы, Циммер подумал, что он бы, пожалуй, не бросил камень в того, кто не может устоять перед ее красотой.

– И именно поэтому ты отказываешься от нового фильма? Поэтому, вместо того чтобы заниматься карьерой, ты без дела шатаешься по Нью-Йорку, отвергая все роли, которые Свифти и я тебе предлагаем?

– Да. Именно поэтому.

– Я не хочу давить на тебя, Лили, но прошу – подумай еще раз. Мистингетт – исключительная роль. Это Мэрилин Монро двадцатых годов, весь Париж был влюблен в нее, а ее ноги стали предметом многих тостов, произносимых в Европе.

«И у тебя, Лили, едва ли не лучшие в мире ноги», – подумал Циммер, но вслух предпочел этого не говорить.

– «Лучшие ноги в шоу-бизнесе» станет самым грандиозным мюзиклом года. Шик! Блеск! Кордебалет! Девочки в перьях! И, по всей видимости, Ричард Джиэр даст согласие сыграть молодого Мориса Шевалье.

– Ты еще не начал снимать, а мне уже ясно, что в смету вы не уложитесь. – Она бросила бриллиантовые серьги обратно в коробочку и швырнула ее Циммеру.

– Куда их деть, в сейф? – поймав подарок Старкоса одной рукой, кротко спросил он.

– Да. Если у нас уже полный комплект, то я верну драгоценности Спиросу сегодня вечером.

– Боже! Если бы ты знала, как я ненавижу женщин, которые слишком горды, чтобы принимать драгоценности. И зачем, скажи на милость, ты собираешься вечером встречаться со Старкосом, если намерена ему отказать?

– Я хочу сказать «нет» вежливо.

Лили и Старкос сидели в отдельной ложе, почти не разговаривая друг с другом и время от времени поглядывая на сцену, где принц Альбрехт вел пластический диалог с мстительными духами дев.

– Почему вы решили поговорить со мной именно здесь? – мрачно усмехнулся Старкос.

– Потому что я не хочу говорить на публике.

На самом же деле Лили казалось, что здесь она будет чувствовать себя более уверенно, чем, скажем, на яхте Старкоса или в его личном самолете, мчащем их на принадлежащий ему остров, где бы Спирос в течение нескольких дней подряд пытался ее «урезонить».

– Спирос, я очень польщена вашим вниманием, но мой ответ – «нет». – Голос Лили звучал в меру взволнованно. – Вы очень добры, но я не могу принять от вас эти драгоценности.

Внизу танцовщицы в белых балетных пачках неумолимо надвигались на принца, едва касаясь ногами сцены, изображавшей заброшенное кладбище.

– Только не благодарите меня, Лили. Я хотел бы дать вам все, что вы пожелаете. – Он притронулся к ее нежной руке своими костлявыми пальцами, и Лили подумала, что вряд ли кому-нибудь сможет доставить удовольствие прикосновение такой клешни.

Пепел с сигареты Старкоса упал на темно-красный ковер.

– Я осторожный человек, Лили. И я взвешиваю все свои решения. Что вы хотите от меня взамен на ваше согласие?

Лили посчитала, что этой сцене пора уже и закончиться.

– Сколько раз можно повторять вам одно и то же, Спирос? – раздраженно прошептала она. – Единственное, чего я хочу от вас, это чтобы меня оставили в покое. Пока я завишу от какого-либо мужчины, я не научусь справляться с жизненными проблемами сама.

– Извините меня, но это чушь. Если вы не хотите меня видеть, значит, у вас есть кто-то другой.

Лили сокрушенно покачала головой, и ее жемчужные серьги блеснули в свете софитов.

– Вы, мужчины, никак не хотите поверить, что, если женщина говорит «нет», это означает «нет». – Она наклонилась вперед. – Единственный «другой» в данном случае – я сама. Неужели вы не чувствуете, что я просто растеряна. Я не знаю сейчас, кто я, откуда, куда иду. Что я хочу и что мне надо сделать… Я нашла свою мать, и это начало моего собственного становления. А теперь я хочу, чтобы меня оставили одну и я смогла бы его продолжить. Вот и все. Поэтому я и не желаю никого видеть рядом с собой.

– Хотите побыть одна? Ну, в течение суток, возможно. – Раздраженно он затушил сигару о белую хризантему, украшавшую частную ложу.

«Старкос – старая отвратительная рептилия, – размышляла Лили, сидя в белом „роллс-ройсе“ судовладельца. – И как только два брата могут быть столь похожи и в то же время, кажется, не иметь друг с другом ничего общего.» И у Джо, и у Спироса были выразительные темно-карие глаза и жесткая деловая хватка. Но Спирос не обладал и сотой долей присущих брату жизненной энергии и обаяния. Неожиданно Лили почувствовала, что Старкос готов наброситься на нее, и осознала, что заперта в салоне его великолепного автомобиля, как в тюрьме. Она запаниковала, вспомнив рассказы о том, что если греческий миллионер встречает женщину, которая ему нравится, то пытается совокупиться с ней тут же на месте.

Спирос был крепко сложен, резок в движениях, мускулист. Он уже стягивал с груди Лили расшитую бисером белую шифоновую блузку. Бусинки бисера посыпались на сиденье, а жесткие руки Старкоса коснулись сосков.

Она бросила отчаянный взгляд на шофера. Нет, оттуда спасение прийти не может. Каким-то образом ей удалось стряхнуть с себя руки миллионера.

– Мне нет нужды насиловать тебя, – пробормотал Спирос. – Все равно ты достанешься мне. Я буду заботиться о тебе лучше, чем Джо. Ведь когда он погиб, ты осталась без гроша, не так ли? А я дам тебе все, что ты пожелаешь. Твое место на моей яхте «Персефоне» – вдали от суеты и каких бы то ни было забот. Если только вздумается пройтись по магазинам. – Он вновь потянулся к ее груди, и на этот раз Лили не стала противиться. Она поняла, что борьба только раззадорит Спироса, и тогда он действительно ее изнасилует. Теперь все мысли Лили сосредоточились на том, чтобы выбраться из «роллс-ройса».

– Спирос, ты можешь взять меня силой, а можешь дать мне время. Сегодня… неподходящий день месяца.

Его немигающий черепаший взгляд, казалось, пытался пронзить Лили насквозь. Она поднесла свои губы к губам Старкоса и остаток пути провела в объятиях миллионера.

С облегчением вздохнув, Лили поднялась по ступенькам отеля и, прикрыв разорванную блузку шарфом, подошла к дежурным и протянула им коробочку с серьгами.

– Не будете ли вы так добры переслать это анонимно на адрес леди Свонн?

Ничто не сможет раздражить Спироса больше, чем мысль о том, что его подарки были пожертвованы на благотворительные нужды.

Обнаженная, Лили стояла в ванной комнате и сердито рассматривала в зеркале свою грудь, на которой уже стали проступать синяки от объятий Старкоса. Она вспоминала, как очень рано, едва ей исполнилось двенадцать, ее тело уже начало созревать. Как она была смущена, когда заметила, что грудь начала расти. Девочки всегда очень обеспокоены своей формирующейся грудью: то она слишком большая, то слишком маленькая. Но какой бы ни была, она всегда привлекала к себе внимание. Лили вспомнила, как ненавидела она тот интерес, который начали проявлять к ней мужчины бедного парижского квартала, в котором она росла. И даже ее приемный отец, месье Сардо, украдкой разглядывал сквозь пенсне ее тело, когда Лили возвращалась домой из школы.

Начиная с шести лет ее существование стало нагромождением катастроф, цепью несчастий, предотвратить которые она была не властна. Лили была одной из жертв жизни, пока не поняла могущества собственного тела, своей упругой плоти.

Она даже спросила как-то у Джо Старкоса, откуда берется такая молниеносная, почти автоматическая реакция мужчин на нее. Почему, даже разговаривая с Лили, они, как правило, беспомощно смотрят на грудь, а не на лицо? Что такого особо завораживающего в этих двух фунтах плоти?

Джо тогда рассмеялся и ответил, что никогда не задумывался над этим. А потом добавил:

– Ты знаешь, чертовски приятно смотреть, как грудь колышется. Тут же возникает желание схватить ее. Не могу объяснить, почему так происходит. Должно быть, срабатывает инстинкт.

– Но почему? Почему, если навстречу женщине идут несколько рабочих, то она может быть абсолютно уверена, что, как только они поравняются, начнется это ерзанье взглядов. Это поворачивание головы туда-сюда, как у болельщиков в Уимблдоне. Почему?

– Я действительно не знаю, как тебе объяснить, – ответил Джо. – Мужчина не властен над своими реакциями. Но если у женщины декольте и мужчина видит, как вздымается ее грудь, или если на ней обтягивающая блузка и кажется, что грудь рвется наружу, то мужчина уверен, будто между ним и женщиной возникает некий молчаливый диалог. Он хочет дотронуться до ее груди и не может, причем уверен, что женщина знает о его чувствах.

– Господи! Подумаешь, «колышется». Желе тоже колышется, но мужчины ведь не смотрят на него маслеными глазами.

– Для мужчины в женской груди всегда заключено что-то таинственное, сокрытое, запретное. И в то же время это знак женской сексуальности, некое обещание, которое негласно женщина дает мужчине.

– Ерунда! – воскликнула Лили. – И именно в этом ошибка и корень всех бед. Никаких обещаний, никаких «тайных посланий» на самом деле нет. В то время, когда женщина не занимается любовью, грудь просто мешает ей. Особенно если она пытается выглядеть элегантной: любое платье лучше смотрится на плоском теле. Грудь у женщины просто существует, как существуют локти или колени. Я ничего никому не собираюсь обещать только на том основании, что у меня есть бюст.

– Возможно, ты и права. Но я говорю о том, как это представляется мужчинам.

– Просто они пытаются таким образом оправдать свое скверное поведение, – презрительно фыркнула Лили. – «Она же сама этого хочет» – говорят себе мужчины, оправдывая свое приставание к женщине. Женщина действительно хочет, чтобы ею восхищались, чтобы к ней влекло, но только тех, кого она сама выбрала.

Это был типичный вернисаж в небольшой нью-йоркской галерее. Позвякивание стаканов с белым вином, интеллектуального вида мужчины в джинсах и женщины в робах а-ля Марта Грэхам или в черных платьях. Стоя спиной к изображающим сидонские баталии фотографиям Марка Скотта, они обменивались друг с другом сплетнями о владельце галереи, других критиках и знакомых художниках. Марк был еще менее говорлив, чем обычно, а Анструтер, представив его сначала обозревателю из «Виллидж войс», потом из «Нью-Йорк таймс», вдруг обернулся к небольшого роста светловолосой женщине, пристально разглядывающей фотографии сквозь очки в черепаховой оправе.

– Фотография с маленькой девочкой просто потрясает, – сказала Джуди. – Мне бы хотелось просить у вас разрешения опубликовать ее в «Вэв!». И мне очень нравятся остальные ваши работы. В принципе мы не берем военные сюжеты, но мне было бы очень интересно побывать у вас в мастерской. И если вы не возражаете, я бы привела с собой нашего художественного редактора.

Неожиданно рядом с ними оказался высокий мускулистый мужчина с резкими чертами лица, выражающего одновременно и тревогу и угрозу.

– Все в порядке, Джуди?

– Да, Тони. Все отлично. Вы не будете так любезны принести мне пальто?

Джуди вновь обернулась к Марку:

– Тони – это моя защита. Но иногда он бывает, пожалуй, чересчур ревнивым. Он считает, что я слишком много работаю, а все вокруг пытаются меня использовать. И, насколько я заметила, он особо напрягается, когда рядом со мной оказывается молодой симпатичный мужчина.

– Тогда давайте встретимся и поговорим там, где бы Тони нас не видел. Как насчет того, чтобы пообедать вместе?

Занятия аэробикой, которые Тони вел в «Вэв!», имели успех, и у Джуди вошло в привычку приглашать своих друзей не в ресторан, а в гимнастический класс.

Пока она рассказывала Пэйган о своем новом друге, молодом фотографе, Лили натягивала на ноги одну за одной несколько пар грязных продырявленных гетр.

– Циммер называет их моим защитным отрепьем, – смеясь, пояснила она и хорошо тренированным движением вскочила на ноги. Леди Свонн растроганно смотрела на изящную, как на полотнах Дега, фигуру молодой женщины. Самой Пэйган, до тех пор пока она не встретила Кристофера, было глубочайшим образом наплевать, как она выглядит.

После сорока минут занятий она начала задыхаться и на лице ее выступили красные пятна. С Лили и Джуди градом катился пот.

– Слава Богу, что в конце месяца я уезжаю, иначе это просто свело бы меня в могилу! – воскликнула Пэйган.

Тони, в белой с засученными рукавами рубашке, сквозь тонкое полотно которой проступали все его мускулы, подошел к зеркальной стене.

– Сейчас я покажу новое упражнение на гибкость. Ноги на ширине плеч, носками вперед. Теперь согните колени, а плечи расслабьте и опустите. И начинайте вращать по кругу бедрами. Остальные части тела неподвижны! – С невероятно серьезным видом Тони начал демонстрировать, как следует выполнять упражнение.

Кто-то хихикнул. Тони застыл.

– Ничего смешного. Это упражнение проходят во всех танцевальных школах. – Он нахмурился. – Даже восточные танцовщицы, исполняющие танец живота, обязательно его делают.

– Нет, Тони, – прервала его Пэйган, – они не делают таких упражнений. Для них это слишком грубое движение.

Тони не любил, когда ему противоречили.

– Никто из женщин не мог стать любимой наложницей шаха, пока не научится как следует трясти задницей. А если они отказывались выполнять упражнение, то старшая смотрительница гарема их просто секла.

Но Пэйган продолжала настаивать на своем.

– Не знаю, Тони, где вы изучали историю Востока, но у вас неверные сведения. Старшей смотрительницы в гареме никогда не было. Королевский гарем управлялся матерью короля и главным евнухом. Никого из жен никогда не секли, потому что проливать королевскую кровь было строжайше запрещено законом. А провинившихся жен просто душили шелковым шнуром.

Джуди не понравилось, что Пэйган иронизирует по поводу недостатка образования у учителя гимнастики.

– На этом пока закончим, – скомандовала она. – Переходим к «партерным» упражнениям.

Женщины, кряхтя, стали располагаться на полу. Растянувшись на длинном упругом мате, Джуди прошептала Пэйган:

Если они не голубые, то долдоны, или роботы из Гарвардской школы бизнеса, или ничего не смыслят в восточной истории. Мне иногда кажется, что Марк Скотт единственный нормальный, с симпатичной внешностью парень в Нью-Йорке. Не говоря уже обо всем остальном!

Уже в раздевалке Джуди решила все же сделать подруге замечание.

– Послушай, у Тони не было таких возможностей получить образование, как у тебя. И поэтому тебе грешно поднимать его на смех. Конечно, он только учитель гимнастики, но зато очень хороший, и мне не хотелось бы его терять.

– Он был только учителем гимнастики, – возразила Пэйган, стягивая черные лосины, в которых ее ноги казались на несколько сантиметров длиннее, а бедра на несколько сантиметров уже. – Неужели ты не понимаешь, Джуди, что Тони становится твоей тенью?

– Да, возможно, он слишком усерден в проявлений преданности, но только потому, что до прихода сюда он работал чистильщиком улиц, надсмотрщиком в полицейском участке и уборщиком в метро. И он просто благодарен мне за то, что работает в чистом красивом помещении среди красивых, хорошо одетых женщин, которые к тому же его ценят. Тони очень полезен мне. Он физически сильный и выносливый человек, готовый в любую минуту выполнить любое из многочисленных поручений, которых всегда полно в редакции. И он трогательно привязан ко мне – только за то, что я дала ему шанс в жизни. Он стал уже почти…

– …Твоим телохранителем, черт его возьми! – закончила Пэйган фразу.

– Ну и так ли уж это плохо, если иметь в виду, что творится нынче на Манхэттене? – Джуди взглянула на себя в зеркало. – Кем он действительно стал, так это моим шофером. Я никогда не понимала даже, как это здорово – иметь шофера, пока не появился Тони.

– Шофер – это действительно здорово, только порой он может создать массу непредвиденных сложностей. К тому же в нужный момент – поздно вечером или в выходные – его никогда нет под рукой, а ты вечно должна заботиться о том, чтобы его вовремя покормили, а то он возьмет и надуется. Если ты хочешь себя действительно нормально в этом отношении чувствовать, то надо иметь трех шоферов, в три смены по восемь часов.

Пэйган умолкла, а потом вдруг вспомнила, что сказал ей дедушка, когда ему пришлось уволить своего водителя, пойманного на краже. Дедушка сказал, что пассажиры часто забывают опустить стекло, отгораживающее переднее сиденье от заднего, и таким образом сидящему за рулем становится известно все о жизни своих хозяев. Ведь те, кто расположились на заднем сиденье, просто забывают, что шофер – живой человек, принимая его за молчаливого робота. «Шофер вооружен очень опасным оружием – собственными ушами», – сказал тогда дед.

– Будь осторожна! – предупредила Пэйган Джуди.

Джуди подняла голову от лежащих на столе бумаг и вдруг вскочила.

– Марк! Ты? А я не ждала тебя раньше вечера. У меня через десять минут начинается заседание.

Он молча взглянул на четыре телефонных аппарата, стоящих по левую и правую руку от Джуди, и протянул ей один из них.

– Там вполне смогут обойтись без тебя, не правда ли? Джуди колебалась. Обогнув стол, Марк подошел к ней и прижал ее к своему крупной вязки свитеру цвета хаки. Джуди взяла телефон.

– Попросите Тома начать разговор без меня, Анетт.

– Мисс Джордан, Лос-Анджелес на линии.

Джуди прикрыла трубку рукой и решительно взглянула на Марка.

– Дай мне десять минут, хорошо?

Он опустился в белое кожаное кресло, а Джуди сосредоточилась на предстоящем телефонном разговоре.

– Свифти? Ну как дела? Мне бы хотелось прояснить некоторые пункты в договоре на 1979 год. – Она пододвинула к себе кипу бумаг.

Через десять минут Джуди все еще продолжала обсуждать с Лос-Анджелесом важные для издательства вопросы, как вдруг почувствовала, что по ее коже скользят быстрые, нежные пальцы, поднимаясь все выше – туда, где кружевная кофточка прикрывала грудь. А пальцы другой руки гладили ей бедро.

Джуди протестующе сдвинула ноги вместе. Но рука не смутилась. Напротив, раздвинула бедра Джуди с такой силой, что едва не причинила ей боль.

«Черт бы драл тебя, Марк! Тебя и твои ловкие в любви руки», – подумала Джуди. Она привстала из-за стола и попыталась снова вникнуть в тот запутанный вопрос, суть которого объяснял ей по телефону агент. Ей действительно необходимо было в этом разобраться, и все же она не смогла отогнать от себя мысль, что Марк хочет заняться с ней любовью здесь, в ее кабинете, именно в знак протеста. Протеста против ее дела, которое, как смутно чувствовал любой мужчина, навсегда останется главной любовью мисс Джордан.

Когда она склонилась над столом, чтобы сделать очередную пометку, пальцы Марка добрались наконец до ее ягодиц и стали спускаться ниже по обрамляющим трусики кружевам. Легкие, подобные крыльям бабочки прикосновения ощущались Джуди, как языки пламени, лижущие ее плоть. Теперь все ее сознание сосредоточилось на этой части ее тела, однако она отчаянно продолжала попытку вникнуть в телефонные объяснения. Она почувствовала, как пальцы Марка, проникнув под кружево трусиков, легко коснулись увлажнившегося влагалища. Потом он встал на колени и стал нежно лизать внутреннюю сторону бедер Джуди. Движения языка все учащались, а пальцы глубже проникали вглубь. Он еще шире раздвинул ей ноги, и Джуди, не в силах больше противостоять его натиску, повиновалась, пытаясь лишь унять охватившую ее дрожь.

– Марк! – вновь прикрыв трубку рукой, сердито прошептала она. – Это действительно серьезное дело. Мне необходимо им заняться!

– Не сомневаюсь в том, дорогая Джуди, – парировал Марк. – Ты можешь заниматься этим, сколько тебе угодно. А я займусь тем, что важно мне.

Он поднялся с колен и, подойдя к Джуди со спины, начал расстегивать пуговицы на платье. Оно упало на пол. Потом Марк крепко прижал Джуди к себе, и она поняла, что не только обнажена, но и полностью беззащитна перед этим человеком. Зажатая между Марком, гладившим ее крепкую, маленькую грудь, и письменным столом, Джуди очутилась в ловушке. Телефонная трубка все еще объясняла что-то ей в ухо. Но Джуди уже не слышала. А ей, черт возьми, было так важно знать мнение Свифти.

Валявшийся на полу свитер цвета хаки пропах потом и сигаретным дымом, но от самого Марка исходил дурманящий запах тепла и мускуса. Джуди смирилась с тем, что не понимает половины объяснений своего лос-анджелесского агента. Но теперь на том конце трубки повисла вопрошающая тишина.

– Свифти, можно я еще раз взгляну на бумаги и перезвоню тебе? Хорошо, пока! – слабеющим голосом проговорила Джуди в телефон.

– О'кей, ты выиграл! – обернулась она к Марку, освободив наконец руки от телефонного аппарата и подставив губы потрескавшимся от солнца губам Марка. Они вместе повалились в кресло.

– Чудовище! Из-за тебя я вылечу в трубу! – рассмеялась Джуди.

– Маленькая лгунья! – Он все еще крепко прижимал Джуди к себе. – Не бойся, ваши агенты будут считать, что ты занялась новыми изысканиями. – Он жадно поцеловал ее, втягивая в рот розовый язык Джуди. Потом со стола на пол полетели все договора, письма и гранки следующего номера…

Чуть позже они стояли вместе под душем, и серебристые струйки воды стекали вниз по загорелому телу Марка и бледной коже Джуди. В приемной секретарши, посмеиваясь, перемигивались. Они были довольны. По их мнению, Гриффина стоило разочек провести.

4

2 ДЕКАБРЯ 1978 ГОДА

Джуди прикнопила обложку декабрьского номера «Вэв!» к стене в кабинете. На снимке были изображены Лили и Джуди. На Джуди было простое, с высоким воротником платье небесно-голубого цвета, а Лили выбрала для снимка бледное, построенное на резком рисунке линий платье с квадратным вырезом, пышными рукавами и широкой приталенной юбкой. Хотя женщины на фотографии держались за руки, они казались существами из двух разных миров. Миров, между которыми, при всем их различии, готова вот-вот зародиться близость. «И как только камера могла так тонко прочувствовать то, о чем мы сами лишь начинаем догадываться?» – подумала Джуди, отступая на шаг назад и словно в гипнозе глядя на двойной портрет матери и дочери. «Я никогда и ни к кому не чувствовала такой любви, как к ней, – размышляла Джуди. – Лили – моя единственная кровная связь на этой земле. И в то же время она чужой, почти посторонний мне человек».

Лили вошла в кабинет, одетая в то же самое платье, что и на снимке, делавшее ее похожей на испанскую инфанту. Пожалуй, оно не слишком сочеталось с холодным декабрьским манхэттенским утром, но зато должно было прекрасно получиться на черно-белых фотографиях нью-йоркских газет. Если хотите нормально получиться на газетном снимке, наденьте черное или белое, в крайнем случае, что-нибудь в полоску.

– Волнуешься, Лили? – спросила Джуди. Лили пожала плечами.

– Подумаешь, очередная пресс-конференция. Все равно, что бы мы ни сказали, это будет тут же переиначено и разнесено по свету в таком виде, что мы не поймем, о чем речь. А в конечном итоге послужит еще и свидетельством против нас.

– А я все же думаю, что решение Кейт было правильным. – Джуди вспомнила, как Кейт, запихивая белье в дорожную сумку, давала последние наставления: «Самое разумное, что можно сделать в этой ситуации, – самим выхватить угли из печи и устроить пресс-конференцию за день до появления „Вэв!“ в киосках. Лучше всего самим сообщить прессе все факты, и тогда журналистская братия вскоре угомонится и оставит вас в покое».

Лили подошла к Джуди и смущенно поцеловала ее в щеку; они никогда не целовались в губы.

– Я хотела бы кое-что тебе передать, – сказала Джуди, отодвигая ящик письменного стола и доставая оттуда маленькую смятую фотографию в серебряной рамочке. Молодой человек в спортивной шапочке и с бамбуковыми лыжными палками в руках весело улыбался с фото. – Это Ник, твой отец. – Джуди ладонями вниз протянула к дочери руки. На средних пальцах обеих рук были надеты золотые кольца с изящнейшим коралловым бутоном. – Ник подарил мне эти кольца, когда мы расставались, чтобы, как он сказал, напомнить мне о том, что я всегда буду от него зависеть. С тех пор я их не снимаю. А теперь хочу одно подарить тебе, чтобы ты зависела от меня.

– А я уже от тебя завишу, – ответила Лили, пока Джуди надевала кольцо на длинный тонкий палец дочери. – Максина была так добра ко мне, а Пэйган и Кейт так поддержали меня после разрыва с Симоном. Они помогли мне пройти сквозь унижение и боль. – Поколебавшись секунду, она добавила: – Я никогда раньше не верила в существование женской дружбы. Вернее, у меня просто не было подруг, и я не знала, что возможны такое молчаливое согласие и симпатия между людьми.

По коридору простучала дробь каблучков, и в комнату влетела Пэйган.

– Послушай, Джуди! Такие меры предосторожности просто смешны. При входе они перетряхнули всю мою сумочку, вплоть до кошелька!

– Сядь, глупая, и помолчи. Лили как раз говорила мне о том, как прекрасен наш молчаливый союз.

Пэйган опустилась на кремовую софу, а Лили продолжала:

– Я чувствую, мне необходима женская поддержка, чтобы научиться справляться с проблемами. После Симона я решила жить одна и попытаться тверже стоять на обеих ногах, иначе я так никогда и не узнаю, на что я способна, никогда и не узнаю самое себя. – Она посмотрела на длинный, почти бесконечный ряд окон в доме напротив. – Я все еще не знаю, кто я на самом деле, и я устала искать смысла жизни в любви.

– Путешествие к самим себе, которое каждому из нас рано или поздно предстоит совершить, – заметила Джуди.

– О, избавьте меня, ради Бога, от философских изысканий, – рассмеялась Пэйган, вытягивая ноги на софе.

– Переживая трудные времена, человек сам не замечает, как меняется, – сказала Джуди, направляясь к двери.

– Не думаю, чтобы Лили или я согласились с тобой, – тихо проговорила Пэйган. – Трудные времена топят человека, а на плаву ему помогают держаться друзья.

Приемную «Вэв!» оккупировали фоторепортеры.

Журналисты как из пулемета выпаливали вопросы: «Как вы ощущаете себя в роли матери, Джуди?», «Видели ли вы фильмы с участием Лили?», «Что вы думаете о ее снимках для календарей?».

– Кто отец Лили? – Неожиданным выстрелом прозвучал вопрос репортера «Нью-Йорк пост».

– Отец Лили – студент из Великобритании, которого я встретила в Швейцарии, – спокойно ответила Джуди.

Пэйган внимательно разглядывала потолок. «Конечно, у Джуди есть свои соображения, по которым она решила скрыть правду. Но в чем они состоят, лучше пока не спрашивать», – размышляла леди Свонн.

– И что все находят в Лили? Титьки и задница, а больше ничего! – бросил через плечо своему соседу лысеющий фотограф. – Нет, все эти юные секс-символы не для меня. Мне подавай матушку. Ей ведь, должно быть, уже все пятьдесят, а выглядит потрясающе.

– Мисс Джордан сорок пять! – обернулась к нему агент по рекламе из «Вэв!».

– О! Еще невеста!

Услышавшая этот разговор Джуди вдруг почувствовала себя уязвленной и впервые подумала о том, что у материнского статуса есть, пожалуй, и не совсем приятные стороны.

А собравшиеся на пресс-конференцию журналисты тем временем переключили внимание на Лили.

«У вас действительно все кончено с Симоном Пуаном?» «Вы выходите замуж за Спироса Старкоса?» «Это правда про сенатора Рускингтона?» «Правда, что вы беременны?» «Правда, что вы умираете от рака груди?»

Лили улыбалась, хмурилась, поворачивалась направо, налево, то скрещивала, то распрямляла ноги – каждый фоторепортер стремился получить ее эксклюзивное фото.

– Не представляю себе, зачем я пришла, – смеясь, прошептала Пэйган Тому. – Ни я, ни сбор пожертвований в пользу нашего института никого не волнуют.

Джуди, обернувшись, прислушивалась к их разговору и вдруг поймала свое отражение в зеркале. «Да, наверное, мне вполне можно дать все пятьдесят, – вздохнула она. – Я стала матерью, и весь старый уклад моей жизни просто пошел ко дну. Вот так, в одночасье! Ну нет! Завтра я наконец сниму это надоевшее платье. Никто не смеет списывать меня со счетов только лишь потому, что у меня красивая дочь!»

Декабрьский номер «Вэв!» был распродан в секунду.

Уже на следующий день после его появления Том Шварц, Джуди и юрист журнала собрались в кабинете Гриффина.

Хозяин выдержанного в приглушенно-серых тонах кабинета раздраженно потер переносицу.

– Так это правда или нет? – Он протянул исковое заявление юристу.

– В таких вопросах никого не волнует, как обстояло дело в действительности. Сенатор Рускингтон подал на нас в суд за клевету.

Джуди откинулась в кресле.

– Лично я не думаю, что нам надо терять сон по этому поводу. «Вэв!» сталкивался с подобными ситуациями и раньше и каждый раз с честью выходил из них.

Гриффин взглянул на юриста.

– А на чем строится его обвинение?

– В опубликованном в нашем журнале интервью Лили утверждает, что сенатор Рускингтон пытался изнасиловать, ее, когда они оба были в Испании и гостили в летней резиденции герцогини Сантигосской на берегу моря.

Гриффин казался изумленным.

– Лили утверждает, – пояснил Том, наклоняясь к нему, – что сенатор был похож на отвратительную дохлую черепаху и вел себя, как похотливый козел, накурившийся ЛСД.

Джуди усмехнулась.

– Но он действительно смахивает на черепаху, и любая вашингтонская проститутка знает, что он старый козел. А нашим читателям нравится, когда эти надутые деятели получают щелчки.

– Мы подпадаем под первую поправку? – поинтересовался Гриффин.

Юрист откашлялся.

– В данном случае нет, потому что сенатор обвиняет мисс Джордан в злом умысле. Если суммировать, он утверждает, что «Вэв!» систематически травит его за то, что он в свое время голосовал против закона о равных нравах в своем штате.

– Он действительно голосовал против, – заметила Джуди, – и мы писали об этом. Ему тогда от нас хорошенько досталось.

– Какова сумма возмещения, которую он требует? – спросил Гриффин.

– Шестьдесят миллионов баксов, то есть на деле около пяти, но и этого достаточно в настоящий момент, чтобы вывести журнал из строя. К сожалению, именно сейчас наши финансовые дела обстоят не слишком хорошо, – ответил Том.

Гриффин в задумчивости теребил в руках подставку для карандашей.

– Но я не могу поверить, – взорвалась Джуди, – что сенатор, да и вообще кто бы то ни было, пустит нас по миру только за то, что мы говорим правду, и только потому, что у него толковые юристы!

– Джуди, ты прекрасно знаешь, что дело тут не в чьей-то правоте или справедливости! – Гриффин был раздражен ее наивностью. – Закон есть закон. Сенатор Рускингтон был моим хорошим другом в Вашингтоне, – медленно проговорил он. – Лили подтвердит, что все напечатанное в «Вэв!» правда?

Джуди оглядела серьезные лица собравшихся.

– Конечно, подтвердит! – отрезала она, но неожиданно уверенность ее покинула.

Двумя днями позже Джуди торопливо шла по направлению к конторе Гриффина. Казалось странным это назначение еще одной официальной встречи, тем более что сегодня они обедали вместе. И вообще Гриффин в последнее время вел себя довольно странно. А может быть, он всегда был таким, просто раньше Джуди смотрела на него сквозь розовые очки? Или его поведение типично мужская реакция на отказ? После десяти лет объяснений, происходивших по меньшей мере раз в неделю, почему он не может на ней жениться, Гриффин был удивлен, раздражен и зол, когда Джуди очень кратко объяснила ему, почему не хочет выходить замуж.

Да, пожалуй, именно с этого момента он повел себя странно, особенно в отношении Лили, имени которой он никогда не произносил, а вместо этого говорил с сарказмом «твоя дочь». Например: «Я вижу, что подставной дружок твоей дочери уехал из города». Если бы в ее жизни не было нового и пока еще тайного увлечения, Джуди, наверное, мучительно размышляла бы, чем она так провинилась и вызвала неудовольствие Гриффина. Теперь же, когда Марк назначал свидание, Джуди уже гораздо меньше огорчалась, если Гриффин, напротив, отменял рандеву в последнюю минуту; когда Марк смеялся, Джуди уже не так расстраивалась, что Гриффин пытается всячески скрыть свои эмоции; все чаще она всерьез задумывалась над тем, а способен ли вообще Гриффин принять на себя какие-либо обязательства по отношению к другим людям – хотя бы просто обязательство соблюдать договоренности о свидании, не говоря уже о супружеских обязанностях, которые он намерен был на себя возложить. Единственным общим между двумя мужчинами была их истовая увлеченность работой. Но если Гриффин ни на минуту не забывал о делах, то Марк, когда они с Джуди были вместе, пытался от дел отключиться и целиком сосредоточиться на возлюбленной. Но наибольшую радость Джуди доставляла ее собственная все возрастающая свобода. Она не зависела больше от Гриффина, его измен, его дурного настроения, его лжи. И поэтому не чувствовала угрызений совести по поводу дивных часов, проведенных с Марком. Точнее – почти не чувствовала. Ну, в общем, если чувствовала, то не настолько, чтобы отказаться от встреч с Марком и их все крепнувшей близости…

К удивлению Джуди, в кабинете Гриффина она застала двух юристов.

После внушительного вступления, посвященного корпоративным интересам их издательской империи, редакционной политике «Вэв!» и т. д. и т. п., Гриффин, избегая смотреть Джуди в глаза, попросил одного из юристов объяснить ей позицию концерна «Орбит».

– Вы понимаете, Джуди, – начал тот, – учитывая давние связи «Орбит» с сенатором Рускингтоном, нам не хотелось бы, чтобы название концерна и далее ассоциировалось с издательским домом «Вэв!».

– Какие еще давние связи?! – взорвалась Джуди.

– Нам не хотелось бы афишировать наши вашингтонские связи. И в соответствии с нашим решением дистанцироваться от этой истории мы хотели бы выйти из числа акционеров «Вэв!» и продать принадлежащие «Орбит» 50 процентов акций третьим лицам.

– По какой цене? – Глаза Джуди за стеклами очков недобро блеснули сталью: она поняла, что этот отлично продуманный гнусный демарш – плод политики Гриффина.

– Десять свыше рыночной цены.

– Мы можем предложить двадцать. – У Джуди и Тома было по 24 процента акций «Вэв!», а остальные 20 процентов принадлежали Кейт.

– Джуди! Поверь мне, это дикая цена. – У Тома был огромный опыт биржевых игр. – Не позволяй сделать из тебя дурочку только потому, что тебе хочется утереть нос этому чертову штрейкбрехеру! – Том откинулся на спинку кресла. – Как жаль, что нет Кейт. Она бы сумела найти аргументы, чтобы призвать тебя к благоразумию. В прошлом году у нас действительно был приличный доход, но деньги в обороте, а вся имеющаяся у нас наличность пойдет на оплату юристов, чтобы хоть как-то противостоять натиску этой скотины Рускингтона.

Джуди никогда не видела Тома таким встревоженным, а кроме того, она чувствовала, что он не все договаривает. И прекрасно знала, о чем ее партнер предпочитает пока молчать.

– Я вижу, что у тебя на уме. Ты думаешь: «Если бы не эта кинозвезда, мы никогда не попали бы в такую передрягу».

Том ничего не ответил.

– Ты знаешь, я и сама так думаю, – грустно добавила Джуди. – Но я думаю также, что нет на свете такой матери или такого отца, которые не имели бы никаких неприятностей от своих чад.

– Да, дети, – вздохнул Том. – Когда они вырастают, родители надеются, что проблемы закончились, на самом же деле тут только и начинаются настоящие проблемы. – Наклонившись, Том опустил руку на плечо Джуди. – Какой смысл сейчас размышлять, почему это произошло и чья в том вина? Нам надо сконцентрироваться на том, как выбраться из этой ситуации. Но, честно говоря, я думаю, нам это не удастся. Боюсь, что даже тебе, Джуди, на сей раз придется спасовать.

«Ну вот и настал тот момент, когда мы оба нуждаемся в моральной поддержке, и ни один из нас не может ее оказать», – с грустью подумала Джуди. И тем не менее она постаралась, чтобы реплика ее прозвучала как можно более бодро:

– Ну случаются же иногда чудеса!

– Какие, например?

– Ну, не знаю, Том. Дай мне время подумать. А вот, скажем, ты похищаешь Лили, требуешь за нее десять миллионов долларов, получаешь выкуп и отдаешь деньги мне!

Том рассмеялся:

– Отличная идея! Только я не знаю, как приступить к ее исполнению.

– Слабак! Если я не могу положиться на тебя, то на кого же мне тогда рассчитывать?

Она подняла трубку телефона.

– Кому ты собралась звонить? – поинтересовался Том.

– Куртису Халифаксу.

– Честно говоря, я всегда удивлялся, почему Халифакс нас так преданно опекает. Конечно, я знаю – он твой давний обожатель, но боюсь, что роль вечного Санта-Клауса не для него.

Джуди печально усмехнулась и набрала номер.

– Пошел вон отсюда! – Тони ударил своим тяжелым кожаным башмаком в живот фоторепортера. Тот, чертыхаясь, отлетел от лимузина, а машина на бешеной скорости рванула со стоянки возле аэропорта.

– Да, эти ребята, пожалуй, слишком настойчивы, – пробормотал Тони, когда машина затормозила возле здания, где располагалась редакция «Вэв!».

Лили ничего не ответила. Она поднесла к уху радиотелефон.

– Джуди! Это невозможно! – голос Лили в телефонной трубке звучал так, будто она звонила из открытого космоса. – Мы просто шагу не можем ступить. Если бы не Тони, меня бы разорвали на куски. Мне пришлось запереться в туалете и вылезать через окно.

– С Пэйган все в порядке?

– Да. Но ты была права: оказалось просто сумасшествием с моей стороны ехать провожать ее в аэропорт. Эти репортеры действительно меня напугали. Я лучше вернусь в Европу.

– Не беспокойся, Лили. Я уже нашла, где ты сможешь переждать, пока шум уляжется, – поживи пару дней в квартире Марка в Гринвич-вилледж. Я сейчас пошлю кого-нибудь в отель за твоими вещами. Тони тебя проводит, а я подойду позже.

Сотрудники Джуди превратили обитель Марка во временное пристанище кинозвезды со скоростью и заботой, которые тронули Лили до слез. По всей комнате были расставлены вазы с белыми лилиями, постель заново убрана, простыни, отороченные изящным кружевом, благоухали свежестью и чистотой, на стеклянной полочке в ванной комнате красовался набор косметики, тщательно подобранный заведующим отделом красоты в журнале. Упиваясь новой для себя ролью телохранителя мировой знаменитости, Тони внимательно проверил все окна и двери.

В камине плясали языки пламени, за окном, выходящим в сад, белыми хлопьями падал снег. Шум города был еле слышен, и Лили вдруг почувствовала себя как в теплом уютном гнездышке, на тысячи миль удаленном от любой опасности.

Снег уже валил хлопьями: казалось, кто-то распотрошил над городом гигантскую пуховую подушку. Лили впервые за долгое время ощущала спокойствие и истому. Разомлевшая после теплой ванны, одетая в отороченную белым кружевом пижаму, она, свернувшись калачиком, лежала возле камина. Она не то чтобы спала, а впала в какое-то странное забытье и потому не слышала бесконечных позвякиваний колокольчика в передней. Наконец дверь, тихо скрипнув, открылась.

В дверях стоял Марк. Лицо его от холода покрылось красными пятнами. Тающий снег быстрыми струйками стекал вниз по шее. Марк мог видеть отражение спальни в гигантском зеркале, тянувшемся с пола до потолка в прихожей. Возле зажженного камина лежало диковинное существо – полуженщина-полукошка, греющаяся у огня. Потом он понял, что это, должно быть, и есть Лили – знаменитая дочь Джуди.

В течение нескольких минут он чувствовал себя просто парализованным мгновенно возникшим и страстным желанием обладать этой женщиной. Потом он наконец нагнулся, поставив на пол ящик с аппаратурой. Лили встревоженно обернулась на шум.

– Я надеюсь, вы Марк?

Марк почувствовал, как все внутри него замирает, будто он летит с крыши дома на тротуар.

– У нас есть что-нибудь выпить? – Он проскользнул на кухню, пытаясь как можно скорее, пока он еще сохранял контроль над собой, избавиться от экзотического видения. Сотрудники Джуди заполнили холодильник фруктами, салатом, сыром и несколькими бутылками шампанского «Шазалль».

– Вот, нашел! – Марк вернулся к Лили, которая к этому моменту уже успела надеть джинсы и свитер, и протянул ей бокал шампанского.

Лили, улыбнувшись, подняла бокал.

– У вас лед на ресницах.

Марк положил полуфунтовую банку икры и несколько ломтиков хлеба на поднос и поставил все эти яства возле камина.

– Как вы познакомились с моей матерью? – спросила Лили, вгрызаясь в намазанную икрой горбушку острыми крепкими зубами. О, как ей нравилось это жизнеутверждающее словосочетание «моя мать»!

– Мне так трудно поверить, что мы встретились всего несколько недель назад. Я никогда не встречал никого похожего на нее и влюбился в Джуди с первого взгляда, – начал Марк. – Я увидел ее на выставке моих сидонских фотографий. Джуди была похожа на живого любопытного маленького терьера, взявшего след. Она так внимательно смотрела на фотографии, в то время как остальные только пили и зевали от скуки. Мне так польстил ее интерес. А потом она опубликовала несколько моих фотографий в журнале.

И пока они оба трудились над опустошением банки с икрой, он не переставая говорил о Джуди. Если же разговор вдруг соскальзывал на другие проблемы, то Марк тактично возвращал его в прежнее русло, к рассуждениям о том, не пострадают ли их отношения с Джуди из-за того, что Марк все время уезжает на съемки в горячие точки планеты.

– Но, может быть, это даже лучше, чем если бы я все время ошивался тут, – заявил он, приканчивая банку. – К счастью для меня, Джуди не настаивает на том, чтобы мы все время проводили вместе. Без работы я просто зверею.

– А почему вы стали военным фотокорреспондентом?

– Потому что я не стал солдатом, – печально улыбнулся Марк. – Я родился в военной семье, мой отец был полковником-пехотинцем, и он хотел, чтобы я пошел по его стопам.

– Так почему же вы не пошли? – Лили налила себе еще один бокал шампанского.

– Надо было пообщаться с моим отцом, чтобы навсегда распрощаться с мыслями об армии. Он был в Корее с самого начала войны, лишился двух пальцев на ноге, потому что отморозил их. Но ему повезло. Это оказалась его единственная рана. Но потом, уже перед самой отправкой домой, один из младших офицеров сошел с ума и разрядил свой револьвер в окружающих. Среди них был и мой отец. Он выжил, но тронулся рассудком. С тех пор он, как пятилетний ребенок. И я не помню его другим. – Марк замолчал, вспомнив высокую сутуловатую фигуру, которая как привидение бродила по их просторному дому в Сан-Франциско. – Армия погубила моего отца, и я ненавижу войну. Вот почему я не стал военным.

– Но ведь то, что вы делаете, прославляет войну?

– Нет. Никакой славы нет в том, чтобы убивать людей. Я надеюсь, что мои фотографии показывают ужас войны.

Они молча смотрели на огонь.

– Теперь я поняла, что значит иметь брата, – сказала Лили. – Давайте выпьем за братскую любовь.

Впервые в жизни Лили почувствовала, что значит провести пару часов с симпатичным молодым человеком, не ощущая никакой угрозы с его стороны. Но пока снег все более и более толстым слоем покрывал крыши дома напротив, обычно молчаливый Марк ни на секунду не переставал говорить. И только необходимость поддерживать разговор отвлекла его от все нарастающего желания обладать Лили.

5

ДЕКАБРЬ 1978 ГОДА

Том просунул голову в кабинет Джуди.

– Первое письмо от Кейт! – Он размахивал авиаконвертом. – Она говорит, что все это похоже на войну без объявления войны. Тысячи людей из горных племен бросают в тюрьму без суда и следствия, пытают, убивают. А Кейт заболела дизентерией.

– И это называется, ей нужен был отдых! – проворчала Джуди, на минуту отвлекаясь от телефонного разговора.

– Да, Максина, конечно, я приеду, – продолжала говорить она в телефонную трубку. – Придумай какой-нибудь предлог, чтобы меня пригласить. Пусть ситуация пока немножко успокоится, а я прилечу на уик-энд в канун Рождества.

– Джуди! Ты с ума сошла! – воскликнул Том. – Ты не можешь сейчас улететь во Францию. Мы по уши увязли в собственных проблемах.

– Но я буду отсутствовать только один уик-энд, – ответила Джуди. – Подумай лучше, что мы сейчас скажем нашему блистательному адвокату, который повергнет сенатора Рускингтона в прах и пепел.

– Джуди, ты зря шутишь по этому поводу! – раздраженно заметил Том. – Суммы наших трат все возрастают. Кажется, что эти бестии-юристы ведут переписку на бумаге из чистого золота. С финансовой точки зрения мы уже живем на пределе наших возможностей, а если, не дай Бог, дело дойдет до суда и сенатор Рускингтон выиграет процесс, мы будем разорены.

– Если такое случится, пообещай мне, что мы возьмемся за руки и вместе выбросимся с пятнадцатого этажа, – проговорила Джуди, резко пододвинув к себе папку с бумагами.

– О'кей! Будем считать, что свидание назначено! – Том положил руку ей на плечо. – Послушай, я хочу, чтобы ты знала: если случится настоящая беда, мы будем вместе. Я пройду с тобой до конца.

– Спасибо тебе, Том! Итак, что хотят юристы?

– Нам необходимо продемонстрировать, что лично у тебя не было никаких предумышленных намерений против сенатора. Надо показать, что ты не предубеждена против него никоим образом. Это важно, Джуди, потому что Рускингтон – баптист, а твоя дочь обвиняет его в попытке изнасилования. Тебе придется доказать, что никакой изначальной ненависти у тебя к нему нет.

– Но сенатор Рускингтон как раз тот персонаж, по отношению к которому ненависть – чувство вполне естественное, – возразила Джуди. – И уверяю тебя, Том, он не станет доводить дело до суда. Такого рода скандал положит конец его политической карьере.

– Ему уже нечего терять. Скандал уже разгорелся, и единственный выход для Рускингтона – попытаться себя обелить. Неприятности грозят как раз нам. Вся эта история может очень сильно повредить подписной компании «Вэв!».

Джуди встала из-за стола. Она решила, что необходимо любым способом вдохнуть в партнера уверенность.

– Что с тобой, Том? – спросила она. – Этот пораженческий тон тебе совсем не идет. И потом ты прекрасно знаешь, что любой шум вокруг печатного органа только увеличивает его популярность. Мы не потеряем читателей на этой истории, напротив, они будут болеть за нас.

Том покинул кабинет Джуди с чувством, что ничто не в силах заставить ее осознать, как серьезна ситуация на самом деле. Он уже видел результаты подписки на первый квартал будущего года – она упала. Но Джуди об этом пока не знала. Неужели безошибочный инстинкт издателя впервые за столько лет подвел-таки ее? Проходя мимо зала, он увидел, как несколько сотрудниц собрались на занятия аэробикой. Джуди никогда не увлекалась спортом, поездку на машине предпочитала пешим прогулкам, и теперь наблюдать за тем, как она, обливаясь потом, старательно проделывает все предложенные Тони упражнения, было странно. Может быть, она начала наконец ощущать возраст?

Час спустя Джуди заглянула в ванную комнату, где мылась Лили.

– Я так и думала, что найду тебя здесь. Можно мне войти?

Лили вся, по подбородок, утопала в розовой мыльной пене. Теплая ванна была ее любимым местом – воплощением комфорта и безопасности.

– Уже целый мир видел меня в ванной. Так неужели родная мать не может себе этого позволить, – усмехнулась она. – Как твои дела?

– Сенатор действительно начал на нас серьезное наступление. – Джуди пока не могла решить, стоит ли открывать дочери весь объем неприятностей, обрушившихся на «Вэв!» после публикации интервью.

Лили серьезно взглянула на мать.

– Я все искала подходящего момента, чтобы сказать тебе кое-что, и думала уже, что такой момент не представится.

– Что сказать?

– Что я очень сожалею о тех неприятностях, в которые ты из-за меня попала.

– Ты рассказала правду, Лили. А мы рискнули. Твоя история, напечатанная в «Вэв!», произвела сенсацию. Но мы не просчитали, какова будет реакция сенатора. Вот и все. Но мы все еще надеемся, что до суда дело не дойдет.

– Ну, если дело только в нем… – Лили презрительно хмыкнула. – Это не станет для тебя проблемой, Джуди. Я уже сказала, что буду до конца отстаивать правоту вашей публикации. Он не решится встретиться со мной в суде. – Лили потянулась за шампунем. – Не захочет же он, чтобы его избиратели поняли, что человек, которому они доверили представлять себя в Вашингтоне, – старый грязный козел.

Она сполоснула голову и вылезла из ванны – большеглазая, со сверкающими в волосах каплями воды, похожая в этот момент на тюленя.

Поколебавшись, Джуди спросила:

– Он действительно был так неприятен, как ты его описала?

– Смотря что понимать под «неприятен», – медленно проговорила Лили.

Она вспомнила, как несколько месяцев спустя после гибели Джо гостила у герцогини Сантигосской в ее похожей на дворец приморской вилле. Лили все еще чувствовала себя крайне удрученной после гибели Джо, но Циммер упорно настаивал на том, что ей необходимо хоть немного развлечься, и буквально заставил ее принять одно из тех приглашений, которые обычно во множестве получают знаменитости.

Первые два дня были очаровательны. Почти все из собравшихся на даче двадцати двух гостей оказались деловыми знакомыми герцога, который, растратив почти все свое состояние, пытался теперь заработать на посреднических услугах в надежде, что ему удастся когда-нибудь открыть собственное дело.

Они плавали, катались на водных лыжах, и все, за исключением Лили, прыгали с парашютом в море. И даже жена итальянского ювелира, которая была уже бабушкой и ни разу в жизни с парашютом не прыгала, теперь попробовала и уверяла Лили, что это очень легко. И Лили решилась. Она разбежалась и прыгнула с края мола, дернув, как ее учили, за кольцо парашюта. Она взглянула вниз, увидела синюю воду и невдалеке – моторную лодку, контролирующую безопасность парашютистов, и почувствовала, как все внутри нее переворачивается и тошнота подступает к горлу. Лили боялась высоты, она никогда не смотрела вниз с мостов или балконов, но в воздухе – в самолете или в вертолете – ей еще ни разу не было дурно. Поэтому ей просто не пришло сразу в голову, что прыжки с парашютом не для нее. Десятиминутный полет был ужасен, но, как только она опустилась в воды Средиземного моря, к ней подплыла моторка, и сидящие в ней спасатели, обрезав канаты, быстро свернули и забрали в лодку намокший парашют. А Лили, раскинув руки, легла на спину, тихо покачиваясь в такт волнам. Она чувствовала себя слишком слабой, чтобы плыть к берегу. В этот момент неподалеку показалась лысина американского сенатора, с которым они до этого едва ли обмолвились парой слов.

– Сильные ощущения, не правда ли? – спросил он и вдруг заметил болезненное выражение лица Лили. – С вами все в порядке, дорогая?

– Да… Нет… Я не знаю… Пожалуйста. – Тут накатившая волна накрыла ее с головой, и Лили, сама того не желая, глотнула морской воды. – Пожалуйста, вы не поможете мне добраться до берега?

– Обхвати меня руками, дорогая.

Лили почувствовала, как сенатор крепко прижал к себе под водой ее тело, и устало подумала, что, кажется, утопающих должны спасать совсем не так. Прошла целая вечность, наконец сенатор пробормотал:

– Я думаю, будет лучше, если вы попытаетесь плыть, дорогая, а я поддержу вас снизу. – Сенатор поплыл к берегу, работая только ногами, так как обе руки у него были заняты: он поддерживал Лили снизу за грудь.

Добравшись наконец до берега, Лили примерно с час полежала в тени, потом, несколько оправившись, поблагодарила сенатора за помощь. Она все еще неважно себя чувствовала и решила лечь спать пораньше. На этом, как она полагала, инцидент будет исчерпан.

Лили проснулась от странного ощущения. Открыв глаза, она увидела, что вся комната залита лунным светом, и еще вполусне поняла, что дрожит от холода, так как одеяла на ней нет. Потом она ощутила нечто, ни разу не испытанное со смерти Джо, и наконец проснулась окончательно. Ее ночная рубашка оказалась задрана почти до подбородка. У подножия кровати на коленях стоял человек и, раздвинув ноги Лили, лизал ее клитор. Осознав, что происходит, Лили быстро одернула рубашку и, охваченная ужасом, попыталась сесть. Но тяжелая рука, опустившись Лили на грудь, словно пригвоздила ее к кровати, а незнакомец вдруг оказался на ней верхом. Лили, дрожа от страха, заметила, что человек абсолютно голый. Она хотела закричать, но он закрыл ей рот поцелуем.

«Нет, я не могу в это поверить… Это какой-то кошмар… Он, должно быть, грабитель…» – лихорадочно пронеслось у нее в голове.

Потом, когда человек на секунду приподнял лицо и оно светилось лунным светом, Лили его узнала.

Человек вновь до боли сжал грудь Лили, буквально вдавливая актрису в подушку.

– Ты же не возражала, когда я в воде тебя прихватил, – прошептал он. – Ты даже не пыталась меня остановить, маленькая чертовка!

Это был тот самый лысеющий американский сенатор, который помог ей доплыть до берега сегодня днем.

Лили вскрикнула и, неожиданным движением схватив мужчину за яички, сжала их, как только могла. Человек взвыл и скорчился от боли, а Лили возблагодарила Бога за то, что ее в свое время обучили этому классическому приему проституток.

Лили удалось выскользнуть из-под извивающегося на кровати тела, она рванулась к двери и, распахнув ее настежь, понеслась по широкому, совершенно безлюдному коридору, пока не добежала до черной лестницы. Мигом пролетев вниз три лестничных марша, она выскочила в залитый лунным сиянием вестибюль. Лили бросилась в находившуюся на первом этаже ванную комнату и там, дрожа от холода, просидела до самого рассвета, пока не услышала голоса проснувшихся слуг и не пробралась обратно к себе в спальню.

Трудно было поверить, что чудовищная ночная сцена произошла в действительности. Постель была в беспорядке, но ничто не выдавало… И вдруг Лили заметила синий в полоску кусок шелка, торчащий из-под кровати. Она нагнулась и подняла с пола галстук сенатора. Тогда, заперев дверь на ключ, она набрала номер телефона герцогини. Секретарь ответил, что она еще не просыпалась. Лили попросила передать, что, как только герцогиня проснется, она ждет ее у себя по очень срочному делу.

Через три часа, одетая в светло-серый крепдешиновый пеньюар, герцогиня величественно вошла в комнату Лили. Та, волнуясь, рассказала всю историю с самого начала и, протянув найденный галстук, заглянула в ее круглое лицо, ища поддержки. Герцогиня задумчиво теребила в руках галстук. Потом она наконец сказала:

– Дорогая моя, сенатор Рускингтон очень влиятельный человек, с которым мой муж предполагает… вести некоторые дела. Честно говоря, весь этот съезд гостей был задуман, чтобы доставить ему удовольствие. Я думаю, дорогая, что все вами рассказанное не более чем дурной сон. А если нет… Ну, согласитесь, с вами же не произошло ничего такого, чего не происходило бы раньше. Джентльмен был возбужден вашей красотой, возможно, он в тот день выпил немного лишнего. Сомневаюсь, что наутро он будет способен что-либо вспомнить. Поэтому все вами сказанное в конечном итоге обернется против вас. Сенатор может даже заявить, что вы сами пригласили его к себе в спальню… И будет ли в таком случае галстук уликой?

Герцогиня поднялась и очень вежливо, но холодно порекомендовала разгневанной Лили как можно скорее уехать:

– Я думаю, так будет лучше для всех нас. Лили с трудом могла поверить своим ушам.

– Да, изнасилование – гадкая вещь, – задумчиво произнесла Джуди, подавая дочери терракотового цвета халат. – Особенно когда тебя обвиняют, что ты сама его спровоцировала.

«Уже почти пять с половиной миль», – подумала Дебра Халифакс, яростно крутя педали. Хотя ей уже было под сорок, фигурой она походила на двенадцатилетнюю девочку. Под облегающим спортивным костюмом можно было сосчитать все косточки позвоночника, отчетливо проступившие наружу, в то время как Дебра, склонясь над рулем и вращая педали, внимательно вглядывалась в небольшой монитор, отмечавший километраж.

Нагрузку тренажера можно было регулировать от легкой пятиминутки до получасовой программы, которую муж Дебры называл «гонка на велосипеде по горным ущельям».

Хотя часы в гимнастическом зале показывали только половину девятого утра, Дебра повторяла программу уже во второй раз. Дверь зала открылась, и на пороге появился муж Дебры – Куртис Халифакс, одетый в красивый светло-серый костюм и белую шелковую рубашку, с черной кожаной папкой в руках. «Есть что-то непристойное в женщине, которая намеренно морит себя голодом», – подумал Куртис, глядя, как потоки пота струятся по той равнине, где раньше возвышалась грудь Дебры. Внешне его жена была теперь похожа на чудовищную карикатуру на себя саму времен их помолвки и свадьбы. Из маленького тихого эльфа она превратилась в морщинистое обезьяноподобное существо. Куртис взглянул на монитор и понял, что она во второй раз включилась в «гонки».

– Дебра, пожалуйста…

– Ни слова больше! Я все равно не слушаю.

– Но ты сведешь себя в могилу.

– Ничего подобного. Я только стараюсь улучшить свое здоровье.

– Но в этом самоистязании нет никакой нужды.

– Ты же знаешь, до какой степени доходит мой метаболизм. Стоит мне взглянуть на лист салата, и я уже полнею.

Куртис сдался.

– Ну хорошо, увидимся вечером. – Он поцеловал ее в затылок и помахал рукой на прощание. Дебра не переставала крутить педали.

Уже в машине, откинувшись на заднее сиденье, Куртис стал размышлять о том, может ли он наполнить жизнь своей жены хоть каким-нибудь смыслом. Он потянулся к ручке, чтобы открыть окно, потом вспомнил с раздражением, что согласно правилам безопасности должен держать окно закрытым. Каждый день ему приходилось менять время выезда из дома в банк. Хоукинс, водитель Халифакса, подавал машину к подъезду только после вызова по телефону. На обоих – и на шофере, и на пассажире – были надеты пуленепробиваемые жилеты. Куртису пришлось собрать всех своих подчиненных и сообщить им, что страховая компания требует полного комплекса мер безопасности против похищения или террористических актов и ему, как председателю правления банка, необходимо подчиниться этим требованиям.

Прибыв в банк, Халифакс, которому в целях безопасности было запрещено пользоваться его личным лифтом, шагнул в одну из многочисленных подъемных машин, развозивших по этажам сотрудников. Выйдя на сорок восьмом этаже, Куртис пошел по длинному коридору, украшенному с обеих сторон картинами американских примитивистов, а затем открыл дверь в свой кабинет, посередине которого стоял массивный старинный стол, а над ним висели портреты отца и деда Куртиса. Таким образом, каждый входящий в комнату видел перед собою сразу три поколения Халифаксов.

– Доброе утро, мисс Бради.

Секретарша Куртиса подала ему карточку, на которой были отмечены все встречи и свидания шефа на грядущий день.

– Я, как обычно, обедаю в двенадцать в Филадельфийском клубе. Но закажите, пожалуйста, обед на двоих. И в течение часа не зовите меня к телефону.

Несмотря на представительный антураж, у самого Куртиса работы здесь, в сущности, не было. Вне всякой зависимости от того, каким круглым идиотом мог бы оказаться Халифакс III, семейному состоянию ничего не угрожало. Аппарат банка, все управляющие которого происходили из старинных англосаксонских семей Западного побережья, работал отлично. Именно такого рода семьи представлял и клан Халифаксов, сочетающий лучшие традиции американского образа жизни: надежность, трудолюбие, бережливость и республиканские взгляды.

Дед Куртиса был убежден, что в один прекрасный день их клан подарит Америке президента – мудрого, благородного и осторожного человека, который вернет страну к старомодным ценностям и твердым понятиям их касты. Для обоих сыновей он выбрал жен из семей, исповедующих схожие политические взгляды, и был страшно разочарован, что двум его прекрасным здоровым мальчикам не удалось обогатить клан многочисленным мужским потомством. И теперь все амбиции старшего Халифакса оказались связаны с его единственным внуком – Куртисом. Он настоял, чтобы для внука была выбрана невеста знатного происхождения, и, когда мальчику исполнилось всего девять лет, дед решил, что его будущей женой должна стать Дебра. Она происходила из богатейшей семьи Филадельфии, родословная ее была безупречна. Куртис подозревал, что все нервные болезни Дебры связаны с чрезмерной чистотой крови, так что, по иронии судьбы, именно эта погоня за «породой» и разрушила честолюбивые замыслы деда.

Куртис вздохнул, усаживаясь в кожаное кресло под дедовым портретом. Он знал, что разочаровал клан. Ему не удалось занять лидирующее положение на политическом Олимпе – непредсказуемость в поведении Дебры стала тому серьезной помехой. Куртис протянул руку за зеленой папкой и извлек список сегодняшних визитеров. На листе значилось всего одно имя: Джуди Джордан.

Тони мчал Джуди к Филадельфии на ее кремовом «мерседесе» последней марки. Он водил машину быстро и осторожно, и, когда Тони сидел за рулем, Джуди ощущала себя в полной безопасности. В течение всего двухчасового путешествия она делала пометки в своем дорожном блокноте. Джуди собиралась провести во Франции всего два дня, но не хотела оставлять дома незавершенных дел. Тони никогда не прерывал ход ее мыслей. Он научился распознавать настроения Джуди: знал, когда она вся кипела от только что пришедшей на ум идеи и ей надо было проговорить эту идею вслух, знал, когда она возбуждена и ее необходимо успокоить, и знал те редкие случаи, когда Джуди вся уходила во внутреннюю работу и любое вмешательство извне ее только раздражало.

Когда «мерседес» затормозил у центрального подъезда банка Халифакса, Тони открыл заднюю дверцу машины и помог Джуди выйти. Хотя лицо Джуди было печально и озабоченно, она была необыкновенно хороша в фиолетовом замшевом пальто от Кальвина Клайна и темно-фиолетовых замшевых сапожках.

Но красота туалетов Джуди, к сожалению, никак не сказалась на оказанном ей приеме. После часа напряженного и не очень приятного разговора Куртис, привстав за своим громоздким столом красного дерева, протянул к Джуди обе руки:

– Конечно, мы старые друзья… и имея в виду… специфику наших взаимоотношений… я всегда старался сделать для тебя все возможное. Но на этот раз я действительно бессилен, банковский совет не утвердит моего решения о субсидиях «Вэв!».

Джуди смотрела на его худые, нервные руки, пышную шевелюру, великолепно сидящий на стройной фигуре костюм и думала о том, что этот человек, должно быть, никогда в жизни не одевался из магазина готового платья.

– Но ты мог бы все же еще раз попробовать. – Джуди старалась придать голосу спокойную рассудительность. – Я покажу все наши проекты будущего года, и совет банка поймет, что «Вэв!» переживает лишь временные трудности.

– Джуди, прояви же наконец благоразумие! В прошлом месяце я позволил тебе выйти из лимита, чтобы ты могла выкупить акции Гриффина. А теперь ты требуешь еще большего! Ни один банкир никогда не вложит деньги в предприятие, замешанное в судебное разбирательство. Мой персональный фонд ограничен. Поверь, Джуди, на сей раз ответ может быть только «нет».

– «Нет» не относится к разряду моих любимых слов, Куртис, ты же знаешь, – горько улыбнулась Джуди, пристально вглядываясь своими темно-синими глазами в бледно-голубые глаза собеседника.

– Это удар ниже пояса, Джуди! – Халифакс уже не скрывал своего раздражения. – Не стоит играть сейчас на моем чувстве вины.

– Прости, Куртис, но «Вэв!» – вся моя жизнь, и я действительно страшно расстроена. Ты не знаешь никого в Вашингтоне, кто мог бы повлиять на сенатора Рускингтона?

– Боюсь, что нет. – Куртис ощущал все нарастающее раздражение. – У меня не настолько длинные руки.

В этот момент дверь распахнулась, и оба – Куртис и Джуди – с удивлением подняли глаза на хрупкую светловолосую женщину с красивым, но слишком худым лицом, одетую в темную норковую шубу с приколотым на отворот воротника букетом фиалок.

– Это тебе сюрприз, дорогой, – начала было она, но тут заметила, что муж не один в кабинете. – О, надеюсь, я не помешала чему-то важному.

– Конечно, нет, Дебра. – Куртис встал из-за стола. – Я думаю, ты узнала Джуди Джордан. А это моя жена, Дебра Халифакс.

– Очень рада встретиться с вами, – Дебра одарила Джуди мгновенной улыбкой и тут же отвернулась. – Куртис, дорогой, я сейчас еду на обед к тетушке Эмили и заехала к тебе по дороге предупредить, что передумала: я не хочу надевать сегодня вечером изумруды. С белым крепом гораздо лучше сочетается красное. Попроси, пожалуйста, Перкинса забрать из сейфа мои рубины. Ну, пока! Мне пора идти.

Она еще раз улыбнулась Джуди и исчезла. После короткого молчания Джуди произнесла с неожиданной завистью:

– Родовые деньги видно издалека. Как, должно быть, приятно жить, не имея никаких забот!

– Жизнь Дебры не так безоблачна, как кажется многим, и ты, Джуди, прекрасно это знаешь.

– Обидно, что твои предки так ошиблись на ее счет. Окажись у тебя подходящая жена, ты мог бы уже быть президентом.

– Не говори так, Джуди. Неужели ты не можешь простить меня? Забудешь ли ты когда-нибудь прошлое? Ты бы ни за что не согласилась оказаться на месте Дебры.

– Неужели? – За беззаботным тоном Джуди скрывалось все еще не забытое унижение от того, что этот красивый мужчина со всеми своими обязательствами, связями и деньгами когда-то ее отверг. – Нет, я не отказалась бы ни от роскошных туалетов Дебры, ни от ее великолепных вечеров, ни от возможности чуть пошевелить пальцем и получить все, что захочешь, – в том числе и тебя, Куртис.

– Джуди, оставь свой яд. Я действительно очень хочу тебе помочь и, как ты знаешь, готов использовать для этого малейшую возможность. Но такой возможности у меня нет.

Зазвонил телефон. Куртис поднялся.

– Давай оставим в покое Дебру и ее деньги. Нам и без этого есть что обсудить. Не правда ли?

Джуди послала ему одну из самых своих чарующих улыбок.

Когда Джуди прибыла в замок Шазаллей, было уже за полночь, и слуги отправились спать. Максина, одетая в отороченный кружевом серый шелковый пеньюар, тепло поцеловала подругу и предложила пойти на кухню выпить по чашке горячего шоколада, как они любили, когда были школьницами.

На кухне, выбрав небольшую медную кастрюльку и засучив рукава пеньюара, Максина рассмеялась:

– Это напоминает мне ночь перед венчанием, когда мама давала мне последние наставления. Она говорила, что, если готовишь шоколад поздно вечером, вернувшись из гостей, надо снять шубу, а то можно подпалить манжеты. – Максина разливала шоколад в небольшие фарфоровые чашечки. – Это единственное напутствие, которое она дала мне, провожая в замужнюю жизнь. В сложившихся обстоятельствах оно не слишком мне пригодилось. – Неожиданно Максина, уронив лицо на руки, разрыдалась. Джуди, положив руки на плечи подруги, ждала, пока та успокоится.

– Что мне делать, Джуди? – проговорила Максина сквозь рыдания. – Чарльз переехал к себе в кабинет и не хочет ни видеть меня, ни со мной разговаривать.

– Как она выглядит? – спросила Джуди. – Красивая изящная блондинка?

– Нет, нет. Совершенно нестильная грубая деваха. Из тех женщин, кто может пододеть черную комбинацию под белую кофточку, – шмыгая носом, произнесла Максина.

– Но, видимо, в ней есть что-то, необходимое Чарльзу. И она твердо намерена его заполучить. Не так ли?

Максина выпрямилась, и взгляд ее загорелся гневом.

«Отлично, – подумала Джуди. – Она не совладает с ситуацией, пребывая в тихой тоске. Тут необходима злость».

– Я уверена, что эта скотина заранее все продумала, – говорила тем временем Максина. – Я отправила телекс из гостиницы, в котором сообщала Чарльзу точное время моего рейса. Я уверена, что она перехватила телекс и не показала его Чарльзу. Он не выносит сцен и вообще всяких неловких ситуаций. Удивляюсь, как ей удалось затащить его в постель у нас в доме.

– Она, должно быть, его раззадорила. Классический прием любовницы…

– Но как мог Чарльз, – возразила было Максина и вдруг подумала, что, возможно, мужа подкупила именно активность этой женщины. Она вспомнила грузное тело, восседающее верхом на ее муже. Сама Максина уже много лет не позволяла себе заниматься любовью в такой позе. Ей казалось, что это самый невыгодный для нее ракурс – снизу она казалась полнее и старше, и к тому же так явственно проступал ее намечающийся второй подбородок. Максина неожиданно поняла, что в своем невозмутимом, переходящем во флегматичность спокойствии она уступила мужу инициативу и ответственность за все, происходившее под шелковым голубым одеялом. Уже много лет они занимались любовью в одной и той же позе, а ведь раньше Чарльз так любил разнообразие. Максина отставила в сторону чашку с шоколадом.

– Но я ни за что не поверю, что он действительно хочет на ней жениться. Не пройдет и года, как она развалит ему все дело. Пожалуйста, помоги мне, Джуди.

– Не исключено, что как раз Чарльз больше всех нуждается в помощи, – задумчиво произнесла мисс Джордан. – Ему надо помочь выбраться из ситуации, в которой он ни за что на свете не хотел бы оказаться. Мне приходилось сталкиваться с хищными женщинами. – Она сделала маленький глоток. – И зачем только ты взяла ее на работу?

– Мы получили просьбу от правительства Китая помочь в организации индустрии шампанского. А у этой скотины оказался диплом Восточного факультета.

Максина сидела за украшенным позолотой туалетным столиком, принадлежавшим когда-то Жозефине. В старинном зеркале отражалось лицо очень красивой и очень несчастной женщины. «Я же дизайнер, – думала она. – Почему я оформила нашу спальню в серых тонах? Почему я позволила хорошему вкусу одержать верх над чувственностью? Что бы сказала моя тетя Гортензия? Что никакая женщина после тридцати не может позволить себе носить серое».

Рядом с Максиной всегда лежал ее деловой блокнот, и сейчас, взяв его в руки, она набросала новый план отделки спальни.

– Никаких соболей сегодня, Гонорина, – сказала она, обращаясь к пожилой женщине, стоявшей возле платяного шкафа. – Они слишком темные и тяжелые. Я уже тысячу лет не надевала свою рыжую лису. А на вечер приготовьте, пожалуйста, мой розовый костюм от Сен-Лорана.

Для своих десяти гостей Максина организовала простую программу, включавшую охоту, катание на лошадях, а для тех, кто предпочитает сидеть в тепле, – карты и посиделки у камина.

Чарльз первым спустился к завтраку в желтую, отделанную в китайском стиле чайную комнату.

Застенчивый, скромный Чарльз был очарователен в своей явной беспомощности. Теперь с очевидно виноватым видом он сидел у камина в своей излюбленной позе – верхом на стуле, повернувшись спиной к пылающим поленьям.

Следующим прибыл Ги Сен-Симон в небесно-голубого цвета костюме.

– У кровати в стиле Людовика необходимо заменить матрас, – позевывая, сказал он, обращаясь к хозяйке.

«Ги полнеет, – думала Максина, – а его прекрасные, цвета конопли волосы уже редеют ото лба. Но чуть изогнутый римский нос и большой чувственный рот остались теми же». Она все еще не могла привыкнуть к мысли, что один из ближайших друзей ее детства превратился в едва ли не ведущего дизайнера Франции и стал владельцем целой сети собственных модных магазинов.

Ги вынул из нагрудного кармана массивные очки в прямоугольной оправе, водрузил их на нос и погрузился в изучение последнего номера «Монд». Постепенно в чайной комнате собрались все гости Максины и расселись вокруг стола.

Высокий мужчина, пробормотав адресованное ко всем «здрасьте», сел рядом с хозяйкой.

– Время не властно над тобой, Максина.

– Как и над тобой, Пьер, – ответила она, подумав, что это и в самом деле почти правда. Альпийское солнце сделало лицо ее первого любовника более смуглым, чем раньше, и на фоне загара белыми ниточками проступали морщинки вокруг глаз, но слегка вьющиеся светлые волосы были такими же густыми, как раньше, а тело казалось сильным и стройным.

Джуди спустилась к завтраку позже всех. Проснувшись, она сразу набрала номер своего старинного приятеля – ныне главы корреспондентского пункта «Тайм» в Париже.

– Я не могу признаться тебе, для чего это нужно, – доверительно начала она, – но мне необходимо пристроить на работу девушку с дипломом Восточного факультета. Желательно, чтобы эта должность была связана с поездками или даже длительным пребыванием за границей.

Днем, пока остальные охотились, Джуди несколько раз обыграла Ги в карты, и в конце концов он с раздражением швырнул колоду на стол.

– Ты ничуть не изменилась за последние двадцать лет, для тебя по-прежнему не существует игры как таковой. Вы, американцы, охвачены жаждой выигрыша и хотите любой ценой быть первыми. Но здесь, во Франции, гораздо важнее быть первоклассными.

Несмотря на его позу утомленного и пресыщенного жизнью декадента, Джуди прекрасно знала, что секрет успеха Ги был в его способности работать, как собака.

Джуди схватила пресс для бумаг и сделала вид, что собирается запустить им в партнера. Тот шутливо поднял руки:

– Сдаюсь, сдаюсь! А ты не посмеешь бросить в меня эту аметистовую штуковину. Это же подарок Кейт к бракосочетанию Максины. – Неожиданно его смех стих. – Какая это была красивая свадьба! И как горько теперь видеть Максину такой страдающей. Я всегда знал, что Чарльз будет ей изменять, потому что она так плохо одевается. Темные мрачные тона и никакой косметики. Ей необходимо дать Чарльзу то, чего ему так не хватает, а не позволять гулять на сторону.

Появился дворецкий.

– Мисс Джордан просят к телефону. Аппарат в библиотеке.

Джуди последовала в душную, пропахшую пылью и кожей переплетов библиотеку, где узнала, что университет в Монпелье только что приобрел ценную коллекцию древнего китайского нефрита и керамики и как раз занят поисками специалиста, который мог бы составить каталог. Предполагалось, что куратор коллекции должен будет поддерживать постоянную связь с Музеем народных промыслов в Пекине.

«Дома я бы справилась с этой задачей в три минуты», – подумала Джуди и спросила у Максины, знает ли она кого-нибудь, кто знал бы кого-нибудь в университете в Монпелье.

Максина погрузилась в изучение собственной телефонной книжки, а потом сообщила, что единственная более или менее подходящая кандидатура – это ее кузина Шезлэн, которая замужем за ректором университета в Гренобле.

Потребовалось еще шесть телефонных звонков, занявших все время до обеда, чтобы выяснить, что университет в Монпелье уже три месяца безрезультатно пытается найти куратора и там очень рады рекомендации Максины.

За обедом Максина, взглянув на Джуди из-за серебряных ваз с фруктами, украдкой показала ей большой палец.

– Ты просто не представляешь себе, как я тебе благодарна, – говорила Максина часом позже, снимая бархатное платье кораллового цвета, в котором она была за обедом, и надевая светлый атласный пеньюар.

– Проблемы других людей всегда легче решить, чем свои собственные. – Джуди улыбнулась отражению Максины в зеркале. – Особенно их сердечные проблемы. А они есть у всех.

– И у тебя, с твоим новым молодым возлюбленным? Ему, кажется, двадцать девять? Как выглядит любовь с человеком, который настолько моложе? – спросила она, прищурив глаза.

– Максина, твой вопрос звучит как цитата из мыльной оперы. Разница действительно есть, и она действительно важна, но не в том, что ты думаешь. Важно не то, что женщина ложится в постель с мужчиной, который намного младше ее, важно, что возраст перестает быть предметом постоянного страха женщины. Женщины часто формируются как личности после тридцати или даже после сорока. И только к этому времени они начинают осознавать, кто они такие и какого типа мужчина им нужен. – Задумавшись на минуту, Джуди добавила: – В наших с Марком взаимоотношениях возраст не играет никакой роли. Мы устраиваем друг друга, потому что оба мы независимые люди и уважаем чужую свободу. Он получил женщину, которая восхищается его талантом, уважает его обязательства и не вцепляется в него, как клещ, из-за желания обрести статус или утолить страсть. А я получила восхитительного любовника, который к тому же не требует, чтобы ему каждый день подавали горячий обед.

– Поскольку я не готовлю, для меня это вряд ли было бы преимуществом.

– Требования и устремления молодого человека и того, кто помнит Вторую мировую войну или сексуальную революцию, абсолютно различны.

– В чем? – Максина нервно поправила отороченный бархатом воротник пеньюара.

– Те, кто старше, не любят, когда женщина расправляет крылья, если, только, конечно, не надеются извлечь из этого какую-то выгоду для себя. Молодому же человеку гораздо интереснее с женщиной, которая не только эксплуатирует его «я», но и сама является индивидуальностью. Именно это нравится им в более зрелых женщинах, и это они ценят больше всего.

– А ты не боишься будущего, Джуди? Не боишься того, что станешь похожа на старую швабру, что тебя бросят или унизят?

– Такое возможно в любом возрасте. Как бы ни складывались взаимоотношения, ты всегда страдаешь, когда они кончаются, к тому же это изрядный щелчок по самолюбию. Прекрасно известно, что мужчина может быть интересен в любом возрасте. Сейчас мы начинаем сознавать, что и к женщине это относится в равной мере. Женщины всегда особое внимание уделяли внешности. По все мы знаем красавиц, которые неимоверно скучны и неинтересны. Очарование совершенно не зависит от того, в каком состоянии твоя шея – она может быть морщинистой, как у черепахи, – оно происходит от твоей индивидуальности.

Максина бросилась к зеркалу.

– Тебе кажется, моя шея похожа на черепашью?

– В таких случаях я никогда не знаю, что в тебе говорит – тщеславие или жажда самоусовершенствования, – усмехнулась Джуди.

– Позаботься о Лили ради меня, Марк, – были последние слова Джуди, обращенные к любовнику перед отлетом из Нью-Йорка. Он был смущен. Когда Джуди присутствовала рядом с ним в его жизни и его постели, Марк чувствовал себя защищенным от любых соблазнов. Но без Джуди он не мог совладать со все возрастающей тягой к Лили. Ненавидя себя за отсутствие воли, Марк вдруг понял, что всю вину за свою собственную слабость он пытается переложить на источник переживаний. Он с раздражением указал Лили на то, что она устраивает бардак в квартире, разбрасывая повсюду свою косметику и журналы.

– Но что же мне делать? – удивилась та. – Я торчу здесь как приклеенная и не могу никуда выйти из-за фотографов.

– Не драматизируйте, пожалуйста. Нет никаких причин, чтобы сидеть взаперти. Если вы будете избегать фешенебельных районов города и гулять там, где никто не рассчитывает встретить кинозвезду, все будет в порядке.

Лили озадаченно смотрела на него.

– Пойдемте, я вам покажу, – предложил Марк.

В субботу он повел ее ужинать в небольшой восточный ресторанчик и терпеливо слушал рассуждения Лили о роли Мистингетт, которую ей предложили.

– Я не уверена, что мне надо за это браться. Возможно, я действительно звезда мирового уровня, но для данной роли нужна первоклассная танцовщица. В одном этом фильме песен и танцев больше, чем было у меня во всех предыдущих. Я не знаю, справлюсь ли. И очень не хотелось бы выставлять себя на посмешище. Что вы об этом думаете?

– У меня бессмысленно спрашивать такого рода советы, Лили. Ваш агент наверняка лучше знает, насколько это вам подходит, – ответил Марк и подумал, что Джуди никогда не приставала к нему со своими служебными проблемами. Ему хотелось найти любой повод, чтобы отдать Джуди предпочтение перед дочерью.

Потом Марк повел ее смотреть Рембрандта в Метрополитен-музее, а еще позже они брели по слякотным дорожкам Центрального парка. Становилось все холоднее, и они остановились на углу, напротив итальянского ресторанчика.

– А вы знаете, как здесь можно получить бесплатную бутылку итальянского вина? – спросил Марк. – Нет? Я так и думал. – Он сообщил метрдотелю, что сегодня день рождения Лили, тот бросился на кухню, принес оттуда бутылку искрящегося итальянского шампанского и, расцеловав Лили в обе щеки, торжественно вручил ей подарок.

– А вы когда-нибудь пробовали проделывать такие фокусы с Джуди? – поинтересовалась Лили.

– Нет. Я с детства этого не делал. – Марк уже разливал шампанское по бокалам. – Не бойтесь, я верну им деньги на чаевых. – Ну, с днем рождения! Джуди вообще не любит итальянских ресторанов. Она говорит, что еда там слишком острая. Она же, как вы знаете, очень дисциплинированна. И это одно из качеств, которые я в ней люблю.

– А остальные? – Лили взяла в рот веточку фенхеля.

– Многое. Так сразу всего и не перечислишь. Не говоря уже о ее остром уме, мне нравится в ней профессионализм и энергия, ее уравновешенность и ее опыт.

– А также ее статус, ее влияние и связи, ее интересные друзья? – насмешливо продолжила список Лили.

– Конечно! Я же сказал – многое. Причем мне часто импонирует в ней то, что остальным, возможно, не нравится. Она бывает резкой и едкой и бьет без промаха. Женщины никак не могут понять, что мужчины не влюбляются в них за какое-то конкретное качество. Мужчина никогда не полюбит женщину только лишь за ее грудь или бедра, глаза или нос. Он любит всю ее, целиком. А женщины вечно озабочены несколькими деталями своей внешности, которые им хотелось бы изменить. Джуди не тратит времени на такие пустяки. И она очень помогла мне.

– Каким образом? – удивилась Лили.

– Она дала мне уверенность в себе. Еще задолго до встречи с Джуди я жил с моделью и вдруг почувствовал, что страшно устал от того, что состою при ком-то. – Марк вновь наполнил бокалы. – Каким бы уверенным ни казался молодой человек, он почти всегда полон сомнений в своих способностях. И для него крайне важно получить поддержку от человека, чей опыт и суждения он уважает, но который не является его матерью. Мать же всегда считает, что ее ребенок прекрасен. – Он рассмеялся. – Джуди сначала очень переживала: ей казалось, что у нее ко мне чисто материнская привязанность, а у меня к ней – сыновняя. Но у меня уже есть одна замечательная мать, и другая мне не нужна.

– А ей не бывает одиноко, когда вас нет рядом?

– Я не знаю. – Ему никогда не приходило в голову, что блистательная, уверенная в себе Джуди может ощущать одиночество. И опять, сам того не желая, Марк попытался сравнить двух женщин. Лили ела с видимым наслаждением, Джуди – очень разборчиво, Лили донимала его своими сомнениями относительно новой роли, Джуди же никогда не докучала Марку разговорами о служебных проблемах.

Утром в воскресенье Марк стал учить свою постоялицу делать попкорн, но ему непросто было находиться в крохотной кухоньке рядом с Лили, ощущая ее животный магнетизм. А в воскресенье днем они отправились в небольшой китайский кукольный театр на Нижнем Бродвее. На узких скамейках восседали шумные веселые семейства. Владелец театра усадил Марка и его спутницу на свою собственную скамью рядом с круглолицым мальчиком и его бабушкой. В этой обстановке, освободившись от необходимости соблюдать свой привычный имидж, Лили казалась еще грациозней. Она взяла мальчика на колени, чтобы он мог лучше видеть развернувшуюся на сцене войну драконов с богами. Мальчик смеялся, дергал длинные пряди Лили и вытряхивал на ее розовый замшевый костюм крошки от печенья. «Все-таки для всемирно известного секс-символа это некоторый перебор», – думал Марк.

Максину чуть потряхивало на высоком сиденье старинной коляски, в которой она ехала через лес. Щеки ее горели от холода, и она ощущала легкий страх. Как только компания въехала в лес, три оленя бросились со скользкой размытой дороги в чащу. Охотники на лошадях пустились за ними, весь лес огласился звуками рожков.

Пьер, сдерживавший рвущихся вперед лошадей, обернулся к Максине. Коляску тряхнуло, и графиня Шазалль на мгновение оказалась прижатой к сидящему на козлах человеку.

– Да, не хотелось бы здесь загреметь, – сказал Пьер, уже намеренно прижимаясь к своей спутнице.

«Так, – подумала Максина, – послание отправлено и получено».

– Если поехать через буковую рощу, то мы нагоним их у подножия холма, – произнесла она вслух.

Лошади понеслись в указанном направлении, а Пьер, придвинувшись поближе к Максине, вдруг прильнул губами к ее губам. И столь же неожиданно в голове Максины пронеслась одна мысль: «А почему бы нет? Он флиртует со мной все выходные, и мне это нравится, – размышляла она. – Есть что-то особенно лестное в том, что твой первый любовник дает понять, как он хотел бы вновь оказаться с тобой в постели. Я была верна Чарльзу в течение двадцати лет, а в награду – эта шлюха в моей спальне».

Максина чувствовала себя польщенной, возбужденной и немного нервной.

– Тут неподалеку есть амбар, – полувопросительно сказала она.

– Отлично, – отозвался Пьер.

Им обоим стало ясно, что предложение принято.

Теперь Максина дрожала от возбуждения, ожидая, пока Пьер распрягал обеих лошадей и заботливо укрывал их попоной.

– Здесь хранится сено, – сообщила она, и Пьер, зайдя внутрь, вынес оттуда целую кипу сухой травы.

– Этого им хватит на несколько часов, – заметил он, глядя на лошадей. Потом он обернулся к Максине и, взяв ее за подбородок, крепко поцеловал в ледяные губы. – Давай залезем на самый верх копны, там будет теплее.

Они взялись за руки и стали осторожно забираться наверх. Пьер бросил поверх сена предусмотрительно захваченную с собой медвежью шкуру и обнял Максину. Сначала она почти дрожала от напряжения, но постепенно расслабилась и почувствовала себя свободной в движениях и мягкой, как подушка. Когда он, крепко обняв ее, прижал к себе, Максина почувствовала давно забытый укол наслаждения. Теплой волной захлестнувшее все ее существо желание было тем более сильным, оттого что казалось запретным.

– Я не могу стоять, у меня ноги подкашиваются, – прошептала она.

– У меня тоже, – ответил он.

Они буквально упали на сено. Его руки проникли под мягкий мех ее лисьей шубы. Ее дрожащие пальцы пытались расстегнуть пуговицы на его рубашке, а он уже стягивал с Максины ее терракотового цвета свитер.

– Твоя грудь ничуть не изменилась, – пробормотал он, осторожно водя языком по ее крепкому соску. Максина застонала от наслаждения, подумав, что существует, наверное, некая невидимая сеть высокого напряжения, ведущая от сосков к паху.

«Вот он, – говорила себе Максина, – тот момент, когда единственное, чего тебе хочется, – это спокойно лежать и позволить удовольствию поглотить тебя целиком». Но, вероятно, именно поэтому разладились их отношения с Чарльзом. Она всегда отдавала инициативу ему, сама же была пассивной и сдержанной – такой, какой люди, знавшие Максину вне постели, никак не могли ее представить. Если бы только она не начала полнеть! Если бы только она была в приличной форме! Тогда она вела бы себя иначе. Но она слишком хорошо знала изъяны собственной внешности.

«Что мне надо сейчас делать? – напряженно размышляла Максина. – Но я же не могу сосредоточиться на нескольких вещах одновременно: пока он целует мне грудь, заставляя стонать от удовольствия, я не могу ни о чем думать, не могу пошевелить рукой, я в состоянии только чувствовать».

– Ну, теперь моя очередь, – сказал Пьер, будто услышав ее мысли. Он перевернулся на спину, и Максина притронулась к его упругой, тренированной плоти. Потом она осторожно, боясь, как бы случайно не поранить его зубами, прильнула губами к его члену. Она прикрыла зубы губами, став похожей на очаровательную обезьянку, и взяла член в рот. «Но ведь все это в мой рот не поместится», – обеспокоенно подумала она. Пьер извивался от удовольствия.

– Попробуй делать руками и ртом одни и те же движения в одном и том же ритме, – попросил он. «Кажется, все идет нормально», – подумала Максина, но в этот момент Пьер сделал слишком резкое движение бедрами, и она, сбившись с ритма и испугавшись, что сейчас ее вырвет, запаниковала, но потом вдруг почувствовала, как Пьер, положив руки ей на голову, осторожно подправляет ее. И неожиданно давно забытое чувство уверенности в себе вернулось к ней.

Чуть позже, заботливо укрывая ее белое, чуть полноватое тело рыжей лисьей шубой, Пьер прошептал:

– Я мечтал о твоей груди двадцать лет. А ты хоть иногда меня вспоминала?

Максина прекрасно понимала, что это обычный во Франции разговор после соития, и поэтому предпочла ответить в том же духе:

– Конечно. Ты же знаешь, каждая женщина всегда помнит своего первого любовника.

Чуть отодвинув меховой воротник, он почтительно поцеловал ее золотистые волосы.

– А как твоя жена, Пьер? – неожиданно спросила Максина.

– Сразу видно, дорогая, что ты не привыкла изменять мужу. Одно из правил адюльтера – никогда не упоминать о жене, но уж коли ты спросила, могу тебе сказать, что она вся поглощена детьми, а свой супружеский долг мы исполняем каждую субботу.

«Как это похоже на Чарльза и меня!» – вздохнула про себя Максина.

– Но ты здесь только потому, что ищешь спонсоров для своей юной воспитанницы, не так ли? – спросила она и тут же раскаялась в чрезмерной настойчивости.

– Нет, Максина, я здесь из-за тебя. Для лучших спонсоров найти не так уж трудно, а наша лыжница докажет, что она из лучших. Но я хотел уговорить на это дело именно Шазалля, чтобы мы с тобой могли встречаться хотя бы несколько раз в год.

– Хотя бы, – повторила Максина, осторожно вынимая из волос застрявшую там соломинку.

– А мы гадали, куда же вы подевались, – приветствовали их охотники, когда коляска поравнялась с подножием холма.

– Хотели срезать дорогу и заблудились, – простодушно ответил Пьер, и спокойное выражение его голубых глаз ни на секунду не изменилось.

«Интересно, как это Максина могла потеряться в своем собственном поместье?» – удивилась Джуди и, взглянув на Чарльза, поняла, что и ему пришла в голову та же самая мысль. «Хотя при сложившихся обстоятельствах, – подумала американка, – ему глупо было бы разыгрывать оскорбленного мужа». И все-таки она выбрала крайне неподходящий момент, и теперь ее глупость могла свести на нет миротворческую миссию Джуди. Было и еще одно обстоятельство, которое сильно затрудняло задачу: несмотря на все усилия Джуди застать Чарльза одного, он явно избегал разговора с глазу на глаз.

Поэтому она была крайне удивлена, когда он предложил подвезти ее в аэропорт. Еще больше она изумилась, когда, проехав примерно с километр, Чарльз произнес:

– Я хотел предоставить тебе возможность урезонить меня еще раз, ты ведь именно поэтому совершила перелет через Атлантику. Ненавижу женские заговоры! – Он резко прибавил скорость, хотя именно в этот момент машина вышла на крутой вираж, и Джуди вспомнила, что Чарльз очень скверный водитель. Между тем он продолжал:

– Не понимаю, почему Максина ожидает от меня соблюдения каких-то приличий, когда сама она крутит роман с этим идиотом – своим первым любовником – прямо у меня под носом, да еще у всех на глазах!

«Хорошо бы все-таки Максина не была такой идиоткой!» – подумала Джуди про себя, а вслух произнесла:

– Я уверена, Максина не взглянула бы даже в сторону Пьера, если бы ты, Чарльз, не причинил ей такую боль. Зачем ты это сделал? Ты что, уже достиг возраста, когда необходимо подтверждать свою мужскую состоятельность?

– Ты говоришь об адюльтере так, будто речь идет об артрите. И вообще, Джуди, почему бы тебе не заняться собственными делами?

– Но судьба Максины – это мое дело. Равно как и твое, Чарльз. Надеюсь, ты понимаешь, что у этой твоей ассистентки нет ни статуса, ни образования, ни породы, чтобы управлять замком и всем остальным хозяйством. В общественном сознании обаяние Максины ассоциируется с твоим шампанским. Она блистала в твоих телевизионных рекламах по всему миру. Ты вынужден будешь признать, что поменять образ фирмы не так легко, как сменить жену.

Чарльз выехал на виадук и еще больше увеличил скорость.

– Сменить жену тоже не так легко. Мой адвокат мне это уже объяснил. Можешь не беспокоиться, Максина получит достаточно денег.

– Но ей нужны не деньги, а ты, Чарльз.

– И, ты полагаешь, я в это поверю после того, что видел вчера?

– Я не знаю никого, кто бы сохранял верность мужу на протяжении столь долгого времени. И ты знаешь, что Максина любит тебя. И ты любишь ее. Только она может тебя рассмешить. Ты привык к ней, как малыш привыкает к своим пеленкам. И она мать твоих детей.

Воцарилось молчание. Чарльз, не говоря ни слова, вглядывался в дорогу. Джуди решила сделать еще одну попытку.

– Я думаю, Чарльз, тебя втянули в эту историю. И все, чего ты действительно хочешь, – это перевести часы на месяц назад.

Опять последовала долгая молчаливая пауза.

– И как, ты полагаешь, я могу из этого выпутаться? – спросил наконец Чарльз, когда машина уже подруливала к аэропорту.

– Тебе надо глубоко вздохнуть и сказать этой женщине, что не собираешься менять жену. Возможно, тебе придется заплатить ей. Годовая стипендия, думаю, ее вполне устроит. Найди ей работу – лучше оплачиваемую и более престижную. Объясни ей, что предоставляешь ей выбор – деньги плюс хорошая работа или ничего.

– Вы, американские женщины, такие жесткие.

– Жесткие – означает разумные и твердо стоящие на своем. Не желающие, чтобы ими вертели по чьему-либо усмотрению. Надеюсь, что ты тоже окажешься жестким, Чарльз.

– Уик-энд без тебя показался мне таким долгим, – сквозь сон прошептала Джуди, когда Марк, осторожно обняв ее, подвинул ближе к себе. – А что ты делал без меня, Марк?

– Ничего особенного. Погода была чудовищная. Сводил Лили в пару ресторанов.

– Звучит не очень-то весело.

– Да, – согласился Марк и вдруг понял, что прошедшие два дня были изумительными, что, после того как он провел сорок восемь часов с Лили, его реакция на нее – реакция чисто физического вожделения – изменилась. Сейчас он в первую очередь вспоминал ее доброжелательность, ее энергию, ее гнев, ее задумчивость и ее пафос. И все это казалось ему невероятно привлекательным.

Марк почувствовал на губах кончик языка Джуди и автоматически опустил руку ей на бедро. Он помнил, как кто-то однажды при нем сказал, что, если мужчина чувствует себя виноватым, он занимается любовью с особой тщательностью, чтобы женщина ни о чем не догадалась и чтобы уверить себя, что на самом деле его новое увлечение не имеет никакого значения. И Марк начал старательно ласкать Джуди, чтобы она, не дай Бог, не догадалась, что вместо ее аккуратных твердых ягодиц он хотел бы ощущать под рукой округлые формы Лили, что вместо ее маленькой груди с крошечными розовыми сосками он хотел целовать роскошную золотистую плоть Лили, а вместо очаровательного курносого лица Джуди видеть рядом с собой темные, полные страсти и экстаза глаза Лили и слышать, как ее чуть припухшие губы шепчут его имя, когда он входит в нее.

6

МАРТ 1979 ГОДА

Пэйган лежала, проснувшись, и прислушивалась к утренним звукам: скрипу колес молочного фургона, позвякиванию бутылок, возмущенному птичьему гвалту, стуку крышки почтового ящика, поглощавшего утреннюю почту: «Таймс», «Бритиш медикл джорнэл», письма… Внизу ее овчарка Бастер Второй предупреждающе ворчал, видимо, охраняя свою территорию от таксы Фитца.

«Должно быть, София уже проснулась, – подумала Пэйган, услышав, как с первого этажа, из комнаты дочери, несутся звуки рок-музыки. Только семь часов утра, а она уже завела свой африканский тамтам». И наконец Пэйган услышала то, чего подсознательно ждала все это время: шарканье шлепанцев мужа: он встал. Потом донеслась мелодия из Моцарта – Кристофер любил напевать ее, когда брился, а затем послышался скрип ступенек, ведущих вниз, на кухню.

Раздалось шипение, кряхтение, и огромные старинные часы пробили семь. Потом на некоторое время воцарилась тишина, пока Пэйган вновь не услышала шаги мужа по лестнице, затем – поворот ручки в ее спальной комнате, и в дверях появился муж, осторожно неся поднос с утренним кофе.

– Кажется, у нас кончился мармелад.

– Кристофер, дорогой, из меня получилась никудышная хозяйка, ты, наверное, уже успел это заметить. – Она положила старинную кружевную подушку повыше и, облокотившись на нее, взяла с подноса утренний номер «Таймс».

– Я думаю, что отсутствие мармелада – это часть заговора, составленного с целью заставить меня развестись с тобой, – сказал он, присаживаясь на край кровати.

– А захват утренней газеты первым всегда считался в Великобритании достаточным поводом для развода, – в тон мужу ответила Пэйган. Склонясь над подносом, она разливала кофе, ее розовая хлопчатобумажная рубашка чуть приспустилась, обнажив плечо, а тяжелые рыжеватые волосы упали на лоб и плечи.

– Одно время мне казалось, что ты сбежишь с каким-нибудь жиголо, – признался Кристофер. – Когда врачи предупредили меня, что заниматься любовью для меня равно смерти, первая моя мысль была – а как же Пэйган это выдержит?

– Слава Богу, врачи не навсегда остались при этом убеждении, – ответила Пэйган. – Но я всегда любила в тебе твое блистательное остроумие. – Она никогда не признавалась Кристоферу, как сильно любила его. Некое суеверное чувство удерживало ее от этого. Но Кристофер был центром всей ее жизни. Только заботами мужа она превратилась из деморализованного и деклассированного существа в великолепную, известную своим обаянием, умом и образованием женщину. Когда она, нарядная, сияющая, входила в парадный зал под руку со своим уже не молодым, степенным мужем, окружающие были уверены, что именно она является движущей силой их семьи. Между тем только эмоциональная стабильность Кристофера давала Пэйган энергию и силу жить.

Первые недели после женитьбы они продолжали вести активную, доставляющую Пэйган наслаждение первооткрытия, сексуальную жизнь. Но когда сердечный приступ мужа положил этому конец, Пэйган оказалась гораздо более озабочена тем, чтобы оберегать здоровье мужа, нежели тем, чтобы вновь заняться любовью. «Секс, как опера, дорогой, – часто повторяла она мужу. – То, что некоторые находят невероятно занимательным, меня никоим образом не волнует». Она и вправду совсем не чувствовала себя обделенной.

– Ты уже готова к сегодняшней шутке? – спросил Кристофер. Пэйган откусила кусок тоста и кивнула. – Если поверить в непорочное зачатие Девы Марии, то придется признать что Иисус Христос должен был родиться женщиной, так как у девственниц наличествуют только Х-хромосомы! – Он покатился со смеху.

Пэйган выглядела совершенно растерянной.

– Ты разве не помнишь мои уроки по генетике? – удивился Кристофер. – У женщин наличествуют только Х-хромосомы, у мужчин – X и У. Мальчик не может быть зачат без У-хромосом. У-хромосомы нельзя получить без спермы. А сперму неоткуда взять без мужчины. Пэйган по-прежнему непонимающе моргала.

– Да, дорогая, Нобелевскую премию в области генетики ты явно не получишь. Помнишь, когда ты была беременна, я предсказал, что у Софии не будут карие глаза? Ведь цвет глаз ребенка зависит от генов его родителей. Голубоглазые родители не могут произвести на свет младенца с темными глазами. Хочешь еще тост?

– Завтра утром, дорогой, мне бы захотелось услышать шутку, которую я смогла бы понять без разъяснительной лекции.

Пэйган, облокотившись на подушку, небольшими глотками пила кофе, потом взяла с подноса письма. Первым она распечатала конверт с нью-йоркской маркой и быстро проглядела письмо.

– Полмиллиона долларов! – радостно вскричала она, как флагом, размахивая конвертом, потом протянула письмо мужу. – Посмотри сам. Это от агента Лили. Эти деньги они собираются получить от премьеры фильма и передать нам. Равно как и те, что будут выручены от продажи драгоценностей Спироса.

– Тигровая Лилия действительно постаралась сделать все от нее зависящее.

– Это действительно так, что очень мило с ее стороны. У нее была такая тяжелая жизнь, несмотря на всю ее славу. – Пэйган откинулась на кружевных подушках. – Она всегда начеку, всегда подозрительна, потому что знает – слишком многие стремятся ее использовать. А это так отвратительно! Лили несколько властолюбива, но, в сущности, она очаровательное существо.

– Во всяком случае, она великодушный товарищ. – Кристофер прикоснулся губами к затылку Пэйган. – Ну, я поехал. Держи за нас палец. Сегодня очень важный день.

Когда его старенький «ровер» влился в поток машин, Кристофер задумался о том, что Пэйган, возможно, единственная женщина в мире, которая способна от всего сердца симпатизировать такой яркой звезде, как Лили. Наверное, Пэйган как никто другой понимала Лили, потому что в обеих женщинах была странная смесь внешнего шика и огромной внутренней неуверенности…

Тем временем автомобиль Кристофера оказался почти зажатым между двух грузовиков-фургонов. Тот, на котором было написано «Хлеб», вдруг заехал за осевую, потом резко подался назад. Сэр Кристофер с трудом сдержал вспышку гнева. Опасные ситуации на дороге были в ряду главных провокаторов сердечных приступов. А Кристофер отнюдь не желал ставить свое здоровье в зависимость от чьего-то неумения водить машину.

Солнце вырвалось из-за туч, и его огоньки заплясали в серой воде Темзы. Кристофер все еще ехал в потоке машин между грузовиками. «Я, кажется, не опоздаю», – успел подумать он, но не увидел, как фургон с встречной полосы, неожиданно погасив фары и не включив поворот, резко повернул направо и врезался прямо в стоящий на гранитном постаменте фонарь.

Но он услышал скрежет железа, звон стекла и тяжелый удар следовавшего следом автомобиля о бок фургона. Он нажал на тормоза одновременно с водителем оранжевого грузовика, ехавшего чуть впереди.

Однако, тормоза видавшей виды машины были не очень надежны, и сэр Кристофер понял, что столкновения с оранжевым грузовиком ему не избежать.

Водитель автомобиля, шедшего за ним, оказался нерасторопным: он врезался в «ровер» сзади, подтолкнув машину Кристофера к грузовику. Будто бы сделанный из бумаги, «ровер» буквально впечатался в бампер грузовика. Кристофер почувствовал, как острый обломок железа вонзился ему в грудь, смяв несколько ребер и задев легкое.

Он был доставлен в госпиталь Святого Стефана и тут же отправлен в реанимацию.

Двадцатью минутами позже Пэйган, так и не успевшая снять розовую ночную сорочку, сжимала пальцами обмякшую руку мужа.

– Боюсь, что надежды нет, леди Свонн. – Врач полагал, что с женой коллеги он может быть откровенен. – Даже если мы сумеем заменить поврежденный орган, ему негде будет существовать: грудная клетка полностью раздавлена.

Как в тумане, Пэйган подписала сначала согласие на то, чтобы сэра Кристофера отключили от поддерживающего искусственное дыхание аппарата, потом – на то, чтобы останки мужа врачи могли использовать для исследовательских целей. Она вдруг почувствовала страшный холод, и – к своему стыду – приступ гнева. «Как он мог сделать это? – подумала она. – Как он мог оставить меня?» А потом: «И как это только мне приходят в голову такие ужасные вещи?»

– Тайный сговор матери с дочерью? Что они, черт возьми, имеют в виду? – Джуди даже не была уверена, правильно ли она расслышала слова Тома.

– Это и имеют. То, что вы с Лили составили заговор с целью разрушить политическую карьеру сенатора Рускингтона.

– Но это же смешно! – воскликнула Джуди, возмущенно топнув ногой.

– Конечно, – терпеливо ответил Том. – Но это трудно будет доказать. Даже случайный, ничего не значащий телефонный разговор можно будет в этом случае обратить против нас. А уж то, что Лили живет в твоей квартире, будет обыгрываться со всех сторон. Кстати, пригласить ее к себе было твоей большой ошибкой, Джуди.

– Но ведь когда она давала это интервью, мы с ней были едва знакомы.

– А сможешь ли ты доказать это? – вкрадчиво спросил Том. – Пожалуйста, просмотри сегодня вечером все свои бумаги: вдруг там найдется что-нибудь, подтверждающее нашу правоту, и тогда мы сможем это представить на слушаниях в пятницу.

Джуди пришлось отменить все назначенные на вечер дела и погрузиться в изучение толстенной папки документов. После этого она проверила все файлы в компьютере, все ящики своего стола и даже вывернула бумажник в надежде найти что-нибудь подходящее. Только к восьми вечера она, измотанная вконец, отложила в сторону последнюю бумагу.

– Черт бы драл этого старого осла! – в сердцах сказала она Тому, когда тот подавал ей пальто. – Ко всему прочему, я потратила на этого идиота почти целый рабочий день, не говоря уже о деньгах.

Том кивнул.

– Джуди, нам ничего не остается, как сократить расходы. Необходимо найти любые статьи экономии, пусть даже самые незначительные.

– Что ты имеешь в виду под «незначительными»?

– Нам действительно необходим этот тренер по гимнастике? Мы не могли бы отказаться от услуг Тони?

– Если нам действительно необходима экономия, можно перейти на более дешевый способ печати. Это самое простое и самое эффективное.

– И потерять в качестве? Ты говоришь так, потому что раздражена, Джуди.

– Но это действительно будет значительная экономия, а я – обещаю тебе – не выйду из типографии, пока не заставлю технологов дать максимально хорошее качество. А зарплата Тони – это капля в океане но сравнению с гонорарами адвокатов. – Она надела перед зеркалом шляпу. – И я слишком устала, чтобы еще ночь не спать и думать об этом проклятом сенаторе.

– Ты не спишь? – неподдельно изумился он. – А куда же делась легендарная выдержка и самоуверенность Джуди Джордан?

– Она не так сильна, как тебе, должно быть, казалось, – ответила Джуди до странности тихим голосом, и Том впервые понял, как глубока на самом деле ее тревога. Он немедленно изменил тон:

– Мы и раньше попадали в переделки, Джуди. И ничего, выкручивались, и по-прежнему наверху!

– Тем больнее нам будет падать. К тому же мы не вызываем к себе сочувствия, слишком уж кажемся неуязвимыми. Да и можно ли представить себе, скажем, Генри Киссинджера, плачущего ночью в тревоге?

– В конце концов, у тебя есть Марк, – заметил он. – А мне чертовски трудно приходится без Кейт.

– Мне бы не хотелось обременять Марка своими проблемами.

– Почему? Ты боишься? Думаешь, что он любит ту блистательную Джуди Джордан, которую знает весь мир, а не реальную женщину, которую знают немногие, в том числе я?

– Марк все равно ничего не понимает в делах. А уж ситуация, когда кодекс законов оказывается важнее справедливости, для него просто абсурдна.

Том обнял Джуди за плечи.

– Ничего, как-нибудь прорвемся!

– Кстати, о прорыве: как там Кейт?

– Пишет, что все оказалось гораздо сложнее, чем она думала. Похоже, что это уже не война племен, а систематический геноцид. Правительство Бангладеш пыталось расселить в горах Читтагонга своих подданных и выгнать оттуда мирных крестьян-буддистов. Кстати, они пытаются отобрать у Кейт визу.

– А я даже не знала толком, где это находится, пока Кейт туда не отправилась.

Пожелав Тому спокойной ночи, Джуди медленно пошла по коридору.

Она заметила, что из-под одной из дверей пробивается луч света. Заглянув внутрь, Джуди увидела, как Тони, с которого уже градом лил пот, разучивал перед зеркалом новые движения.

– Все еще здесь, Тони?

– Да. Вот готовлю на завтра новые упражнения. Вы думаете, девушки справятся? Мне кажется, они уже к этому готовы. А вы как считаете?

Каждый, кто задерживался на работе дольше, чем она сама, вызывал восхищение Джуди.

– Приняв вас на работу, Тони, я совершила самый мудрый поступок в жизни, – произнесла она, в то время как Тони продолжал совершать круговые движения перед зеркалом.

– А мой приход к вам – лучшее, что сделал я. Вы видели мою фотографию в «Нью-Йоркер»? Мамаша демонстрирует ее всем и каждому.

– Это великолепно, Тони. Я не сомневалась, что ваша мама будет довольна. И все наши сотрудницы вас очень ценят.

Тони вытер лицо полотенцем.

– Вы правду говорите? Девушкам действительно нравится?

– Конечно. А что вас удивляет, Тони?

– Ну, все это женское внимание. Оно как-то кружит мне голову.

– Да бросьте! – рассмеялась Джуди. – С вашим-то телом! Женщины, должно быть, на вас гроздьями виснут.

– Ой, да вы просто не представляете, каким я был дохляком еще несколько лет назад! Поэтому я и стал заниматься гимнастикой.

– Вы сильно продвинулись с тех пор, – улыбнулась Джуди, поворачиваясь к двери. – Ну, счастливо! Не задерживайтесь слишком поздно.

– А я и не смогу. Веду сегодня мамашу немного поразвлечься.

– Какая счастливая мысль. Желаю удачи.

– А мы можем поторговаться насчет цены? – громко, никого не стесняясь, спросила мать Тони. Нарядные посетители ресторана обернулись на нее, весело перешептываясь. И только вышколенные официанты сохраняли невозмутимый вид.

– Здесь собирается самая модная публика, мама! – Тони надеялся, что она хотя бы не станет устраивать скандал. – Я хотел отвести тебя в какое-нибудь действительно славное местечко.

– Славное местечко! Модная публика! – она презрительно фыркнула. – Теперь, когда ты получил наконец работу, тебе бы надо подкопить деньжат, а не пускать их на ветер! – Она швырнула элегантную книжечку меню на стол. – Да я могу все это сготовить за десятую часть цены! Мы с отцом никогда не транжирили. Ах, какой это был аккуратный человек!

Тони не помнил, чтобы его отец был аккуратным человеком. Все ранние воспоминания Тони были связаны с тем, как он, совсем еще малыш, спрятавшись под столом, в ужасе вслушивался в дикую брань родителей.

– Ты что будешь, мама? Я собираюсь попробовать салат из крабов.

– Салат из крабов! Да где это слыхано? В нем же никакой питательности. А помнишь, Тони, как ты любил цыплят?

Тони прекрасно помнил жирные пятна от жареных цыплят, наляпанные по всей кухне. Цыплята были тогда самой доступной едой в семье. Мальчик их ненавидел.

– Отлично, мама. Я возьму себе цыплят. А тебе что заказать?

Ее темные глаза тупо уставились в меню.

– Я, пожалуй, попробую гамбургер. И почему, Тони, ты не хочешь позволить мне навести порядок в твоей новой квартире?

Обустройство нового жилища сына было ее идефикс.

– Там только что закончен ремонт. Краска еще не высохла! – молниеносно парировал Тони. Он все еще никак не мог понять, отчего эта женщина, не разменявшая еще шестой десяток, но выглядевшая на двадцать лет старше, любое удовольствие превращала в пытку для окружающих и в первую очередь для сына.

– А почему ты сам не занялся ремонтом? – Она подняла глаза от меню. – Так высоко вознесся, что не хочешь даже и собственные стены покрасить? – Она схватила меню и размахивала им перед носом сына. Тони поднял руку, словно защищаясь от удара. – Ты всегда был лентяем! Тебе лишь бы валяться и ничего не делать!

Наконец она угомонилась, и, до того момента как принесли заказанные блюда, за столом воцарилась тишина. После ухода официанта мать Тони подозрительно тыкнула вилкой в гамбургер.

– Мясо сырое!

– Это континентальный стиль, мама! Гамбургер недожарен.

Тони почувствовал приступ дурноты, а голос матери, между тем, становился все громче. И она говорила, говорила без умолку… Это тоже напоминало ему трапезы детства. Мать всегда жаловалась, что отец опаздывает, а тот в свою очередь ругал ее стряпню. Голоса переходили на крик, потом начинался визг, и кончалось все тем, что тарелки с обедом швырялись об стену. Семья сходилась вместе только за едой, и, кажется, оба – и мать и отец – спешили воспользоваться предоставленной возможностью и палили друг в друга из всех орудий.

– Мама, нельзя немного потише? – взмолился Тони.

– Так-то ты разговариваешь с матерью!

– Мама, я только хотел доставить тебе удовольствие.

– Не перебивай меня, а то пожалеешь, что на свет родился!

Тони стало дурно. Он вдруг вновь ощутил себя маленьким мальчиком, беззащитным перед приступами ярости собственной матери, ее садистским желанием мучить ребенка только потому, что на нем лежит неискупимая вина детства. Каждый день маленький Тони слышал этот визгливый голос и в ужасе убегал из дома, если только мать не находила какой-нибудь, пусть даже самый ничтожный предлог, чтобы задать ему трепку.

Открыв дверь в квартиру, Тони аккуратно опустил сумку с мамашиной стряпней в люк мусоропровода. Потом включил видео и лег на кровать, рядом с которой на тумбочке, стояла фотография Джуди в серебряной рамке. «Скажите пожалуйста! Если я никуда ее не приглашаю, значит, я ею пренебрегаю. Если приглашаю – швыряю деньги на ветер!»

– Интересно, Спирос когда-нибудь уймется? – проговорила Лили, доставая из очередной корзины с орхидеями бриллиантовый браслет, и швырнула его на софу. – Если бы я носила все его браслеты, они бы мне уже достали до локтя.

– Везет же некоторым, правда, Марк? – усмехнулась Джуди, поднимая браслет и примеривая его на свое маленькое запястье.

Марк, не отрывая глаз от огня в камине, пожал плечами:

– Одна такая побрякушка могла бы в течение нескольких лет кормить целую африканскую деревню.

– Только, пожалуйста, не читай нравоучений, – раздраженно прервала его Лили. Она взяла у Джуди браслет и кинула Марку. – Пожалуйста, можешь отдать его африканцам! Мне он не нужен. Я же знаю, что это не подарок, а взятка. Спирос предполагает, что, получив такую корзину, человек тут же должен вскинуть лапки кверху и забыться в приступе благодарности. Эти браслеты он дюжинами заказывает у Картье. Для него они меновый товар.

– Как бусы и зеркальца, на которые конкистадоры выменивали золото ацтеков? – усмехнулась Джуди.

– Вот именно! – Лицо Лили казалось еще более выразительным из-за грима: все утро она пыталась скопировать грим Мистингетт. Фотография знаменитой певицы все еще лежала на туалетном столике рядом с зеркалом.

– Ты бы лучше умылась, а то опоздаешь на концерт, – заметила Джуди.

– Действительно. – Лили встала и отправилась в ванную.

– Тебе еще понадобится косметика? – прокричала вслед Джуди, намекая, что неплохо было бы все это убрать из гостиной.

– Она страшно неряшлива, – заметил Марк. – Видела бы ты, во что она превратила мою квартиру.

– Я не обращаю на это внимания. Порядок-беспорядок… Какая, в конце концов, разница? Лили захотела переехать ко мне, чтобы наши с ней отношения могли укрепиться. – Она легко коснулась длинных загорелых пальцев Марка. Тот тихо отодвинул руку.

– Том сказал мне, что, поселив Лили в своей квартире, ты играешь с огнем. Сенатор Рускингтон может использовать это против тебя.

Джуди задумчиво ворошила кочергой угли в камине.

– Но, общаясь в гостиничных номерах и за ресторанными столиками, мы так никогда и не узнаем друг друга.

Дверь открылась, и в комнату вошла Лили – великолепная в своем темно-зеленом шелковом мини-платье. И тут же вся гостиная наполнилась ароматом духов.

– Ну, я пошла!

Больше всего на свете Марк хотел бы сейчас тоже встать и уйти, но не решался: Джуди могла воспринять его уход как нежелание быть с ней. И в то же время Марк прекрасно понимал, что, если он сейчас останется, выяснения отношений не избежать, и тогда все, с таким трудом загнанное им внутрь, выплеснется наружу. «Вот мы сидим здесь, потягивая коктейль, – думал он, – а часовой механизм подложенной под наши отношения бомбы уже работает». Он вдохнул запах духов Лили и, сам того не желая, представил себе, как капли стекали вниз с ее золотистой кожи, когда она выходила из ванной.

Лили закрыла за собой входную дверь и повесила на плечики зеленое замшевое пальто. Они еще не ложились; из комнаты раздавались голоса.

– Но почему, Марк? Почему в течение вот уже четырех часов ты пытаешься убедить меня выдворить Лили из этой квартиры?

– Ради Христа, Джуди! Неужели ты не понимаешь? И вдруг Джуди действительно все поняла.

– Ну конечно! Как я была слепа! Ты ведь влюблен в нее, правда, Марк? Я просто ослепла!

– Я не хотел причинить тебе боль.

– Однако же причинил, дорогой. – Она сверкнула глазами в сторону Марка. – Мужчины всегда говорят, что не хотят причинить боль, перед тем как нанести женщине смертельный удар.

– Но я бы не хотел также обидеть Лили. Она доверяет мне. Я не собираюсь портить ни ее жизнь, ни твою жизнь, ни твою жизнь с Лили, ни мою собственную. – Он старался говорить тихо. – Для Лили я единственный мужчина, который не пытается залезть к ней в постель.

– Ну, если не считать того, что на самом деле тебе только этого и хочется. Правда ведь? – резко прервала его Джуди.

Последовала долгая пауза, а потом приглушенный голос Марка отчетливо произнес:

– Если ты действительно желаешь услышать правду, то я не думаю, что кто-либо из мужчин сможет устоять перед сексуальностью Лили.

Лили молча смотрела на свое отражение в старинном, в стиле Людовика Пятнадцатого, зеркале.

«Что это такое есть во мне, – размышляла она, – напускающее порчу на любого мужчину, кто бы мне ни встретился. Что это? Я этого не вижу. Неужели я не смогу от этого отделаться?»

Будто в унисон ее мыслям из соседней комнаты раздался крик Джуди.

– Но я этого не понимаю! И никто из женщин не понимает! И поэтому просто дико видеть, как вы теряете из-за нее голову!

Глядя на свое отражение, Лили думала о том, как устала она быть сексуальным божеством, устала от того, что и мужчины и женщины поклоняются ей: мужчины – потому что хотят ее, а женщины – потому что хотят на нее походить. Лили поняла, что ее фатальное обаяние фатально в первую очередь для нее самой.

– Лили знает об этом? – Джуди пыталась держать себя в руках: слишком важен был для нее ответ на последний вопрос.

– Нет, – ответил Марк, – и я не хотел бы, чтобы она узнала.

– А как она к тебе относится?

– Мне кажется, она доверяет мне. – Марк на минуту задумался. – По-моему, она видит во мне брата.

– Что? Скажи, а мы с тобой живем в один и тот же век? – неожиданно взвизгнула Джуди. – Брата, как же!

– Но я не собираюсь угрожать безопасности домашнего очага, который Лили после всех мытарств обрела.

– Отлично! Просто отлично! – теперь голос Джуди звучал тихо и горько. – Я теряю свой журнал, деньги, работу; ты устраиваешь так, чтобы я потеряла еще и дочь, а мой любовник стал мне врагом. И в довершение всего ты преисполнен сочувствия к ней, а не ко мне.

Теперь Марк тоже перешел на крик:

– Послушай, я не хочу Лили. Я хочу тебя. Но я хочу тебя такой, какой ты была раньше.

Джуди расслышала боль в его словах и поняла, что страсть к Лили – это действительно нечто, вспыхнувшее помимо его воли.

– Тебе трудно сочувствовать, Джуди. – Марк наконец нашел внешний повод для своего раздражения. – Ты очень изменилась с тех пор, как мы познакомились. Ты была такая забавная. Амбициозная, преуспевшая, трудолюбивая, жесткая – да! Но забавная. Ты была сильна и добра к людям. Ты дала мне поддержку и уверенность в себе.

– Но теперь я нуждаюсь в поддержке.

Давно накипевшие чувства Марка вдруг выкристаллизовались в слова.

– Ты потеряла уверенность в себе, Джуди.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не узнаю тебя больше. Не ты ли объясняла мне, что веру в себя нельзя надеть утром вместе с шелковой кофточкой, чтобы продемонстрировать ее миру. Уверенность в себе зиждется на некоем твердом знании – что ты можешь, а что нет. Теперь, кажется, ты сама забыла об этом. Что с тобой, Джуди?

– Что со мной? – Теперь Джуди казалась даже спокойной. – Я содрогаюсь при мысли, что буду жить так же, как моя мать, – наблюдая за соседями и ожидая чего-то. Я не хочу оказаться вдруг такой же бессильной, как она, и замереть посередине жизни, ожидая конца.

– Но в пользу подобного образа жизни можно многое сказать. – Марк почувствовал вдруг, как его захлестнула волна гнева. – Во всяком случае, такие женщины не ревнуют к собственным дочерям. – Он не мог пересилить желания нанести последний удар по ставшей вдруг такой ранимой Джуди. – Ты всегда говорила, что ревность – наказание тем, кто думает лишь о внешнем. Ты говорила, что всегда будут женщины моложе, красивее, сексапильнее. Ты говорила, что ревность неведома уверенной в себе женщине.

– И теперь знаю, что ошибалась, – опять закричала Джуди. – А ты понимаешь, что это значит – в моем возрасте оказаться вдруг матерью, да еще выяснить, что твоя дочь – одна из самых красивых женщин в мире?

Лили не хотела больше этого слушать, но, загипнотизированная, как лягушка под светом фар надвигающегося автомобиля, не могла двинуться с места.

– Ты действительно хочешь знать, что это значит – быть матерью Лили? – продолжала между тем Джуди. – Это означает чувствовать, как постепенно ты становишься никем! Некоей невидимой женщиной. Мало-помалу я теряю свою индивидуальность. Я теряю дело, на которое потрачено двадцать лет жизни: теряю работу, статус, деньги. Я перед лицом финансового и профессионального краха… – ее голос сорвался. – Все рассыпается, и я просто боюсь, Марк.

Слишком поздно она решилась открыть ему свои тревоги.

Джуди сидела за столом, медленными глотками выпивая свой утренний «напиток бодрости» – апельсиновый сок, чайная ложка меда, сырое яйцо. Его готовили на завтрак каждый день, и в общем-то, он не был на вкус такой дрянью, какой казался на вид. Сила привычки заставила ее встать, как обычно, в шесть утра, хотя Марк ушел еще ночью, наскоро запихнув вещи в свою дорожную сумку цвета хаки. Он был измотан и рассержен, потому что Джуди, как казалось ему, даже не сделала попытки его понять. Она фактически обвинила его в предательстве, в то время как он старался оставаться честным и верным.

Обычно тактичная, уверенная в себе Джуди – храбрый маленький барабанщик – неожиданно превратилась в растерянную, отчаянно рефлексирующую женщину, и он просто не знал, как с этой женщиной обращаться. Он видел, что его присутствие для нее тяжело. И потому ушел. Это все-таки лучше, чем выяснять отношения всю ночь до утра.

– Береги себя, Джуди, – сказал он у порога и вышел, оставив ее в горьком недоумении: почему люди всегда говорят «береги себя», когда сами уже не хотят о тебе позаботиться. Никогда раньше она не испытывала такой острой, почти физической необходимости в присутствии рядом мужчины. А он ее оставлял.

Марк надеялся получить командировку в Никарагуа. Он мог бы с тем же успехом улететь на Луну. Для Джуди это было почти одно и то же.

Когда Джуди отставила в сторону пустой стакан из-под коктейля, раздался телефонный звонок. Это был Том.

– Плохие новости, Джуди, – предупредил он.

– Ну что ж, бей, я выдержу, – отчеканила она их с Томом обычный ответ в трудные времена.

– Я не могу уже больше сдерживать натиск кредиторов. Они требуют наличных выплат. Необходимо что-то срочно предпринять!

«Но что? – подумала Джуди. – У нас уже не осталось пространства для маневра». Вдруг зазвонил телефон на соседнем столике.

– Секунду, Том, я перезвоню тебе, – пробормотала Джуди и, сняв вторую трубку, услышала голос Сташа, агента Лили.

– Доброе утро, Сташ. Вам нужна Лили? Она еще спит.

– Нет, я хотел бы переговорить с вами.

– Да, я вас слушаю.

– Не хотел бы «Вэв!» стать одним из спонсоров конкурса на звание Мисс Мира этого года?

– Предложение интересное. А что именно от нас потребуется?

– Вы должны войти в состав жюри, а потом опекать победительницу в ее турне по Стамбулу и Египту.

– Да, но «Вэв!» очень сдержанно относится к конкурсам красоты. Мы полагаем, что у наших читательниц много куда более интересных проблем. – Ответ Джуди прозвучал почти автоматически. – Во всяком случае, наша спонсорская программа на этот год исчерпана. – Многолетний опыт научил ее никогда не говорить «нет» сразу, даже если просили денег.

– Да, но эта программа не совсем обычна, – вновь раздался настойчивый голос на том конце провода. – Вам не придется вложить ни цента. Напротив, вы получаете значительный процент доходов от конкурса за то, что помещаете фотографию победительницы на обложке. Организаторы хотят, чтобы все знали, что «Вэв!» не находит в таких конкурсах ничего предосудительного.

– Спасибо за ваше предложение, Сташ, но я не могу покинуть Нью-Йорк.

– Но Нью-Йорк находится не более чем в двенадцати часах лета от любой точки земного шара, а ваш журнал выходит раз в шесть недель. Это все-таки не ежедневная газета.

Джуди на секунду задумалась. Сташ упомянул процент от доходов конкурса. Это было как нельзя более актуально. Начиная осторожно давать задний ход, она произнесла:

– Ну что ж, мы всегда пытались учитывать интересы среднего класса американок. А для них Королева красоты является предметом восхищения. Предварительные условия меня вполне устраивают, и я думаю, что интересы Вэв!» и организаторов конкурса во многом совпадут, но только заранее предупреждаю: я могу вылетать в Нью-Йорк при первой необходимости.

Обсудив со Сташем все подробности, Джуди набрала номер Тома:

– Ну, кое-какие деньги у нас вот-вот появятся!

– Она отреагировала точно так, как ты и предсказывала. – Сташ в своем неизменном черном кожаном пальто без стука входил в спальню к Лили. Джуди уже давно уехала в журнал, поэтому Сташ был уверен, что его никто не услышит.

В это время японец-массажист с силой нажимал большими пальцами на позвонки актрисы.

– Ну и как, организаторы конкурса счастливы? – спросила она, переворачиваясь на спину.

Сташ быстро окинул Лили придирчивым взглядом. Зная, сколько она может съесть, он всегда внимательно следил за ее весом. Это была часть его агентской работы. На сей раз в глазах Сташа Лили прочла безмолвное одобрение.

– Честно говоря, – ответил он, – их пришлось долго уговаривать. Они говорили, что женский журнал им совершенно не нужен.

– Да, но если они хотят заполучить меня в состав жюри, пусть делают «Вэв!» спонсором, – зевнула Лили. Японец между тем начал массировать ее левое бедро, а она продолжала: – Сташ, я подумала и решила согласиться на роль Мистингетт.

Сташ не мог скрыть удивления.

– А я думал, что даже упряжка диких лошадей не сможет оттащить тебя от твоей мамочки. – Взгляд его стал серьезным. – Пора возвращаться к работе, Лили. Мы оба прекрасно знаем, что студия прекращает выплачивать мне проценты, если ты не снимаешься более полугода. И тебе нельзя надолго исчезать из виду. Ты понимаешь, что путь к забвению гораздо короче, чем кажется.

– Да, я понимаю. Но мне казалось, что любовь матери важнее, чем слава и деньги. А теперь я знаю, что моей матери будет лучше, если я уеду.

– Отлично, я назначаю встречу с «Омниум». – Он был доволен. Лили получала не только великолепную драматическую роль, но и уникальный шанс развить свой талант к танцам и пению.

Лили села на массажном столе и вынула из волос черепаховый гребень.

– Будет очень приятно провести лето в Британии, – сказала она без большой уверенности в голосе. – Хотя, признаться, я не могу понять, почему они решили снимать фильм о французской звезде мюзик-холла в Англии.

Сташ пожал плечами.

– Может, из-за налогов. Или у них там застряли деньги, а может, взаимообмен…

7

МАРТ 1979 ГОДА

Гроб с телом сэра Кристофера вынесли из часовни. На крышке гроба лежала красная роза от Пэйган и букетик белых маргариток от их пятнадцатилетней дочери Софии.

Несмотря на чудовищную погоду, Пэйган настояла, чтобы процессия шла пешком от их загородного дома до часовни; дул резкий корнуолльский ветер, он нещадно трепал траурную вдовью вуаль Пэйган и грозил вывернуть наружу черные зонтики людей, идущих за гробом. Она хотела, чтобы мужа похоронили по старому обычаю, и, когда Селма – компаньонка ее матери – заметила, что, поскольку внутренние органы сэра Кристофера хранятся в морозильнике госпиталя и скоро попадут в лабораторию института, это вряд ли будет уместно, произошел семейный скандал.

Пэйган знала, чем был вызван этот бестактный выпад. Селма помогла матери превратить заложеное-перезаложеное имение в процветающий пансионат и теперь никак не могла смириться с мыслью, что в один прекрасный день Пэйган унаследует все.

– Дорогие, не приезжайте, я хочу побыть одна, – сказала Пэйган Джуди и Максине, и теперь она стояла одна под проливным дождем и смотрела, как гроб с телом сэра Кристофера опускали в жирную корнуолльскую землю.

Пэйган все еще не могла поверить, что мужа уже нет с ней и что после пятнадцати лет беспрестанных забот о его здоровье он оказался стертым с карты жизни одним неосторожным движением беспечного водителя.

После долгих и упорных трудов команда Кристофера была на пороге серьезнейшего открытия, но теперь успех ускользнул от мужа Пэйган, как сам Кристофер ускользнул от нее.

Ей казалось, что она смотрит на эту сцену издалека, будто с крыши часовни семнадцатого века. Все присутствующие, в том числе и она сама, представлялись ей крошечными, не больше кукол, в которых не так давно играла София. Когда священник произнес «пепел пеплу, пыль пыли», Пэйган задумалась, по какой иронической закономерности трава на кладбищах всегда такая сочная и зеленая?

Рядом София безмолвно плакала, закрыв лицо огромным отцовским платком.

– Прости меня, мама, но я не могу остановиться.

– Ничего, милая, отец бы тебя за это не осудил.

«А почему я сама не плачу?» – подумала Пэйган. Она заморгала глазами, пытаясь вызвать слезы, но слез не было. «Я должна плакать, – размышляла она. – Я потеряла единственного мужчину, который меня любил». Она стала вспоминать самые счастливые моменты, которые пережили они с Кристофером, но слезы не шли. Люди, смертельно раненные на поле боя, часто не чувствуют боли. Точно так же некоторые вдовы кажутся на удивление собранными, почти бесчувственными, только потому, что шок стал для них своего рода анестезией.

Неожиданно особо сильный порыв ветра вывернул зонтик и сорвал вуаль со шляпы Пэйган. «Какое злобное деяние со стороны Бога, – подумала она, – забрать Кристофера до того, как он закончил свою работу. И как только Бог мог так поступить со мной? Как он посмел? Я делала все от меня зависящее. Это несправедливо. Я не смогу примириться с этим. Да и с какой стати я должна мириться со столь откровенной подлостью? Я делала так много добра (Ну, во всяком случае, не делала зла… По крайней мере, меньше, чем другие). Чего еще Он хотел? Почему Он избрал меня своей жертвой?»

Когда церемония закончилась, Пэйган поднялась на свой любимый холм. Ее старая овчарка Бастер Второй скулил рядом, словно от сильной боли. Пэйган присела на мокрую деревянную скамью и вспомнила темный силуэт Кристофера, четко отпечатавшийся на фоне хмурого неба, когда он сидел на этой скамье во время их первой встречи. Неожиданно она вдруг почувствовала себя совсем незащищенной, как большой ребенок. Но не было ни боли, ни сожаления, ни отчаяния – ничего. Ее тело онемело. В уме роилась туча беспорядочных мыслей, они разлетались по всем направлениям, как стая запаниковавших птиц.

Непонятно, в связи с чем она вспомнила вдруг узловатые пальцы мужа, его круглую лысину и так раздражавшую Пэйган когда-то привычку громко жевать его любимые мятные лепешки. «Как посмел Кристофер оставить меня одну?» – возмутилась Пэйган и тут же испугалась своих собственных мыслей. И ей показалось, что она идет по бесконечно длинному черному туннелю – по беспросветному пространству отчаяния.

В течение следующих нескольких недель, когда ей приходилось встречаться с юристами, управляющими и поверенными в делах мужа, леди Свонн испытывала полную безучастность к происходящему. Потом она стала все забывать. Секретарь Кристофера тактично взял на себя организацию поминальной службы в церкви Святого Бартоломея в Смитфилде, после того как обнаружил, что вдова забыла позвать большую часть близких друзей мужа.

Каждое утро Пэйган с надеждой прислушивалась к тому, как опускают в почтовый ящик корреспонденцию. «Это неправда, этого не могло случиться на самом деле, – упорно повторяла она про себя. – Бог не мог так меня обидеть. Я же ничем этого не заслужила. Все это дурной сон, а Кристофер, должно быть, в эту самую минуту бреется в ванной».

– Как бы я хотела не чувствовать себя все время такой утомленной, – жаловалась она Софии. – И еще хорошо бы, чтобы в нашем доме не было так холодно.

Двумя днями позже, вернувшись из школы, София увидела, как ее мать – смертельно бледная, но с сухими глазами – роет яму посреди их роскошного сада. Рядом лежало бездыханное тело Бастера.

– Я забыла поводок, а глупая псина погналась за кошкой – прямо под мотоцикл. Только Бог ведает, чем мы заслужили две такие смерти за один месяц. Но дни Бастера и так уже были сочтены, ему ведь исполнилось двадцать.

Жизнь потеряла для Пэйган реальные очертания и представлялась зловещим сном, от которого она вот-вот надеялась пробудиться. Любые действия были бессмысленными. Люди тоже. Ничто не имело значения. Жизнь потеряла точку отсчета.

На следующее утро Пэйган остановила дорожная полиция, потому что ее старенький автомобиль несся по центральным улицам со скоростью около ста миль в час. Она долго не могла вспомнить регистрационный номер машины.

– В моей голове образовались огромные черные дыры, – попыталась она объяснить полисмену. Но он не понял.

– Мне кажется, дорогая, – сказала Пэйган вечером, обращаясь к Софии, – твой отец все-таки мог найти более подходящее время, чтобы нас оставить. Я понятия не имею, каким образом он собирался использовать деньги, полученные от премьеры Лили, а в его бумагах нет на это никаких указаний. Я же никак не предполагала, что все это свалится на меня одну. И что мне теперь делать? – Она кружила по их розовой гостиной, напряженно задавая себе одни и те же вопросы. С кем посоветоваться? Кто ей поможет? Кто знает ее прошлое, ее шуточки, ее страхи? С кем она будет встречать Рождество?

– Как же мне все-таки быть? – произнесла она вслух.

– Ты стала похожей на бабушку, – жестко заметила дочь в надежде, что эти слова, прозвучавшие почти как оскорбление, вернут мать к жизни. Но Пэйган их просто не услышала. Она взяла коробку шоколадных конфет и, включив телевизор, молча уселась на диван, погрузившись в созерцание телеигры. София, разрыдавшись, выскочила из комнаты. И вдруг Пэйган охватила настоящая паника. Она смотрела, как некая Мона из Нортона забирала свои богатые трофеи. «Что со мной? – испугалась Пэйган. – Почему я потеряла контроль над своими мыслями?»

Мона на экране картинно взвизгнула от радости, картинно упала в объятия мужа, а Пэйган все пыталась вернуть контроль над собственными мыслями. «Наверное, я схожу с ума, – решила она наконец. – Завтра надо будет пойти к врачу». Она не понимала, что страдает от классических симптомов переживания тяжелой утраты и что немало времени пройдет, прежде чем она сможет выбраться из туннеля смерти.

Но, войдя следующим утром в кухню, она решила к врачу не обращаться. «Нет никакого смысла спасать такого ничтожного человека, как я. Помощи врачей ждут действительно больные люди, и зачем же такой истеричке, как я, которая просто не может держать себя в руках, отвлекать их внимание?»

Она осмотрела свою уютную кухню: свисающие с потолка букеты засушенного розмарина, очаровательные терракотовые от руки расписанные горшочки, корзины с маленькими перепелиными яйцами и овощами. Великолепный обеденный сервиз – часть ее приданого – стоял здесь же, на деревянных кухонных полках. «Какой смысл было трудиться над тем, чтобы обуютить кухню? – подумала Пэйган. – Кухня – это место по производству завтраков-обедов-ужинов, и зачем ей быть хорошо обставленной? И зачем этот роскошный сервиз? Все равно он когда-нибудь разобьется. Рано или поздно все бьется». Она открыла окно, взяла одну из тарелок и бросила ее вниз, завороженно глядя, как разлеталось в стороны множество мелких осколков. «Вот и моя жизнь похожа на разбитый дорогой фарфор», – вздохнула Пэйган.

Полчаса спустя вернувшаяся из школы София в полной растерянности стояла посреди разоренной кухни. Приближаясь к дому, она уже видела гору разбитой посуды перед входной дверью.

– Мама, я уезжаю на выходные к Джейн, – решительно заявила она, надеясь услышать в ответ: нет, я не могу без тебя, останься со мной!

– Как тебе удобнее, милая, – безучастно ответила Пэйган.

– Мама, я не могу больше видеть тебя такой! Я ухожу! – закричала она, но Пэйган ее просто не услышала. София запихнула пару юбок и магнитофон в свой рюкзак, сбежала вниз с лестницы и выскочила на улицу.

Дом опустел и погрузился в тишину. Пэйган достала из шкафа бутылку бренди и поднесла ее к губам. Внутри она почувствовала страшную пустоту. «Я ничего не стою, никому не нужна и уже никогда никому не буду нужна. Я не хочу жить. Жизнь мой враг, а смерть – друг. Будущее темно, страшно и бессмысленно».

К полуночи она осушила еще бутылку джина, виски и вермута. Потом склонилась над кухонной раковиной – ее долго рвало. Потом она подумала: «Этого не должно больше со мной случиться» – и позвонила в Общество анонимных алкоголиков – узнать, когда будет их очередное собрание у входа в церковь на Трафальгарской площади.

– А теперь выталкивай меня! Сильнее! Сильнее!.. Господи, да уберешь ты когда-нибудь это? – Он ткнул пальцем в живот Лили.

Лили закрыла глаза, изо всей силы напрягла мускулы и втянула живот.

– Более плоским он уже не будет, – прошептала она сквозь стиснутые зубы.

– Ты слишком напрягаешь шею, расслабься! – Опять мучитель-тренер притянул колени Лили к подбородку и всей своей тяжестью навалился на них. – Когда мы закончим, у тебя будет спина, как у Макаровой. Ну, хорошо. Давай дальше.

Лили прошла в угол комнаты и легла на прикрепленную к полу кровать. Дождь тяжелыми каплями бил по оконному стеклу. Если бы только кто-нибудь знал, как ей осточертела эта нью-йоркская зима!

– А как твои успехи в танцклассе?

– Когда надо показать, как правильно выполнять движение, репетитор обращается ко мне. – Лили закрепила на лодыжках ремни тренажера. Тренер верил в нее. Месяц назад Лили была в чудовищной форме, но его поразила ее необыкновенная сосредоточенность и работоспособность. Он привык иметь дело с актрисами и редко встречал среди них столь дисциплинированных людей. Он знал, что может быть строг, даже резок с ней, и это только заставляло Лили крепче сжать зубы и работать еще больше, в то время как любая другая на ее месте наверняка закатила бы истерику и хлопнула дверью.

– Но от канона «Фоли-Бержер» ты еще, к сожалению, далека. – Он подошел к тренажеру, на котором лежала Лили, и резко поднял вверх ее левую ногу.

– Вверх и вниз пятьдесят раз, – скомандовал он. – Тебе все еще не хватает силы в этой ноге. – И пока Лили из последних сил выполняла движение, он внимательно следил за положением ее мышц.

– Посмотри, ты уже даже внешне меняешься. – Он подвел Лили к зеркалу и показал, как подобрались ее бедра и ягодицы, как укрепились мускулы брюшного пресса. Все шло по плану. К маю Лили должна уже быть в полном порядке и в полной готовности к съемкам «Лучших ног в шоу-бизнесе».

Старинное здание одного из лондонских кинотеатров было специально оборудовано для рок-концерта и напоминало теперь праздничную посылку, обернутую в ярко-красную бумагу и перевязанную золотой ленточкой.

Прикрепленный к фасаду и вздрагивающий под порывами ветра огромный плакат извещал: «Энджелфейс Харрис. Начало европейского турне сегодня вечером. Все билеты до 5 апреля проданы».

Эдди подумал, что раньше, даже в самые тяжелые времена, жизнь менеджера была куда легче. Достаточно было организовать задержание полицией кого-нибудь из ансамбля в начале турне, и дальше шумиха нарастала в геометрической прогрессии.

Когда Эдди подходил к гримерной звезды, дверь с треском распахнулась и оттуда в коридор вылетела девушка – заплаканная, с размазанной по всему лицу кровью.

– Ты, гребаная корова, – прокричала она в дверь, откинув назад с бледного лица темные локоны. Девушка прислонилась к стене, поправляя на своих худеньких, как у цыпленка, бедрах мини-юбку.

– Жирная лондонская шлюха! – Девушка проверила рукой серебряную цепочку, продетую сквозь ее левую ноздрю и тянущуюся через всю щеку к уху. – Ты думаешь, кто ты есть?

Вслед за девушкой из комнаты вылетел дешевый, из оранжевого пластика ящик. Ударившись о пол, он раскрылся, и наружу высыпались коробка с гримом, клочья грязной ваты и несколько тюбиков с гелем.

– Я его жена, дорогая, и никому не советую об этом забывать. – В дверях появилась небольшого роста женщина в длинной, до пят, шубе из белой лисы. – А теперь забирай свое барахло и проваливай, пока я тебя не изувечила!

– Здорово! А ты уже неделю как его жена или, может, две? – крикнула в ответ девушка в мини-юбке. – Или, небывалое дело, он уже месяц с тобой трахается? Хорошо бы организовать где-нибудь в Уэмбли встречу всех старушенций, трахнутых Энджелфейсом!

Наступившая тишина казалась наэлектризованной. Затем Мэгги – четвертая миссис Харрис – сделала шаг вперед на своих шестидюймовых каблуках и подняла руку, словно бы для удара. Но она не ударила девушку, а, взявшись двумя пальцами за серебряную цепочку, с силой рванула ее вниз. Девушка вскрикнула, и быстрым потоком, словно дождь по оконной раме, по блузке и юбке ее побежала кровь.

– Перестаньте, ради Христа! – вскричал бросившийся вперед Эдди, с силой затолкал Мэгги обратно в комнату, а стонущую и истекающую кровью девушку потащил наверх, где в небольшой комнатке за сценой дежурили добровольцы из Красного Креста.

Эдди извлек из заднего кармана брюк портативную рацию.

– С Кев, гримершей, произошел несчастный случай, – заговорил он в передатчик. – Подгоните машину к служебному входу и отвезите девушку в клинику. Возле гримерной Энджелфейса небольшой беспорядок. Хорошо бы его убрать.

Он отправился обратно в гримерную и приветственно помахал рукой Энджелфейсу, который, стоя перед зеркалом, заканчивал накладывать на лицо тени. Певец был облачен лишь в темное гимнастическое трико, которое обычно носят танцоры на репетициях.

– Все под контролем? – Энджелфейс поднял на менеджера невинные голубые глаза. Даже несмотря на грубо наложенный грим, его лицо не теряло своей мальчишеской привлекательности. Эдди окинул взглядом светлое, мускулистое тело и в очередной раз задумался над тем, в чем секрет легендарной, неувядающей молодости Энджелфейса.

Певец тем временем надел на себя красное, с серебряными полосками трико, а сверху водрузил блестящий воротник, украшенный фальшивыми бриллиантами и тяжелой массой нависающий на узкие плечи звезды. В этом костюме фигура Энджелфейса приобрела V-образные контуры культуриста.

Безусловно, секрет успеха Энджелфейса-певца заключался в том, что он казался самим воплощением рок-н-ролла – этой смеси американских «черных» блюзов и кантри-мьюзик. Энджелфейс был одним из самых интересных рок-исполнителей в 50-е годы, потом, в 60-е, он вновь «попал в десятку», став солистом ансамбля «Черные ангелы». Каждый раз, когда рок менял стиль и направление, бросало из стороны в сторону и Энджелфейса. Так, в 1967-м он чуть было не оказался похоронен психоделическим роком, но в 1977-м вновь попал на вершину, а журнал «Роллинг стоунз» недоумевал, как долго еще будет удаваться певцу себя реанимировать. Теперь Энджелфейс, появляющийся на сцене весь затянутый в черную кожу, стал олицетворением панк-рока.

«В сущности, все очень просто, – подумал Эдди. – Каждое новое поколение, открывающее для себя рок, открывает и Энджелфейса. Двумя годами старше Мика Джеггера.[3] он все еще казался таким же стройным и юным, как в тот день, когда впервые ступил в лучи прожекторов.

Мэгги застегивала на запястьях мужа манжеты – тоже серебряные и так же, как воротник, украшенные фальшивыми бриллиантами. Затем надела на его тяжелые, флэш-гордоновские ботинки серебряный каркас.

Энджелфейс, внимательно глядя на себя в зеркало, несколько раз провел по бровям черным гримерным карандашом.

– Терпеть не могу сам гримироваться, Мэгги. – Певец ласково коснулся белой лисы, покрывающей плечи жены. – Лучше бы ты позволила девчонке докончить ее работу. К тому же ты прекрасно знаешь, что я в жизни не притронусь к такому мерзкому поскребышу!

– Эта чертовка выпачкала меня кровью, – проворчала в ответ Мэгги, разглядывая свою белую лису. – Ну ладно, я пошла, мне еще надо причесаться к вечеру.

Когда она вышла, Энджелфейс подтянул свой уже слегка наметившийся живот и вновь обернулся к зеркалу. Иногда ему начинало казаться, что Мэгги перебарщивает в своем сумасбродстве. Конечно, и цыпочки много себе позволяют, особенно если знают, что это им сойдет с рук, но Мэгги в припадках ревности переходила границы дозволенного. На прошлой неделе она подпалила волосы одной девицы только потому, что он задел ее задницу, когда спускался со сцены. Молниеносный щелчок зажигалки – и девушка оказалась в больнице. Теперь, вот, разодрала нос гримерше. А что будет дальше? – размышляя так, Энджелфейс поднял телефонную трубку и набрал нью-йоркский номер.

– Джуди? Да, это опять я. Наконец-то тебя застал. Слушай, не смей вешать трубку, а то я обращусь к своему адвокату! Я тебе объясню, почему я звоню: в «Дейли мейл» сообщают, что Лили через месяц начинает сниматься в Британии. Я уже говорил, Джуди, что не верю ни одному твоему слову. Ты прекрасно знаешь, что я не помогал тебе с ребенком, потому что и сам был нищим. Но теперь не то! Теперь я стою во много раз больше самого большого Мака и хочу узнать свою дочь. Я собираюсь встретиться с Лили. Что значит «не могу»? Имею полное право. Не говори, пожалуйста, что у меня нет никаких прав. Слишком поздно ты решила меня уверить, что отец не я. Не верю тебе ни на грош! Кончай свою бодягу про нерегулярные месячные. Я же помню, как ты по мне с ума сходила… Джуди, я надеялся, что ты будешь благоразумной, но, коли нет, слушай, что я тебе скажу. Во-первых, я знаю, что я ее отец. Лицом она вся в меня. Во-вторых, я собираюсь с ней встретиться, ничего ей пока не открывая: хочу сам окончательно во всем убедиться, а потом уже преподнести дочурке сюрприз. И ты меня не остановишь, Джуди, даже не рыпайся, а то пожалеешь. – И Энджелфейс швырнул трубку на рычаг. Джуди в своей манхэттенской квартире тоже опустила трубку на место. И еще кто-то аккуратно, почти беззвучно, положил трубку параллельного телефона.

МАЙ, 1979 ГОДА

Разъяренная Лили пробежала через все кафе, вырвала изо рта мужчины зажженную сигарету и изо всей силы ударила его по лицу. Оскорбленный, он выхватил сигарету из ее припухлых губ. Лили вновь рванула сигарету к себе, а он ловким движением повалил девушку на пол, прямо возле старенького, расстроенного пианино, и начал осыпать ее проклятиями. Потом резко схватил Лили за руку, и незаметно их битва перешла в танец апашей – один из самых знаменитых номеров Мистингетт. Лили толкнула мужчину, а тот с силой ударил ее по голове. Вновь она упала навзничь, и он снова дернул ее наверх. Она плюнула ему в лицо, он рванул на ней юбку, и так они продолжали свой танец, изображавший ссору влюбленных. В конце концов, охваченная порывом садомазохистской страсти, Лили пала к ногам мужчины.

– Снято! – произнес Циммер, а все, кто присутствовали в павильоне, зааплодировали. Сексуальный магнетизм Лили как раз и давал ту иллюзию страсти, которая необходима была для танца апашей.

– Циммер! – позвала Лили, все еще сидя на полу. – А что, я действительно должна его бить так сильно?

– Конечно, – крикнул в ответ режиссер. – Этот номер должен быть преисполнен жестокости и садизма. В нем – извечная борьба мужчины и женщины за превосходство. Ты обязана бить его сильно. Ты же мстишь за всех оскорбленных женщин на свете, запомни это! Ну, на сегодня довольно. Все свободны.

Циммер кивнул:

– Мотор!

Раздался щелчок хлопушки. Тридцать шесть танцовщиц кордебалета в телесного цвета трико, придерживая сзади длинные, в десять дюймов «хвосты» из страусовых перьев, торжественно спускались с ярко освещенной лестницы, и их высокие головные уборы из перьев покачивались в такт шагам.

Вверху лестницы показалась Лили. На ней был надет сверкающий газовый шарф, блестящий пояс и прикрепленный к нему огромный павлиний хвост.

– Стоп! – заорал Циммер. – Что у тебя на ногах?

– Лосины! – крикнула в ответ в зияющую перед ней пустоту Лили.

– Сними их сейчас же! Мне нужны блестящие ноги. Перерыв пять минут!

Влетев в гримерную, Лили стянула лосины.

– Мне надо было тебя послушаться, Ги! – воскликнула она. Ги Сен-Симон был персональным костюмером Лили на этой картине.

– Он так психует, потому что боится, – пояснил Ги. – Это самый дорогой фильм, который ему приходилось снимать. И он хочет, чтобы твои ноги сверкали в лучах прожекторов, как это было модно в двадцатые. Давай наденем шелковое трико.

С величайшей осторожностью они натянули на ноги Лили три пары шелковых чулок.

– Но мои ноги стали похожи на сосиски! – воскликнула актриса, взглянув в зеркало.

Ги печально кивнул. У Мистингетт ноги, наверное, были как спички, если она нормально выглядела в трех парах.

Лили вновь показалась на верхней ступеньке лестницы.

– Стоп! У тебя ноги, как saucissons!

– Но ты же сам хотел, чтобы получился костюм, как у Мистингетт, – закричала в ответ Лили.

Вновь был объявлен перерыв, и Лили, отцепив павлиний хвост, бросилась вниз – туда, где светили прожектора.

– Где ты, Ги? Скорее! У меня идея. Причудливые тени плясали по лицу и телу актрисы, когда она, наклонившись вперед, словно разрубила собой луч софита.

– Не правда ли, она похожа на раннего Тулуз-Лотрека? – прошептал своему гостю Циммер, коллекционировавший французские полотна, посвященные мюзик-холльной тематике.

– Ага! – кивнул головой Энджелфейс Харрис. – На этого художника-карлика.

Энджелфейс уже давно забыл свое хорошее английское произношение. Подобно многим поп-артистам, он опускал начальные звуки и усвоил псевдопролетарский жаргон. Странно тихий и молчаливый, он смотрел, как Лили, отбросив назад копну волос, отправилась на поиски своего костюмера. Она была самой восхитительной «цыпкой» из всех, что он когда-либо видел. И самой сексапильной.

– Ее кто-нибудь трахает? – неожиданно спросил он. «Эк же ему не терпится!» – подумал Циммер.

– Понятия не имею, – ответил он, пожав плечами. – Но вы не сможете сегодня с нею встретиться. Ее нельзя отвлекать.

Однако Энджелфейс Харрис не испытывал вожделения. Он неожиданно почувствовал непреодолимое желание размазать по стенке любого, кто посмеет притронуться к его дочери.

Спустя двадцать минут Лили вновь появилась на лестнице, и ее ноги, обильно смазанные оливковым маслом, сверкнули в лучах прожектора.

– Отлично! Мотор! – воскликнул Циммер, а Лили, спустившись вниз к микрофону, запела: «C'est Paris…»

Звучавший необыкновенно доверительно, гортанный голос Лили заполнил собою весь зал – казалось, что даже люстры раскачиваются ему в такт. Тридцать шесть девушек, поддерживая «хвосты», шагнули вперед.

«Она может петъ! – Энджелфейс даже выпрямился от удивления. – У нее отличная фразировка; ее голос обладает той резкостью, которая цыпкам редко бывает доступна. Он силен, сексуален, но не сладок».

Энджелфейс не ожидал, что Лили может так петь, но он знал, от кого она унаследовала свой голос.

– Снято! – скомандовал Циммер… И так продолжалось до девяти вечера. В отличие от всего остального состава, Лили была занята почти в каждой сцене. К концу дня она была уже настолько измотана, что не могла воспринимать критику. Она часто моргала, как бывало только при смертельной усталости. И тем не менее после съемок Циммер появился у нее в гримерной с целой кипой исписанных листов.

– Что касается твоего пения, Лили…

– Извини, я действительно проглотила заглавное Г, – быстро заговорила она, – к тому же, когда устаю, я теряю амплитуду голоса…

– Все твое пение совершенно никуда не годится. У Мистингетт был голос, как бетономешалка. Ты поешь слишком хорошо. А я хочу, чтобы ты скрежетала.

– Если ты хочешь, чтобы я пела, как Луи Армстронг, – фыркнула Лили, – можешь пройтись по мне бетономешалкой.

Месяц спустя съемки велись в сельской местности. Лили уже не приходилось искусственно огрублять свой голос, он и так сипел от усталости. Обмотавшись шарфом, чтобы не простудить горло под порывами холодного ветра, Лили возвращалась в город дорогой, ведущей через поля. Мышцы икр болели, суставы ныли, напрягаясь при каждом резком движении. Физически Лили была измождена до предела, но тем не менее в душе она радовалась работе. Уже закончилась первая половина съемок, и фильм казался Лили многообещающим. Хотя – и она знала это по опыту – о картине нельзя судить до тех пор, пока не будет отпечатана позитивная копия. Можно испортить фильм в самом конце или плохо озвучить, можно, как это ни обидно, проиграть и в прокатной борьбе. Однако в проглядывающих уже деталях фильм был хорош, и атмосфера на съемках складывалась благоприятно. Кроме того, вокруг их работы уже ходили обнадеживающие слухи. Напряжение с Циммера явно спало, а сегодня он даже пробормотал себе под нос «Pas mal».[4] Постепенно он вновь превращался в доброго преданного друга, который первым разглядел в Лили серьезную актрису и кто, как никто другой из режиссеров, мог заставить ее выложиться на площадке.

Ласточки скользили по грязно-розовому предрассветному небу, а Лили, слегка подобрав подол плаща, бодро шагала по глинистой размытой дороге, вдоль которой по прорытым в земле желобкам бежала дождевая вода.

Здесь и там из травы выглядывали голубые колокольчики, дождевые капли стекали по ветвям папоротника.

«Англия очень мила, когда перестает идти дождь», – подумала Лили, остановившись, чтобы перевязать шарф. Заслушавшись пением птиц, она пропустила момент, когда где-то вдали возник тонкий, как писк комара, звук. Неожиданно приблизившись, он превратился в мощный рев, и откуда-то из-за угла прямо на Лили выскочила огромная черная тень, разбрызгивающая во все стороны грязь и воду. Вскрикнув, Лили отпрыгнула в сторону, прямо в росший вдоль дороги кустарник. Машина пронеслась мимо, но на некотором расстоянии от того места, где упала Лили, затормозила. Из кабины выскочил человек в промасленном комбинезоне.

– С вами все в порядке?

– Конечно, нет! – возмущенно ответила Лили, ведь этот идиот чуть не убил ее.

– Ради Бога, извините меня, – пробормотал он, помогая ей встать. Морщась от боли, Лили молча вытаскивала из волос колючки. – Я не ожидал, что кто-то окажется на дороге, – продолжал человек, – она ведь частная. К тому же в мае в этих краях пустынно, да и в разгар сезона сюда редко кто наведывается. Вы здесь отдыхаете?

– Нет, работаю. И сломанная нога для меня слишком большая роскошь. Почему, интересно, вы не смотрите, куда едете?

Лили сделала несколько шагов и остановилась: левое колено пронзила острая боль. Она сделала еще шаг и почувствовала дурноту. Человек в комбинезоне предусмотрительно поддержал ее под руку.

– Позвольте я вас подвезу, – предложил он.

– Нет, я сама, спасибо.

Лили заковыляла по дороге, моля Бога только о том, чтобы из-за этого придурка не сорвалась ее работа.

Он догнал ее, в растерянности теребя рукою волосы, отчего на лицо посыпались комья грязи.

– Я так сожалею! Поверьте, вообще-то я очень аккуратный водитель. Но мне необходимо было проверить, сколько километров она может выжать на повороте, потому что в устройство мотора придется еще внести кое-какие изменения.

«Если его хорошенько отмыть, он будет очень симпатичным парнем, – несмотря на боль, подумала Лили, – надо только как следует соскоблить грязь».

– Пожалуйста, позвольте мне отвезти вас домой, это единственное, что я могу сделать.

Серые выразительные глаза, длинные и прямые, как стрелы, ресницы, большой веснушчатый нос. Лили согласилась.

Сооружение, в котором они ехали, напоминало в несколько раз увеличенную консервную банку с торчащими во все стороны проволоками. И перемещалось оно с невероятной скоростью.

– А эта машина может двигаться медленнее, чем семьдесят миль в час? – кротко спросила Лили. И зачем только она согласилась довериться этому лунатику? Наверняка страховая компания «Омниум продакшн» потребовала бы расторжения контракта, если бы все это увидела.

– Она еще плохо ходит на маленькой скорости, – как бы извиняясь, ответил разиня-англичанин. – Это только первая модификация. Мы все еще над ней работаем, и мне не следовало бы выводить ее из гаража. Прошу вас, не говорите никому, что видели ее на дороге.

Когда машина остановилась возле «Розы и короны» – старинной, восемнадцатого века гостиницы, где жила Лили, он спросил, как долго она еще собирается здесь оставаться.

– Еще месяц, – ответила Лили, – у меня роль в фильме, который снимают сейчас в поместье. Как вас зовут?

– Грегг Темплетон. А вас?

– Гм… Элизабет Джордан.

Он не сделал ни одного движения, чтобы помочь ей выйти из машины, а Лили не попыталась открыть дверь. Настал тот неловкий момент, когда ни один из только что встретившихся людей не решается сделать первым шаг навстречу, опасаясь наткнуться на сопротивление.

– Когда я смогу снова увидеть вас, Элизабет? – наконец с трудом выдавил из себя Грегг.

– Это сложно, – чистосердечно ответила Лили. – У нас очень плотный график съемок. Дайте мне ваш телефон, и я позвоню, когда в следующий раз буду свободна. В каком гараже вы работаете, Грегг?

– «Игл моторз» у Белой церкви. Я дам вам телефон мастерской. – Он нацарапал номер на обратной стороне старого конверта и помог Лили выйти из машины. Она вновь поморщилась от боли.

– Отсюда еще не так просто выбраться! – усмехнулась она.

– Пожалуйста, забудьте, что видели меня здесь.

– О'кей, ваш шеф ничего не узнает!

Грегг поднял на Лили удивленные глаза, но промолчал.

В воскресенье Грегг заехал за Лили на разбитом «ягуаре», таком грязном, будто его всю жизнь использовали для перевозки цыплят. Вновь последовал пробег на головокружительной скорости, и неожиданно они выехали к обрыву, откуда открывался изумительный вид на море, далекие золотисто-белые скалы и небольшую круглую гавань, всю усыпанную рыбачьими лодками.

– А мы можем выйти в море? – спросила Лили.

– Конечно. Сейчас возьмем моторную лодку. После часового путешествия среди сверкающих брызг они вернулись назад в город и осели в очаровательной старинной чайной, где поедали только что испеченные булочки с клубничным джемом и взбитыми сливками. Передав Лили свою чашку, чтобы подлить чаю, Грегг заметил, что Лили смотрит на его грязные ногти.

– Моя мама всегда страшно на это жалуется, – усмехнулся он. – Ну что, пора домой? – И к величайшему разочарованию Лили, он отвез ее в гостиницу, весело помахал на прощание рукой и даже не назначил следующего свидания.

Лили окинула взглядом овальную, кремового цвета чайную комнату лондонского отеля «Ритц». Элегантные женщины двигались по розовому ковру между маленькими столиками и огромными пальмами. Из обнаженных золотых гигантов со странно чопорным выражением лица били струи фонтана.

– Теперь, взявшись за работу, я стала чем-то вроде «веселой вдовы», – нервно усмехнулась Пэйган. – Хлопоты по организации твоего гала не дают мне киснуть. Мы можем арендовать театр «Друри-Лейн» на последнюю субботу июля. Тебя это устроит, Лили?

– Я должна сообщить Сташу, моему агенту. Он согласует дату с постановщиком шоу, а потом они свяжутся с танцовщиками, певцами и музыкантами. – Лили подлила себе еще чаю: эта английская привычка оказалась очень заразительной. – Но имей в виду, Пэйган, что собрать весь состав картины после окончания съемок будет очень нелегко.

– Ну, у меня над этим работает целый комитет, – улыбнулась Пэйган и вдруг, в который уже раз, почувствовала сильную боль в животе.

Врач утверждал, что это еще одно проявление нервного расстройства, он уверил Пэйган, что и ее тяжелейшая депрессия, и даже потеря памяти – естественная реакция на пережитые ею потрясения. Намекнул врач и на еще один, весьма деликатный момент и спросил Пэйган, не чувствует ли она, что ей, как он выразился, «не хватает мужа по ночам».

– Если не можете заснуть, – тактично посоветовал он, – включите Би-би-си.

«Он, наверное, думает, что порядочные женщины не мастурбируют», – печально улыбнулась про себя Пэйган, но часа в три ночи, вспомнив совет врача, повернула ручку радиоприемника и, услышав приятную музыку Моцарта, откинулась назад на подушку. Неожиданно в Моцарта врезался бодрый радиоголос, призывающий покупать билеты на рок-концерт в Крейдоне. Пэйган вновь повернула ручку, послышались звуки Сибелиуса, потом – новости на датском языке. Когда в окно начали проникать первые лучи солнца, Пэйган, совершенно измотанная и лишенная каких бы то ни было желаний, кроме одного – уснуть, потянулась за книгой Шейлы Китцингер о женской сексуальности, заложенной на главе «Мастурбация».

– Но что же мне все-таки делать? – вернул ее к жизни вопрос Лили. Они по-прежнему сидели в чайной «Ритц». Пэйган моргнула.

– Но ведь мы с тобой уже решили, как все должно быть построено, – ты исполнишь несколько номеров из шоу, заснятого в фильме.

– Да нет, я не о том! – махнула рукой Лили. – Я о Грегге. Может, мне стоило сделать вид, что я не замечаю его грязных ногтей? Как ты думаешь, я его смутила? Наверное, я стала слишком давить. А как ты думаешь, не рано ему сегодня позвонить?

– Лили, не собираешься же ты завести роман с каким-то деревенским механиком только лишь потому, что он – единственный из встретившихся тебе за последние несколько лет мужчин, кто не выказал желания тут же заняться с тобой любовью? – Пэйган сделала маленький глоток «Эрл грей». – Тебе не приходило в голову, что ты так возжелала этого парня просто потому, что он не захотел тебя?

– Я и сама не знаю, – весело ответила Лили. – Мне ясно только, что Грегг ведет себя так, будто я совершенно обычная женщина.

Пэйган приподняла каштановые брови.

– На тебе был тот же костюм, что сейчас, когда вы встретились? – Она просто не могла себе представить, что кто-то может не подпасть под сексуальные чары Лили, если на ней этот восхитительный костюм из розово-белых полотен крупной вязки. Казалось, что вся одежда Лили изготовлялась в Париже японскими мастерами, которые слыхом не слыхивали о юбках, блузках и платьях.

– Нет, не в этом, – покачала головой Лили. – Я пробиралась через грязь в старом плаще, замотанная шарфом, совсем не накрашенная… Пэйган, ну посоветуй, умоляю, как мне с ним снова увидеться?

– У тебя есть его телефон. Позвони!

– Нет, я не могу этого сделать. Не хочу казаться слишком навязчивой.

«Если чувства твои не задеты, – подумала Пэйган, – ничего не стоит поднять трубку и набрать номер, но, если влюблен, будешь сидеть возле телефона и мысленно внушать ему зазвонить».

– Он же механик. Заведи себе машину, которой нужна будет его помощь, – предложила Пэйган.

– Что-нибудь вроде «порше»?

– Нет, совсем в другом роде.

– Конечно, не стоит ждать от нее того же, что и от новой модели, но наша фирма дает все гарантии, – заявил толстый продавец в твидовом пиджаке, – причем учтите: эта модель стала уже коллекционным экземпляром.

– Нет, мне это не подходит, – ответила Лили, обводя взглядом выставленные образцы автомобилей, от спортивных до седанов, – покажите мне самую дешевую машину из тех, что у вас есть.

– Тогда обратите внимание на этот «рилей». Вполне надежная модель.

Лили покачала головой.

– Завтра мы должны получить отличный «форд гранада». – Продавец посасывал трубку, полагая, что это придает внушительность его облику.

– К сожалению, завтра я не могу. Это мое единственное свободное утро. – На пять часов Лили была уже действительно вызвана к гримеру. – А что вы думаете об этом? – она указала на миниатюрный «моррис», разукрашенный розовыми и оранжевыми цветами, каббалистическими знаками и словами «мир», «любовь».

– Честно говоря, мадам, я вам не советую с этим связываться. Вы ни минуты не будете уверены в собственной безопасности. Мы получили машину от коммуны хиппи, и, боюсь, она годится только на металлолом. – «Все равно никакого толку от нее не будет», – думал торговец, попыхивая трубкой в сторону Лили. – К сожалению, в этом случае мы не можем дать никаких гарантий, мадам, – произнес он вслух.

– Отлично, – ответила Лили, – я ее беру.

В десяти милях от города крошечный «моррис», издав жалобный скрип, остановился. Возликовав, Лили как на крыльях пролетела целую милю до ближайшей телефонной будки.

Через час Грегг уже лежал под машиной.

– Надо попытаться завести ее на ходу, – предложил он, доставая из багажника своего автомобиля трос, – но, честно говоря, я боюсь, что она все равно долго не протянет.

Они мчались в молчании по загородному шоссе, пока Лили не увидела яркую вывеску над одним из домов: «Сорока и пень».

– А у нас во Франции не бывает пивных, – произнесла она с видимым безразличием. Ей теперь приходилось учиться делать намеки, а Греггу – их понимать.

– Хотите, сходим туда в субботу, – предложил он.

В следующую субботу, выйдя из пивной, они отправились в кинотеатр, где показывали «Спартака». Шел дождь, и больше деться было некуда. В воскресенье Грегг взял напрокат рыбацкую лодку, и они поймали двух чудовищного вида черных омаров.

– Я отнесу их к себе в гостиницу и попрошу приготовить на обед, – заявила Лили.

Она была почти в отчаянии. Если события и дальше будут развиваться с подобной скоростью, то до Рождества они вряд ли возьмутся за руки. Чутье, однако, подсказывало Лили, что застенчивый англичанин просто не знает, как сделать первый шаг.

– С вашей ногой уже все в порядке? – спросил Грегг, когда они мчались по аллее, с двух сторон обсаженной живой изгородью.

Лили чуть задрала свою замшевую юбку и задумчиво пощупала бедро.

– Почти.

– Отлично, – произнес он, не отрывая глаз от дороги.

Объехав газон, они остановились перед дверью, ведущей на кухню отеля, а когда вышли, на них обрушился дождь из яблоневых цветов. Лили, задрав голову, посмотрела на дерево.

– Ой, бедняжка, оказался в западне! – она показала на перепуганного крошечного котенка, вцепившегося лапками в тонюсенькую ветку на самой верхушке дерева.

– Он просто болван! Зачем было туда залезать?! – Как большинство деревенских жителей, Грегг был совершенно равнодушен к животным. – Мы можем туда попасть? – Он указал на окно, расположенное как раз у верхушки яблони.

– Да, это возле лестницы. Я каждый раз мимо него прохожу.

Они взбежали по широкой дубовой лестнице, и Лили открыла окно. Но Греггу все равно никак не удавалось дотянуться до котенка. Чем больше он высовывался из окна, тем дальше отползал котенок по своей ветке и тем отчаяннее мяукал.

– Кошки всегда пятятся назад, когда ты пытаешься их схватить, – сказал Грегг, а про себя подумал: «Черт бы драл это проклятое животное, из-за которого я рискую сломать себе шею».

Тогда он, словно играя, начал легко шевелить пальцами, осторожно отодвигая руку назад. Котенок потянулся за ним. Грегг молниеносно схватил его за шкирку.

– Ну все, все, маленький, кончай паниковать, – тихо пробормотал он. Завернув котенка в свой шарф, он передал сверток Лили, которая, отбросив в сторону пакет с омарами, прижала котенка к груди. Он тут же запустил когти в ее роскошный белый свитер.

– Погладь его, – прошептала Лили, положив руку Грегга на мягкую шерсть зверька. Эта рука оказалась намного больше, чем крошечное существо, прижавшееся к Лили. Поднявшись на цыпочки и закрыв глаза, она прильнула к губам Грегга долгим поцелуем, а спустя несколько мгновений прошептала:

– Мой номер здесь, рядом, прямо по коридору.

В спальне Лили потолок был отделан дубовой доской, что отлично гармонировало с небольшими, в каменном обрамлении окнами. Ситцевые шторы сочетались по цвету с паркетом, с одной стороны камина висели медные щипцы, с другой – ряд гравюр, изображавших сцены охоты. Вся эта гармония старинного изящества нарушалась дешевой хлипкой кроватью, будто бы перенесенной сюда из второсортной лондонской гостиницы и накрытой к тому же безвкусным зеленым покрывалом.

Грегг раздвинул языком губы Лили и провел по ее небу. Она почувствовала, как напряглись мускулы его спины, когда он опустил руки на ее талию, как иглы желания вонзились ей между ног. Горло ее пересохло. Она все еще ощущала на своих губах его шершавые губы. Потом губы Грегга чуть отстранились, и она услышала, как он прошептал ее имя. В постели его неловкость исчезла, но, как заметила Лили, опыта ему не хватало.

«Мне надо действовать не так резко», – подумала она и почувствовала, как дрожат его пальцы, осторожно проникающие в глубь ее тела.

«Все ли я делаю правильно? Не причиняю ли я ей боль? Господи, да где же это?» – одна за другой вихрем пронеслись мысли в голове Грегга.

Наконец кончики его пальцев почувствовали крошечный твердый выступ. Лили чуть слышно застонала.

«Нашел! – с облегчением подумал он. – Не надо спрашивать указаний».

– Скорей, скорей! – прошептала Лили, вздохом радости приветствуя появление его внутри себя. Тело Грегга двигалось ровными размеренными движениями. Кровать при этом пошатывалась и трещала.

Лили почувствовала, как она плывет, летит куда-то, словно начинается новая ее инкарнация. Его губы прильнули к бледно-голубой жилке на ее щеке. Эротический запах его пота стал ощущаться сильнее, когда Лили притянула Грегга к себе, словно желая завладеть им целиком, без остатка. Вздохи и стоны становились все слышнее в старинном гостиничном номере. Неожиданно Грегг почувствовал острую боль в спине.

– Проклятая тварь! – прорычал он.

Оказалось, что испуганный котенок сначала отсиживался под кроватью, потом перелез на ночной столик, а оттуда – на спину Грегга.

Грегг стряхнул котенка на пол, тот схватился за покрывало, и оно поехало вниз, накрытый им зверек отчаянно пытался добраться куда-нибудь по скользкому паркету.

Лили, присев на кровати, языком слизывала капли крови со спины Грегга, потом их тела соединились вновь.

– Лили, Лили, Лили, – шептал Грегг в такт движениям тела. И Лили поняла, что он уже не может остановиться, не слышит ни себя, ни ее, не чувствует ничего, кроме той волны…

Отчаянно затрещав, кровать развалилась на две части.

– А я думал, это земля разверзлась под нами, – сказал Грегг с улыбкой, вылезая из-под обломков.

Море было стальным, небо – темно-серым, извергающим на землю ливневые потоки.

– Сегодня нет никаких шансов выйти на лодке, – прокричал Грегг, стараясь заглушить шум дождя и моря.

– Интересно, почему вам, англичанам, больше всего удовольствия доставляет то, от чего становится сыро и холодно? – рассмеялась Лили.

– Будь справедлива, мы любим и то, от чего становится жарко, – ответил Грегг, целуя ее в холодные губы.

– О'кей, намек понят, давай возвращаться! Неожиданно из-за огромного валуна появился фоторепортер.

– Всего один кадр, Грегг, и скажи мне, кто твоя дама?

8

НАЧАЛО ИЮНЯ 1979 ГОДА

При виде фоторепортера Лили вся напряглась, но Грегг, приветливо улыбаясь, продолжал держать руку на ее плече.

– Пожалуйста, можешь сделать снимок, Эрик. Я сегодня свободен. А это Элизабет Джордан.

– Как идет работа над «спеар»? – Человек достал из старой потрепанной сумки замусоленный блокнот и приготовился записывать.

– Нормально. На следующей неделе мы участвуем в гонках в Сильверстоуне.

– Полагаю, что сэр Мальком на седьмом небе от восторга. Вы собираетесь участвовать в гонках Ле-Ман?

– Сэр Мальком действительно рад. Вопрос об участии в Ле-Ман решится в зависимости от результатов, показанных в Сильверстоуне.

К удивлению Лили, человек спрятал тетрадь, упаковал камеру и, кивнув на прощание, удалился.

– Прости, дорогая. Но, боюсь, что в некотором роде я – единственная знаменитость в нашем городе. Это был репортер из дорсетского «Эхо».

Лили вспомнила, как в постели он шептал ее имя.

– Грегг, ты узнал меня! – сказала она с упреком, опасаясь, что непрочное счастье ее сейчас смоет волной, как детский замок, построенный на песке: ведь Грегг солгал ей.

– Конечно, узнал, Лили. Ты ведь любому знакома так же, как член его собственной семьи. И любой тебя сразу узнает, как бы ты ни заматывалась шарфом.

Лили вздохнула:

– Я думала, у нас будет больше шансов наладить отношения, если ты не узнаешь, кто я.

– Я подозревал что-то в этом роде, потому что, в меньшем, конечно, масштабе, сам сталкиваюсь с подобной ситуацией. – Грегг помог ей спрыгнуть на песок со скользкого, отполированного дождем до блеска валуна. – Я ведь тоже лгал тебе, и по той же причине. Моя настоящая фамилия Иглтон, а не Темплетон.

– О, – воскликнула Лили. – Так, значит, это ты владелец гаража!

– Да.

– А что такое «спеар»?

– То сооружение, на котором я тебя чуть не сбил. Я автогонщик, а еще конструирую машины.

По светло-желтому, спрессовавшемуся от дождя песку они добрели до автостоянки, и Грегг помог Лили забраться в его черный «ХК 150».

– Я стал во главе «Игл моторз» в прошлом году, когда мой отец оставил этот пост. Дела фирмы катились под гору, но нам уже удалось несколько исправить ситуацию.

Они выехали из города и теперь мчались по просторной дороге, проложенной через поле.

– «Спеар» – новая модель машины, которую разработала фирма. Сначала мы изготовляем гоночный вариант, чтобы добиться максимального паблисити. Потом начинаем работать над серийной моделью. На ней-то ты меня и увидела в первый раз.

– Но ведь это была просто консервная банка на колесах! – Лили вспомнила свою первую, сотрясавшую все внутренности, поездку с Греггом. – А как эта машина будет выглядеть в окончательном варианте?

– Эта «жестянка» станет привлекательнее «порше» и престижнее «мерседеса». – Теперь они въехали в мрачный прибрежный лес. – В ней 800 лошадиных сил, и она может идти со скоростью 210 миль в час.

Они помолчали.

– А какого она будет цвета? – спросила Лили.

– Черного. Этот цвет нравится спонсорам. – Грегг свернул на проселочную дорогу. – Вся наша работа ведется сейчас на спонсорские деньги, а участие «спеар» в гонках для них – отличная реклама. В пятидесятых «Игл моторз» была одной из главных европейских фирм, – они выехали из леса и обогнули большой зеленый холм, – а мой отец одним из самых знаменитых автогонщиков, чемпион мира. Но славу не подашь на обед, Лили. Мне было примерно три года, когда отец обанкротился. Одно из моих первых впечатлений – то, как у меня отбирают трехколесный велосипед. Они вынесли из дома буквально все. И мне предстоит начать все сначала, вновь пройти весь путь к вершине. Как только я восстановлю доброе имя фирмы в кругах автогонщиков, я постараюсь вывести нашу новую спортивную модель на рынок. Очень возможно, что нам удастся получить правительственные субсидии. Но вначале я должен доказать, что действительно умею производить на свет стоящие вещи.

Дождь уже стих, а они все еще мчались в неизвестном Лили направлении – по аллее, идущей между двух рядов высоких вязов.

– Куда мы едем?

– Ко мне домой. Я живу за мастерской.

Мастерская «Игл моторз» находилась в цокольном этаже большого некрасивого дома из красного кирпича. Внутри просторных помещений мастерской стояло несколько черных гоночных автомобилей на разных этапах сборки. Грегг указал на одну из них:

– Эту только вчера покрасили.

– Да, она выглядит куда приличнее той, с помощью которой ты меня чуть не угробил, – улыбнулась Лили, оглядывая салон машины.

– Тут есть одна особенность, – пояснил Грегг, – она может двигаться боком, подобно крабу, чтобы легче было маневрировать в городе. – Он любовно провел рукой по крыше автомобиля и распахнул перед Лили дверь.

«Машина для мужчины – объект сексуальной привязанности, – подумала Лили, – в то время как для женщины это всего лишь момент комфорта или символ социального престижа».

– Неплохо, правда? – спросил Грегг.

И Лили вдруг остро ощутила, что влюблена в человека, который влюблен в машину.

– Эта модель «спеар» была снабжена пятым, гидравлическим колесом и компьютерным управлением. – Грегг сиял от гордости, как молодой отец. – Хочешь немножко прокатиться? У нас тут есть учебный трек.

Лили кивнула, и подобная гигантской черной пантере машина рванула с места, подняв вокруг себя брызги воды и грязи. Сделав небольшой круг, Грегг аккуратно припарковал «спеар» перед входом в мастерскую. Колени Лили тряслись, и, выходя из машины, она чувствовала, как от слабости у нее кружится голова.

– Самый главный вопрос, – говорил меж тем Грегг, – будет ли «спеар» готова к пятисоткилометровой гонке в Сильверстоуне. Если там все пройдет хорошо, то в следующем месяце мы будем участвовать в гонках в Ле-Ман. Так что держи за нас палец.

– А почему гонки в Ле-Ман так важны? – спросила Лили, распрямляя затекшую ногу.

– Потому что на них машина проходит все мыслимые испытания. Ле-Ман – круглосуточная изнуряющая гонка, в течение которой нам придется как минимум двенадцать раз сделать короткие остановки, чтобы заправиться и устранить возникшие неполадки. Со мной работают еще два водителя, и мы меняемся за рулем. Мы не можем позволить себе останавливаться больше чем на десять минут, и потому гонка будет для нас совершенно изматывающей. – Он осторожно снимал с крыла зацепившиеся травинки. – Если «спеар» хорошо проявит себя в Ле-Ман, к нам тут же серьезно отнесутся в мире автогонщиков и в правительстве.

В мастерской группа механиков, одетых в бывшие когда-то белыми халаты, трудилась над сборкой автомобилей. Лили стряхнула с косынки капли дождя.

– Вы работаете даже по воскресеньям? – удивленно спросила она.

– Мы работаем столько, сколько требуется, чтобы победить, – ответил Грегг, когда они проходили мимо механика, ловко орудующего гигантским гаечным ключом. – Если я одержу победу в Ле-Ман, то благодаря полусотне человек, которые здесь работают. Причем многие из них волонтеры. – Они перешагнули через пару ног, торчащих из-под машины. – В нашем деле поддержка команды очень много значит. Они делают все для победы: от ремонта машины до покупки мне бутербродов во время гонок. Сейчас им приходится работать дни и ночи подряд. И времени все равно не хватает. Большинство трудится так из чистой любви, я ведь пока не могу платить им столько, сколько они заслуживают. Но они хотят вновь увидеть «Игл моторз» на вершине успеха, как в те времена, когда отец был чемпионом. – Грегг ласково пнул еще одну пару ног, торчащую из-под шасси.

– С психологической точки зрения первые гонки самые тяжелые, – раздалось из-под машины, после чего оттуда выполз и сам обладатель ног. Он оказался небольшого роста толстячком с дружелюбной красной физиономией и носом-пуговкой. – Тут чертовски холодно, – заявил он, – давайте-ка пройдем в дом, выпьем по стаканчику шерри, и ты представишь меня этой очаровательной леди. – Сэр Мальком протянул Лили перепачканную в масле руку.

Но внутри дома оказалось едва ли не холоднее, чем снаружи, и Лили с завистью поглядывала на толстый, крупной вязки жакет матери Грегга. Пока они потягивали шерри, разговор вертелся вокруг предстоящих гонок. Их беседа то и дело прерывалась телефонными звонками. Звонили водители, спонсоры, механики, волонтеры, позвонили даже из лондонской газеты – хотели узнать, в чем Грегг спит ночью. В серых глазах леди Иглтон – выцветшей копии глаз ее сына – не было заметно ни тени раздражения.

– За тридцать лет замужества я научилась никогда не вставать между мужчиной и автомобилем, – улыбнулась она Лили, когда Грегга позвали обратно в мастерскую, а его отца в очередной раз к телефону. – Я так рада познакомиться с вами, дорогая. Грегг, кажется, с моторами чувствует себя куда увереннее, чем с девушками. Мне иногда кажется, что автогонки – это болезнь, а не спорт.

– Вы волнуетесь за него? – Лили пыталась скрыть, что у нее зуб на зуб не попадает от холода. На дворе стоял июнь, и британцы полагали, что пришло лето, вне зависимости от того, сколько градусов показывал термометр.

– Приходится свыкаться с тревогой. Мой муж однажды попал в катастрофу, когда его машина шла на скорости 180 миль в час, – пожала плечами леди Иглтон. – Шанс, что Грегг погибнет на гонках, – один к семи. Правда, с каждым годом техника становится более надежной. И я не позволяю себе думать об этом.

– Что ты сказал?

«Должно быть, Сильверстоун одно из самых шумных мест в мире», – думала Лили, глядя, как Грегг в его белом водонепроницаемом костюме забирается на сиденье «спеар». Место, где пролегала трасса, напоминало перекресток между заправочной станцией и универсамом в каком-нибудь пыльном городе. За толпой болельщиков, расположившихся по обе стороны трека, были поставлены гигантские мониторы, разукрашенные рекламой, похожие на коробки из-под стирального порошка. Все вокруг – гоночные машины, сами гонщики, механики, даже тележки с мороженым – тоже пестрело рекламой.

Лили просто не могла себе представить большее оскорбление, нанесенное ее восприятию жизни, чем это смешение шума, красок и вони.

– Увидимся через три часа! – прокричал Грегг. Лили с трудом различала движение его губ через защитную маску. Потом он повернулся к своим ребятам, и Лили поняла, что она забыта.

Пару минут спустя Грегг уже надвигал на голову шлем, а его бригада подкатывала «спеар» к стартовой полосе.

Как и большинство других машин, «спеар», фыркнув, рванула с места и выбросила языки пламени.

– Так надо, Джон? – повернулась Лили к советнику Грегга – худощавому бородатому человеку со своеобразным акцентом.

– Да! Не волнуйтесь, все идет отлично, гораздо лучше, чем во время предварительных испытаний. – Он провел ее в стеклянную кабинку, расположенную выше, над зрителями, здесь гул толпы не был так слышен. – На этот раз нам действительно не о чем будет беспокоиться.

Лили не понимала, какое вообще беспокойство может быть с такой дорогой машиной, вокруг которой к тому же в течение нескольких недель трудилась команда из шестнадцати механиков, устраняя малейшую неисправность. Она не любила задавать лишних вопросов Греггу, боясь показаться смешной, но с этим великаном-викингом не чувствовала смущения. И поэтому спросила:

– А почему с этими машинами так часто что-то случается?

Джон постарался облечь объяснение в слова, доступные даже женщине:

– Гоночная машина – чрезвычайно сложный, прихотливый механизм. Она всегда действует на абсолютном пределе своих возможностей. Проблемы возникают чаще всего из-за перегрева, нарушения микропроцессов подачи топлива. Тут «выстреливает» любая оплошность. – На минуту он замолчал, глядя, как «ланча», исторгая клубы дыма, пронеслась мимо. – Эта машина, – кивнул он в ее сторону, – пришла на старт в идеальной готовности. Но, как лошадь на ипподроме, она предназначена прежде всего для состязаний. Из нее выжимают максимальную скорость, все, на что она способна! И тут возникают проблемы.

Когда мимо них пролетел лидирующий автомобиль, Лили задала наконец вопрос, который не решалась задать все предыдущие недели:

– Что означает быть хорошим гонщиком, Джон?

– Молниеносная, как у тигра, реакция, концентрация и способность стопроцентно контролировать ситуацию. Конечно, эта игра для юных. К тридцати вести ее становится все труднее. Хотя тут необходимы и трезвый расчет, и железные нервы зрелого человека. Когда эти ребята несутся по треку, голова их работает, как компьютер, а тело ощущает малейшее изменение скорости. Ну и конечно, они пытаются перекрыть своей амплитудой поле, не пропустить никого вперед к финишной черте.

– И выигрывает самый рисковый?

– Хороший водитель никогда не пойдет на неоправданный риск. Они же не мальчишки, а хладнокровные профессионалы, умеющие отнестись к опасности со всем пиететом. Нет, они не глупят.

Он протянул Лили два черных наушника, защищающих от шума, и они вернулись на место, где Лили провела еще два с половиной часа среди запаха гари и выхлопных газов. Слова комментатора заглушались ревом мчащихся мимо трибуны машин. Казалось, от шума негде укрыться, вакханалия звуков проникала во все щели – так, как если бы на дискотеке вдруг начали стрельбу из автомата.

– Грегг только что побил рекорд скорости для машин, впервые участвующих в гонках! – прокричал Джон на ухо Лили. Она почувствовала, как головная боль стала потихоньку отпускать. Оставались последние полчаса гонок.

Неожиданно команда механиков «спеар», подхватив инструменты, начала напряженно вглядываться влево. Через несколько мгновений оттуда показалась машина Грегга и, вплотную подъехав к линии, отделявшей трибуны, остановилась.

Механики сгрудились возле кузова автомобиля, дверь кабины водителя распахнулась, и оттуда показался Грегг. На лице его было написано отчаяние. Десятью минутами позже он заметил Лили и, попытавшись скрыть напряжение, махнул ей рукой.

– Чертова коробка передач взорвалась, – промычал он. Но тут же между ним и Лили вырос телерепортер с микрофоном в руке.

– Итак, следующий этап в Ле-Ман, Грегг?

– Да, это моя мечта.

– А что вы делаете сегодня вечером? Говорят, Лили готовит для вашей команды банкет, и это будет ее сюрпризом?

– Если так, то ты испортил сюрприз, приятель.

– Не понимаю, зачем мы пришли, Энджелфейс, тем более что нас никто не звал! – Мэгги оглядела шумное сборище. Вся команда, умытая, чисто выбритая, была одета в джинсы от Армани и голубые шелковые рубашки от Черутти. «Тут нам нечего делать», – решила Мэгги, бегло оглядывая диспозицию и бросив торжествующий взгляд на свой белый атласный комбинезон, с обеих сторон которого шел широкий, обнажающий плоть и скрепленный шнуровкой разрез.

Мэгги притопнула серебряным каблучком ковбойских туфель.

– Я не знаю никого из этих ребят, Энджелфейс, и ты тоже. Пошли отсюда, я чувствую себя неуютно. Ты же не собираешься здесь петь.

Она начала уже было протискиваться к выходу, но Энджелфейс Харрис схватил ее за плечо.

– Нет уж, постой. Я хочу, чтобы моя старушка торчала рядом со мной, даже если я незваный гость на этом празднике жизни.

Мэгги внимательно посмотрела на мужа. Его подтянутое, с высокими скулами лицо было точно таким, каким должно быть лицо рокера шестидесятых. Энджелфейс был жесток, как мог быть жесток только рокер, десятилетиями колесивший по стране. Все это вихрем пронеслось в голове у Мэгги, пока знаменитые голубые глаза сверлили ее насквозь. Его голос – притворно мягкий, она знала это – произнес:

– Заткнись, дорогая, и развлекайся.

– Убери руки! – Мэгги окинула взглядом комнату и решила все-таки не устраивать сцены: слишком рано и слишком людно. К тому же, хоть он и ублюдок, и явно перебирает, но все же Энджелфейс Харрис – самый красивый мужчина в этой комнате. Черный кожаный костюм Энджелфейса сидел на нем как влитой, чуть-чуть наподобие кожи игуаны, собираясь в складки у локтей и коленей.

– Оставайся здесь и веди себя прилично! – приказал Энджелфейс. – А я сейчас принесу нам выпить.

Он подошел к толпе возле бара, где Лили приветствовала своих гостей. Пробившись через кольцо собравшихся, он остановился прямо напротив нее в своей излюбленной позе – ноги расставлены, голова чуть склонена набок, пальцы теребят расстегнутую до пояса молнию на куртке. Лили смотрела на него все с тем же удивленным видом, не оставлявшим ее весь вечер: она не узнавала в своих чисто выбритых, нарядных гостях команду Грегга.

– А, привет! – неуверенно произнесла она.

Энджелфейс продолжал смотреть на нее со своей коронной кривой усмешечкой, которая украшала конверты всех его сорока альбомов.

– Почему вы так уставились на меня? – Лили чуть отступила назад, и ее розовое платье из тафты зашуршало. – У меня что, зубы вывалились или что-нибудь не так с лицом?

– Со-вер-шен-но ни-че-го, – теперь Энджелфейс пустил в ход все свое молодцеватое обаяние шестидесятника. – Ты, наверное, была прелестным ребенком, – мягко произнес он.

Окружающие делали вид, что не замечают этой сцены, но вся аудитория обратилась в слух. И вновь Харрис одарил Лили своей кривой улыбочкой.

Когда ты была малышкой

И еще ходила в детсадик,

Клянусь, мальчишки сходили уже от тебя с ума.

Легко взяв Лили за плечи, он повернул ее лицом к залу, и они оба начали легко двигаться в ритме песни. Лили уже улыбалась, хотя все еще была удивлена – она никак не ожидала, что Грегг знаком с этой рок-звездой.

Мэгги тем временем проталкивалась к месту событий.

– Так вот почему мы здесь, – бормотала она про себя, – из-за этой шлюхи!

Она протиснулась к мужу как раз в тот момент, когда он уже кончил петь и раскланивался. Вкрадчивым тоном, в котором Мэгги четко ощутила угрозу, он представил ее Лили.

– Очень рада познакомиться с вами, – приветливо улыбнулась миссис Харрис, а потом, обернувшись к мужу, прошептала: – А теперь пошли отсюда, быстро! Я не шучу.

Поцеловав на прощание Лили, Энджелфейс начал спускаться с лестницы. Крошечная белая фигурка жены словно прилипла сзади к его черному кожаному костюму.

– Будь это моя половина, я бы отправил ее на исправительные работы. Если бы взглядом можно было убить, ты бы уже находилась футов на шесть под землей, – улыбнулся Грегг Лили. Пожав своими золотистыми плечами, та вернулась к гостям.

– Судя по всему, дела твои идут отлично, Тереза, – чуть наклонившись вперед, Лили притронулась к шифоновому воротнику роскошного платья своей визави. Они сидели за столиком одного из парижских кафе.

– Да, неплохо, – вежливо согласилась Тереза. – И работа не такая изматывающая, как съемка в порнофильмах. Ты помнишь, какой был холод в студии у Сержа, Лили?

– Он специально нас морозил, чтобы соски были тверже.

– Тсс!

Подошел официант и поставил на стол серебряное блюдо с омарами.

Лили заговорщицки подалась вперед.

– А как на самом деле работается с мадам Джордж? Ты видишься со своими старыми парнями? – Лили умирала от желания узнать все о жизни единственной приятельницы, оставшейся у нее с юности. Тереза всегда была добра к ней. Это она обучила Лили грубоватым премудростям проститутки высокого класса. – Как жаль, что ты не можешь остаться на ночь и сама посмотреть, как мы живем. Tres chic, alors[5] прилететь в Париж только на ужин. – Она положила в рот кусочек омара. – Работать у мадам Джордж – все равно что в отлично отлаженном агентстве фотомоделей. У нас каждый день дежурят шесть секретарш, которые отвечают на телефонные звонки и принимают заказы. Мы тем временем сидим в розовой гостиной – болтаем, играем в триктрак, в общем, ждем, пока нас не вызовут. – Еще один кусочек омара исчез за ее блестящими губами. – Водители в агентстве здоровые, как танки, и с ними чувствуешь себя как за каменной стеной. Все заказы попадают в компьютерный банк данных, и платят нам исправно каждое семнадцатое число. Существуют фиксированные ставки, но все девушки разбиты на несколько категорий, в соответствии с которыми и оплачиваются. Даже после той истории с министром я очень котируюсь и прохожу по категории А – личный шофер, своя квартира, прислуга и кредитная карточка Сен-Лоран.

– А как ваши клиенты? – не унималась Лили.

Тереза отправила в рот последний кусочек омара и подкрасила губы.

– Мадам Джордж – это французская достопримечательность, подобная Лувру. Каждый цивилизованный человек знает о существовании мадам Джордж – будь то кинозвезда, политический деятель, генерал или физик-ядерщик. Мы принимаем их всех.

– И они чем-то отличаются от остальных?

– Мужик есть мужик. Они бывают чистюлями, бывают неряхами, проворными и медлительными, с некоторыми возникают проблемы, с другими – нет. – Тереза пренебрежительно пожала плечами. – Но пока они платят, их ждет у мадам Джордж отличное обслуживание – лучшее из всего, что можно себе представить. К тому же мы всегда аккуратны, благоразумны, достаточно сдержанны.

– Представляю, как ты была сдержанна, когда министр откинул копыта. Что ты сделала с ним, бестия?

– Бедный Морис обычно нуждался в некоторой… помощи. – Тереза сделала объясняющий жест рукой, и Лили с трудом подавила смех. – Мадам Джордж говорит, что он получил поделом, потому что всегда задерживал с оплатой. Если бы мы все не оказались в отеле, ей вообще удалось бы это скрыть. Но правильно говорят, в каждой гадости есть и своя хорошая сторона. Ты видела мой снимок в «Фигаро»?

– Да, – ответила Лили и, понизив голос, добавила: – Именно поэтому я и хотела с тобой поговорить.

Лили уже не могла понять, отчего она однажды так испугалась на маленьком тренировочном треке Иглтона. Теперь она совершенно спокойно сидела рядом с Греггом, пока он делал круг за кругом, беспрерывно что-то бормоча себе под нос. «Здесь чуть-чуть тяжеловесно… Не нравится мне, как стучит третий двигатель» и т. д. Шум мотора резал Лили уши, ее волосы и костюм пропитались запахом бензина, и ее то и дело сильно потряхивало. Лили так и не заразилась бациллой гонок, а потому не могла понять, зачем Грегг как заведенный колесит по этому треку, вместо того чтобы лежать с ней в постели. Причем он с маниакальным упорством находил предлоги для своих отказов побыть с ней. То он не мог, вернее, не имел права заниматься сексом за два дня до гонок, потом, после Сильверстоуна, он слишком вымотался… К тому же почти каждую ночь он проводил в мастерской, с головой погружаясь в эту грязь, вонь и бесконечные технические неполадки.

– А почему бы мне не повести? – неожиданно предложила Лили.

Он рассмеялся.

– Да нет, Грегг, я серьезно. Я же умею водить спортивные машины. У меня в Париже есть «порше». – Наклонившись вперед, она слегка провела ногтями по его бедру: – Я защекочу тебя досмерти, если не разрешишь.

Грегг медлил с ответом.

– В конце концов, – привела свой последний аргумент Лили, – эта модель рассчитана на обычных водителей, как я!

– Ну, хорошо, – согласился наконец он, – только не жми особо на газ, эта машина очень приемистая. – Он показал Лили систему управления, после чего они поменялись местами. Лили включила первую скорость, и машина рванулась вперед, как раненый леопард. Поначалу автомобиль показался ей диким зверем, несущим разрушение и гибель, но постепенно она почувствовала, что ощущение опасности действует как приятное возбуждение. Они стремительно неслись вдоль дороги, идущей чуть под уклон.

– Аккуратней, тут слепой поворот! – прокричал Грегг, но, прежде чем смолк звук его голоса, Лили уже повернула за угол, и они увидели, что вся дорога заполнена стадом черных и белых коров.

Лили отчаянно крутанула руль, и «спеар» нырнула в широко открытые ворота, откуда только что вышло стадо. Но она слишком сильно нажала на тормоза. Машина заскользила по глинистой поверхности двора, перевернулась и на глазах перепуганного стада еще часть пути проделала колесами вверх, как на полозьях, скользя на собственной крыше.

– С тобой все в порядке, Лили? – только и спросил Грегг, после того как, отстегнув страховочные ремни, они вылезли из машины.

– Лили? Что же это такое? Мой дворецкий сказал, что ты просила приготовить для вас с Греггом раздельные спальни. Означает ли это, что ты… Что вы с ним…

– Мы не можем позволить себе это за два дня до гонок, – взяв с туалетного столика серебряный гребень, Лили повернулась к зеркалу. – А уж коли речь идет о Ле-Ман, мне придется прожить монахиней всю неделю. Я обещала не соблазнять его, иначе он поклялся, что уйдет ночевать вместе со своей командой в трейлер. Грегг был страстен, нежен, неутомим, но… почти все время он проводил в этом чертовом гараже, среди этих чертовых автомобилей.

«Ох, мужчины, – подумала Максина, с удовольствием разглядывая спокойное и красивое лицо Лили. – И Чарльз тоже хорош! Недели прошли с тех пор, как эта скотина убралась из их дома, а он все еще спит у себя в кабинете». Максина все переделала в спальне, теперь постель была оформлена в ярких тонах, а вдоль стены были развешаны соблазнительные красавицы Фрагонара. Но Чарльз даже не видел их, и Максина растерялась: она не знала, что делать дальше. Они с мужем держались друг с другом более чем корректно, но ветерок враждебности витал в воздухе.

– Я познакомилась с ним благодаря «спеар», и «спеар» же нас совсем разлучила, – печально улыбнулась Лили. – Видимо, наша встреча произошла в неудачный момент: именно сейчас вся его сила и энергия уходит на мою соперницу – эту машину. Но, кроме того, у него есть и еще одно оправдание. – Расческа застыла в руке Лили. – Он все еще не оправился после нашей с ним катастрофы. А поскольку в том целиком моя вина, мне, конечно, грех предъявлять претензии. Особенно перед этими гонками, от которых зависит вся его судьба.

За окном раздался скрип тормозов и шелест шин по гравию. Лили вскочила:

– Это, должно быть, Грегг!

– Ну и каков был вердикт насчет горючего, Джек? – встревоженно спросил Грегг.

Главный механик команды с покрасневшими от бессонных ночей глазами только что вернулся из Ле-Ман, где проводился технический осмотр допущенных к гонкам машин. Он провел там восемь часов.

– Горючее их волновало меньше всего. Зато они совершенно озверели с проверкой ножного управления. Осмотрели каждый миллиметр, все измерили.

– Это их конек. Ты презентовал «Джонни Уокер»? – У команды было припасено несколько ящиков шотландского виски, которое они пускали в ход, когда надо было кого-нибудь подмазать.

– Конечно! Только это и помогло.

– Ну, все равно, не стоит рисковать перед гонками, – заключил Грегг. – Лучше сегодня ночью привести все в соответствие с их стандартами.

В результате Лили одна вернулась в шато де Шазаллей, а Грегг скрылся в ночи вместе со своими механиками.

На следующий день после ленча началась паника: обнаружили, что сцепление сдвинулось на миллиметр, а этого достаточно, чтобы заблокировать всю систему. Люди работали быстро, но все равно не так быстро, как было необходимо. В сумерках они выкатили машину из гаража.

– Ничего не поделаешь, – заявил Грегг, – придется представить ее на комиссию так, как есть, а ночью продолжить работу.

Лили удалось убедить Грегга, что еще одна бессонная ночь не пойдет на пользу «спеар» во время гонок, и он, правда неохотно, уже за полночь вернулся в замок Шазаллей.

– Свершилось! – крикнул он Лили прямо с порога комнаты. – Мы прошли все осмотры и получили сертификат! «Спеар» допущена к гонкам. А это главное.

– А что вы сделали со сцеплением? – спросила Лили чуть позже, когда они сидели за столом в маленькой гостиной и Грегг с аппетитом отхлебывал из дымящегося горшочка суп, заедая его хрустящими хлебцами.

– Джек все отрегулировал, – пробурчал он сквозь набитый рот, быстро отправляя в него очередную ложку. – Джек редкая птица, он ведь работает из чистой любви к своему ремеслу. Сейчас те, кто трудятся в гаражах, по большей части сборщики, а не механики. Они могут что угодно собрать и разобрать, но ничего не в силах смастерить. Если с машиной что-то неладно, они просто берут одну деталь и заменяют ее другой. Но в «спеар» каждый винт и каждый болт должен быть подогнан точно к месту с почти ювелирным искусством. И ты знаешь, я могу снять руки с руля даже на самой оживленной улице, когда машина идет со скоростью двести миль в час, и почти не почувствовать этого.

Лили поднесла к губам его большую, перепачканную в машинном масле руку и поцеловала.

– Но зачем же убирать руки с руля, когда машина идет со скоростью двести миль в час?

Луна отбрасывала темные спокойные тени на серебристый песок. За языками пламени огромного походного костра король Абдулла видел стройные силуэты верблюдов, проступающие на фоне темного неба. Их стреножили на ночь, чтобы они не разбредались. Несмотря на внушительную армию джипов, вертолетов и легких самолетов, верблюды все еще оставались в пустыне основным транспортом. Они ведь были неприхотливы, мало ели, пили на каждый пятый день, но в случае необходимости могли прожить двадцать дней без воды и способны были перетаскивать на себе шестисотфунтовый груз.

Хакемское племя много времени проводило в гонках на верблюдах, и Абдулла становился победителем большей части забегов. Королевские победы были воспеты местным поэтом – седобородым человеком в черном, который теперь, сидя напротив костра, нараспев декламировал четверостишья. И каждый раз, когда произносилось вслух королевское имя, окружающие палили из ружей.

Отблески костра освещали и возбужденное лицо сидящего напротив Абдуллы двенадцатилетнего принца Хасана – племянника и единственного наследника короля. Абдулла привез мальчика сюда, чтобы представить его племени, которым рано или поздно Хасану придется управлять. Это было уже четырнадцатое племя, которое Абдулла посетил в течение одного месяца. Причем он приезжал с визитом только в самые значительные племена своей страны, откуда набирались солдаты в королевскую армию и чья лояльность была особо важна. Ведь свобода его государства сейчас зависела от позиции армии. К сожалению, небольшой, но сказочно богатой нефтью стране, столь важной со стратегической точки зрения для Запада, приходилось давно уже жить в состоянии постоянной непрекращающейся войны.

Поэт окончил свою декламацию, и тут все почти разом заговорили: вспоминали прошлые бои, охоты, верблюжьи бега. Желтый огонь костра высвечивал длинные худые лица, обрамленные черными волосами, со сверкающими, подобно освещавшим их звездам, темными глазами. Сегодня они будут спать вокруг походного костра, защищенные от мороза лишь своими черными одеждами. Бедуинские племена, такие, как Хакемское, презирали комфорт.

После бесконечной бумажной работы, встреч с послами, переговоров с министрами и военачальниками, Абдулла отдыхал душой среди этих простых, мужественных людей, живущих в пустыне, где каждый следующий день как две капли воды похож на предыдущий и где человек не подвластен течению времени.

Было объявлено начало празднества, и воины последовали за своим правителем в тридцатиметровый шатер, обтянутый козлиной кожей. При входе принц Хасан оступился и едва не упал. Абдулла смотрел, как одетый во все белое телохранитель помог уставшему ребенку удержать равновесие. Внутри роскошно убранного коврами шатра мальчики подавали угощение из фиников и инжира. Горький черный кофе разливали по миниатюрным чашкам без ручек из причудливого кувшина. Как положено было по обычаю, чашку короля наполняли трижды, а потом ему поднесли ритуальный сосуд с верблюжьим молоком – еще теплым и слегка отдающим солью. Когда Абдулла опустошил сосуд, поднялся на ноги шейх Хакемского племени и начал свою приветственную речь, перенасыщенную восхвалениями, неуемной лестью и прилагательными в превосходной степени. Он возблагодарил Аллаха за могущество Раба Божьего – так переводилось с арабского имя Абдуллы, восславил королевские деяния и пожелал ему долгих лет жизни. И все это продолжалось достаточно долго.

Абдулла поискал глазами принца Хасана. Мальчик никогда не жаловался и покорно исполнял необходимые ритуалы, но покорность, с точки зрения Абдуллы, не входила в число королевских добродетелей. И хватит ли у Хасана воли заставить подчиниться себе людей, таких, как те, с кем он сидел сейчас рядом?

Абдулла не любил племянника. После смерти своего обожаемого сына он вообще никого не любил и никому не верил. Он целиком посвятил себя стране, проблемам своего народа, своей армии. Его мать умерла во время родов, и всю жизнь в сердце Абдуллы ныла рана этой утраты. Убийство отца вызвало в нем лишь холодную ярость. Осознание постоянной опасности, грозящей ему самому, привело его к мысли, что ему не стоит связывать себя крепкими узами ни с кем.

Абдулла торжественно восседал на одном из ковров, которыми был устлан шатер, и, хотя голова его держалась абсолютно прямо и неподвижно, глаза бегали по сторонам.

Мальчики в белых халатах внесли серебряные подносы с рисом и кусками баранины, зажаренными здесь же, на костре, перед входом в шатер. Восемь человек скрестив ноги сидели возле каждого подноса, брали с блюда кусочки баранины и макали их в чашу с йогуртом, отправляя в рот вслед за тем шарики риса.

За ними последовали подносы с канафой – сладкими пирожками с белым козьим сыром и горячим сиропом. Потом раздались звуки кларнета, флейты и барабанная дробь – прелюдия к танцам и национальным песням с их неизменным, не подлежащим никаким веяниям ритмом.

Генерал Сулейман Хакем перехватил взгляд Абдуллы и чуть заметно ему кивнул. Он был готов начать церемонию представления племени принца Хасана. Глядя на этого человека с худым жестким лицом, Абдулла думал о том, как странно, что они вместе с Сулейманом проходили курс в военной академии в Сандхерсте. Вместе сидели за длинными, отполированными до блеска столами под светом хрустально-серебряных канделябров, вместе переезжали на велосипедах из одного учебного корпуса в другой и вместе в тяжелых кованых сапогах маршировали на бесконечных парадах. Вместе они познавали премудрость командования пехотным батальоном, вместе, одетые в камуфляжную форму, бросались в реки и прыгали с парашютом. Оба они были признаны лучшими наездниками и лучшими стрелками, в чем не было ничего неожиданного: ведь у себя в пустыне они только и делали, что скакали верхом и стреляли. Оба могли на полном скаку попасть в крыло куропатки, как, впрочем, мог это сделать и любой мужчина, сидящий рядом с ними в шатре. И неожиданно Абдулла остро ощутил, что его жизнь на Западе и на родине – это два совершенно разных, почти несопоставимых друг с другом этапа.

Когда Абдулла поднялся, музыка смолкла, и он начал произносить свою ритуальную речь, прося у Хакемского племени поддержки для себя, наследника и всей правящей династии. Потом он попросил подняться Хасана. Мальчик встал, но тут же глаза его замутились, и он как подкошенный упал на ковер.

Голоса присутствующих слились в одном тревожном крике. Генерал Сулейман поднял мальчика на ноги, но тот бессильно повис на нем. Принц был без сознания, его лицо стало белее полотна. Абдулла внешне оставался совершенно спокойным. Он невозмутимо попросил Сулеймана отвести мальчика в женский шатер.

В течение десяти минут все присутствующие в шатре оставались неподвижными, пока наконец не вернулся генерал Сулейман и не сообщил королю, что принц потерял сознание, по всей видимости, из-за усталости от бесконечных переездов и торжественных церемоний последнего месяца.

Последовал всеобщий вздох облегчения.

Абдулла омыл руки над специальной серебряной чашей, лицо его по-прежнему выражало полнейшее спокойствие, и никто из бывших рядом с ним не мог догадаться, как глубоко он был на самом деле взволнован. Принц Хасан бесконечно болел в Порт Регисе, английской школе, где он учился. Либо ребенок пал жертвой медленно действующей отравы, либо он изначально, по природе своей, не годился для трона.

Стоял жаркий июньский день. Солнце нещадно палило, почти расплавляя асфальт. Вдоль трека прогуливались жандармы, отгоняя самых усердных болельщиков от гоночной полосы. Крики людей, сигналы автомобилей раздавались по всей округе, пока участники гонок подруливали к старту. Расположившаяся на одной из трибун возбужденная группа болельщиков радостно размахивала черным флагом «Игл моторз».

– Где же Грегг? – Максина изо всех сил вглядывалась в клубящееся дымом пространство, но не могла найти на старте «спеар» и ее водителя.

Лили выскочила из зрительской ложи и побежала к механикам «Игл моторз», которые сгрудились вокруг «спеар».

– Чудовищная жара, – обернулся к ней Грегг, стараясь перекричать рев стартующих машин. – Мы можем потерять круг: дроссель полетел к чертовой матери!

Лили смотрела, как, подобно лошадям, в нетерпении застыли на линии старта машины и как потом, в нарастающем темпе крещендо, они вступают в гонку. Автомобили уже завершали первый круг, когда «спеар» нырнула наконец на трек.

К концу второго часа машина Грегга шла десятой.

– Боже, как она хороша! – победоносно прокричал он, выскакивая из кабины и уступая место сменщику.

– Кто лидирует? – крикнула Лили. В какофонии звуков и красок она не могла сама уследить за ситуацией на трассе.

– Наннини в своей «ланче», – успел ответить Грегг, прежде чем «спеар» с его напарником за рулем помчалась дальше, срезая нос зеленому БМВ.

Пятью минутами позже «канон порше» потерял контроль и столкнул с трассы «ротман порше», который, впрочем, через пять минут уже мчался в потоке других машин, хотя лидерство было утеряно.

К четвертому часу «спеар» шла шестой. У нее разболталось колесо, которое механики сменили за двадцать пять секунд.

– Поняла теперь, зачем нужно так много запасных частей? – проговорил Грегг, занимая место в кабине водителя.

Первый раз в жизни Лили почувствовала, что чья-то безопасность может так ее волновать. Гонки казались ей уже не утомительными, но и не увлекательными – они пугали ее.

Она не чувствовала ничего, кроме отчаянного страха за Грегга, когда увидела, что «Мазда 717» на мгновение словно прилипла к «спеар», и потом обе машины разлетелись в разные стороны.

К исходу пятого часа оба «астона» сошли с дистанции и Грегг был уже вторым, уступая только «порше».

Вдруг в репродукторе, установленном позади трибун, отчетливо прозвучало имя Грегга.

– Что случилось? – прокричала Лили Чарльзу.

– Он лидирует, «порше» сошел с дистанции!

Но Грегг знал, что за ним мчатся еще восемь «Порше 956» и что благодаря отличным немецким конструкторам эта марка обычно бывает первой на длинных дистанциях. А на гонках в Ле-Ман зачастую случалось так, что, даже не успев сойти с трассы, машины буквально разваливались на части – не выдерживали ни металл, ни резина, ни пластик. Только самые крепкие переживали Ле-Ман.

«Третий мотор барахлит», – подумал Грегг, выходя на поворот. Второй «порше» уже буквально висел у него на хвосте. Неожиданно он осознал, что ему трудно сосредоточиться на дороге. Потом он почувствовал острую боль, услышал скрежет металла, навстречу ему полетели деревья – «спеар» сошла с дистанции.

– Ему чертовски везет! – Чарльз вытянулся в бархатном кресле. – Потерпеть аварию на скорости двести пятьдесят километров в час и отделаться разбитым коленом.

Сквозь открытое окно в замок проникали звуки и запахи летней французской ночи – трель соловья, благоухание липового цвета… Вымотанная волнением, ожиданием, тревогой, Максина сняла свой муслиновый жакет и рухнула на софу.

– Боже, какая душная ночь!

С минуту они помолчали. Слуги уже ушли, и комната погрузилась во мрак – горел лишь слабый ночник над кроватью. Максина вздохнула:

– Чарльз, я так устала. Может быть, ты подождешь, пока Лили вернется из госпиталя. Она устроила страшный тамтарарам, но даже в этом безумии она очаровательна. Я начинаю ее любить. И дай Бог, с Греггом она обретет свое счастье.

– Да, он, кажется, славный парень…

– И идеально подходит Лили. – Максина зевнула. – Если он станет чемпионом мира, то ему не нужен будет ее успех. Не надо будет примазываться к ее славе, а поскольку профессии их не соприкасаются, то и амбиции будут разведены.

Чарльз кивнул.

– Он не будет ощущать исходящей от нее угрозы.

– Никогда не могла понять, почему мужчины видят в успехе женщин угрозу. – Максина сбросила с ног белые сандалии. – Женщины же в успехе никогда не усмотрят угрозы. Успех сексуален.

Максина вытянула усталые ноги и стала растирать руками колени. Даже после двадцати лет брака Чарльз не мог оторвать глаз от ее длинных, стройных, с приятной округлостью ног. Максина прекрасно это знала и в тусклом свете ночника продолжала неспешно массировать колено.

Графиня де Шазалль, этот прагматик в юбке, понимала, что в отношении к человеку, близко видевшему смертельную опасность, что-то меняется. Чарльз был как никогда ласков с ней, когда они вдвоем возвращались из госпиталя, куда доставили Грегга. И сейчас она мысленно прокручивала новый расклад ситуации: да, конфликт не будет разрешен окончательно, пока Чарльз не попросит прощения, а он его никогда не попросит. Но зато он всем видом своим демонстрирует, как сожалеет о случившемся, и надо дать ему шанс, а не тыкать носом в провинность. Приподняв край юбки, она начала массировать левое колено и тихо произнесла:

– Чарльз, прости меня!

– За что, Максина?

– За все.

Чарльз привстал с места.

– На преуспевших женщинах всегда так много всего надето, – прошептал он, и она радостно прильнула к нему. Чарльз легко освободил жену от блузки и комбинации и провел языком по крепкому податливому телу.

9

СЕРЕДИНА ИЮНЯ 1979 ГОДА

Июньское солнце раскалило стоящий возле сидонского посольства «потомак». Пикеты феминисток, одетых в комбинезоны, держали плакаты: «Арабы угнетают женщин», «Ислам благословляет увечье» и «Долой!».

Полисмены освободили проезд для короля Абдуллы, который вместе с генералом Сулейманом подкатил к посольству в каштановом «роллс-ройсе».

– Выставка Марка Скотта прошла с огромным успехом. – Его Величество снял белые перчатки и бросил их на серебряный поднос, заботливо подставленный слугой. – И передовица в «Вашингтон пост» об этой искалеченной девочке возымела как раз тот эффект, на который я рассчитывал.

– Если всемирная организация Красного Креста нас поддержит, то об этих зверствах скоро забудут, – заметил генерал Сулейман. – Завтра, Ваше Величество, вы сможете встретиться с коптским врачом, который вел кампанию против этого обычая в Египте. Доклад ООН по данному вопросу лежит у вас на столе.

– В чем его суть?

– Только сами сидонские женщины в силах прекратить эту практику. Мужчины могут сколько угодно в теории рассуждать о том, что женское обрезание суть варварский обычай, но женщины ни за что не поверят, что, когда дойдет до дела, мужчина согласится взять необрезанную девушку в жены. Этот-то страх и не позволяет искоренить обычай.

Абдулла вздохнул, потом спросил:

– Что дальше?

– Педиатр ждет в приемной, Ваше Величество, а вечером вы должны будете присутствовать на банкете, организованном здесь, в посольстве. – Генерал посторонился, пропуская Абдуллу в приемную. Там его ждали два элегантных, седоволосых человека. На лице короля выразилось изумление:

– Я думал, вы будете один, доктор.

– Мой коллега, доктор Маргулис, специалист по психическим расстройствам у подростков.

Король недоуменно поднял брови.

– Обследовав принца, Ваше Величество, – поспешил пояснить врач, – я не нашел у него никаких физических отклонений. Это совершенно здоровый мальчик.

– Тогда почему он постоянно болеет и не ходит на занятия? Он пропустил уже так много уроков, что директор колледжа предупредил – с поступлением в Итон могут возникнуть проблемы. А еще два года назад он был образцовым учеником.

– Может быть, слишком примерным, Ваше Величество, – предположил врач. – Принц Хасан производит впечатление тихого, хорошо воспитанного и прилежного мальчика, но для своих двенадцати лет он слишком расслаблен, слишком неагрессивен. Он демонстрирует классический пример поведения ребенка, выросшего в авторитарной семье.

– Но какое это имеет отношение к его болезням?

– Принц Хасан, кажется, предпочитает недомогание здоровью.

– Если мой племянник притворяется из-за того, что ленив, он будет призван к порядку.

В течение пяти месяцев в году принц Хасан посещал Порт Регис – английскую школу для мальчиков в Дорсете. Во время каникул ему преподавали историю XX века, военную стратегию, тактику, искусство государственного управления. В течение одного часа каждый день ему разрешалось играть. То есть тренировать своих соколов под управлением наставника. Принцу не разрешали общаться со сверстниками, полагая, что это грозит опасностью похищения и шантажа или даже убийства.

– Нет, принц не притворяется, – возразил доктор Маргулис. – Но все его болезни психического, а не физического происхождения.

– Тогда я не понимаю ничего. Мой племянник болен или нет?

– Психосоматическая болезнь является, вне всякого сомнения, тем же самым, что и болезнь физическая, только происхождение ее иное. Мы полагаем, что болезнь принца проистекает от недостатка чего-то, что необходимо для двенадцатилетнего мальчика. Это любовь и забота женщины.

– Конечно, мой племянник скучает по матери, – не скрывая своей озадаченности, произнес Абдулла. – Моя сестра, к нашему всеобщему горю, умерла пять лет назад, но при дворе достаточно женщин.

– Я же не имею в виду женщин-слуг, Ваше Величество, – пояснил доктор Маргулис. – Принц Хасан одинок, и он вступает в пору половой зрелости. Обычно в такой период мать не только многое объясняет сыну, но и морально его поддерживает. А потому, когда мальчик совершает первые, в любом случае неизбежные ошибки, он чувствует за плечами опору. Вез этого у него, помимо всех прочих неприятных последствий, фактически атрофируются любопытство и агрессия – два необходимых для взрослого мужчины качества.

«И в особенности для короля, – подумал Абдулла. – Ни одно из бедуинских племен не подчинится слабаку».

В полночь опечаленный король покинул банкетный зал и в сопровождении генерала Сулеймана прошел по убранным красивейшими коврами коридорам в направлении спальни. Ему не удалось заручиться поддержкой, необходимой для борьбы с бандитскими формированиями, которые контролировали сейчас четвертую часть территории Сидона. Американские дипломаты стали заложниками в Иране, и Белый дом просто не хотел завязнуть по уши в неприятностях на Ближнем Востоке.

Вечерний банкет, организованный для того, чтобы помочь процессу переговоров, не удался. Старого посла необходимо менять. Причем немедленно. Очевидно, вино было плохо подобрано, во всяком случае, американские гости к нему не притронулись. То же касалось и закуски. Абдулла даже слышал, как один гость заметил другому: «Перемасленный рис и жесткая баранина и сами по себе не больно хороши, но к концу всех речей они стали к тому же и совершенно холодными».

Три американки, приглашенные на прием, явно чувствовали себя неуютно: мужчины Сидона до сих пор слабо представляли себе, как следует вести себя с дамами. В атмосфере вечера не ощущалось ни веселья истинно мужской компании, ни изящного гостеприимства званого вечера. Абдулла решил, что у следующего его посла в Вашингтоне должна обязательно быть интеллигентная, приветливая жена, которая сможет должным образом организовать светскую и культурную жизнь в представительстве, как это делали жены западных дипломатов. Он слышал, что немецкая дипломатическая служба платила женам своих сотрудников зарплату за то, что они помогают в работе мужьям. И теперь он понял, что это делается не напрасно.

В начале той же недели шейх Саудовской Аравии давал банкет в честь Абдуллы. Шеф-повара он выписал из Парижа, трюфеля – из Италии и струнный квартет – из Вены. По сравнению с этим великолепным вечером банкет в сидонском посольстве казался пиршеством доисторических племен. Генерал Сулейман прекрасно понимал, что на душе у короля, хотя Абдулла не перемолвился с ним ни словом. Он-то знал, отчего этот роскошный, беззаботный бонвиван превратился постепенно в аскета с не сходящей с лица печальной улыбкой. После долгих лет, потребовавших от него всего терпения и всего мужества, лет борьбы с коммунистической заразой и попыток перетащить свою страну из средневековья в век двадцатый, Абдулла попросту устал. Он был одинок, никому не доверял, а женщины в большинстве своем его утомляли.

Абдулла пожелал генералу Сулейману спокойной ночи и поднял трубку телефона. Распорядившись относительно смены посла, он пододвинул к себе папку с государственными бумагами и приступил к работе. На дне папки он нашел приглашение на вечер, организованный леди Свонн. Брови Абдуллы в удивлении взметнулись вверх, когда он узнал почерк на конверте.

За столом, заваленным брошюрами, гала-программами, вскрытыми конвертами, фотографиями в серебряных рамочках и старыми номерами журнала «Конь и пес», сидела Пэйган и просматривала утреннюю почту. Она вновь пробежала послание на плотной кремовой бумаге с вытисненными государственными регалиями.

«Его Величество король Сидона Абдулла поручил мне ответить на ваше приглашение на благотворительный вечер англо-американского института по проблемам рака 31 июля. Его Величество с сожалением извещает, что не сможет быть в это время в Великобритании, а следовательно, и посетить вечер. Его Величество также уполномочил меня просить вас присутствовать на скачках в Эскоте в день Благовещения, чтобы вместе с ним наблюдать за участием в соревновании фаворита короля, кобылы Ре ал Леил».

«Но я не приглашала его», – недоуменно думала Пэйган, еще раз пробегая глазами список гостей. В этот момент зазвонил телефон.

– Да. Леди Свонн слушает. Что? Да, соединяйте… Алло! Конечно, я удивлена, Ваше Величество. Да, только что получила. – Она взяла в руки конверт. – Конечно, я бы очень хотела встретиться, Ваше Величество, но боюсь, что это невозможно… Нет, я уже не в трауре, но все равно не смогу прибыть на скачки. – Почти автоматически на любые приглашения после смерти Кристофера Пэйган отвечала отказом. – …Совсем нет. Но я очень занята организацией вечера… Жизнь вдовы не так пуста, как может показаться… просто… просто… – Вконец растерявшись, она привела последний, но слабый довод: – Я не так хорошо одета. Я же представляю себе, какими туалетами будут щеголять там дамы. Ну хорошо, я приду. С удовольствием.

Пэйган опустила трубку и подумала, что впервые назвала себя вдовой. И это прозвучало не так уж ужасно. Она подошла К зеркалу, висевшему возле вешалки, и стала с тревогой разглядывать морщины.

С самой первой встречи ее с Абдуллой, еще когда оба они были студентами в Швейцарии, Пэйган ощутила свою почти магическую силу над принцем: только общаясь с ней, он преодолевал свои обычно отстраненные и сухие манеры. Пэйган могла заставить его смеяться. Странным образом он всегда воспринимал Пэйган как женщину, которая принадлежала ему. Она была его первой любовью, а он – ее. Он никогда не прекращал попыток соблазнить ее, даже после того, как Пэйган стала женой сэра Кристофера, а она все отказывала и отказывала ему. И хотя их связывала всего лишь дружба, Пэйган предпочитала не говорить мужу о своих встречах с Абдуллой; хотя это была всего лишь дружба, Пэйган оделась тщательнейшим образом, отправляясь на скачки; и пусть это была только дружба, но Пэйган знала, что Абдулла не мог не видеть в женщине сексуального объекта и что все их общение было преисполнено скрытого эротизма.

Глядя на свое отражение в зеркале, Пэйган чувствовала возбуждение, надежду, тревогу.

Час спустя в комнату уже входил посыльный от «Фортнум и Мэсон» с целой горой коробок с одеждой. Рядом с ним стоял представитель секции, готовый послать за новой партией, если леди Свонн ни на чем не остановит свой выбор.

Пэйган колебалась между шифоновым платьем в бело-зеленых цветах и бледно-розовым шелковым костюмом. Потом настала очередь картонок со шляпами. В глубине души Пэйган была уверена, что в шляпе выглядит невероятно романтично. Но при этом стоило ей надеть шляпу и оказаться на улице, как она чувствовала себя страшно неудобно и, главное, глупо. Сейчас она выбрала крошечную шляпку. Продавец с сомнением посмотрел на нее. Тогда Пэйган вынула из корзины белый берет матросского кроя. Но продавец протянул ей широкополую соломенную шляпу, загнутую назад, как зюйдвестка. Золотистые поля красиво оттеняли бледную кожу и рыжие волосы. Продавец кивнул. В соломенной зюйдвестке любая женщина смотрелась отлично.

– Она не слишком возбуждена? – спросила Пэйган у Абдуллы, глядя, как Ре ал Леил стремительно носится кругами по загону.

– Для любой девушки первый выход – событие чрезвычайно волнующее, – улыбнулся король. – Я помню, когда ты дебютировала, с тобой тоже было непросто.

Пэйган рассмеялась, потом вновь с сомнением поглядела на лошадь.

– Взгляни на нее. Ей кажется, что она уже на дистанции!

– Ты собираешься поставить на нее?

– Если так будет и дальше продолжаться, то нет. Она же выдохнется еще до начала забега. Все молодые лошади на коротких дистанциях смотрятся примерно одинаково. Так что я предпочитаю ставить на жокея. И в данном случае выбираю номер седьмой, Лестера Пиггота.

– Это Золотая Гондола, – уточнил Абдулла, заглянув в программку. – Фаворит скачек. Итак, ты хочешь играть наверняка, Пэйган? – Она почувствовала пристальный взгляд его темных глаз и его руку у себя на плече.

– Ты же знаешь, Абдулла, я всегда была трусихой. Он улыбнулся и слегка щелкнул пальцами. Тут же как из-под земли вырос конюший.

– Леди Свонн хочет поставить пять фунтов стерлингов на фаворита.

– Абдулла, не дури. Я же пошутила. Естественно, я поставлю все деньги на твою лошадь.

Как только жокей вскочил на Ре ал Леил, она сбросила его на опилки. В то время как остальные лошади спокойной рысцой выходили на старт, Ре ал Леил неслась галопом, вся в пене, и ноздри ее широко раздувались. Потом вдруг встала на дыбы, вновь сбросила жокея на землю, и в результате начало скачек было задержано на целых десять минут.

Когда наконец скачки стартовали, Ре ал Леил тут же оказалась первой от конца, и расстояние между нею и остальными лошадьми все увеличивалось.

– Где ты нашел эту кобылу? – спросила у Абдуллы Пэйган, глядя, как Золотая Гондола уверенно выходит на первое место.

– В Кентукки, – весело ответил Абдулла. В конце первой двухсотметровки Ре ал Леил была последней. На третьей она шла уже в середине группы, причем с невероятной скоростью. На последней Золотая Гондола шла уже третьей, а Ре ал Леил рванула вперед и в результате пришла к финишу на полкорпуса раньше лошади, идущей следом.

– Я рада, что не поставила на фаворитку, она сегодня многих разорила, – смеясь, говорила Пэйган, когда они вместе с Абдуллой пошли поздравить победительницу. – Будь она настоящей золотой гондолой, она вряд ли смогла бы двигаться медленнее.

– Почти у всех нынешних гондол есть моторы.

– Как это неромантично. Неужели в Венеции не осталось золотых гондол?

– Остались. Ты никогда не бывала в Венеции, Пэйган?

– Нет, – ответила Пэйган. – А каковы твои ставки на следующий забег? О! Посмотри! Вот идет королева-мать. – Пэйган, в ее узкой розовой юбке, с трудом сделала реверанс.

Они медленно шли по направлению к тому месту, где конюхи готовили лошадей к отправке домой. Там стояла и Ре ал Леил, с которой снимали нарядное седло. Абдулла, похлопав лошадь по крутым, оливкового цвета бокам, протянул ей морковку.

– Его Величество наверху, – сообщил Пэйган старый слуга, проводив ее к черной лестнице. Женщинам было разрешено проходить только в определенные места клуба и строжайше запрещалось пользоваться парадным входом.

В гостиной на стенах были развешаны картины в золотых рамах. Пожилые официантки неспешно переходили от стола к столу.

– Я вижу, ничего не изменилось, – заметила Пэйган.

– Действительно, все осталось по-прежнему. И еда такая же скверная, – ответил Абдулла. Он дружелюбно кивнул министру обороны, проходящему мимо их столика. Та часть натуры Абдуллы, которая прошла школу Итона и Сандхерста, любила спортивные состязания и уважала традиции, великолепно чувствовала себя в этом клубе. Та же часть, в которой он ощущал себя истинным арабом, ненавидела атмосферу царства привилегий и предрассудков, разлитую в этих сумрачных комнатах, где собирались судьи, дипломаты, политики, священники, где они пили шампанское из серебряных кубков, развалясь в старых кожаных креслах.

Еще в раннюю пору своего знакомства, когда Пэйган и Абдулла ужинали в клубе, они осознали, что единственный способ здесь прилично поесть – это заказывать те продукты, которые привозили из личных имений членов клуба, то есть речную рыбу и дичь, а также всевозможные овощи, в том числе овсяный корень и критмум морской.

Абдулла краешком глаза следил, как Пэйган кладет кусочек подтаявшего масла на зеленую спаржу, потом отправляет в рот кусочки семги, заедая их молодым картофелем, бобами и огуречным салатом.

Потом принесли малину. Абдулла брал каждую ягодку двумя пальцами и аккуратно отправлял их в рот, одну за одной.

«Интересно, почему у такого резкого человека такой нежный рот?» – думала Пэйган, наблюдая за ним. Его губы чем-то напомнили ей нос Ре ал Леил. Пэйган почувствовала возбуждение флирта. С самой первой секунды их совместной трапезы она непрерывно ощущала на себе пристальный взгляд его карих глаз.

Когда официантка убрала серебряные чашечки с малиной, их руки оказались почти рядом друг с другом на белой скатерти. Абдулла легко положил пальцы на ладонь Пэйган.

– Я не хочу играть с тобой ни в какие игры, и я не хочу больше терять время. Мне необходимо, чтобы у нас были настоящие взаимоотношения. Я хочу тебя.

– Да? А я думала, что в Сидоне не бывает настоящих отношений, а существуют только политические интересы, – быстро и нервно заговорила Пэйган. – Я думала, у вас есть только политические браки. – Она тут же пожалела о своих словах.

– Дорогая Пэйган, – тихо произнес Абдулла, подумав при этом, что он с удовольствием бы ее прибил. – Мы же сейчас не в Сидоне.

– Вы будете кофе, сэр? – прервала их разговор официантка.

– А почему бы не попить кофе в моем номере в «Дорчестере»? – предложил Абдулла.

На целых полминуты Пэйган словно потеряла дар речи. Ноги ее тряслись, губы дрожали, мозг оцепенел от ужаса.

Тогда Абдулла произнес слово, которое не часто встречалось в его лексиконе, и произнес его быстро, с нажимом:

– Пожалуйста, Пэйган!

– Почему бы и нет? – как бы со стороны услышала Пэйган свои собственные слова.

«Господи, куда я иду? – в отчаянии думала она, спускаясь по черной лестнице. – Я вдова. Я уже сто лет не занималась любовью. Я привыкла только к Кристоферу. Я уже не та девочка, которую он помнит. Его желание утихнет в тот же момент, как только он увидит меня без одежды. Арабы относятся к женщинам, как к обезьянам, и Абдулла меня один раз уже очень сильно обидел. Он для меня опасен. И если я вновь сближусь с ним, он вновь причинит мне боль». Все ее старые обиды проснулись. Она боялась нового унижения. И что всего хуже – унижения публичного.

Когда она была уже на нижней лестничной площадке, тревожная сирена все еще выла у нее в мозгу. Но тут уже ее встречал Абдулла.

– Только не пытайся передумать, ты, трусиха, – быстро проговорил он, протягивая к ней руки. Пэйган ощутила эротическое, призывное прикосновение его языка к своим губам. Она ослабела и прильнула к нему. – Пошли скорее отсюда, – прошептал он.

В дверях их остановил полицейский.

– К сожалению, господа, мы не можем никому позволить покинуть помещение клуба. Вернитесь, пожалуйста, и последите, чтобы леди держалась подальше от окон.

Они видели, как полицейский транспортер оттаскивает в сторону машины, припаркованные напротив клуба. На освободившейся стороне улицы полисмены болтали, стоя рядом с каретой «скорой помощи».

– Что же нам делать? – воскликнула Пэйган, чуть не плача и в то же время чувствуя невероятное облегчение. Группа членов клуба, уже явно навеселе, вернулась к дверям и в сопровождении епископа стала подниматься вверх по лестнице.

Абдулла повел Пэйган прочь от двери. Он прижал ее узкую бледную ладонь к щеке и покрыл поцелуями ее пальцы.

– Я ждал тебя годы, и я не позволю, чтобы какая-то ирландская бомба нам помешала.

– Абди, не дури. Нам некуда идти. Вся эта история продлится долго, несколько часов.

Он еще крепче прижал ее руку к губам.

– Поднимайся по женской лестнице, – произнес он. – Я буду ждать тебя наверху, в бильярдной.

В бильярдной, на самом верхнем этаже клуба, было тихо, как в соборе. На зеленом покрытии стояли столы, а на окнах висели плотные зеленые занавески, изолирующие бильярдную от остального мира. Пэйган обвела взглядом блестящие доски паркета, узкую кожаную скамью, загибающуюся по периметру комнаты, бильярдные столы, чуть большие по размерам, чем столы для пула, – гладкие, из тяжелой стали с зеленым же покрытием.

– Абди, – прошептала она, – мы не можем! Не на столе же!

– Нет, можем. – Он закрыл дверь и, притянув Пэйган к себе, поцеловал. Он целовал ее медленно и нежно, осторожно подвигая в сторону столов. И вдруг Пэйган ощутила, как в ее бедра врезается холодный стальной выступ.

Постепенно Абдулла снял с нее платье, нежно целуя каждый участок освободившейся плоти, пока Пэйган не осталась в простой атласной комбинации. Тогда он поднял ее на руки и осторожно уложил на стол. Она почувствовала одновременно жар и холод. Нежные, неспешные поцелуи ощущались ею сначала на ключице, потом на нежной коже предплечья. Когда его губы касались ее кожи, она думала: «Я вся свечусь, как солнце, восходящее над Альпами, когда на верхушки гор вдруг проливается нежный розовый свет, а потом медленно спускается к долинам». Неожиданно она поняла, что прошли годы с тех пор, как она ощущала свое тело таким живым.

Рубашка Пэйган соскользнула вниз, а Абдулла уже целовал ее грудь, потом спустился ниже, к ребрам, потом его теплое дыхание обдало низ ее живота. Пэйган неожиданно вспомнила темный бархат лошадиного носа и ту стихию опасности и разрушения, которая таилась в животном. Кончик языка Абдуллы меж тем уже коснулся ее пупка, и Пэйган почувствовала его горячее дыхание внизу живота. Потом он, вновь потянувшись вверх, поцеловал ее в рот, и холодные пуговицы его френча отпечатались на ее обнаженном теле.

– А вдруг мы испортим стол?

– Значит, стол будет испорчен. – Он начал расстегивать ремень.

– Абди, умоляю тебя, вдруг кто-нибудь войдет?

– Не войдет, ведь дверь заперта.

Он медленно разделся, и Пэйган подумала, что он относится к ней точно так же, как к молодой лошади. Главное, вести себя уверенно, не делать резких движений и не показать, что напугана. Освободившись от одежды, Абдулла вновь склонился над столом и начал покрывать поцелуями ее всю, пока Пэйган не застонала от наслаждения. Она уже забыла и о своей наготе, и о холодной стали стола и лишь прислушивалась к тому, как поднимается из самой глубины естества теплая волна. Темные глубокие глаза Абдуллы заглянули в светлые глаза Пэйган, а пухлые губы в который уже раз потянулись к ее телу. Потом он выпрямился, губы его улыбались, в глазах плясали огоньки. Пэйган попыталась поцеловать его, но он отклонил назад голову. Засмеявшись, они обвились вокруг друг друга, как змеи, и слились в любовном объятии.

Всем нутром ощущая желание и нежность, исходящие от тела партнера, Пэйган вдруг почувствовала себя совершенно уверенно. Их уютная дружба, связывающая их еще с тех пор, как оба были подростками, переросла теперь в настоящую близость. Пальцы Абдуллы так же нежно скользили по ее телу, как за мгновение до этого его губы. И вот уже он целовал арки ее каштановых бровей, изящный изгиб носа, длинную линию ее скул. И вновь грудь, смакуя каждый сосок. «Да ему понадобится целый день, чтобы узнать мое тело», – думала Пэйган, вибрируя от наслаждения.

Когда он опустил руку под ее белые хлопковые трусики, она от всей души пожалела, что это не роскошное в кружевах белье от Кетьюрн Браун. И опять она ощутила себя ранимой и беззащитной, и вновь волна поцелуев покрыла все ее тело. Потом она уже не чувствовала ничего, кроме безграничного наслаждения, и его губ, прильнувших к ее плоти так, будто бы он пил из нее.

Абдулла опять привел Пэйган на грань оргазма и впился губами в ее губы. Потом, взобравшись на нее, стал проникать миллиметр за миллиметром в ее вибрирующую плоть. Эта намеренная, обстоятельная медлительность будто перенесла Пэйган в чудесный сон. Когда они впервые встретились, Пэйган пыталась себе представить, что это такое – заниматься любовью с Абдуллой. После того решительного отказа, когда она была еще девочкой, Пэйган никогда не позволяла себе сожалеть об утраченном и даже не допускала мысли, что есть о чем сожалеть. Но она никогда не могла себе представить ничего подобного.

– Открой глаза, Пэйган, – выдохнул он. Она взглянула на него, ощутила, что он весь уже пропитан ее запахом, в этот момент он сделал решительное движение, и она буквально взлетела вверх на огромной морской волне. Она тихо вскрикнула. Это был пик наслаждения. Абдулла еще крепче прижал ее к себе.

Она уже не вскрикивала, а спокойно лежала у него на руках, безмолвно подставляя поцелуям свои тонкие губы. Абдулла подумал, что мог бы еще раз вызвать у нее оргазм, но потом решил подождать, пока лучше узнает это изящное длинное тело. Покрывая ее лицо нежными поцелуями, он отдался собственному наслаждению. Он прекрасно понимал, что с легкостью мог бы закрепить свою сексуальную власть над робкой Пэйган, но он хотел, чтобы она полюбила его и шла к нему с доверием. Позже он покажет ей, как надо его ласкать, обучив Пэйган, как когда-то учили его, искусству любви.

Позже они лежали в зеленом безмолвии бильярдной – два тела рядом, ее светлое и его смуглое. Снизу из бара чуть слышно доносились взрывы смеха – там епископ со своими друзьями распивали шампанское из серебряных кубков.

Зарывшись лицом в ее каштановые волосы, разметавшиеся по зеленому сукну, Абдулла прошептал:

– Когда мы впервые встретились, я все время пытался вообразить тебя обнаженной и не мог. И наверное, как только я это понял, то понял также и то, что ты отличаешься от других женщин. Ведь я же не имел над тобой той власти, что над ними. Я даже не мог раздеть тебя в своем воображении.

Пэйган притянула его к себе и почувствовала, как комната и вообще все вокруг плывет куда-то вместе с ее робостью, страхом, неуверенностью в собственных силах.

Потом взорвалась бомба.

Взрыв сотряс все здание и тот стол, на котором они лежали, тоже.

Затем была минута полнейшей тишины, и казалось, что она продолжается вечно. Потом, подобно струям водопада, из окон стали сыпаться стекла.

Абдулла схватил Пэйган и вместе с ней соскользнул под стол.

– Пожалуй, нам лучше одеться, – спокойно заметил он: по коридору приближались голоса.

Позвонивший в «Дейли мейл» неизвестный заявил, что в «Черный клуб» подложена бомба и что, как они надеются, министр обороны ужинает в последний раз.

Когда спецотряд, выехавший на место происшествия, обнаружил короля Абдуллу, играющего в бильярд с леди Свонн, стало ясно, что дело гораздо серьезнее. Правда, на этот раз, к счастью, обошлось без жертв, только швейцара ранило осколком в ключицу. И пока его везли в госпиталь, он все сокрушался о том, во что превратился мир, если в Лондоне ирландцы убивают женщин и детей, в Иране экстремисты держат американских заложников в американском же посольстве, сирийцы угоняют самолеты, а в Нигерии похищают собственных дипломатов и превращают их в предмет экспорта. Уж лучше опять оказаться в окопах: там ты хотя бы знаешь, кто твой враг.

Абдулла обернулся к Пэйган, забившейся в угол «роллс-ройса».

– В следующий раз найдем местечко потише, – улыбнулся он.

– Абди, тише, шофер услышит.

– Нет, не услышит. Нас разделяет глухое, пуленепробиваемое стекло. – Он весь внутренне просиял при мысли о том, что она вновь, как в юности, зовет его Абди.

– Ты согласишься провести со мной уик-энд? Мы можем поехать куда-нибудь, где тебя никто не знает. – Рука спокойно и уверенно опустилась ей на бедро.

Пэйган вздохнула:

– Я не могу сделать этого. Пойдут разговоры. Всего пять месяцев, как умер Кристофер, а я очень любила его, ты же знаешь.

– Именно поэтому тебе необходимо на несколько дней вырваться из обычного распорядка жизни. Предлагаю уик-энд в Венеции. И мы вернемся обратно, прежде чем кто-нибудь заметит твое отсутствие.

Пэйган заколебалась.

– Что ты называешь уик-эндом?

Она почувствовала, как его рука крепче сжимает ее бедро, и пожалела, что на ней надеты теплые панталоны. Она бы хотела, чтобы на ногах у нее сейчас были черные шелковые чулки со множеством кружев. Пожалуй, перед поездкой в Венецию нелишне будет заглянуть в бутик Браун.

Пэйган медленно поднималась по лестнице. Кажется, она добиралась до своей спальни целую вечность. Ящик комода не открывался. «И куда только я задевала свой купальник?» Наконец ящик был выдвинут, и она стала почти машинально перебирать его содержимое. Неожиданно в руках ее оказалось что-то тяжелое. Несколько мгновений она не моргая смотрела на этот предмет, пытаясь понять, что у нее в руках. Это был старый собачий ошейник, и с тыльной стороны на нем еще виднелись волоски Бастера.

И тут тело любимого пса, распростертое на дороге, предстало перед ее мысленным взором. Потом в мозгу возникла другая картина: госпиталь и она сама, склонившаяся над бездыханным телом мужа. Она почувствовала, как рот ее застывает в беззвучном крике. И наконец, после стольких месяцев, на глазах показались слезы.

– Кристофер! – простонала она и тут же подумала: «Почему я плачу? Нельзя плакать! Кристофер умер несколько месяцев назад. Это смешно, наконец! Мне необходимо остановиться!»

Она вспомнила одну из военных фотографий Марка Скотта: разрушенный дом, обнаживший миру все свои внутренности: со стен свисали клочки обоев, обрывки картин, на горе обломков мебели виднелись почему-то уцелевшие стул и телевизор. На вешалке в вестибюле все еще висели пальто, но самого вестибюля уже не было. Пэйган ощущала, что и ее жизнь стала такой же бессмысленной и трагичной, как жизнь этого дома. Еще совсем недавно все было в целости, и вот теперь одни руины.

Пэйган смогла наконец осознать, что та жизнь, к которой она привыкла, осталась в прошлом. Что теперь ей придется одной прокладывать себе дорогу в этом мире.

Та жизнь уже не повторится, со всеми ее радостями и бедами. Но будет другая. Ведь жизнь не может остановиться на полдороге.

Пэйган не могла унять поток слез. И когда София вернулась из школы, она увидела, что мать все еще сидит на ковре, сжимая ошейник Бастера, и рыдания душат ее.

– Мама, что такое? Почему ты плачешь? – София прижала к себе голову матери, отчаянно соображая, куда звонить, кого звать на помощь.

– Не знаю. Я просто не могу остановиться.

София опустилась рядом с ней на колени и застонала от непосильной тяжести.

Впервые после стольких месяцев тупой боли они могли разделить друг с другом свое горе.

10

КОНЕЦ ИЮНЯ 1979 ГОДА

– Да, но им придется дожидаться своих денег. Моя кровь ничего не стоит. – Джуди усталым жестом положила себе на колени кипу счетов. Она сидела на покрытой коричневым бархатом тахте, напротив нее сидел Том. – Хорошо, что хотя бы смена принтеров окупилась. Мы сэкономили в этом месяце изрядную сумму. – Она с шумом потянула носом. Грипп делал жизнь совсем уж несносной.

Том покачал головой.

– Я не хотел говорить тебе, пока ты не вернешься на работу, но качество цвета в нашем июльском номере ниже всяких стандартов.

– Но полиграфисты обещают в следующем месяце исправить все огрехи. Это просто переходный период.

И вновь Том покачал головой.

– В следующем месяце будет слишком поздно. Косметическая фирма леди Мирабель уже отказалась от наших услуг. Они не хотят больше размещать в «Вэв!» рекламу, потому что качество воспроизведения их не устраивает.

И без того бледное лицо Джуди стало белым как мел.

– Когда это случилось?

– Сегодня. Поэтому я и хотел с тобой поговорить. Мы уже потеряли несколько мелких рекламодателей, но леди Мирабель – удар ниже пояса.

Джуди прекрасно знала, что компания леди Мирабель уже оплатила всю свою рекламу с сентября по Рождество.

– Мы не в состоянии вернуть эти деньги, – сказал Том.

– Кто-нибудь еще знает?

– Нет.

– Ты в этом уверен? – настойчиво переспросила она.

– Никто, правда, – рассмеялся он. – Даже Тони не в курсе, что у леди Мирабель возникли проблемы.

Джуди откинулась назад на шелковую подушку. Том смотрел на нее и думал, что все это совсем не похоже на мисс Джордан – вести себя так неразумно и к тому же так себя жалеть. Ведь само по себе происхождение из бедной семьи еще не означает, что рано или поздно мир будет обязан открыть тебе все свои сокровища. Некоторые периоды жизни Джуди были действительно тяжелы, но почти все – чрезвычайно интересны, а на пути к вершине ее поджидало несколько действительно фантастических удач. Может быть, она стала слишком амбициозна. А может, они оба такими стали? Том знал, что именно так и считает Кейт. Беда в том, что Джуди не привыкла проигрывать. И оба они сейчас жили под страшным стрессом.

– Джуди, мы пошли на риск в истории с принтерами и проиграли, – произнес он. – Но ведь в большой игре нельзя без риска. И проигрыш иногда лишь этап растянувшегося на долгую дистанцию выигрыша. А леди Мирабель легко можно понять. Зачем же им тратить миллионы на поиск цвета для своих упаковок, если на наших страницах их темно-фиолетовый оказывается бледно-пурпурным. Смена принтеров была неверным шагом. – Обычно жизнерадостное лицо Тома напряглось. – И вот еще что ты могла забыть: мы не можем потерять одного из наших рекламодателей, не вызвав эффекта домино: они все начнут отказываться, так как своим имуществом страхуют журнал.

– Том, это кошмар. Всю жизнь я боялась разорения, а ты всегда говорил, что я слишком мнительна. Говорил, что мы занимаем деньги только для того, чтобы не упустить открывающихся возможностей. Ведь еще девять месяцев назад ты говорил, что мы стоим на два миллиона дороже. Что с тем делом Хоффман – Ларош и швейцарскими франками?

– К сожалению, это было еще до наших фьючерсных торгов медью, – в смущении произнес Том: он знал, что Джуди всегда была против его участия во фьючерсных торгах.

– Как бы я хотела, чтобы мы послушались в свое время Кейт и отделили коммерческую деятельность «Вэв!» от издательской.

– А я бы хотел, чтобы ты никогда не помещала этого интервью. Но давай оставим сослагательное наклонение и настроимся на рациональный лад. Наш финансовый расклад напоминает карточный домик. Мы одалживаемся у Петера, чтобы отдать долг Полю, и так далее. Но так дальше долго продолжаться не может.

– Иногда, – голос Джуди был безучастен, – мне просто хочется сесть в самолет и улететь от всего этого. – Она смотрела прямо перед собой, на то место, где долгое время висела старинная японская вышивка, которая была продана несколько недель назад на аукционе Сотби. Несмотря на то что в квартире было тепло, а ноги покрывала меховая накидка, Джуди ощутила, как ее до костей пробирает озноб. И почему только юристы «Вэв!» не почувствовали опасности в том злосчастном интервью Лили? Как может один несчастный абзац печатного текста перечеркнуть всю жизнь, все ее достижения? «Если бы можно было стереть любые пять минут из собственной жизни, – подумала Джуди, – я бы выбрала те, в которые Лили рассказала мне о сенаторе Рускингтоне».

Том встал и взял со стола тяжелую папку, где хранились все документы их тяжбы с сенатором.

– Прочти, пожалуйста, твое заявление еще раз, прежде чем подписать, – мягко проговорил он, обращаясь к Джуди. – Мы должны быть уверены, что в нем нет никаких ошибок.

Джуди вздохнула и взяла в руки документ.

– В конце концов, когда мы выиграем это дело, можно будет подать на сенатора в суд за клевету и вытрясти из него несколько тысяч.

– Даже если мы выиграем, Джуди, мы все равно останемся по уши в долгах.

– Не если выиграем, а когда выиграем, Том! – Джуди знала, что, опустив руки в отчаянии, ничего не добьешься. Том ничего не ответил и, чтобы переменить тему, спросил:

– Хочешь узнать новости о Кейт?

– Конечно! – просияла Джуди, и Том вытащил из кармана авиаконверт, адрес на котором был написан аккуратным мелким почерком, без лишних росчерков и загогулин.

– Вояки из горных племен набирают все большую силу. Они уже атаковали бенгальские формирования и, как подозревает Кейт, готовят нападение на нефтяные компании. У нее украли пишущую машинку, но она надеется купить на черном рынке другую и утверждает, что тогда будет засыпать, только приковавшись к ней цепью.

– Ты, кажется, не слишком беспокоишься за нее, Том?

– Ты же знаешь Кейт. Она ненавидит однообразную жизнь, и мне приходится мириться с тем, что составляет смысл ее существования. Но, конечно, я за нее волнуюсь.

– Но неужели нет никаких новостей, которые могли бы меня ободрить? – простонала Джуди, Доставая из папки следующий документ.

– От Марка ничего не слышно?

– Я ведь уже говорила тебе! Там все кончено, кончено несколько месяцев назад. – Она уронила голову на руки. – Нет, я так больше не могу, – прошептала в отчаянии Джуди. – Почему именно тогда, когда ты чуть покачнулся, все вокруг словно сговариваются, чтобы свалить тебя окончательно? Марк в Никарагуа, и он там потому, что не хочет находиться рядом со мной – старой неудачницей.

– Джуди, я не могу поверить, что кто-нибудь может бросить тебя только потому, что ты сейчас ранима, находишься в угнетенном состоянии, и потому, что тебе больше не шестнадцать. Ты настоящая женщина, Джуди, и честная женщина. Думаю, что ты самая честная женщина из всех, кого я когда-либо встречал, и тебя можно любить уже только за это.

Она покачала головой и потерла покрасневшие глаза.

– Марку нравилось во мне именно то, что я в нем не нуждалась. А как только он стал мне нужен, действительно нужен, он исчез, причем самым болезненным для меня способом. – И вновь у нее на глаза навернулись слезы. – Он был рад заряжаться от меня эмоциональной энергией, пока мне хватало ее на двоих. А когда участие понадобилось мне, оказалось, что взять его неоткуда. – Голос Джуди сорвался, и, закрыв лицо руками, она зарыдала от жалости к себе.

– Когда происходит разрыв, – заметил Том, – каждый из нас страдает, и это нормально. Ты получаешь ощутимый щелчок по самолюбию, гордость твоя уязвлена, это для любого унизительно. Но Джуди, сравни только статистику браков и разводов, и ты увидишь, что отношения могут прерваться в худшем варианте. Ты же все еще привлекательна.

– Отлично, Том! Это как раз то, что позволяет мне почувствовать себя матерью Мафусаила. Когда говорят «ты еще привлекательна», обычно имеют в виду, что вот-вот наступит день, когда на тебя уже никто не посмотрит. Это означает, что время твое уходит. – Она опять шмыгнула носом. – Я не хотела бы так закончить, Том: одна в постели, когда в жизни не осталось уже ничего, кроме работы. Не ради этого я бежала в свое время из Росвилла. – Она провела по лицу платком, и на ее щеках выступили красные пятна.

– Не будь слишком строга к Марку, – взмолился Том. – С любым из нас нелегко, когда мы находимся в таком состоянии.

– Дело не в том. – Джуди сердитым движением откинула назад волосы. – Со мной может быть нелегко только потому, что люди неадекватно меня воспринимают. И Марк не исключение. Для него женщина, находящаяся на вершине карьеры, должна обладать определенным набором качеств: сдержанность, независимость, твердость и главное – она должна все время оставаться на этой вершине. Чего они все не понимают, так это того, что, оставаясь такой на работе, мне совсем не хочется быть такой же и в частной жизни. Как и все вы, мужчины, Марк уверен, что преуспевающая женщина не нуждается в соучастии, ласке и доброте. Но мне они необходимы! Я так же жажду любви, как какая-нибудь жена, которая воспитывает своих двух детей и управляет собственным домом. С той лишь разницей, что я управляю корпорацией.

– И все-таки закончи с этими бумагами, и давай мы их уберем. Слезы еще никогда не решали ничьих проблем.

Джуди покорно вытерла глаза и вновь взяла в руки папку, а Том включил программу новостей. Как он и ожидал, сенатор Рускингтон давал телевидению интервью, а рядом с ним сидела его преданная супруга. Он был серьезен и полон негодования. Она торжественно-серьезна и полна негодования. Сенатор отвечал на вопросы интервьюера:

– Ситуация действительно крайне неприятна, поэтому моя жена и я хотели бы изложить перед уважаемыми избирателями свою точку зрения. – Рускингтон открыто и прямо взглянул в телеобъектив. – Это просто недостойная попытка продать недостойный журнал с помощью лжи и интриги, и дело это антихристианское. Все деньги, полученные нами от этого процесса, будут переданы на благотворительные нужды – в те фонды, которые будут выбраны моей женой. – Сенатор был велеречиво напыщен.

– Да, но вы ведь выставили иск на очень крупную сумму – десять миллионов долларов, – напомнила ему журналистка.

– Все, что будет нам присуждено, пойдет на благотворительные нужды, – упорно повторил сенатор. – Моя жена и я хотим, чтобы люди знали: никто не в силах подтвердить ту мерзкую ложь, что распространяется «Вэв!». И мы думаем, что люди, опубликовавшие столь гнусные измышления, должны ответить за свои поступки.

Джуди показала телеэкрану кулак и собрала в кипу бумаги, разбросанные по кровати.

– Я хочу просмотреть их еще раз, Том.

– Но многие не понимают, почему вы вкладываете в свою тяжбу с журналом «Вэв!» так много чувств и энергии, – язвительно заметила журналистка.

– Вот молодчина! – радостно воскликнула Джуди. – Бьюсь об заклад, она наша читательница.

Сенатор вновь бросил честный взгляд в камеру:

– Моя жена и я прекрасно понимаем, что если не проявим твердость в подобной ситуации, то любая из так называемых актрис сможет тоже возыметь намерение связать свое имя с именем известного государственного деятеля. – Сенатор умолк на секунду, чтобы перевести дыхание. – Я хочу, чтобы все знали: наша семья едина в своей борьбе против попыток опорочить мое честное имя и выставить меня аморальным типом, погрязшим в разврате.

– Но, сенатор, ведь с вашей стороны это еще и борьба за крупную сумму денег! – не унималась ведущая.

– Моя репутация значит для меня гораздо больше, чем любая сумма денег, – заявил сенатор, на чем интервью и закончилось. Том выключил телевизор.

Он ушел уже далеко за полночь, попросив на прощание:

– Береги себя, Джуди!

«Именно этим я и занимаюсь последние тридцать лет», – подумала она.

Джуди вспомнила, какой несчастной чувствовала она себя в Швейцарии, когда все дни проводила в лингафонном кабинете, а вечера – в кафе, где работала официанткой. Она так и не научилась кататься на лыжах, не ходила на танцы, и у нее никогда не было таких дивных нарядов, как у Максины и Кейт. Она все еще помнила то ощущение горечи, какое возникло у нее, когда юная Пэйган, не задумываясь ни на секунду, вернула Абдулле бриллиантовое ожерелье – его хватило бы, чтобы оплатить целый год пребывания Джуди в Европе. Джуди никогда не позволяла себе вспоминать, что такое быть по-настоящему бедной, потому что одна лишь мысль о том, что такое не иметь запасной пары туфель и только одно незаштопанное платье, повергала ее в панику. Вспоминая безнадежно-покорное выражение лица матери и чудовищную атмосферу в их доме в те годы, когда отец сидел без работы, она ощущала одно: отчаянное желание преуспеть – любой ценой.

«Том попросил беречь себя», – подумала она, с тоской глядя в зеркало, со всей беспощадностью отражавшее результат напряжения последних месяцев.

Всю ночь Джуди работала над своим заявлением и едва успела все закончить к шести утра. Она слышала, как горничная повернула ключ в замке, и, засыпая, успела крикнуть:

– Забудьте о завтраке, Франсетта, и разбудите меня в восемь часов. Я опять лечу в Филадельфию! – И провалилась в сон.

– В котором часу ты будешь дома, Куртис? – спросила Дебра Халифакс мужа.

Он потянулся к серебряному подносу и положил себе вторую порцию яичницы.

– Как обычно, – ответил Куртис и подумал о том, как можно быть столь настороженным и подозрительным уже в начале дня. – А чем ты планируешь заняться сегодня, Дебра?

– Я ничего не планирую. – Это короткое заявление она умудрилась произнести как приговор обвинения.

«В конце концов, – подумал он, – она хотя бы опять стала есть, хотя в весе все еще не набирает. Доктор Джозеф полагает, что ее бесплодие связано с истощением».

– Не забудь, что говорит доктор Джозеф. Если ты хочешь полностью выздороветь, то надо начать жить полной жизнью, четко планируя свой день. Почему бы тебе не отправиться с Джейн за покупками?

– Никто еще не излечивался от нервного расстройства, шатаясь по магазинам. Всеми этими походами за покупками я уже сыта по горло. И в этом вся суть!

– Но, Дебра, доктор Джозеф ведь объяснил, что дело не только в нервном расстройстве…

– Нет, дело именно в этом!

«Она чуть ли не гордится этим, – устало подумал Куртис. – Нервное расстройство – это ведь единственное ее собственное завоевание за всю жизнь».

– Доктор Джозеф говорил также, что больше всего я нуждаюсь в любви и поддержке собственного мужа.

– Но я люблю тебя, Дебра, и стараюсь всячески тебя поддерживать, – произнес Куртис.

– Тогда почему ты не проводишь со мной больше времени? – закричала она. – Если ты не в банке, то в Филадельфийском клубе, где играешь в гольф и удишь рыбу со своими дружками!

– Но ведь сейчас это уже не так. Я очень много времени провожу с тобой.

– Да, но не один! – ее голос стал язвительным. – Мы сами устраиваем вечера или отправляемся куда-то в гости, но повсюду встречаем одних и тех же людей.

– Но это же наши друзья, – попытался слабо запротестовать Куртис.

– И ты полагаешь, что у нас есть друзья? Я так не считаю. У нас есть твои деловые партнеры, твои политические партнеры, но есть ли у нас настоящие друзья? Я не располагаю ни одной свободной минутой, но веду совершенно пустую жизнь.

Халифакса обезоруживал ее прокурорский тон, он никогда не знал в таких случаях, как ответить, что предложить.

– Послушай, мне, к сожалению, надо идти. Почему бы тебе не отвести сегодня Джейн в музей?

– Ты же знаешь, что музеи ввергают меня в депрессию. Музеи не решат моих проблем. А я знаю, в чем мои проблемы, – голос ее дрожал. – У тебя еще кто-то есть. Ты ведь влюблен, не правда ли, Куртис? В ту женщину, которую я видела у тебя в конторе. Ты с ней вчера ужинал, я видела эту запись в твоем ежедневнике. Она часто приходит тебя навестить. У тебя роман со знаменитой Джуди Джордан, так ведь?

– Да нет же! Мы видимся только по делу! – Куртис чувствовал себя уже бесконечно усталым, но допрос с пристрастием продолжался. Дебра начала устраивать страшные сцены по поводу его воображаемой неверности почти с первого дня их женитьбы. Доктор Джозеф объяснил, что эта ревность – классический результат паранойи. И Куртису ничего не оставалось делать, как безропотно выслушивать поток угроз и проклятий. В конце концов, у него была причина и в самом деле ощущать себя виноватым. Хотя – и он был в том абсолютно уверен – Дебра ничего о ней на знала.

Постепенно Куртис стал замечать, что его жена редко строит свои обвинения на доводах рассудка, а вскоре понял и еще одну печальную вещь: с психикой у госпожи Халифакс было не все в порядке. Доктор Джозеф пользовался определением «пограничный психоз». Об этом знали в обоих семейных кланах – и Халифаксы, и родственники Дебры. Но в семье это никогда не обсуждалось. Дебра несколько нервна, и все.

– Но если Джуди Джордан была у тебя по делу, то почему она плакала?

– Я не припомню, чтобы она плакала.

– Но это именно так! Я же видела ее глаза.

– У меня просто нет времени, чтобы сейчас все это припоминать, но клянусь тебе, между нами ничего нет! – Куртис поднялся из-за стола, чмокнул жену в лоб и ушел.

Как только за ним закрылась дверь, Дебра отправилась в свою розовую спальню, где наклонилась над тазом, заложив два пальца в рот, и ее вырвало содержимым завтрака. Чтобы уничтожить неприятный запах, она опрыскала вокруг рта одеколоном, но все равно было гадко. Этот отвратительный запах – наказание ей за то, что за завтраком она съела два лишних кусочка хлеба. Ничего удивительного в том, что муж ее больше не любит, размышляла Дебра, она толстая, прожорливая, потерявшая контроль над собой самка.

Каждый раз, глядя в зеркало, Дебра действительно видела перед собой толстую бесформенную женщину, а не ссохшуюся, напоминающую скелет фигурку, которой на самом деле являлась. Она отправилась в тренажерный зал, несколько раз устроила гонку по горным ущельям – и все это, чтобы уничтожить жировую прослойку, вне всякого сомнения, уже образовавшуюся от двух кусочков хлеба.

Потом она бесцельно бродила по опустевшему дому. Большую часть времени она проводила в рассеянном состоянии духа, когда не понимала толком, ни который сейчас час, ни где она, ни что с ней происходит. Она взяла вышивание, уже несколько месяцев валяющееся незаконченным на столике, сделала несколько стежков и положила обратно. Полила цветы, которые ее садовник поливал и так и которые часто погибали от перелива.

Уже в четвертый раз за утро она подняла трубку, чтобы позвонить Джейн, но сосредоточиться на разговоре было немыслимо трудно, и она вновь опускала трубку. К тому же Джейн любила проводить с ней время только потому, что сама была бедна, а возможно, она просто положила глаз на Куртиса. С точки зрения Джейн, это не так уж глупо. Но она была католичка, у нее был муж и двое детей. Единственная идея, отзвук которой, подобно шуму дальней реки, никогда не умолкал в голове Дебры, – это та, что Куртис изменял ей с кем-то. К полудню, когда горничная внесла в комнату поднос с ленчем, образ коварной соблазнительницы уже окончательно сложился в голове Дебры. И она ненавидела эту безымянную женщину всеми фибрами своей души.

В саду было слишком жарко. Дебра прошла в библиотеку и уселась на место мужа за зеленым столом. Она вообразила, как Куртис воркует отсюда по телефону со своей любовницей, когда Дебра, ни о чем не ведая, спит у себя наверху. Она уже будто слышала горячие слова любви, шепотом произносимые Халифаксом, видела, как светится от нежности и вожделения его лицо. Таким она помнила его в течение нескольких недель после их женитьбы. К полудню картины неверности мужа были для Дебры уже куда более реальны, чем сама окружающая ее реальность.

Один за одним она выдвигала ящики стола и рылась в бумагах. Здесь должны быть любовные письма, но где они? Ага, верхний ящик заперт! Дебра высыпала ручки из коробки, нашла серебряный ножичек для разрезания бумаг и поддела замок. В ящике лежало несколько черно-белых снимков маленькой девочки, пачка газетных вырезок и локон черных волос, перевязанных ленточкой. Клешнеобразная рука Дебры вытащила несколько вырезок. «Лили собирается сняться в роли Мистингетт», – прочитала она. Итак, Куртис обманывает ее с актрисой. Дебра тряслась от негодования. Да, ты молода, красива и знаменита, Лили, но посмотрим, сможешь ли ты противостоять тому, что можно купить за деньги.

«Спеар» выделялась черным пятном среди других – белых, зеленых, оранжевых – автомобилей – участников соревнования в Брандз Хэтч. По лицу Грегга текли струи пота: обычно во время дальних заездов гонщики теряли до пяти фунтов. Белый БМВ, шедший впереди Грегга, слишком резко пошел на поворот, потерял управление и, врезавшись в барьер, загорелся.

Силой воли погасив в сознании видение себя самого в кабине машины, объятой пламенем, он в пятый раз проехал мимо трибун. Он слышал жалобный вой мотора, когда чуть сбавил обороты, заходя на крутой вираж. Выходя из виража, он увидел на небольшом расстоянии от себя «мазду» Динетти.

«С ним что-то не в порядке, на следующем прогоне я его обойду», – подумал Грегг.

К концу первого часа тысячекилометровой гонки Грегг шел седьмым, но расстояние между ним и лидерами было невелико и на этой стадии не играло никакой роли. Любая несчастная случайность могла в секунду устранить лидеров с дистанции.

Он прошел Стирлингов поворот, прибавил газу на Клеарвайз и уже сосредоточился целиком на Кларкском изгибе – он требовал особой концентрации от водителя такой машины, как «спеар». Грегг протер слезящиеся от пота глаза и увидел, как шедший на три машины впереди бело-зеленый «ягуар» потерял заднее колесо, ударился о барьер, а потом в фонтане искр отлетел обратно на трек.

Идущий следом «порше» резко рванул вперед. Водитель «ним рода» не рассчитал траекторию все еще скользящего по трассе «ягуара» и врезался в него. Послышался страшный скрежет металла, сила удара была так сильна, что обе машины буквально вылетели с трека за секунду до неминуемого столкновения со «спеар».

На лбу Грегга выступила испарина, ноги его тряслись, и он с трудом заставил себя сосредоточиться на дистанции, а не на том, что творилось позади него, – картине огненного смерча, частью которого чуть было не стал он сам. Неожиданно он почувствовал резкую боль в левом колене, и нога подпрыгнула на сцеплении. Слава Богу, он вот-вот должен передать управление сменщику.

Четырьмя часами позже Грегг уже шел за лидирующим «порше». Эта позиция сохранялась уже на протяжении двадцати семи кругов, и Греггу никак не удавалось ее улучшить. Но вот расстояние между ним и лидером стало сокращаться. Грегг был по-прежнему зажат между двумя «порше», но теперь шел уже ближе к лидеру. Грегг решил обойти несколько из идущих перед ним плотной группой машин на ближайшем препятствии. У Голливудского холма он резко рванул вперед, «спеар» со свистом пронеслась мимо «порше», и в таком положении они пошли на поворот. При выходе на прямую Грегг выбрал такую траекторию движения, которая не оставляла «порше» свободы для маневра. Потом он поравнялся с трибунами, откуда шел оглушительный рев болельщиков. Оставалось еще шестнадцать кругов.

Его лодыжка болела, но боль казалась вполне терпимой. В общем, ерунда. Под шлемом он не слышал голоса комментатора, радостно вещавшего: «…Осталось всего три круга. Грегг Иглтон все увеличивает разрыв между „спеар“ и следом идущим „порше“…»

Когда в стопятидесятый раз за этот день Грегг пошел на поворот Дингл Делл, он уже с трудом удерживал внимание на дистанции. Боль в левой ноге ощущалась все сильнее. Неожиданно перед глазами сгустился туман, и он подумал: «Господи, не дай мне потерять сознание до окончания гонок!»

Выхлопные трубы автомобиля выбросили языки пламени, когда «спеар» в очередной раз пролетела мимо трибун. Неожиданно Грегг почувствовал, что каждое его движение сопровождается приступом мучительной боли. Вмонтированная в шлем рация донесла до него голос:

– Держись, Грегг! Ты лидируешь.

– Сколько у меня в запасе? – его нутро выворачивало от боли.

– Четырнадцать секунд!

Никакого шанса остановиться и поменяться местами с напарником. Придется пройти эту гонку до конца. Нога болела так, что он уже не мог ею пошевелить.

– «Порше» нагоняет тебя, – услышал он встревоженный голос.

«Спеар» неслась вперед.

Когда машина пошла на Хотборнский поворот, он с трудом смог нажать левой ногой на педаль сцепления. Его тошнило. На секунду он утратил внимание.

Проходя мимо «нимрода» Астона Мартина, его машина прижалась испуганно к другой и потеряла направление.

«Порше» проскочил через Дингл Делл.

Сквозь нарастающую боль Грегг слышал приветственный шум трибун, видел, как взметнулся флаг команды «спеар», – предстояло осилить еще один круг.

Новая вспышка боли, и вновь Грегг почти потерял сознание.

– БМВ уже у тебя на хвосте, – хладнокровно сообщил голос по рации. – Как твоя нога? Дотянешь?

– Да. – Грегг напрягся от усилия сдержать боль. В последний раз, уже ничего не видя перед собой, он повел машину по кругу. Боль поглощала все его силы. Он почти не обратил внимания на то, что БМВ его обошел.

– Да, со «спеар», очевидно, что-то произошло, – разносился по трибунам голос комментатора, – какое разочарование для команды Иглтона. Итак, первым идет Вернер Хетцен, «порше», вторым – Стефенсон в БМВ, Иглтон оспаривает третье место с Динетти… но что-то случилось!

Со своего места на трибуне Лили видела, как машина Грегга неожиданно снизила скорость и беспомощно завихляла по треку. Водителям, пересекавшим финишную прямую, приходилось маневрировать, чтобы избежать столкновения с автомобилем Грегга. Но одному этого не удалось.

Лили в ужасе вскрикнула, увидев, как бело-оранжевая «ланча» столкнулась со «спеар», после чего обе машины сошли с трассы и автомобиль Грегга врезался в барьер.

Не обращая внимания на крики Джека, Лили вскочила и помчалась вниз – к тому месту, где от «спеар» уже начинали валить клубы дыма.

– Назад, назад, идиотка! Может рвануть в любую секунду! – Дежурный врач буквально силой остановил Лили и едва не перекинул ее через барьер.

Другой врач, открыв дверцу «спеар», выволакивал оттуда безжизненное тело Грегга. Через несколько минут медицинский вертолет с Греггом на борту уже улетал от места гонок в направлении госпиталя Святой Марии.

– Иглтон серьезно пострадал, – разносился над стадионом голос комментатора.

– Причина всему – трещина в этих костях, – говорил врач, показывая Греггу рентгеновский снимок. – Поскольку прошлый несчастный случай произошел с вами всего несколько недель назад и диагноз не был тогда правильно поставлен, я боюсь, что смещения произошли и в других суставах.

– Как скоро я смогу участвовать в гонках? – Лицо Грегга было до предела напряжено.

– Трудно сказать. Мы, конечно, будем давать вам обезболивающие лекарства и проведем серию инъекций, но тут нужно время.

– Да, но сколько времени? У меня гонки во Франции через три недели.

– Лучший совет, который я могу вам дать, – это забыть о гонках, по крайней мере на ближайшие два месяца. – Врач спрятал рентгеновский снимок в пакет. – Соблюдайте постельный режим в течение шести недель как минимум и не допускайте никаких физических нагрузок, пока не поправитесь на все сто процентов. С такого рода травмами нельзя идти наперекор природе.

Когда врач ушел, Грегг начал разбирать корреспонденцию, потом пришел Джек с докладом о состоянии «спеар».

– С ней все в порядке, Грегг. Система подачи топлива вычищена до блеска… А как ты?

Лили терпеливо ждала, когда иссякнет поток посетителей. Когда же она наконец нагнулась, чтобы поцеловать Грегга, в комнату заглянула молоденькая блондинка-сестра и не терпящим пререканий тоном заявила:

– На сегодня все. Это приказ врача. Мистер Иглтон нуждается в отдыхе.

Когда все двинулись к двери, Лили печально произнесла:

– Мы почти и не поговорили, Грегг.

– Прости, дорогая, но я пытаюсь управлять делами даже с больничной койки. Мне необходимо видеть и Джека, и секретаря, и спонсоров, и отца, и, конечно же, тебя, но посетителей пускают только на час в день. Я знаю, мы с тобой слишком редко видимся, но я не хочу, чтобы ты превратно это истолковала. Ты же знаешь мою команду и знаешь, что у меня есть обязательства перед ними. – Лили опустила глаза и вздохнула, а Грегг продолжал: – Я же не принадлежу себе целиком. Каждый в «Игл моторз» зависит от меня, и я завишу от всех. Каждый месяц я заполняю весьма внушительные платежные ведомости, чтобы они могли кормить свои семьи. Но люди в «Игл моторз» работают на меня, моего отца и на идею возврата Великобритании ее былого первенства в мире автоспорта. И ради этого они трудятся двадцать четыре часа в сутки и все свои праздники. Я не могу подвести их, Лили. – Он притянул ее к себе. – Я не могу делать то, что хочу, пойти, куда заблагорассудится, не могу не сделать всего, что в моих силах, для нашей машины. Иначе я был бы несправедлив и безответствен. Ты должна понять, что дело стоит на первом месте в моей жизни и я не могу позволить ничему и никому отвлечь меня от него. Даже тебе, дорогая.

Лили молча наклонилась и поцеловала его:

– Я могу ждать.

Дебра Халифакс, откинувшись на белой вышитой подушке, бесцельно перелистывала газету, пока не наткнулась на колонку Лиз Смит. Одна строка так привлекла ее внимание, что она даже перечитала ее вслух: «Лили собирается дать благотворительный концерт…» Дебра встрепенулась, в глазах ее вдруг заиграла жизнь.

– Это то, чего я ждала, – тихо произнесла она.

11

НАЧАЛО ИЮЛЯ 1979 ГОДА

Обои цвета розовой гортензии удачно гармонировали с тяжелыми ситцевыми занавесками, стянутыми золотыми шнурами. Портрет лорда Байрона в кленовой раме висел над столом Пэйган. На красного дерева бюро со множеством ящичков стояли фотографии в серебряных рамочках, стаканчики для карандашей и старинный календарь, лежали связки писем. Это был великолепный письменный стол, за которым невозможно работать.

– Еще какие-нибудь вопросы? – Пэйган обвела взглядом кабинет и собравшихся в нем одиннадцать членов комитета по организации благотворительного гала-концерта в пользу Англо-американского института по проблемам исследования раковых заболеваний. Они уже обсудили проблему стоимости репетиционного процесса и тех дополнительных расходов, которых потребует работа в субботу, одобрили дизайн программки и распределение мест в королевской ложе. Пэйган радостно объявила, что все места в театре распроданы, и теперь ее карандаш приближался уже к последнему пункту в повестке дня.

– И вот еще что, – секретарь передала ей бумагу из отеля «Гросвенор-хауз». – Некто предлагает устроить для нас прием.

– Как предусмотрительно. И кто же это?

– Еще один анонимный жертвователь, леди Свонн. Пэйган быстро пробежала письмо. Прием с шампанским для двух тысяч гостей. Отличные новости.

– Кто-то очень расположен к нашему фонду.

– Или к Кристоферу, – заметила Пэйган, и лицо ее мгновенно затуманилось.

– А может быть, к Лили? – предположила жена миллионера – владельца сети магазинов. – Может, это кто-нибудь из ее поклонников?

– В любом случае у него должен быть лимон-другой, если он спокойно раскошеливается на шампанское для двух тысяч человек, – предположил седоволосый банкир, закуривая сигарету.

– Мы поместим в билеты еще и вкладыши с этими приглашениями. – Пэйган быстро делала пометки в блокноте.

– Но успеем ли мы напечатать приглашения? – озабоченно спросила шотландская герцогиня.

– Да, – заверила секретарь комиссии. – Я уже выясняла это в типографии.

Пэйган, известная своей тщательностью в ведении финансовых документов, еще раз быстро перелистала содержимое папки.

– Чек есть?

– Деньги переведены прямо на счет отеля.

– В высшей степени предусмотрительно, – задумчиво произнесла Пэйган. Она встала и открыла окно. Пэйган ненавидела табачный дым, а кабинет был прокурен до такой степени, что теперь понадобится по меньшей мере две недели, чтобы его проветрить. Потом прошла в глубь комнаты и встала, опершись на довольно-таки уродливый камин из черного мрамора, на котором стояли голубые китайские тарелочки, рыжеватый кувшин, вазочка для бисквитов и небольшие настольные часы из голубой эмали с украшенным бриллиантами циферблатом, подаренные бабушке Пэйган королевой Александрой.

Пэйган улыбнулась всем собравшимся в комнате.

– Сожалею, что мне пришлось задержать вас. Но мы обсудили действительно важный вопрос. А теперь я прошу меня извинить: мне надо бежать, иначе я опоздаю на свой рейс в Венецию.

Ветер трепал волосы Пэйган, когда скоростная моторная лодка мчала ее по венецианской лагуне. Вдали уже виднелись серые купола собора и колокольни на площади Святого Марка, разрисованные яркими полосами причальные столбы, под разными углами торчащие из воды, и стаи голубей, носящиеся в мглистом небе.

Частный самолет Абдуллы доставил их в аэропорт Марко Поло, и теперь они направлялись в отель «Киприани». Вместе с ними прибыли четыре телохранителя и огромный багаж, большая часть которого принадлежала Абдулле.

Пэйган вглядывалась в соблазнительную картину вырастающего прямо из воды города. Она была возбуждена:

– О, Абди, как это красиво! Город плавает в море, как золотой мираж.

– Только не ожидай слишком много романтики, – предупредил Абдулла. – Множество людей ненавидит Венецию.

– Господи, почему?

– Запах, толпы, клаустрофобия и эти чудовищные в своей вульгарности изделия из стекла.

– В таком случае, – рассмеялась Пэйган, – я не ожидаю встречи с золотой гондолой!

– Золотые гондолы появляются здесь раз в году – во время праздничных гонок гондольеров.

Потрепанный зеленый чемодан из крокодиловой кожи, принадлежавший некогда бабушке Пэйган, лежал на бледно-коралловом ковре, покрывавшем пол номера. Стены были от руки расписаны видами прозрачного зеленого леса – в тон зеленой софе и серебристо-зеленым шторам. Настежь раскрыв стеклянные двери, Пэйган прошла на террасу, окруженную небольшими кипарисами. С террасы открывался вид на бассейн, вокруг которого росли апельсиновые деревья, и дальше – на всю панораму Венеции.

– Тебе нравится? – раздался за ее спиной голос Абдуллы.

Пэйган была смущена – она чувствовала себя неуютно, поскольку не могла понять, собирается ли Абдулла жить в одном с ней номере.

Абдулла печально усмехнулся:

– Я буду в соседнем номере… если я тебе понадоблюсь. К сожалению, здесь нет бильярдной. Пространство в Венеции на вес золота.

На следующее утро Пэйган ждала возле двух черно-белых мачт, торчащих у входа в отель.

– Посмотри! – воскликнула она, схватив Абдуллу за руку. – Ты был не прав!

К ним медленно, рассекая зеленую воду канала, приближалась золотая гондола.

– Она твоя, – произнес Абдулла. – Надеюсь, ты не сочтешь ее слишком помпезной.

Сидя на пурпурного цвета бархатных подушках под золотым, изогнутым дугой навесом, Пэйган разглядывала золотую спину Нептуна, простершего трезубец над носом лодки. К ее неимоверному огорчению, прославленное судно было снабжено мотором, гораздо больше подошедшим бы к рыбацкой лодке, чем к этому церемониальному сооружению.

Гондола скользила вниз по Большому каналу мимо лодок, перевозящих уголь, рекламы кока-колы, японских туристов, розово-охристых барочных дворцов с отметинами уровня воды и обильно свисающей в углах паутиной.

– Только не проси его спеть «Санта Лючия», – прошептал Абдулла, – это неаполитанская песня, и он умрет от злости.

– А мне здесь все нравится, даже запах, – счастливо рассмеялась Пэйган.

– Отлично! Но запах все же отвратительный, а вода гнилая.

Потом они бродили по городу пешком, но, как только сошли с больших, заполненных людьми улиц в маленькие кривые переулочки, Пэйган в изумлении остановилась.

– Они все такие одинаковые. Я уже не понимаю, где мы находимся.

Один из телохранителей сделал шаг вперед и прошептал несколько слов на ухо Его Величеству. Они пошли вслед за ним, пока не оказались опять на людной площади возле поджидающей их золотой гондолы.

– Хотя Венеция довольно маленький город, – заметил Абдулла, – здесь легко заблудиться. Это давно известная головоломка. Все дома и мосты выглядят по-разному в зависимости от прилива. Улочки страшно переплетены, поэтому трудно определить нужное направление.

Потом Абдулла настоял, чтобы Пэйган сделала покупки в магазинах, прилегающих к площади Святого Марка. Она померила пару туфелек из серебристой змеиной кожи, а потом выбрала вполне традиционную пару красного цвета.

– Они очень элегантны, – сказал Абдулла. – Закажи все цвета, какие только у них есть. – Он помахал рукой восхищенной молодой продавщице и отправился к выходу, а Пэйган в изумлении прошептала:

– Да, но что я буду делать с двадцатью семью парами бальных туфель?

Когда они пили за ленчем «Беллини» (изобретенная в Венеции смесь из шампанского и персикового сока), телохранители наблюдали за прибытием новой партии покупок: здесь были и двадцать метров ручного кружева – Пэйган собиралась приберечь их для подвенечного платья Софии, и такое количество дамских нарядов, какого у Пэйган не было за всю ее жизнь. В том числе три старинных платья Фортуны – коралловое, коричневое и темно-зеленое – и оперный костюм из канареечного цвета шелка.

Вторую половину дня они провели в постели. Это были незабываемые часы.

– Ваше Величество, вот зал главного собрания – колыбель западной демократии, где генеральный консул Венеции принимал представителей правительственных комитетов. – Пэйган и Абдулла внимательно следили за рукой гида, указывающей на расписанный потолок, по которому живописно плясали блики света. – Обратите внимание на фриз, где изображены двадцать шесть дожей, сцены рая кисти Тинторетто, а вот «Триумф Венеции» Веронезе.

– Колыбель демократии, – прошептал в изумлении Абдулла, – и как только можно говорить такое, когда в эпоху Возрождения Венеция была насквозь коррумпированным государством, наводненным шпионами и убийцами, с подземельями, кинжалами, ядом! – Они с Пэйган уже порядком устали, путешествуя несколько часов подряд по богато разукрашенному дворцу в сопровождении телохранителей Абдуллы. Шея Пэйган болела, потому что, следуя указаниям гида, все время приходилось разглядывать потолок, а ноги замерзли от холодного мрамора.

– Но в конце концов, только в Венеции правителей избирали, – возразила она.

– Да, но избирали из аристократической элиты. А это не то что свободные выборы в свободном государстве, – привел встречный аргумент Абдулла.

Пэйган шокировал его менторский тон.

– И все равно даже пять веков назад Венеция была более демократичным государством, чем Сидон сегодня, – горячо заговорила она.

– Пэйган, не будь наивна. Демократия может восторжествовать только в государстве, где существуют поголовная грамотность, высокий уровень жизни и некоррумпированная экономика. В моей же стране народ проголосует за любого, кто пообещает ему пару гусей и браслет для жены.

– Но почему же ты не пытаешься ничего изменить?

– Ты прекрасно знаешь, что я пытаюсь, – голос Абдуллы был холоден.

– А я думала, ты счастлив в своей роли деспота-благотворителя.

– Демократия еще не гарантирует здоровье государству. А хорошее правительство – да.

– Но в демократических государствах власть не сосредоточивается в руках нескольких племенных кланов, как в Сидоне.

– Это глупое замечание.

– Только не будь так отвратительно самоуверен, – вспыхнула Пэйган, резко повернувшись на каблуках. Она прошла в другую огромную комнату, а услышав за собой чьи-то шаги, обернулась: к ней торопился один из телохранителей Абдуллы, а сам король, как ни в чем не бывало, разговаривал с гидом. «Быть августейшим туристом куда хуже, чем школьницей, – в раздражении подумала Пэйган, – никогда невозможно остаться одной». Всего за день ей это уже смертельно надоело. Она ускорила шаг. Ей казалась отвратительной такая опека.

Поскольку в честь их визита Дворец дожей был закрыт для туристов, ничто не мешало Пэйган перемещаться по комнатам с головокружительной скоростью. Наконец она достигла лестницы, ведущей во двор. Но, пройдя через триумфальную арку дворца и попав на людную площадь Святого Марка, она все еще слышала за собой шаги телохранителя.

«Черт возьми, я не позволю его ищейкам ходить за мной по пятам!» – сердито подумала она, смешавшись с толпой немецких туристов.

Увидев ресторан, где они утром пили «Беллини», Пэйган наугад открыла одну из дверей, расположенных с тыла. Это оказалась дверь на кухню. Пэйган пронеслась мимо изумленных официантов и поваров, мимо корзин с фруктами и овощами прямо по направлению к выходу с другой стороны комнаты.

Выйдя из двери, она оказалась в узком переулке, куда почти не проникал солнечный свет из-за нависающих с обеих сторон балконов.

Нагнувшись, она долго вглядывалась в замочную скважину кухонной двери, пока не убедилась, что ее никто не преследует. А потом заторопилась по переулку, как ей казалось, в направлении своего отеля.

И хотя с утра они много путешествовали по городу, Пэйган вдруг поняла, что не имеет ни малейшего представления ни о том, где она находится, ни – что гораздо хуже – каков адрес отеля. Ну да пусть! Венеция маленький город. Главное – дойти до канала и найти там водное такси, а оно уж отвезет в отель «Киприани».

Пэйган никогда не боялась заблудиться. Как бы далеко ни забредала она ребенком, всегда находила дорогу назад, в Трелони. «Напротив, даже приятно не знать, где ты находишься, – размышляла она, идя по аллее. – Жизнь становится необыкновенно полна, а предвкушение неожиданностей приятно бодрит. Интересно, почему я так люблю сюрпризы и ненавижу рутину?» – спрашивала она себя, попутно пытаясь понять, надо ли переходить изогнутый каменный мостик слева или, наоборот, углубиться в лабиринт переулков, уходящих направо.

На мосту она остановилась и стала смотреть вниз – на грязную воду, по которой взад и вперед сновали лодки. Увидев стоянку такси, она уже направилась было в ту сторону, но в последний момент передумала. Стоит ли жертвовать неожиданно свалившейся на нее свободой только потому, что гудят ноги? Она развернулась и зашагала в противоположном направлении.

Обнаружив перед собой тяжелую дубовую дверь, Пэйган вошла внутрь и очутилась в церкви, по всему пространству которой разливался запах ладана. В отличие от тех храмов, где они были с Абдуллой и которые больше напоминали картинные галереи, это была действующая церковь. Несколько одетых в черное женщин молились, статуя святого Антония Падуанского была окружена зажженными свечами. По стенам были приколоты фигурки из золотой и серебряной фольги – символы исполнения того, что верующие просили у святого. Руки, ноги из фольги – излечения ран, детские фигурки – дар некогда бездетных родителей, сердца с окружающими их ленточками, коронами – подношения от новобрачных. «Эти люди не скрывают своих желаний, – подумала Пэйган, – и в этом одно из отличий итальянцев от англичан». Дверь скрипнула, впустив луч солнечного света; послышались чьи-то шаги. Пэйган стояла в углу, не оборачиваясь, пока не сообразила вдруг, что шаги эти слишком быстры и целенаправленны для какой-нибудь степенно молящейся матроны. День быстро угасал, и она заторопилась назад к каналу. Но вдруг поняла, что на самом деле идет вовсе не к каналу: она стояла перед узким протоком с вырастающими по обе стороны громадами домов. Впрочем, утром она уже это видела – да, вот и пучок спаржи, свешивающийся из окна первого этажа. Ага! Значит, направление выбрано верно.

И опять она уверенно пошла вперед. И вновь услышала у себя за спиной чьи-то легкие шаги.

Она обернулась, сердце ее екнуло: она заметила наконец, что район, по которому она сейчас шла, был совершенно пустынен.

Шаги за ее спиной смолкли, а Пэйган уже почти бежала среди вырастающих с двух сторон глухих стен.

Она остановилась еще раз и опять прислушалась. Звука шагов вновь не было слышно.

Пэйган обернулась. Дорога в этом месте делала изгиб, вокруг не было видно ни души, но она уже не сомневалась: кто-то ее преследовал. И ей стало страшно.

Темнота все сгущалась. Пэйган бросилась бежать. «Нет, это не телохранитель Абдуллы, – думала она, – от него я давно отделалась. Но значит, это грабитель? Надо вернуться в церковь и попросить кого-нибудь из женщин помочь мне. Он же не посмеет напасть на меня в храме!» Она побежала быстрее.

Пробегая один переулок за другим, петляя, то и дело натыкаясь на тупики, Пэйган поняла, что окончательно заблудилась. Шаги за спиной раздавались все отчетливее. Наконец она в растерянности остановилась на перекрестке.

И вдруг тяжелая рука опустилась ей на плечо и кто-то с силой развернул Пэйган к себе. Это был Абдулла. С облегчением она упала к нему в объятия.

– Я не думала, что ты пойдешь меня догонять.

– Но почему ты убегала?

– Мне казалось, за мной кто-то гонится, – ответила Пэйган, не желая признаться, как она испугалась.

– Ты знаешь, где мы находимся?

– Нет, а где?

– Не имею ни малейшего представления. Знаю только, что Венеция самый запутанный город в мире.

– Мне кажется, здесь где-то недалеко рыбный рынок. – Пэйган брезгливо потянула носом.

– Вся Венеция так паршиво пахнет, – опроверг он ее предположение.

Однако, повернув за угол, они действительно оказались на территории заброшенного рыбного базара.

– Ну вот, – торжествующе заявила Пэйган. – Теперь мы хотя бы знаем, где находимся. Вот канал. Осталось только найти такси.

Абдулла взглянул на ее уставшее лицо и, нагнувшись, крепко поцеловал.

– Я ждала от тебя этого целый день, – Пэйган обвила руки вокруг его худого тела. – Как хорошо хоть ненадолго остаться без твоих хранителей и наперсников.

– Но теперь тебе придется к ним привыкать. – Абдулла нежно целовал ее брови.

– Не думаю, что мне удастся когда-либо к этому привыкнуть. У меня тут же возникает чувство клаустрофобии. Как все-таки здорово, что мне удалось от них смыться.

– Надеюсь, впрочем, что тебе это не удалось. – Он быстро оглянулся. – Если их нет сейчас рядом, нам придется возвращаться в отель немедленно.

Они заторопились прочь. Когда они шли по мокрым булыжникам, которыми была вымощена рыночная площадь, Пэйган опять услышала чьи-то шаги позади. И опять она почувствовала, как ее охватывает паника.

– Абди, кто-то идет за нами. Может, это наконец объявились твои телохранители?

– Глупости, Пэйган. Это всего лишь эхо наших собственных шагов. В Венеции это очень частый эффект – звук рикошетом отлетает от всего.

– Да, конечно, – согласилась она, но уверенности в ее голосе не было. Шаги будто отлетали от каменных стен, кольцом обступивших рынок.

Пэйган и Абдулла были уже совсем рядом с каналом, когда от стены вдруг отделились фигуры двух молодых людей и загородили им дорогу.

Оттолкнув Пэйган в ближайший дверной пролет, Абдулла схватил одного из парней за шею и, быстро найдя нужную точку, с силой надавил на нее.

В руках другого блеснуло острие кинжала.

– Беги, Пэйган! – крикнул Абдулла и в этот момент, поскользнувшись на скользких камнях мостовой, упал, увлекая за собой противника.

Пэйган уже ничего не боялась. Она чувствовала даже легкое возбуждение. Сняв с ноги туфлю с острым каблуком, она подбежала к все еще лежащему на мостовой парню и с силой ударила его металлическим концом «шпильки» по голове. Второй парень рванулся вперед, но Абдулла перехватил занесенную над ним руку с кинжалом и ловким приемом сбросил и нападающего, и его оружие в канал.

Потом Абдулла поспешил на помощь Пэйган, а в это время второй юноша поднялся и бросился наутек. Бежал парень быстро, но ему не повезло: за ближайшим углом он попал прямо в объятия телохранителей Абдуллы.

– Господи, как жестоко ты дрался! – произнесла Пэйган, откидывая со лба волосы.

– Но я же король, – ответил он, – а короли должны уметь драться жестоко. Коли король, так дерись так, чтобы победить.

Вечером они ужинали на лоджии своего номера, глядя, как пляшут огни на площади Святого Марка. Подождав, когда унесут серебряный поднос с кофейником, Абдулла наклонился к Пэйган, на которой было надето ее новое темно-зеленое платье Фортуны.

– Закрой глаза, – попросил он.

Она услышала, как скрипнул его стул и Абдулла поднялся, и почувствовала, что он стоит у нее за спиной. Потом его руки подняли волосы у нее на спине и что-то теплое и тяжелое опустилось ей на шею.

– Надеюсь, теперь ты уже достаточно повзрослела, чтобы принять у меня ожерелье, – прошептал Абдулла.

Пэйган бросилась к старинному венецианскому зеркалу. Платиновое ожерелье, сверкая изумрудами, драгоценным узором обвивалось вокруг шеи.

Подошедший сзади Абдулла обнял ее за плечи.

– Мы дружно действовали сегодня вечером, – произнес он.

– Да, оказывается, ты обладаешь еще кое-чем, кроме приятной наружности, – улыбнулась Пэйган.

– А ты не так уж несговорчива и упряма, как кажешься.

– Ты оказался очень надежным.

– А ты храброй. Не могли бы мы провести вместе больше, чем два дня?

Пэйган занервничала.

– Я не знаю.

– Не согласишься ли ты провести остаток лета в моем дворце в Канне?

– Я не знаю, – повторила она.

– А если я приглашу Максину и Чарльза, ты согласишься?

– Никогда не представляла себе Максину в роли компаньонки, – рассмеялась она, но под настойчивым взглядом Абдуллы все у нее внутри похолодело. – Думаю, что это будет… – Она собиралась сказать «невозможно», но вдруг услышала, как губы ее произнесли: «Замечательно». – При этих словах все вокруг вдруг озарилось разноцветными огнями: с той стороны лагуны запускали фейерверк.

Абдулла нежно обнял ее за обнаженные плечи и повернул к себе лицом. Пэйган, закрыв глаза, ожидала поцелуя, но его не последовало.

– Послушай, Пэйган, – услышала она вдруг серьезный голос Абдуллы. – Я хочу поговорить с тобой о Сидоне. Фундаменталисты получают поддержку от прокоммунистических блоков, и, если мне не удастся в ближайшее время разбить бандитские группировки, в стране вспыхнет крупномасштабная гражданская война. Я не в силах победить их без помощи американцев, а в данный момент заручиться активной поддержкой Штатов я не могу.

Пэйган меньше всего рассчитывала прослушать лекцию по текущему политическому моменту.

– Я знаю, что именно попытка обновления и модернизации твоей страны вызвала к жизни все эти проблемы, – произнесла она, пытаясь скрыть разочарование.

– Да, но еще одна проблема моей страны – это женщины.

– В каком смысле? – вежливо поинтересовалась Пэйган, которую, впрочем, меньше всего в данный момент волновали проблемы, связанные с другими женщинами.

– Во всех смыслах. Женщине намного труднее, чем мужчине, стать частью современного мира. В старые времена, отгородившись от света паранджой, они жили в полной зависимости от мужчины, но зато и под полной его защитой. Независимость пугает их, но терпеть до бесконечности прежний порядок вещей они тоже не могут. – По небу вновь рассыпались жемчуга фейерверка, а Абдулла тем временем продолжал: – Они жалеют западных женщин, которым приходится самим, без мужской поддержки, бороться за жизнь.

– Но ведь это не так! – воскликнула Пэйган.

– Согласно Корану, мужчина обязан поддерживать всех женщин своего дома. На Западе же муж волен развестись с женой, когда заблагорассудится, и он не понесет за это почти никакой ответственности. Поэтому права западной женщины в семейной жизни защищены далеко не на все сто процентов.

Вспомнив развод со своим первым мужем, Пэйган могла только согласно кивнуть.

– Тем не менее новое поколение женщин моей страны ставит под сомнение некоторые сидонские традиции.

– Какие, например?

– Как тебе должно быть известно, у нас все еще практикуется женское обрезание. И женщина является такой же собственностью своего отца, а потом мужа, как какая-нибудь гусыня.

– Да, я знаю, Абди. Ты уже рассказывал мне об этом. Но почему мы это сейчас обсуждаем? – Пэйган была по-настоящему изумлена.

– Потому что, пока женщины не начнут играть активной роли в жизни моей страны, Сидон никогда не станет частью современного мира. – Хвостатая зеленая ракета от фейерверка с шипением плюхнулась в воду. – И необходимо, чтобы рядом со мной находилась энергичная, образованная, по-настоящему современная женщина. Без этого не выжить моей стране.

– Ты все это говоришь таким тоном, будто зачитываешь вслух объявление: «Требуется…»

Абдулла отпустил ее плечи и прошелся взад-вперед по террасе.

– Мне необходим человек, который бы знал и понимал западную цивилизацию и западных женщин и в то же время мог помочь нашим женщинам утвердиться в этом мире.

– Почему бы тебе не предложить этот пост Глории Штайнем?

Рот Абдуллы искривился от гнева.

– Я поклялся себе, что не потеряю самообладания. Пэйган, я не позволю тебе не понять меня вновь! – Он с силой схватил ее за плечи. – Я знаю, ты упряма, импульсивна и…

– Самоуверенна? – прервала его Пэйган. – Ты это имеешь в виду? Ведь именно поэтому у нас с тобой раньше вспыхивали бесконечные ссоры. Тогда еще, когда оба мы были юны. Ты был нервен и очень напыщен. А я просто нервна.

За спиной Абдуллы возвышался Дворец дожей, и его филигранный фасад красиво отражался в сверкающей огнями воде лагуны.

– Но мы оба уже не юны, – констатировал он.

– А ты к тому же еще и очень тактичен, – рассмеялась Пэйган. – Но, Абди, когда я с тобой, я по-прежнему ощущаю себя юной, нервной и неуверенной в себе.

– Тебе придется привыкнуть ко мне.

И неожиданно Пэйган осенило, предисловием к чему была вся эта лекция по текущей политике.

– Я прошу тебя выйти за меня замуж, – церемонно произнес Абдулла и взволнованно добавил: – Пэйган, давай не упустим больше нашу судьбу.

– Я не могу в это поверить.

– Ни секунды не сомневался, что ты именно так и ответишь. – Он вновь поднялся и нервно зашагал по террасе.

– Ты не понял… – начала было Пэйган.

– Нет, я все понял. Ты боишься опять оказаться униженной, боишься, что я вновь откажусь от тебя, как это случилось уже, когда тебе было девятнадцать. – Он тяжело вздохнул. – Но, пожалуйста, подумай, ведь с тех пор прошло чертовски много времени.

– Да, ты прав, Абдулла, я боюсь вновь обмануть себя надеждой, боюсь в очередной раз оказаться посмешищем, только теперь уже для всего мира.

Абдулла нежно взял ее руки в свои.

– Но ты действительно необходима мне. Именно ты, Пэйган, ведь ты тоже пришла в этот мир из царства вековых традиций, и ты, как никто, способна понять мой народ.

«Все это скорее напоминает предложение высокого дипломатического поста, чем предложение руки и сердца, – подумала Пэйган. – Вот мы стоим сейчас в самом романтическом месте мира, среди всей этой красоты, свет луны дрожит на волнах, гондолы медленно движутся по воде, гондольеры поют любовные песни, а Абди ведет себя так, будто оба мы с ним уже на Востоке».

– Я понимаю, почему тебе нужна королева, но совсем не могу уразуметь, зачем тебе понадобилась жена.

Последовала пауза.

– Затем же, зачем и всем, – наконец произнес он, глядя в сторону.

– Абди, каждая женщина в душе навсегда остается семнадцатилетней. А семнадцатилетние все хотят слышать одно и то же. – «Я заставлю его сказать это, пусть это для него равносильно смерти», – поклялась она себе. – Хотя мужчины никак не могут понять почему.

– Я люблю тебя, – пробормотал Абдулла наконец, глядя в пол.

– И я люблю тебя, – нежно прошептала Пэйган.

– Означает ли это, что твой ответ «да»?

И опять Пэйган уловила слишком жесткие, резкие ноты в его тоне. Он ли это, знаменитый сердцеед и любовник, человек, способный истратить на розы целое состояние?

– Есть две темы, которые необходимо предварительно обсудить.

Поглаживая ее по обнаженной шее, он прошептал:

– Только учти, я ничего не желаю слышать о том, что ты уже не так молода и вообще не подходишь мне по каким-либо статьям. Так что давай сразу опустим этот пункт.

– Нет, уж лучше давай обсудим его откровенно, Абди. Во-первых, я действительно считаю, что слишком стара для тебя.

– Будь добра, позволь мне самому судить об этом. Пэйган притронулась к зеленой ленточке висевшего на сюртуке Абдуллы ордена Семиры.

– Я знаю, обычно об этом не спрашивают в столь торжественный момент, но мне необходимо это знать: ты верный муж, Абдулла?

– Почему вы на Западе вечно смешиваете секс с любовью? Сексуальная верность имеет к браку мало отношения.

– Собираешься ли ты хранить мне верность? – Пэйган чувствовала, что ступает по тонкому льду, но была полна решимости получить от Абдуллы однозначный ответ. – Ведь и на Востоке сексуальная верность играет далеко не последнюю роль – в отношении жены. Неверных жен обезглавливают, не так ли? Каковы же твои намерения, Абдулла?

– Когда знаешь, что любое количество юных красоток будет к твоим услугам, стоит лишь щелкнуть пальцами, щелкать не очень и хочется.

– Абди, не уклоняйся от моего вопроса. Будешь ли ты верен мне?

– Я не могу ответить.

– Мы договорились играть начистоту, – напомнила она.

Он помолчал и сказал:

– Тогда я отвечу – я сомневаюсь.

– То есть ты можешь почувствовать желание щелкнуть пальцами?

– Мы же сейчас играем начистоту. Пэйган почувствовала тупую боль.

– Тогда я отвечаю – нет, – гордо произнесла она, уже чуть не воя от боли. Она отступила от него – злая, разочарованная. – Почему ты так невыносимо высокомерен?

– Ты просила меня быть откровенным. И опять ты позволила своей гордости заслонить от тебя реальную жизнь. – Он пристально смотрел на нее, пытаясь совладать со своим гневом. – Я поклялся, что не позволю тебе вывести меня из терпения.

– Тебя! Вывести из терпения?! – закричала Пэйган.

Абдулла схватил ее за руку.

– Нам пора обоим остановиться, – он с трудом овладел собой. – Нет смысла ссориться по поводу того, что произошло тридцать лет назад.

– По поводу того, что не произошло, ты хотел сказать, – возразила Пэйган с печалью в голосе.

– Того, что может произойти теперь, – мягко настаивал он, осторожно подталкивая ее к кровати.

«Он превосходно демонстрирует то, как можно, делая предложение, не сделать его», – печально подумала Пэйган.

– Абдулла, я не думаю, что подобный брак сможет когда-либо состояться.

Последние огни фейерверка погасли, и на город спустилась темнота.

– Но ты ведь согласишься поехать со мной в Канн? – он решил пойти на временное отступление.

– Если ты все еще хочешь, чтобы я поехала.

– Я думаю, мы оба должны подумать над тем, что можем потерять.

«Что он имеет в виду?» – напряженно размышляла Пэйган, точно так же, как несколькими часами раньше она прислушивалась к чьим-то шагам и не могла понять их направление. Любое направление казалось обманчивым. Но ей необходимо это понять!

– Да, я приеду в Канн, – пообещала она. – Сразу же после благотворительного гала-концерта.

12

ИЮЛЬ 1979 ГОДА

– Мы потратили дополнительно много денег на напитки, организацию приема и лотерею, – заявила шотландская герцогиня, оглядывая бальную комнату. Женщины с обнаженными плечами в ярких платьях из тафты беседовали с мужчинами в рубашках, усеянных бриллиантами, демонстрируя друг другу свои безукоризненные манеры.

Пэйган, лицо которой уже болело от бесконечно раздариваемых гостям улыбок, вполуха слушала беспокойное квохтанье герцогини о том, что в отеле едва ли хватит официантов для такого приема.

– Давно я не видела такого множества тиар, – говорила герцогиня. – Теперь ведь почти никто не носит настоящих драгоценностей. Николь Берминхем рассказывала, что, когда она в последний раз надела свои аквамарины, одна лишь страховка и оплата телохранителей обошлись ей в пять тысяч долларов, так что на следующий день она отправилась прямехонько на Кеннет-Лейн.

Пэйган встревоженно следила за стрелками часов, висевших над дверью. Еще пять минут, и ей придется произнести приветственную речь, а потом сопроводить две тысячи гостей в Королевский театр.

Неожиданно рядом с ней выросла фигура распорядителя.

– Ради Бога, простите! Можно вас на пару слов, миледи?

– Что случилось, мистер Гейтс?

– Я только что разговаривал с господином Циммером, он звонил из театра. Он сообщил, что у них там возникли какие-то технические сложности, что-то связанное с противопожарным занавесом. Поэтому он просил вас объявить гостям, что гала-концерт начнется на час позже, в восемь тридцать. Он просил не беспокоиться: ситуация под контролем, просто инженерам необходимо время.

– Как это неприятно, мистер Гейтс, – произнесла Пэйган вслух, про себя подумав: «Гребаный пожарный занавес!» – Пожалуй, я объявлю об этом прямо сейчас.

Она направилась к подиуму, взошла по ступенькам и взяла в руки микрофон:

– Дорогие леди и джентльмены…

– Занавес должен был подняться десять минут назад, но зал пуст! – в глазах Лили стояли слезы. Перед ней, прильнувшей к щели между полотнищами занавеса, простирались две тысячи пустых мест.

Распорядитель смущенно кивнул.

– Действительно, в театре до сих пор нет ни одного человека.

Даже под массивным слоем грима было видно, как исказилось от боли лицо Лили. Она нервно стащила с правой руки длинную черную перчатку.

– Я не могу в это поверить. – Она покачала головой, и три страусовых пера – корона принцессы Уэльса – затрепетали в ее прическе. – Что могло случиться? – Она прикусила нижнюю губу, пытаясь скрыть волнение, потом стала нервно оправлять телесного цвета облегающее трико.

– Не знаю, – менеджер взъерошил пятерней свои русые волосы. – Гости должны были прибыть по меньшей мере полчаса назад. Но здание совершенно пусто.

Лили в отчаянии топнула серебряным каблучком.

– Пожалуйста, проверьте билеты еще раз! Действительно ли там указано верное время?

– Мы уже проверяли. С приглашениями все в порядке. – Распорядитель выглядел совершенно беспомощным. Благотворительные гала, организованные любителями, это сущий кошмар.

Циммер обнял Лили.

– Не плачь, дорогая, а то испортишь грим. Лучше всего вернись обратно в гримерную. Сташ сейчас выяснит, что за чертовщина там произошла.

Сташ ободряюще кивнул, потрепал Лили по плечу и заторопился к служебному телефону.

Циммер не сомневался, что должно было произойти нечто из ряда вон выходящее – грандиозная катастрофа перед отелем или авария Боинга-707 в районе Пикадилли, но в его обязанности входило прежде всего успокоить звезду.

– Соберись, Лили! Ты же профессионал. В театре происходили истории и похуже. Например, убили Линкольна.

Лили слабо улыбнулась в ответ. Циммер бывал незаменим, когда на площадке что-то не клеилось. Самые сложные ситуации он улаживал буквально в секунду. И чем глубже был кризис, тем хладнокровнее вел себя Циммер.

Сташ тем временем уже появился у Лили в гримерной.

– Тайна раскрылась, – заявил он. – Они все еще в отеле, так как кто-то позвонил туда и сообщил, что из-за технических проблем представление откладывается на час. Я говорил с леди Свонн, и она обещает, что гости будут здесь самое позднее через пятнадцать минут. Они уже заказали все лондонские такси.

– На то, чтобы рассесться, уйдет еще пятнадцать минут, – заявил Циммер. – Итак, Лили, у тебя есть полчаса, чтобы успокоиться, войти в роль и разогреть ноги.

Он был прав. Лили потянулась за своими грубыми, красного цвета гетрами.

– И проверь грим, дорогая. А то слезы немножко нарушили линию глаз. И сосредоточься на роли. Забудь обо всем остальном. Предоставь это мне.

Циммер прекрасно знал, в каком смятенном состоянии духа находится любой актер перед тем, как выйти на сцену. За полчаса до поднятия занавеса актер обычно сосредоточивался только на роли, гоня от себя прочь все посторонние мысли. И в это время лучше не подходить к нему, не пытаться его отвлечь. Хороший актер ткет полотно роли из своего внутреннего «я», и это процесс, происходящий на глубинных уровнях подсознания. Да, он разучивает свою роль, репетирует ее вместе со всем остальным составом, но именно перед тем, как занавес взметнется вверх, роль становится частью самого актера. Именно в этот момент рацио отходит на второй план и уступает место подсознанию, и именно тогда все, что накопилось за время репетиций, сплавляется в единый сгусток.

Через двадцать минут раздался стук в дверь и в гримерную Лили вошли смертельно расстроенная Пэйган в кремового цвета атласном платье с юбкой в форме тюльпана и Абдулла в украшенном изумрудами воротнике.

– Я не знаю, как именно это произошло, Лили, ясно только, что кто-то попытался разрушить наш праздник. Но мы не позволим им! Через пятнадцать минут у тебя будет полный зал.

– Все это очень мило с твоей стороны, Пэйган, но тебе ведь в отличие от меня не придется сейчас выйти на сцену, и улыбаться, и пытаться сразить их всех наповал так, будто ничего не случилось.

– Лили должна теперь остаться одна, – твердо заявил Циммер, нежно выпроваживая Пэйган и ее спутника из гримерной. Они прошли через кулисы, где уже томились в ожидании истекающие потом в этой жаркой июльской ночи актеры. Циммер прошел на цыпочках через всю сцену, заглянул в щель в занавесе и обернулся к Пэйган:

– Они идут. – Потом обратился к распорядителю: – Пожалуйста, попросите ребят из службы безопасности обыскать помещение. Проверьте каждое кресло, все помещения за кулисами, все туалетные комнаты. Расчистите подступы к театру на улице.

– Но ведь это еще больше задержит представление! – воскликнул распорядитель, поклявшись себе, что никогда больше не свяжется с благотворительным гала.

– Очевидно, кто-то очень настроен против Лили, – отчеканил Циммер, – поэтому я вынужден настаивать на проверке помещения. – Он опять обратился к Пэйган: – Действительно, скверная история, и Лили в этот вечер придется туго.

– Я понимаю. И именно поэтому моя приветственная речь будет отличаться от той, что я подготовила заранее.

Пэйган шла на середину сцены, ощущая, как дрожат ноги. Сделав глубокий вдох, она шагнула за красный занавес. На какое-то мгновение ее ослепили огни прожекторов. Она подняла руку, призывая к молчанию, и увидела обращенные к ней лица в первых рядах партера. Далее зияла чернота, хотя Пэйган знала, что зал переполнен. Она улыбнулась собравшимся и начала.

– Многое может нарушить самообладание звезды. Но есть один кошмар, который неотлучно преследует любого актера: то, что никто не захочет прийти на его представление. Потому что без зрителя нет театра. – Пэйган услышала глубокий вздох, пробежавший по залу, и продолжала. – Сегодня в течение почти целого часа этот кошмар стал реальностью для нашей звезды, для Лили…

Как только Пэйган закончила речь, несколько первых хлопков тут же переросли в громоподобную овацию. Пейган заторопилась за кулисы, занавес поднялся, а прожектора погасли, оставив сцену во мгле. Потом софит направил свой луч на одинокую серебряную фигурку Лили, стоящую на верхней ступеньке лестницы.

Овации продолжались и не смолкали целые пять минут. Аудитория стоя выражала свое восхищение. Наконец Лили запела: «C'est Paris…»

– «…Можно только восхититься ее удивительным мужеством» – это «Мейл». – Агент Лили бросил газету ей на кровать, стянул с рук черные кожаные перчатки и расстегнул шерстяное пальто. – «Таймс» называет тебя наследницей Пиаф и Гарланд, а «Сан» отводит первую полосу: «Драма богини секса». Они преподносят все это как самые животрепещущие новости. У твоего гала огромная пресса.

– А ты все еще не знаешь, кто организовал эту страшную шутку?

– Все, что мы знаем о нем, – его несомненное богатство. Шутка недешево стоила.

– Кстати, о расходах. Ты не забыл отправить деньги Терезе?

На ночном столике лежали изящные золотые наручники от Ван Клифа. Пустая бутылка от Боллинье стояла рядом с перемазанным губной помадой стаканом, полиэтиленовым мешочком с ватными тампонами и коробочкой с капсулами амилнитрата. Осколки второго стакана валялись на полу рядом с роскошным нижним бельем из ярко-красного атласа с черной каемкой по краям.

На Терезе был надет роскошный черный кожаный костюм и высокие черные сапоги на четырехдюймовой шпильке. Она нежно нашептывала чудовищные оскорбления на ухо грузному мужчине, лежащему на кровати.

– Пожалуйста, остановись, – взмолился он. – Не будь так груба, я не это имел в виду.

– Ты лжешь! – Она столкнула его с кровати, и он упал прямо на осколки стакана.

На четвереньках мужчина начал отползать от кровати.

Но Тереза быстро вскочила, воткнула в его жирную извивающуюся спину свою шпильку и замахнулась черным хлыстом.

– Не бей меня, пожалуйста, не бей! – захныкал он.

– Эти туфли недостаточно блестят. Ты плохо вычистил их, – заявила она, еще раз ударив его по спине, но подумав при этом, что лучше, пожалуй, не оставлять на теле слишком явных следов.

Как заправский ковбой, она, легко перехватив хлыст, стала мерно щекотать кончиком его уши.

– Поворачивайся! – скомандовала она, сообразив, что лучше закончить со всем этим как можно быстрее, чтобы не опоздать на теннисную тренировку в престижный в Вашингтоне клуб «Потомак». Она пнула толстяка в живот.

– Вылизывай мои туфли, быстро!

Человек подчинился, и Тереза увидела, что его бордового цвета член наконец-то начал отзываться. Задумчиво она пощекотала человека по спине хлыстом, потом отбросила хлыст на кровать, а сама склонилась над капсулами и тампонами.

Она продолжала сквернословить и время от времени проводила по телу человека своей щеткой для волос, а сама тем временем оборачивала капсулы в вату и носовой платок.

– А… А… А… – кричал он в экстазе. Нагнувшись, Тереза увидела, что его дружок уже почти готов к действиям. В конце концов, он не такой уж скверный старикашка и всегда бывал достаточно щедр. Она любовно наградила его еще парой пинков. Ведь ей же платили двойную таксу.

– Ты никогда не научишься делать это по-настоящему, слышишь ты, грязная свинья? – Она отодвинула ногу и потянулась за хлыстом. Потом резко повалила его навзничь и начала стегать мясистое тело. Левая ее рука потянулась к пенису. Правой рукой она схватила бутылку из-под шампанского, с силой ударила по свертку из носового платка и протянула платок к носу мужчины. Его бросило в жар. Тереза слышала нечленораздельные звуки – хрюканье, повизгивание, стоны, а его красные свиные глазки смотрели на нее в экстазе.

«Сколько еще этот старый ублюдок сможет выдержать?» – в недоуменном раздражении размышляла Тереза. К моменту возвращения в Париж ее рука совсем отвалится.

– Будьте так добры положить это перед уходом в красную папку, – попросила Джуди. В ее офисе все нужные материалы с пометкой о назначении и конечной дате исполнения раскладывались по красным пластиковым папкам. На каждой из них стояло кодовое слово: «входящие», «в процессе обсуждения» и «исходящие». Все входящие документы рассматривались в самом начале дня, еще до редакционной летучки.

Секретарша вышла, а Джуди пододвинула к себе материалы по рекламе на август. Похоже, картина в следующем месяце будет еще более удручающей, чем в июле. Впрочем, лето всегда мертвый сезон для рекламодателей.

Раздался стук в дверь, и вошел Тони.

– Вы оставили эту папку в машине, Джуди. Мне очень жаль, что мы потеряли леди Мирабель.

Джуди удивленно подняла глаза. Том ведь говорил, что никто не знает об этом. Выходя, Тони фактически столкнулся в дверях с Томом, который в это время входил. Подождав, когда дверь закроется, Том сказал:

– О'кей, Джуди. Мы готовы к прорыву, если он состоится. Единственное, к чему я пока не готов, это сдать в залог наши часы.

Каждый вечер, когда все расходились по домам, Том в тайне от сотрудников начинал работу по подготовке журнала к возможному закрытию. Постепенно он перевел всю собственность «Вэв!» на баланс фирм, специально для этого созданных. Таким образом, все более или менее ценное – от арендованного помещения до мотоцикла мальчика-рассыльного – было спасено на тот случай, если придется начать все сначала. Том проверил контракты со всеми сотрудниками и, не ставя в известность Джуди, договорился с конкурирующими изданиями, что те возьмут на работу несколько лучших редакторов, и таким образом будут сэкономлены деньги, которые надо было бы выплатить им в компенсацию. Это была его стратегическая политика против возможного сокрушительного удара. У него уже не осталось сожаления по годам их с Джуди делового триумфа, а только твердое намерение выжить. И как он надеялся, его трезвая голова и умение вести дело позволят сохранить крышу над обоими домашними очагами. Кейт ничего не знала о надвигающейся катастрофе, но их городская квартира и загородная резиденция уже были переоформлены на ее имя. На имя его бывшей жены и двух сыновей также был переведен срочный вклад, к которому пока никто не имел права притрагиваться. Том всегда был более реалистичен, чем Джуди. И хотя он часто шел в бизнесе на риск, этот риск был тщательно выверен. Хороший картежник всегда распознает неудачу, коли уж та вздумает к нему подкрасться, и тогда он бросит карты на стол и скажет: «Привет!»

– Боюсь, что их придется расстрелять, Сулейман, причем чем скорее, тем лучше. Отдай приказ.

Генерал Сулейман, отсалютовав, вышел из комнаты. Абдулла откинулся на стуле и позволил себе на несколько минут прикрыть глаза. Он нащупал ту точку на переносице, массируя которую можно было снять напряжение. Потом он поднялся и по зеленой траве Сент-Джеймского парка двинулся по направлению к своему лондонскому посольству, вглядываясь в серую громаду Букингемского дворца. Он вернулся из Венеции два дня назад и обнаружил, что в государстве сложилась очередная кризисная ситуация.

Его предки не знали радостей и сложностей цивилизации. Их жизнь была проста, потому что ничто не могло нарушить веками создававшийся порядок: ни страсти, ни привязанности. Но чем обладали его предки-бедуины, так это величайшей роскошью свободы – их существование обусловливалось грубой реальностью и безжалостными законами пустыни, но душевно они были свободны. И неожиданно Абдулла почувствовал острую тягу к суровому умиротворению пустыни. Он тяжело вздохнул и прошел в кабинет.

– Ну что? – откинув назад тяжелые каштановые волосы, Пэйган с тревогой посмотрела на Абдуллу. Кажется, за эти два дня, пока он решал судьбу террористов, ее возлюбленный постарел на десять лет.

– Казнь. – Абдулла, избегая смотреть на Пэйган, уставился на свободный стул рядом с ней. Его насупленное лицо и защитного цвета униформа резко контрастировали с обивкой мебели из голубого шелка. – Мой отец был прав: забудь вкус милосердия, когда имеешь дело с врагом.

«Кошку не надо приучать сидеть возле огня, а бедуина – быть жестоким, – подумала Пэйган. – Жизнь в пустыне жестока, и жестоким становится каждый, кто там выживает. Существование там беспощадно, и еще беспощаднее должно быть наказание».

Пэйган понимала бедуинскую природу Абдуллы, но не знала, сможет ли она привыкнуть к нему.

– Твой отец никогда не имел дела с исламскими фундаменталистами, – заметила Пэйган, подумав про себя, что старый мошенник вообще имел дело только со своими многочисленными кузенами, которые все норовили воткнуть нож в спину друг другу.

– Это действительно так, но тогда приходилось иметь дело с другими фанатиками.

– А церковники об этом разузнают? – Пэйган понимала, что казнь террористов может превратить их в национальных героев.

– Не сразу. Когда они узнают об этом от других заключенных, будет уже слишком поздно. Трудно будет играть на событии через несколько месяцев после того, как оно произошло. А даже если эти люди были популярны в своей местности, то большего взрыва эмоций, чем при их аресте, уже не последует. Самое большее, что удастся организовать церкви, это какую-нибудь демонстрацию. Мне кажется, влияние религии наконец-то начало ослабевать. Она использует невежество людей. Но Сидону удалось преодолеть расстояние в несколько веков за тридцать лет, и то же самое можно сказать о любой стране в Персидском заливе. Но я не хочу, чтобы Сидон пошел по пути Ирана, не хочу видеть мою страну втянутой в пучину невежества и предрассудков. Мой долг привести государство в двадцатый век.

Он вскочил и в волнении заходил по комнате, вспоминая Сидон, зажатый между Арабскими Эмиратами и Оманом. Он увидел верблюдов, соседствующих с «кадиллаками» на дорогах, проложенных через пустыню, вспомнил проявляющиеся на каждом шагу следы феодальной нищеты и частично воспринятой современной изощренности.

– С тех пор, как я стал королем, я избавился от одиннадцати революционных группировок, – голос его был мрачен. – Во главе каждой из них стоял кто-нибудь из моей родни, и все они казнены.

«Неудивительно, что у Абди всего лишь один наследник», – подумала Пэйган.

– Все они хотят лишь одного – власти. И церковники тоже, с той только разницей, что предательство свое они освящают именем Пророка. Они сеют смятение и страх в народе моей страны, который, как каждый народ, ненавидит перемены. Стране действительно трудно отойти от традиционных путей развития и прийти на дорогу, проложенную западной цивилизацией. Люди предпочитают вернуться назад, в средние века.

– Но ведь тот же выбор стоит и перед тобой, не правда ли?

– Что ты имеешь в виду? – искренне удивился Абдулла.

– Ты тоже застрял между двумя мирами. Ты не можешь стать абсолютным правителем, как твой отец…

Рожденный на Востоке, Абдулла был отдан учиться на Запад, специально для того, чтобы впоследствии он смог свободно иметь дело с западными правителями. Западная половина его собственного «я» научила Абдуллу критическому отношению к народу: он отказался от одной культуры, но не был принят и другой в ее русло. В результате он чувствовал себя в изоляции, и Пэйган это давно уже поняла.

Абдулла протянул руки к Пэйган и поцеловал ее чуть вздернутый нос.

– Задачей моего отца, – сказал он, – было заставить кочевника построить дом. Потом – убедить, что в доме необходимо построить уборную. Я же, когда стал королем, должен был объяснить им, что надо стоять перед писсуаром, а не забираться на него верхом. Церковь же пытается им внушить, что писать в пределах дома – грех перед Аллахом.

У каждой женщины периодически возникает потребность переставить в доме мебель. Максина в таких случаях начинала передвигать с места на место сокровища замка Шазалль. Много лет назад она спасла их от плесени и моли, открыв шато для посещения публики. И этот представший гостям во всем своем великолепии старинный замок тогда очень помог семейному бизнесу по производству шампанского.

Когда Пэйган прибыла в шато де Шазалль, ее провели в широкую, выдержанную в желтых тонах галерею на втором этаже, которая официально именовалась «исторической», домашние же ее звали «аллея предков».

Максина, стоя на стуле в одних чулках, вовсю орудовала кухонным ножом, царапала вкривь и вкось тяжелую золотую раму.

– Что ты делаешь, Макси? – Пэйган послала ей воздушный поцелуй. – Зачем уродуешь раму?

– Я ее не уродую, а довожу до кондиции. Она теперь будет выглядеть старой и почтенной, будто провисела на этом месте несколько веков, а не три дня.

– Но в чем смысл?

– В роскоши старины, – Максина спрыгнула со стула и чмокнула Пэйган в щеку. – Именно так должны выглядеть аристократические дома. Каждый, у кого есть деньги, может позволить себе приобрести отличную новую вещь, гораздо труднее добиться того, чтобы комната приобрела тот едва уловимый флер, который возникает, когда ты видишь, что бесценная картина висит рядом с видом Сорренто – акварелью твоей прабабушки.

– Да, но рама-то здесь при чем?

– Каждый, у кого есть деньги, может купить в магазине картину в раме, сверкающей свежей позолотой. Но только в том случае, если здесь же жили многие поколения твоих предков, ты будешь чувствовать себя уютно рядом с абуссонским ковром, вытершимся по углам, ситцевыми занавесками, выцветшими от того, что провисели на этом самом окне более ста лет, и вручную расписанными китайской акварелью стенами, которые тоже уже несколько потускнели, потому что их разрисовывали в восемнадцатом веке мастера, приглашенные твоими предками из Китая.

– Но для чего это все-таки нужно?

– Снобизм, моя дорогая. На нем и строится новый стиль в декораторском искусстве. Очарования старины в доме можно добиться только в двух случаях: во-первых, если это подлинная старина, и во-вторых, если у тебя толковый декоратор.

– Ты когда-нибудь перестанешь работать, Максина?

– Но работа доставляет мне больше удовольствия, чем отдых.

– Ой, только мне об этом не говори! Ты же знаешь, как я ненавижу все, связанное с дизайном и моделированием. Если в магазине есть то, что мне нужно по цвету, вещь обязательно окажется неподходящего размера. Причем всегда. София хочет, чтобы к ее дню рождения я переделала ее спальню, а мне даже страшно об этом подумать. Она мечтает о полосатой мебели из сосны и викторианской, отделанной медью кровати.

– Я могу за это взяться, если захочешь, – предложила Максина. – Но только не полосатая сосна и медь, это слишком устарело. – Она взяла Пэйган за руку. – А теперь пойдем, я покажу тебе твою комнату, и ты расскажешь мне, зачем тебе понадобилось так срочно меня увидеть. Что такое стряслось, о чем ты не захотела говорить по телефону? Почему ты не смогла дождаться нашей совместной поездки в Канн?

– Я хотела спросить твоего совета. Но сначала мне нужно переговорить с Чарльзом.

– С Чарльзом? Господи, что ты собираешься с ним обсудить?

– Политику. Восточную политику.

После обеда Пэйган и Чарльз уселись на зеленом кожаном диване в библиотеке. Она знала, что у графа де Шазалль есть связи на Ближнем Востоке и что, женившись на Максине, он в числе прочих ее друзей познакомился и с Абдуллой.

– Чарльз, я хотела бы поговорить с тобой об Абдулле, – бодро начала она, но смутилась. – Ну, ты знаешь, Абди, плейбой западного мира.

Чарльз налил себе бренди.

– Так к нему относятся только на Западе. А в его собственной стране и вообще в государствах Персидского залива он считается храбрым и волевым лидером. – Чарльз сделал глоток. – Абдулле лучше других восточных правителей удается вести свое государство по дороге двадцатого века, пусть даже в данный момент у него возникли серьезные проблемы.

– Что ты имеешь в виду? – Вначале Пэйган слушала вполуха, но теперь ей захотелось, чтобы Чарльз рассказал больше. Теперь, когда Абдуллы не было рядом с ней, Пэйган умудрялась упоминать его имя в каждом разговоре, к месту и не к месту.

– Как и все другие обладатели нефтяных сокровищ, сидонцы смущены порядками, царящими в западном мире, и крайне озабочены своей национальной идентификацией. – Чарльз сделал еще глоток «Наполеона». – Продолжать?

Пэйган кивнула.

– Ванды фундаменталистов получают поддержку от коммунистов. Если Абдулла не сумеет совладать с этой ситуацией, будет потерян не только Сидон: красный флаг взметнется над самым важным со стратегической точки зрения участком Персидского залива.

– Я даже не представляла себе…

– Сопоставь это с иранской ситуацией, вспомни, что Хомейни вытворяет на той стороне Персидского залива, и ты поймешь: дело может кончиться тем, что исламские фанатики будут контролировать восемьдесят процентов нефтедобывающих районов в мире, а приказы им станут отдавать коммунисты.

– Неудивительно, что Абдулла так всем этим озабочен, – пробормотала Пэйган.

– Сидон – невеселое и совершенно сумасшедшее место. Впрочем, весь регион Персидского залива сейчас пребывает в полном безумии. Я вел дела с саудовскими принцами, которые надевают шелковые рубашки, пьют виски и говорят по-английски лучше, чем я. Но дома их матери и жены носят традиционные черные паранджи, под которыми – моднейшие европейские туалеты и роскошные украшения от Кристиана Диора и Картье. Женщины никогда не появляются на публике и надевают всю эту роскошь, просто чтобы выпить друг с другом чашечку чая. Да в общем, ни на что другое они и не способны.

– Что ты имеешь в виду?

– Так как они фактически отлучены от общественной жизни, у них начисто отсутствует инстинкт социальной ответственности. Так, например, они ничего не делают, чтобы помочь бедным в своей стране.

– А как, по-твоему, должна себя вести саудовская принцесса? – Пэйган старалась придать своему тону абсолютно безразличный тон.

«Ага! – подумал Чарльз. – Вот оно!»

– Она не должна проводить все свое время, уставившись в видеомагнитофон, сплетничая и поедая пирожки. Она обязана организовать поддержку детей, стариков и бедных. То есть она должна работать примерно так же, как ты работала для Центра по изучению раковых заболеваний.

– Ты действительно так думаешь? – безучастный тон сохранить не удалось. Она вскочила, нервно схватившись за вазу с пионами. Вся библиотека была уставлена пионами и розовыми геранями в вазах из голубого китайского фарфора.

На следующее утро Максина предложила подруге прогуляться по парку.

– Хочу, чтобы ты облегчила душу, – сказала она, когда они брели по лужайке. – Итак, что случилось?

– Максина, почему мужчине так трудно произнести «Я тебя люблю»? – выпалила Пэйган.

– Ma chere, они говорят это, только другими словами. Например: «Я не был бы здесь, если бы это было не так» или «Я бы женился на тебе, не так ли?».

Пэйган остановилась и молча слушала.

– Слова не имеют значения, – продолжала Максина. – Важны поступки. «Люблю» в принципе может сказать любой. Но гораздо важнее при этом, как он себя ведет.

Пэйган по-прежнему молчала. Они вошли в увитую зеленью беседку и уселись рядом с покрытой местами лишайником статуей Аполлона.

– А как ты думаешь, что скажет мир, если я выйду замуж за Абди? – произнесла она на одном дыхании.

Максина вскочила с такой скоростью, что чуть было не уронила свои солнечные очки. Значит, Чарльз был прав!

– Ты хочешь сказать, что он сделал тебе предложение?

– Да, но я пока не дала согласия. Именно поэтому я и хотела с тобой поговорить. Ты помнишь, как он вел себя… когда мы были юны. Поэтому я и не сказала «да».

– Но почему? – Максина не могла поверить своим ушам.

– Потому что, выходя замуж за Абдуллу, я также заключаю брак с его страной, его народом, его нефтяными месторождениями, его местом в ОПЕК, его коммунистическими бандами, темным населением и его униженными женщинами. – Пэйган прикусила нижнюю губу. – Я не сумею справиться со всем этим. Это до смерти меня пугает.

– Что за чушь! Вспомни, как ты сумела совладать с аудиторией в Королевском театре. Ты справлялась с болезнями Кристофера, ты собрала тысячи долларов для института по проблемам рака. У тебя уникальный дар справляться с любой ситуацией, правда, в том случае, если ты не влюблена. – Максина сняла очки и внимательно посмотрела на встревоженное лицо подруги.

– А вдруг он бросит меня, как это уже один раз случилось?

– К сожалению, очень мало женщин осознают, что после унижения жизнь продолжается. И почему он вдруг тебя бросит?

Пэйган нервно вскочила.

– Давай еще пройдемся.

Они молча зашагали вдоль высокой стены кустарника, обрамлявшей парк. И неожиданно леди Свонн прорвало:

– Я спросила его, собирается ли он сохранять мне верность. И эта скотина заявил, в общем, он дал понять… ну, короче, этот гад ответил мне следующее – не знаю, буду ли я верен тебе, так как не уверен, что это в принципе возможно.

Пэйган так точно изобразила напыщенную манеру Абдуллы, что Максина не выдержала и расхохоталась.

– Но это очень умно с его стороны и совсем не означает, что он намерен бросить тебя. Как раз наоборот! Он поступил в высшей степени честно.

Пэйган смотрела на Максину так, будто это была гадалка, предрекающая судьбу:

– Но я не думаю, что гордость позволит мне закрыть глаза на толпы юных блондинок с большими титьками. В теории, возможно, но на практике я вряд ли буду на это способна.

– Гордость всегда вставала препятствием между тобой и Абдуллой. Его яростная гордость и упрямая твоя. Неужели ты еще не осознала, что одно из достижений, которые приходят с возрастом, – это умение идти на компромиссы, умение отдавать и получать.

– Да, я это заметила у тебя и Чарльза – ты отдаешь, а он получает.

Они дошли до изящных чугунного литья ворот и повернули назад.

– Чарльз очень заботится о моем достоинстве, – гордо ответила Максина. – Ну, почти всегда. Да, у него случаются романы на стороне, но он очень рассудителен, и он никогда не унижает меня. Почти никогда.

– Да, ты именно это ставишь во главу угла – твое достоинство и спокойную жизнь. Но чем же твое достоинство отличается от моей гордости, Максина?

– Я делаю ставку на девяносто процентов пирога, а не на пятьдесят процентов алиментов. – Максина резко сняла очки.

– Ну, вот мы уже заговорили о разводе, а я еще ведь пока и не вышла замуж, – рассмеялась Пэйган, и Максина начала понимать, отчего Абдуллу иногда так выводит из себя ее очаровательное легкомыслие.

– О, Пэйган, – вздохнула она, – но ведь Абдулла тот человек, о котором ты мечтала всю жизнь. По-моему, ты должна скакать от радости при мысли, что выходишь замуж за человека, в которого была влюблена столько лет.

– Быть влюбленной и любить – это разные вещи, – ответила Пэйган. – Я не могу себе представить, что полюблю Абдуллу так же, как я любила Кристофера. Он действительно знал обо мне все. Мы доверяли друг другу и потому не боялись показать свои слабые места. Но я никогда не рискну продемонстрировать их Абди. Да и он не доверяет никому.

Вдали показались башни замка, сверкающие на солнце.

– А как насчет тех изумительных вещей, которым его обучали, когда ему было шестнадцать? – напомнила Максина.

Пэйган заколебалась.

– Когда мы в постели, технически он великолепен. Но эмоционально в это не включается. Этот каирский наставник обучил его всему, что касается эротизма, но ничего не рассказал о любви. А я не хочу, чтобы в моих отношениях с мужчиной существовал лишь секс. Я хочу тепла, доверительности и взаимной заботы.

– Но может быть, тебе удастся его изменить? – Максина допустила типичную ошибку всех женщин: предположила, что изменить мужчину возможно в принципе.

– По крайней мере я не так тупа, чтобы на это рассчитывать.

– Но если он сделал тебе предложение, а ты не уверена, что можешь его принять, почему бы вам тайно не обручиться, скажем, на полгода, так чтобы мир ничего об этом не знал? Тогда у тебя будет достаточно времени, чтобы разобраться в собственных чувствах. И эта ситуация тебе ничем не повредит.

Солнечный свет играл в окнах замка. Пэйган еще раз быстро прокрутила ситуацию в голове. Самым заманчивым в идее Максины было то, что она получала возможность отложить решение.

– Максина! По-моему, мы справились с этой проблемой, – улыбнулась она, глядя, как играют под лучами июльского солнца брызги фонтана.

13

АВГУСТ 1979 ГОДА

Оборки снежно-белого кружева мерно покачивались в такт движения бедер Санди, а ее чуть прикрытое воротником бриллиантовое ожерелье сверкало, как звезды на небе Уолта Диснея. Санди скрестила руки, отчего грудь несколько подалась вперед. «Эта отделка действительно отлично скрывает все дефекты, – подумала девушка, – но лучше все-таки, чтобы грудь была больше».

Ладонь портного опустилась ей на грудь и бережно приколола букет из атласных бело-розовых бутонов.

– Как дорого это будет стоить, Кен?

– Давай не говорить о цене, Санди, лучше скажи мне, как тебе все это нравится?

Девушка прекрасно понимала, что, когда предлагают «не говорить о цене», плата будет весьма высока. Ходили слухи, что в делах Кен был прям и быстр.

– Очень красиво, Кен, – протянула она. Никто из финалисток конкурса красоты не мог рассчитывать на победу, если бы пришлось выйти на сцену в платье, сшитом собственной мамочкой. Хотя по условиям конкурса стоимость их вечернего туалета не должна превышать двести долларов. Поэтому Кен продавал свои модели именно по этой цене, если полагал, что у девушки есть шанс занять первое место. Но, конечно, девушка должна быть благосклонна к Кену. – Я просто не могу себе представить, чтобы в целом мире нашлось платье красивее, – улыбнулась Санди одной из самых обворожительных своих улыбок. Из глубины примерочной Кен кивнул в ответ. Девушка в таком одеянии не могла проиграть.

– Отлично, – отчеканил он, – а теперь не заехать ли нам ко мне и не выпить по коктейлю?

– Конечно, Кен, это большая честь для меня. – По мере продвижения к вершине ставки все возрастали.

Пол и стены в спальне были покрыты белым мехом. На овальной кровати лежало белое кожаное покрывало, а на нем, раздвинув ноги, поместился Кен. Санди аккуратно сосала его твердый маленький член. Девушки были правы – платье оказалось самым дешевым из всех, какие ей когда-либо доводилось приобретать. Но сейчас Санди доплачивала натурой. Кен немалого хотел за свои услуги и прекрасно понимал, что на следующий день после окончания состязаний шансов у него уже не будет.

– Давай-ка поглядим на тебя. – Он провел рукой по водопаду ее золотистых кудрей и потянулся рукой к молнии у нее на комбинезоне. – Послушай, крошка, завтра тебе совершенно не о чем беспокоиться. Хочешь немного музыки? – Он нажал кнопку стоящего возле кровати проигрывателя. Долли Партон запела «Оставайся возле твоего мужчины», а Кен прошептал: – Ой, да ты тут совсем лысая – как новорожденный младенец, – и откинул ее на спину.

«Интересно, кого он собирался одурачить этим стеклянным потолком», – думала Санди, пока Кен поливал ее грудь детским лосьоном. Потом он начал медленно массировать грудь девушки, втирая в нее маслянистую прозрачную жидкость, – недаром ведь постель была застелена кожаным покрывалом.

– Дорогой, ты восхитителен, – прошептала она, когда он запустил свои пальцы с аккуратным маникюром под кружево ее трусиков.

За последующие полчаса Санди довелось побывать в самых различных позах. Она предполагала, что Кен включил спрятанную где-то видеокамеру, потому что он то стискивал грудь Санди, то массировал ей клитор, то лил лосьон себе на пенис, то прижимал девушку, то отстранялся от нее и, наконец, спросил:

– А что случилось с твоей растительностью, дорогая?

– Электропроцедура. Чертовски больно. Хуже, чем лечить зубы. Им бы следовало делать анестезию.

Кен достал сигарету.

– Ну что, договоримся?

– О чем?

– Если завтра ты станешь Мисс Мира, то тебе понадобятся еще платья и каждое ценой не менее трех тысяч долларов. – Он потушил сигарету о дно стоящей у изголовья кровати пепельницы. – От меня ты будешь получать платья за десять процентов от суммы твоего приза. И не вздумай торговаться. Это самый ходовой тариф.

– Конечно, милый! Как ты скажешь. Я ведь совершенно не разбираюсь в делах.

Кен склонился над Санди.

– А тебе и не надо разбираться в делах. Санди соскользнула с кровати и улыбнулась.

– А теперь мне пора принять душ и бай-бай. Красавицам велено хорошенько выспаться перед конкурсом. – Стоя в ванной, она быстро составила план действий. Пока Кен будет мыться под душем, она может встать на кровать и ощупать все зеркальные панели, пока не обнаружится та, за которой скрыта видеокамера. Нет, разбираться в делах ей очень даже надо уметь. Ведь в прошлом году карьера калифорнийской королевы закончилась после того, как ее парень опубликовал в порножурнале ее скандальные фото.

К третьему дню конкурса красоты на звание Мисс Мира отель «Кларенс-Плаза» в Майами был наводнен красавицами всех национальностей и цветов кожи. Как дети, играющие с любимой куклой Барби, полненькие, порой даже слишком, мамаши ухаживали за своими стройными, нарочито девственного облика дочерьми. Свежие, как клубничный йогурт, эти девушки научились быть крепкими, как кирза армейских сапог, но ритуал требовал, чтобы рядом с ними были любящие мамаши. И родительницы суетились возле своих чад, создавая торжественно-сусальную, типично американскую атмосферу праздника. Существовал негласный договор: каким бы жестоким, циничным, преисполненным ревности и честолюбивых амбиций ни был конкурс, показывать это на публике строжайшим образом запрещалось. Друг к другу девушки обращались исключительно лилейно-тихими голосками. Согласно легенде, все они были в наипрекраснейших отношениях между собой.

Мать Санди, одетая в абрикосового цвета костюм, сидела возле бассейна. Она демонстративно была озабочена тем, чтобы приделать тряпичную розу к экстравагантному платью Кена, – за самодельные наряды девушкам начисляли дополнительные очки. Санди загорала, лежа рядом с ней в купальном костюме, сшитом так, что он подходил к ее конкурсному платью, обнажая как раз те места, которые останутся открытыми и в вечернем туалете от Кена. Санди была уверена, что попадет в тройку призеров, а может быть, ей достанется и самый главный приз.

Но на то же самое рассчитывали и ее конкурентки. Загоравшая на соседнем лежаке Мисс Канада, приподнявшись на локте, спросила с подкупающим дружелюбием:

– Ты сегодня опять выйдешь с гаечными ключами?

Санди запустила руку в сумку и извлекла оттуда пару гаечных ключей из обычного набора водопроводчика.

– Ты же знаешь, милая, что я никогда с ними не расстаюсь. Это и отличная тема для разговора, и прекрасное орудие защиты. И ты увидишь, как я буду ими орудовать в конкурсе особых талантов.

– Но как ты придумала такой изумительный трюк? – Мисс Канаду просто уже тошнило при виде открытой улыбки на энергичном, с чуть вздернутым носом личике конкурентки, когда та демонстрировала свои дурацкие железяки перед взорами восхищенной толпы. Санди позволила себе на секунду стать самодовольной.

– Это не так уж сложно, если у тебя есть индивидуальность. – Она спрятала ключи обратно в сумку и потянулась за маслом для загара. Обе они знали, что «индивидуальность» – слово магическое. Именно индивидуальность пытались отыскать в конкурсантках судьи: им ведь нужна была девушка, которая сможет профессионально себя подать во время торжественных церемоний. Индивидуальность означала и способность найти три ключевых слова для определения собственного имиджа. Для Санди это было – ДОЧЬ ВОДОПРОВОДЧИКА С ЮГА.

– У Санди всегда была индивидуальность, – мамаша откусила зубами нитку и залюбовалась своей работой. – Когда она пыталась запеть, трескались стекла на окнах, она никогда не могла исполнить ни одного танцевального па, единственный ее талант – орудовать этими железяками. – Она еще раз полюбовалась платьем. – Ну вот, дорогая, все готово.

– Это самое красивое платье, которое мне когда-либо приходилось видеть, – заявила Мисс Канада, вскочив со своего лежака. – Даже не верится, милая, что оно действительно стоит всего двести долларов.

Санди появилась на сцене в огромного размера рабочем комбинезоне, с красно-белым носовым платком в кармане и гаечным ключом в каждой руке. Она выглядела свежей и здоровой. Санди начала жонглировать ключами, как палочками. Музыка зазвучала медленнее, она вытерла лоб носовым платком, помахала им и вытащила из него букетик цветов. После этого фокуса темп музыки опять убыстрился. Санди вытащила из заднего кармана своего выцветшего голубого комбинезона три металлические гайки и начала жонглировать всеми этими железками со все возрастающей быстротой. Зал ревел от восторга.

«Так что отвали, Мисс Канада», – подумала Санди.

На следующее утро Санди закапала в глаза голубые капли, чтобы они блестели, почистила зубы специальной красной пастой, чтобы они сверкали, и положила на плечи толстый слой пудры. Потом посмотрела в зеркало.

Отлично!

Затем был надет белый атласный корсет, за которым последовала нижняя юбка от платья.

– Милая, застегни, пожалуйста, – обратилась Санди к Мисс Канада и осторожно ступила в середину кружевного шедевра Кена. Мисс Канада отложила в сторону тушь для ресниц и взялась за молнию.

– Ой, Санди! Тут что-то случилось!

Санди почуяла несчастье. Схватив ручное зеркало с гримерного столика, она повернулась к трюмо, чтобы можно было рассмотреть себя сзади. Молния, вшитая на спине, была изрезана во многих местах, а когда Санди взялась за нее рукой, просто вывалилась из платья.

Санди очень хотелось бы сказать: «Дерьмо собачье!», но губы ее сами собой произнесли: «Елки-палки». Использование нецензурных выражений автоматически вело к исключению из конкурса.

«Черт подери, я же просила маму не выпускать платье из виду!» – выругалась она про себя и побежала искать распорядителя. В сущности, в том, что лучшее на конкурсе платье постарались вывести из строя, не было ничего удивительного. Тем более что на это потребовалось не более тридцати секунд.

Распорядитель оценил ситуацию мгновенно:

– О'кей, пойдешь последней.

– Мама, беги в отель и найди там кого-нибудь из техников и пусть приходит сюда с инструментами.

Когда изумленный рабочий появился в дверях, Санди извлекла из его коробки водонепроницаемый пластырь, которым обычно пользуются для срочного ремонта водопроводных труб. Это была широкая, клейкая с обеих сторон лента. Санди быстро отрезала от нее кусок длиною в двенадцать дюймов и велела матери приклеить пластырь ей на спину. Мать, ни слова не говоря, повиновалась, а потом расстелила на полу пыльную простыню. Придерживая белые оборки на груди, Санди легла на простыню лицом вниз. И пока мамаша держала края разреза, чтобы они правильно сошлись, Мисс Канада ходила у нее по спине босыми ногами, до тех пор пока пластырь не скрепил обе стороны. Потом они обе помогли Санди подняться. «Слава Богу, что я действительно дочь водопроводчика», – подумала Санди, а вслух произнесла:

– Спасибо вам большое. Я, конечно, не могу глубоко вздохнуть, но во всем есть свои положительные стороны – у меня ведь теперь последний номер. – На конкурсах красоты существовало глубочайшее убеждение, что у девушки, выходящей последней, наибольший шанс произвести впечатление на судей.

Сидя за судейским столом, Джуди и Лили наблюдали за бесконечным потоком выходящих на сцену конкурсанток. Все они очаровательно улыбались, у всех лица были свежи, как только что созревший персик, а кожа имела цвет миндального масла.

– Не могу понять, почему они выбрали Майами в августе, – прошептала Лили.

– Политика, политика, – тоже шепотом ответила ей Джуди, прилетевшая на конкурс из Европы. Обе женщины договорились между собой, что не останутся в Майами ни секундой больше, чем потребуется. Стоило им только выйти за пределы оборудованного супермощными кондиционерами отеля, как платье становилось тут же абсолютно мокрым от пота и казалось, что энергия просто улетучивается из организма.

Во время финала, когда конкурсантки вышли в нарядных вечерних платьях, публике впервые предстояло услышать, как девушки разговаривают. С каждой из конкурсанток предварительно проводили собеседование, чтобы определить, есть ли у нее индивидуальность. Иными словами – сможет ли она во время ток-шоу предстать перед судьями находчивой и очаровательной собеседницей.

Неожиданно зал изнемогающих от жары людей глубоко вздохнул – на сцене появилась Санди в платье, как казалось, целиком состоявшем из потока струящихся кружев.

– Расскажи нам о себе, Санди, – попросил ведущий, протягивая ей микрофон.

Девушка одарила судей лучезарной улыбкой:

– Я изучаю социологию и хочу стать учительницей. Просто потому, что люблю детей. – «Здесь нужна пауза», – подумала она.

– А это дивное платье, которое на тебе надето… – Ведущий вновь сунул микрофон прямо Санди под нос.

– Обычно я сама шью свои туалеты, но на этот раз мне помогала мама. – Санди была краткой, полагая, что ответы лучше не растягивать. Она послала матери воздушный поцелуй.

– А что ты делаешь в свободное время, Санди?

– Катаюсь на водных лыжах, танцую и хожу на вечерние курсы по домашней инженерии.

– Домашней инженерии? – ведущий заглянул в свою шпаргалку. – А что это такое?

– Честно говоря, я думаю, что это всего лишь красивое название для курсов водопроводчиков, – доверительно рассмеялась Санди. – Мой отец водопроводчик, и он обучил меня всему, что умеет. Думаю, что, когда я выйду замуж, я сумею сама установить стиральную машину. – Последние слова утонули в громе аплодисментов.

– Позволь мне спросить, ухаживает ли уже за тобой кто-нибудь?

– Вы имеете в виду, есть ли у меня парень? – Санди приблизилась к микрофону, чтобы зал слышал ее взволнованное дыхание. – Нет. Жизнь полна самых разных возможностей, и я хочу использовать их максимально.

– И теперь последний вопрос: скажи нам, за что ты любишь свою страну?

Все конкурсантки заранее по нескольку раз репетировали свои ответы, но слова Санди звучали так, будто только что пришли ей на ум:

– Потому что Америка действительно красива, действительно доброжелательна и действительно свободна. Я верю, что Америка – страна огромных возможностей, и моя судьба тому доказательство. Моя мать – танцовщица из Швеции, а мой отец – ирландец и приехал в Америку еще ребенком. И если бы не Америка, они бы никогда не встретились. – Санди намеренно отвернулась от ведущего и посмотрела прямо в камеру. – Хей, папа, мама, я рада, что вы выбрали Америку!

Зал буквально взорвался аплодисментами. Многие хлопали стоя, вытирали слезы умиления. Санди мысленно прикинула в уме свои шансы. Мисс Судан была похожа на статуэтку с миндалевидными глазами, и к тому же судьи обычно питали особую слабость к странам «третьего мира». Опасной была и Мисс Шри-Ланка, выступавшая в своем национальном костюме из ультрамаринового шелка, вся, вплоть до щиколоток стройных длинных ног, увешанная браслетами.

Пока десять взволнованных девушек спускались по лесенке за сценой, Санди размышляла о том, почему на конкурс попала Мисс Канада. Обычно на подобных состязаниях столь близких соседей, как США и Канада, старались не сталкивать. «Может быть, за Канаду хлопотал кто-нибудь из сильных мира сего, может быть, кто-нибудь из организаторов кому-то что-то должен», – размышляла Санди, приподняв юбку и осторожно ступая по грязному полу за кулисами.

Пока публику развлекали вышедшие на сцену танцовщицы в костюмах из лазурного шифона с блестками, жюри удалилось на совещание. Отколов пурпурную хризантему от лацкана своего кремового шелкового жакета, Джуди еще раз припомнила всех финалисток: трех нордического типа, трех – испанского, трех чернокожих и одну восточную девушку. Она прекрасно понимала, что смешение цветов кожи в финальном построении столь же необходимо, как чередование цветов во фруктовом мороженом.

Известный фотохудожник выступил первым.

– Голосую за Судан, – не терпящим возражений тоном заявил он. – Она невероятно фотогенична, у нее отличное самообладание, и она раскованна.

– Судан нам не слишком подходит, – быстро прервал его представитель фирмы «Мирабель». В переводе на обычный язык это означало, что косметика фирмы не рассчитана на смуглый цвет кожи. – Мы отдаем голос за Америку – она абсолютно профессионально держится перед микрофоном.

– А как насчет Шри-Ланки? – спросила Лили. Несколько судей покачали головами:

– Она не сможет быть на уровне в ток-шоу.

– Голосую за Италию, – заявил представитель Голливуда.

– Италия старовата для нас, – заявил агент «Мирабель», и это означало, что кожа двадцатитрехлетней Мисс Италия уже утратила детскую свежесть и косметика знаменитой фирмы не будет смотреться на ней безупречно. – К тому же Соединенные Штаты – именно тот тип, на который мы собираемся делать ставку в следующем году, – добавил он.

Еще минут двадцать прошло в спорах, затем члены жюри приготовили карточки для голосования и опустили их в специальную корзину, после чего распорядитель торжественно объявил:

– Победили Соединенные Штаты, на втором месте – Судан, на третьем – Италия.

Раздался призывный звук фанфар, и собравшихся в зале и на сцене известили о том, что Мисс Мира-1979 стала Мисс Соединенные Штаты – мисс Санди Бауривер из Луизианы. Санди выглядела совершенно ошеломленной. Потом, смахнув с уголка глаза воображаемую слезу, она позволила распорядителю возвести ее на трон королевы.

«Добилась», – подумала Санди, когда на голову ей водрузили бриллиантовую диадему.

Джуди подписала счет за два стакана свежего лимонного сока и повернулась на лежаке, подставив солнцу спину. Лили привстала и высыпала оба пакетика с сахаром в свой стакан. Таким образом и страсть Лили к сладкому, и любовь Джуди к горькому вкусу были удовлетворены. За десять месяцев совместной жизни такое обхождение с лимонным соком стало уже их семейным обычаем.

Лили потянулась.

– Ну и жара! Пойду еще разок окунусь. – Она вскочила и побежала к морю.

Джуди увидела небольшую, из змеиной кожи косметичку Лили, застрявшую между двумя их лежаками. Замок раскрылся, и содержимое вывалилось наружу. Наклонившись вперед, Джуди осторожно счищала пыль с блеска для губ, носового платка и пустых почтовых открыток. Потом она подняла авиаконверт и застыла, увидев никарагуанскую марку и адрес, написанный знакомым почерком Марка.

Конверт был заклеен, но заклеен плохо – лишь слегка прихвачен посередине. Джуди стала осторожно его открывать. Она просто не могла с собой совладать. Приоткрыв наконец конверт, она смогла разобрать только два слова – «любовь» и «беспомощный». В этот момент сзади раздался голос Лили, и Джуди мгновенно сунула письма обратно в косметичку.

– Все без толку. Я-то думала, что они оставят меня в покое, когда все кишмя кишит королевами красоты. Пойду в помещение – под кондиционер. – Лили сняла свою красную купальную шапочку, темные очки и отправилась к отелю.

Джуди перевернулась на живот и уткнулась лицом в полотенце, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы. Слава Богу, Лили уезжает завтра обратно в Европу.

«Слава Богу, эта гонка всего на пятьсот километров», – думала Лили, прищуривая глаза от солнца, нещадно припекавшего белые ряды трибун.

Солнце здесь было почти таким асе сумасшедшим, как в Майами на прошлой неделе. Единственная разница между гонками в Поль Рикардо и проходившими в Англии – то, что французские болельщики не так скверно одеты, как англичане, а вся округа завалена пустыми бутылками от вина, а не банками из-под пива. Все остальное было очень похоже. Точно как и в Англии, на сувенирных лотках продавали безвкусные шапочки БМВ, жакеты «Феррари» и рубашки «Ланча»; и участники соревнования были те же и в тех же машинах; да и шум на трибунах стоял точно такой же.

Лили с вожделением смотрела на зеленеющие вдали холмы и, кажется, отдала бы сейчас все, чтобы только оказаться в прохладной тени деревьев, а не изнывать от жары на раскаленных трибунах. Мимо пронеслась «спеар», похожая на гигантское черное насекомое. Лили взглянула на секундомер. На две секунды быстрее, чем все прежние показатели. Если повезет, они еще успеют окунуться до обеда.

Из репродуктора послышался голос комментатора:

– К середине дистанции лидирует Вернер Хентцен в «порше», за ним идет Динетти, а следом Готье в «ланче»… Но вот «ланча» обходит Иглтона на «спеар» и рвется дальше вперед…

Лили зевнула, достала заглушающие шум наушники и вытащила из своей кожаной охотничьей сумки новый сценарий. Его только сегодня прислали ей из «Омниум пикчерз». Роль Елены Троянской казалась Лили невероятно привлекательной, а после Мистингетт она была готова к съемкам в новом мюзикле.

Вместе со сценарием из сумки вывалился синий авиаконверт. Лили вздохнула. Сегодня утром она успела сунуть конверт в сумку до того, как Грегг его увидел. Марку был известен секретный код, изобретенный ею, чтобы избавить себя от потока писем поклонников, а потому послания Марка до нее доходили. Но она рвала их на мелкие кусочки, не читая. «Это единственное, что я могу сделать», – подумала Лили, развеивая по ветру кусочки голубого конверта. Потом она углубилась в сценарий.

К тому времени как король Агамемнон разбил шатер под стенами Трои, «спеар» уже сражалась с «порше» за лидерство, а голос в репродукторе уже почти кричал:

– За три крута до конца гонки «спеар» уже буквально висит на хвосте у «порше», а тот отчаянно пытается сохранить лидирующую позицию…

Когда Парис выслушивал пророчества Кассандры, репродуктор просто захлебывался:

– Теперь «спеар» и «порше» идут буквально на одном уровне… И Иглтон обходит «порше»! За один круг до финиша «спеар» выходит на первое место…

Отделенная от мира наушниками, Лили не знала, что Грегг повел гонку. Не знала она и того, что, пока триумфатор Гектор устало снимал доспехи, Грегг вновь уступил лидерство «порше».

Но после того как гигантский деревянный конь пересек ворота Трои, зрители на трибунах вскочили, и это отвлекло Лили от сценария. Она сняла наушники, и до нее донесся возбужденный голос комментатора:

– …«Спеар» вновь догоняет «порше»… Они идут вровень… Впереди финишная прямая… и… Да!!! Впереди «спеар». Победил Грегг Иглтон!

Грегга буквально вытащили из машины, начали качать, поить шампанским, потом его перецеловали все девушки, принимавшие участие в рекламной кампании нового коктейля, опять полилось шампанское, а потом защелкали камеры фоторепортеров и Грегга начали снимать одного и в обнимку с Лили. Когда был сделан последний снимок, Грегг и его команда заторопились к стоянке трейлера. «Спеар», покрытую плотным слоем красноватой пыли, осторожно закатили в трейлер два механика. Грегг залез в машину, чтобы переодеться и принять душ в крошечной кабинке, расположенной за кабиной водителя трейлера, а механики отправились на заправочно-ремонтный пункт собирать инструменты.

Через пять минут Грегг уже выскочил из кабины. Его волосы все еще были влажными после душа.

– Дай ей отдохнуть, дорогой, – попросила Лили, прекрасно знавшая, что Грегг просто не может пройти мимо «спеар», чтобы не залезть в мотор и не начать там что-то усовершенствовать.

Лили поднялась в душный, пропахший машинным маслом кузов трейлера и, повернувшись к Греггу спиной, не заметила, каким возбужденным блеском загорелись его глаза, когда он закрывал за ней дверь.

– Грегг, не дури! Здесь кромешная темнота! – Лили решительно повернулась к выходу, но сильные руки Грегга остановили ее. Он жадно поцеловал ее и осторожно положил на кожаное сиденье водителя.

– Прекрати, Грегг! Здесь жарко, как в печке!

– Не могу прекратить. Я хочу тебя сейчас! – Он еще крепче впился в ее губы и стащил с Лили льняной сарафан, под которым она была совершенно голая. Запах машинного масла обычно вызывал у нее тошноту, но сейчас он показался Лили невероятно эротичным и возбуждающим. Грегг весь покрылся потом, когда тела их встретились, и Лили почувствовала, как ее накрывает теплая волна наслаждения.

– Какой бес в тебя вселился? – прошептала она.

– Победа, – ответил Грегг. – Это действительно перелом.

– Какой прекрасный вид! – Пэйган вспрыгнула на парапет наверху орудийной башни замка Абдуллы и указала рукой на холмы Французской Ривьеры. Ее свободное красное платье из хлопка развевалось на ветру, подобно флагу, когда она, повернувшись к Максине, говорила:

– Ну, ты рада, что приехала? Могли бы мы подумать тогда, в Гштаде, что и через столько лет останемся подругами?

Максина пожала плечами.

– Может, от нашей дружбы ничего бы и не осталось, живи мы по соседству. А сейчас мы просто не надоедаем друг другу и не требуем большего внимания и поддержки, чем могли бы или хотели бы дать.

– Возможно, секрет дружбы в том, чтобы не стараться быть слишком уж дружелюбным.

Они стали спускаться по широкой мраморной, покрытой роскошными коврами лестнице.

«Какая жалость», – вздохнула про себя Максина, заметив, что яркие гобелены, висящие на стенах, были всего лишь подделкой прошлого века – им недоставало очарования выцветших красок и благородной сдержанности настоящей старины. «Интересно, а что подумают слуги, если я возьму и скачусь вниз по перилам?» – усмехнулась она про себя, а вслух произнесла:

– Легко быть подругами в школе, когда все живут более или менее схожей жизнью. Но потом все мы ступаем на разные дороги, и на некоторых из них значится: «Вход воспрещен». – Она подняла изысканное металлическое забрало от средневекового шлема и раздраженно прошипела что-то себе под нос.

– Не знаю, где Абди раздобыл этих декораторов, но они умудрились позолотить все – от выключателей до перил. А у всей мебели ножки в форме клешни, так и кажется, что они вот-вот поползут по полу.

– Я знала, что тебе это не понравится, – ответила Пэйган, когда они проходили мимо зеленого малахитового столика, окантованного бронзой и поддерживаемого двумя массивными золотыми херувимами. – Но будет еще хуже.

Когда они проходили через салон на террасу, Максина действительно на мгновение онемела.

Абдулла уже махал им с края бассейна.

«Как он постарел», – подумала Пэйган, заметив седые пряди в его густых черных кудрях и глубокие морщины, прорезавшие лоб.

В тот вечер в темной глубине террасы Абдулла притянул Пэйган к себе и поцеловал. Она почувствовала аромат старомодного с ванильным привкусом одеколона, которым он пользовался, и запах турецких сигар.

– Ну как ты решила, Пэйган?

– Мне необходимо время, чтобы привыкнуть к этой мысли, – торопливо и нервно заговорила она. – Я тревожусь, ведь это будет очень тяжело не только для тебя и меня, но и для твоей страны, если… ничего не получится. Я бы хотела… ну в общем, не будешь ли ты возражать против секретной помолвки сроком на полгода?

Он опустил руки так стремительно, что она едва не упала.

– Секретной! Ты стесняешься меня, Пэйган?

Пэйган почувствовала, как от волнения к горлу ее подступает тошнота.

– Нет. Просто я боюсь будущего, Абди.

– Но страх – плохой проводник по жизни. Кто не рискует, тот не пьет шампанское. – Темный силуэт Абдуллы четко вырисовывался на фоне темнеющего неба. – Мне жаль, Пэйган, но я не могу принять твое условие.

– Но я хочу быть уверенной! – Она ударила кулаком по коленке.

– О, Пэйган, никогда ни в чем нельзя быть уверенным, – голос Абдуллы звучал опустошенно и почти трагично. – Жизнь – это цепь из рискованных ситуаций. И ты либо открываешь дверь с табличкой «риск», либо навсегда остаешься на грядке с капустой.

– Но, Абди, ты требуешь слишком многого. Ты же хочешь обладать всею моею жизнью.

– Да, Пэйган, я прошу многого. Но я и предлагаю многое. Мне жаль, что ты не можешь этого принять. – И он пошел прочь, оставив Пэйган одну на опустевшей террасе.

14

1 СЕНТЯБРЯ 1979 ГОДА

В своем филадельфийском офисе Куртис Халифакс молча следил за выражением лица их семейного адвоката, когда тот читал телеграмму. Вопреки ожиданиям Куртиса, разговор с Харри оказался даже не таким трудным, хотя тот и поднял высоко брови, выслушав страшную тайну клиента. Но ведь семейные адвокаты привыкли держать скелеты запертыми в шкафах. Куртис откинулся на спинку кожаного кресла и облегченно глубоко вздохнул: наконец-то он хоть кому-то сумел об этом рассказать.

«Дорогой папочка, если ты не заплатишь десять миллионов долларов в течение пятнадцати дней, они убьют меня. Заплатить надо в Стамбуле. Все указания отправят матери в отель. С любовью, Лили», – прочел Харри и вновь с удивлением поднял брови.

– Куртис, эта телеграмма будто позаимствована из какого-нибудь голливудского боевика. – Он перечитал телеграмму вслух. – Ты уверен, что это не чья-то дурацкая шутка?

– Уверен. Я уже говорил с ее матерью.

– Это та самая Лили, кинозвезда»? Куртис кивнул.

– Ты уверен, в смысле… нет никаких сомнений, что отец именно ты?

– Никаких, – покачал головой Халифакс. – Я знал о девочке с самого ее рождения. Она жила у приемных родителей в Швейцарии, а когда ей исполнилось шесть, и матери и мне сообщили, что она погибла.

Харри медленно потягивал коктейль. Ничего удивительного, что бездетный мужчина в возрасте Куртиса гордится тем, что у него есть внебрачный ребенок. Но клан Халифаксов неукоснительно чтил семейные традиции, к тому же всей Филадельфии было известно, что из себя представляет Дебра, так что в случае разглашения тайны грандиозного скандала не избежать. Миссис Халифакс просто окончательно слетит с тормозов.

– Куртис, ты уверен, что действительно готов пойти на все это? Готов лететь в Стамбул? И как ты объяснишь происходящее Дебре?

– Это как раз не проблема. Я ведь часто летаю по делам в Европу. И Дебра ничего не будет иметь против, ей важно только, чтобы я успел назад к приему, который устраивают Чизы в честь Дня Благодарения.

Харри поднял взгляд на висящие вдоль стен портреты предков Куртиса.

– Мой совет – учесть, что нежелательные подробности слишком часто выплывают на свет божий. Так может случиться и с историей о твоем внебрачном ребенке.

Куртис знал, что под «нежелательными подробностями» адвокат имеет в виду серию крупных займов, выданных их банком компании Джуди Джордан, а Харри тем временем продолжал:

– Куртис, это случилось так давно. Почему бы не предать все забвению?

– Как бы далеко ни отходила в прошлое эта история, я никогда не перестану сожалеть о том, что скверно обращался с ее матерью. – Куртис перегнулся через стол и взял телеграмму в руки. – Все очень просто. Моя семья воспитала во мне чувство ответственности. И потому я ощущаю ответственность за собственную дочь, которая попала в беду.

– Но ты же сказал, что никогда даже не встречался с этой женщиной!

– Я хотел встретиться с Лили. – Куртис вспомнил прошлый октябрь и его свидание с Джуди в полумраке нью-йоркского ресторана. Он возмущенно показал тогда мисс Джордан вырезку из «Нью-Йорк таймс» с рассказом о жизни Лили. Зачем, интересно, Джуди выдумала историю о погибшем британском солдате, спросил он тогда, если отец девочки он, Куртис Халифакс Джуди объяснила, что боялась нанести удар семейной жизни Халифаксов. Что сделала бы Дебра, узнай она о внебрачной дочери Куртиса? Каким образом появление бывшей порнозвезды в орбите клана Халифаксов повлияло бы на социальное положение супруги Куртиса в Филадельфии? И как отнеслась бы Дебра к тому, что дочь ее мужа – одна из самых красивых женщин мира, ведь для Дебры проблемы внешности всегда были чрезвычайно болезненны: если только она не погибнет голодной смертью, то наверняка проведет всю оставшуюся жизнь в косметологических клиниках.

– Ты должен защитить Дебру. – Как и всегда, Джуди мягко сыграла на его чувстве вины. – Оставь Лили в покое.

Куртис заколебался:

– Но она же моя…

– В конце концов, однажды ты ее уже оставил, не так ли? – прервала его Джуди. – Ты сделал свой выбор много лет назад. Да, ты не знал тогда, что выбираешь одиночество с Деброй, но я-то знала, что именно одиночество ты уготовил мне.

Адвокат, глядя на фотографию деда Куртиса в серебряной рамке, стоящую на крошечном столике красного дерева, казалось, уловил течение мыслей клиента:

– Представляешь, что будет с Деброй, если эта информация просочится?

– Послушай, Харри, я обратился к тебе для юридического обеспечения моих действий, а совсем не для того, чтобы ты взял на себя роль гида по моей семейной жизни. – Неожиданно Куртис стал очень похож на деда с фотографии.

– Куртис, но если ты признаешь свое отцовство, то станешь уязвимым для…

Куртис нетерпеливо прервал его:

– Харри, я слышу все, что ты мне говоришь, но я принял свое решение. Теперь давай подойдем к этому делу с логической точки зрения. Как нам найти необходимую сумму?

– Если даже нам удастся ее быстро собрать, ты не сможешь выдать ее похитителям, не нарушив закона, потому что правительство против того, чтобы поддаваться шантажу со стороны преступников. Так что, переведя деньги из страны, ты поступишь незаконно.

Но Куртис вновь проявил упорство, унаследованное от деда.

– А как насчет наших багамских операций, сколько денег мы можем получить оттуда? К тому же у нас есть собственность в Рио и отделение в Токио. Не станешь же ты уверять, что мы не сможем набрать нужную сумму за пределами страны!

Харри казался смущенным.

– Мой совет – потянуть время, – сказал он. – И Лили, и ее мать влиятельные люди, имеющие влиятельных друзей. Возможно, к тому моменту как ты прилетишь в Стамбул, окажется, что турецкая полиция уже ее освободила.

Куртис уронил почти совсем седую голову на руки.

– Надеюсь, ты окажешься прав, Харри. Но если нет – собери сколько сможешь по бразильским договорам об аренде и перешли деньги в Стамбул. Что бы ты ни говорил, я вылетаю туда сегодня вечером. Я чувствую себя полным кретином, сидя здесь за этим гребаным столом, когда моя дочь находится в опасности.

За двадцать лет Харри ни разу не слышал, чтобы Халифакс сквернословил.

– О'кей, Куртис. – Он поднялся с места. – Но постарайся держаться в рамках закона. Не хотелось бы, чтобы мне пришлось выступать в команде твоей защиты.

2 СЕНТЯБРЯ 1979 ГОДА

– Прекрати бить тарелки, Мэгги, я все объясню! – Энджелфейс едва успел спрятаться за дверцу кухонного шкафа, когда в него полетел дорогой, ручной работы керамический чайник.

– Я уже по горло сыта твоей гнусной ложью! – заорала Мэгги, снимая с полки великолепную итальянскую супницу и запуская ею в мужа. Возле укрытия Энджелфейса уже выросла порядочная гора черепков, а кухонные полки почти опустели. – Ты лгал мне каждый день нашего брака! И почему я должна верить тебе сейчас? – Красное блюдо полетело вслед за супницей.

– Так тебе, дрянь, и надо за то, что шаришь по моим карманам!

– Я всего лишь искала травку. А если бы не это, я никогда не наткнулась бы на эту чертову телеграмму: «Дорогой папочка! Если ты не заплатишь им десять миллионов гребаных долларов, они в течение пятнадцати дней меня убьют!» – Мэгги взялась было за кухонный комбайн, но передумала и потянулась к кофеварке. – Ты не полетишь в Стамбул, Энджелфейс, и ты не станешь платить им деньги за эту долбаную порнозвезду.

– Мэгги, я уже говорил тебе, что понятия обо всем этом не имею.

– А я понятия не имела, что у тебя есть десять миллионов долларов, – завизжала Мэгги, – иначе никогда не подписала бы этот проклятый брачный договор! – Мэгги перебила уже все, и кухонные полки были девственно чисты.

Энджелфейс выглянул из своего убежища:

– Мэгги, будь благоразумна. Конечно, у меня нет десяти миллионов долларов. Более того, я удавлюсь за каждый пенни, который у меня есть.

Мэгги с трудом подняла кухонный комбайн и метнула его в сторону мужа. Машина попала в дверь, оставив внушительных размеров царапину, и, рухнув на пол, разлетелась вдребезги.

Энджелфейс знал, что у Мэгги больше не осталось снарядов. Осторожно он вышел из укрытия.

– Послушай, я совершенно не собираюсь ни платить выкуп за Лили, ни лететь в Турцию, ни связываться с гребаной турецкой полицией. – Он пробирался через груду черепков – уже седьмое поколение кухонных сервизов, павшее жертвой гнева Мэгги со времени их женитьбы. – А теперь поклянись, что никому не расскажешь о телеграмме.

– Может, расскажу, может, нет.

– Лучше уж воздержись, ты, тупая тварь! – Энджелфейс бросил на жену свирепый взгляд. Она поднялась на цыпочки и изо всех сил ударила его по лицу. Он схватил ее за руку и оттолкнул. Но Мэгги не смутилась, глаза ее по-прежнему возбужденно сверкали. Энджелфейс резким движением разорвал ее рубашку, обнажив грудь.

– Подожди, я тебя проучу, – пробормотал он, чувствуя, как напрягается его член. Но Мэгги свободной рукой выхватила из мойки тяжелую железную кастрюлю и ударила мужа по голове.

Взревев от ярости, он резко хлестнул ее по лицу. Отлетев к стене, Мэгги больно ударилась о нее головой и осела на пол.

Энджелфейс отпрыгнул за противоположный конец черного кухонного стола – так, будто он хотел создать барьер между собой и женой.

– Тебе не стоило шарахать меня железным горшком. Это уже не шуточки, – пробормотал он.

Мэгги молча всхлипывала, и кровь тонкой струйкой текла из ее разбитой губы.

– Это не было забавно, Мэгги.

Она подняла лицо, все перемазанное тушью и губной помадой вперемешку с кровью.

– Вытри лицо и иди сюда, – процедил он сквозь зубы. Поднимать ее он не собирался.

Мэгги с трудом привстала и подошла к нему. Слизывая кровь с ее лица, он тихо шептал:

– Мне жаль, дорогая, но тебе не стоило так меня провоцировать. – Он осторожно приподнял то, что еще недавно было рубашкой Мэгги, и стал вытирать тушь и губную помаду с носа и щек жены. Потом как бы невзначай притронулся к ее соску и дружелюбно улыбнулся. – Насколько мне известно, Мэгги, сотни моих детей разбросаны по всему свету. Но ни до кого из них мне нет никакого дела. – «Конечно, я чертовски доволен, что одна из моих дочерей оказалась самой красивой женщиной мира, – подумал он. – Но Мэгги лучше об этом не говорить. А то она, пожалуй, и в самом деле постарается меня прибить».

Неторопливо он начал расстегивать молнию на джинсах.

– Ты же знаешь, как цыпки меня преследуют, Мэгги. Просто ложатся штабелями прямо у двери гримерной. Но это все было до того, как мы с тобой встретились. – Запустив руку ей в джинсы, он нежно массировал ее ягодицы. Мэгги была такой крошечной, что ее попка почти целиком умещалась в его ладони. – Ты знаешь, у меня хороший аппетит. – Он поймал ее руку и опустил себе в штаны. – И ты знаешь, что тебе это нравится, малышка.

Не разжимая объятий, они поднялись в спальню и упали на черные простыни неубранной кровати.

Через пару часов, когда слуга-филиппинец убрал следы погрома на кухне, а Энджелфейс заперся в студии звукозаписи со своим оркестром, Мэгги, привстав на кровати, закурила сигарету с травкой, взяла телефон, сделанный в виде Микки Мауса, и набрала номер Джоан, своей лучшей подруги.

– Прямо не знаю, что делать, Джоан, – простонала она без всякого вступления. – Он опять устроил мне грандиозную взбучку и даже, по-моему, вывихнул запястье. Как ты думаешь, на этот раз мне надо уйти?

Джоан спросила, с чего все началось, затем они долго обсуждали обрушившееся на Лили несчастье и то, как следует Мэгги вести себя по отношению к приемной дочери, которая гораздо красивее, чем она сама, и к тому же куда более знаменита.

На следующий день в восемь утра, когда Энджелфейс, едва продрав глаза, потянулся за бренди, а Мэгги пребывала еще в крепких объятиях сна, Джоан позвонила автору рок-колонки в одной из лондонских газет. В одиннадцать утра главный редактор принял решение дать материал на первую полосу, а несколько часов спустя продавцы газет кричали по всему Лондону: новая сенсация – похищение Лили.

Богиня раскрыла свой чувственный красный рот так широко, будто собиралась послать чистейшее «до» под своды «Ла Скала», а потом решительно сомкнула губы вокруг пениса. Медленно она продвигала рот все дальше по гладкой плоти. Не без гордости Богиня подумала о том, что вряд ли какая-нибудь другая женщина, как бы молода и красива она ни была, сможет справиться с этим так же хорошо. Двадцать лет практики позволяли ей держать ритм и безошибочно чувствовать, если она вдруг начинала действовать слишком медленно, слишком быстро или слишком нежно (наиболее частая жалоба мужчин). Спирос неожиданно дернулся, и Богиню чуть не стошнило – чего обычно не случается, если не терять сосредоточенность. В идеале у мужчины должно возникнуть ощущение, что его член сосет новорожденный теленок.

Неожиданно Богине полезли в голову мысли о телятах, котятах, щенятах… Потом у нее возникло ощущение, что она смотрит на саму себя, лежащую на кровати, откуда-то с потолка комнаты. О Боже! Что же это она делает? То, что происходило сейчас на кровати, не было актом любви, но, скорее, аккуратным и расчетливым актом самоотречения, чувственной взятки, ее последним козырем, выложенным из страха потерять Спироса и все с ним связанное. Ее любовь не была больше любовью, это был страх – страх быть покинутой, страх публичного унижения. Она стала сосать интенсивнее. Интересно, сколько времени это еще будет продолжаться? Она попробовала считать толчки. Десять… двадцать… сорок… Она уже чувствовала спазмы в горле.

Томные молодые люди, окружавшие Богиню, когда она была самой обожаемой в мире дивой, теперь хихикали над тем, что ее изумительный голос пропал из-за вреда, наносимого связкам упражнениями в спальне. Но облетевшие все театры мира сплетни о ее романе с обоими братьями-судовладельцами Богиню больше не волновали. Она уже смертельно устала от всего этого цирка, от этой обожающей ее публики, готовой требовать крови с тем же энтузиазмом, что и поднятия занавеса в тридцатый раз. Буэнос-Айрес обернулся кошмаром. Она отлично провела первую половину выступления, но потом, на арии Нормы, не смогла взять верхнего «до» и с почти трусливой поспешностью перешла на нижние ноты регистра.

Тогда был свист, глумление, взрывы смеха. Прочитав на следующее утро рецензии, Богиня отменила оставшуюся часть турне и отправилась обратно в Европу, где нашла убежище на яхте «Персефона», дрейфующей в районе Греческих островов. Прошлой ночью она вновь воссоединилась со Спиросом. И теперь единственной ее мечтой было скрыться от мира и обрести покой с этим человеком в каком-нибудь из частных его владений – на яхте или на острове. Ей хотелось забыть, что когда-то она была примадонной, забыть беспокойство, гложущее чувство ответственности и даже сладость аплодисментов. Она мечтала лишь об одном – проводить дни в сексуальных грезах, а ночью чувствовать, как он входит в ее изголодавшееся тело, чтобы уютно устроиться в этом великолепно оснащенном укрытии.

– Я уже забыл, как это великолепно – быть с тобой, – произнес Спирос, опуская узловатые пальцы на ее пышную грудь и с силой сжимая соски.

«Зато я ничего не забыла», – подумала Богиня, вспоминая, как она жила будто в тумане, после того как Джо Старкос, словно загипнотизированный, оставил ее ради этой сучки, Лили. Это произошло однажды вечером, и вначале Богиня почувствовала лишь оцепенение боли, вылившееся затем в бурное отчаяние. Недели, а потом и месяцы Богиня жила в состоянии транса от обрушившегося несчастья и унижения. В конце концов она впала в апатию: ей не хотелось вставать с постели, одеваться, куда-то ходить и кого-то видеть. И когда пришла весть о гибели Джо в автокатастрофе, Богиня, вопреки ожиданию многих, не стала биться в истерике: она оплакала любовника уже давно.

И однажды, вскоре после смерти Джо, горничная внесла в ее комнату корзину, заполненную свежими весенними цветами. А среди изысканнейших цикламенов и анемонов Богиня нашла бриллиантовое ожерелье восемнадцатого века с камнями, выточенными в форме роз. А также визитную карточку – «Спирос Старкос». Богиня улыбнулась. Она знала, что это только начало. Он не станет ждать ее благодарности, прекрасно понимая, что теперь она будет наблюдать за его следующими шагами.

На следующее утро, когда перед Богиней возник поданный к завтраку поднос с аппетитными булочками, из салфетки выпала пара бриллиантовых сережек, идеально подходящих ко вчерашнему ожерелью. Когда она разглядывала одну из них на свет, раздался телефонный звонок.

– Я только что закончил переговоры с Гонконгом, можно мне теперь увидеть вас? – произнес Спирос, даже не представившись. Она сразу догадалась, что он имел в виду, потому что его старший брат Джо всегда предпочитал заниматься любовью либо рано утром – после переговоров с Гонконгом, либо поздно вечером – после того как закрываются рынки американских ценных бумаг.

Через два часа после получения сережек Богиня уже стояла на борту «Персефоны». Соленый привкус морского воздуха сливался с тонким ароматом сигары Спироса, едва слышным запахом крахмала, исходящим от его костюма, и ощущением свежести его теплого, холеного тела. Той ночью, когда она уже переодевалась ко сну, он бесшумно возник в ее каюте. Не проронив ни слова, Спирос прижал Богиню к себе и долго не выпускал из объятий.

Потом он стал осторожно снимать с нее платье цвета топаза. Богиня не шевельнулась даже тогда, когда осталась обнаженной до пояса, а Спирос, склонившись к ее крупным темным соскам, легко и нежно целовал их, чувствуя, как они становятся тверже. Потом он буквально впился в них губами, затем легко коснулся зубами и начал ласкать их языком, а Богиня уже ощущала огненные, почти болезненные позывы между ног. Жизнь вновь возвращалась в ее тело, и тело ответило приветственной дрожью. Она притянула Спироса ближе к себе, нетерпеливо предвкушая его напор, мужскую твердость и улавливая сквозь тонкий шелк его ночной рубашки все возрастающую силу эрекции.

Они упали на кровать, и она почувствовала его ладонь на внутренней стороне своих бедер – все выше и выше. Спирос по-прежнему не издавал ни звука, но, когда он достиг влагалища и начал мягко его поглаживать, она с легкостью отдалась ритму его руки, не ощущая ни беспокойства, ни необходимости торопиться, а лишь спокойную уверенность в своем неизбежном оргазме. И когда пришло ощущение апогея и все ее тело заныло в экстазе, она протянула руку к его члену и помогла ему войти в себя; их губы прильнули друг к ДРУГУ, а пальцы переплелись.

А потом, прижавшись к его широкой волосатой груди, она даже всхлипнула от нахлынувшего на нее чувства благодарности.

Постепенно уверенность Богини в себе, ее профессиональные амбиции, ее неуемная жажда жизни вернулись к ней. Сейчас, шесть лет спустя, она была уверена в готовности тела Спироса ответить на любое ее движение куда больше, чем в силе своего голоса.

«Да, я ничего не забыла», – вновь думала Богиня, лежа рядом со Спиросом на кровати. Она всегда будет помнить все, что он для нее сделал. И когда два дня назад, отменив турне, она позвонила ему, он нашел нужные слова утешения и предложил тут же приехать в Афины.

Прилетев утром, она обнаружила ждущий ее вертолет Спироса, который и доставил ее на борт «Персефоны», стоящей на якоре возле Эгины.

В тот день они занимались любовью больше часа, пока оба не обессилели и не взмокли от пота, но эрекция у Спироса так и не началась. Богиня молча размышляла о возможных причинах. Конечно, Спиросу уже за шестьдесят, и, возможно, у него серьезные проблемы со здоровьем – на подносе рядом с золотой фигуркой дельфина в его ванной стояло несколько пузырьков с таблетками.

Этой ночью Богиня твердо вознамерилась возбудить его. И теперь, когда в горло ее вошла плоть, столь любимая ею, она легко пробежала пальцами по бедрам, и ее длинные ногти коснулись его ягодиц, а затем быстро задвигались в густоте волос. По, массируя чувствительную зону у основания его яичек, она ощущала их слабость и поняла, что он не готов ответить.

Богиня втянула щеки и стала сосать еще напряженнее. Но напрасно: эрекция не наступала.

В конце концов она подняла голову и взглянула на него полными слез глазами. Но Спирос совсем не казался огорченным.

– Скоро все будет отлично, верь мне, – произнес он.

– Нет, нет! – она вдруг разразилась бурными рыданиями. – Все изменилось, так ведь? Что ты такое делал с той тварью, что теперь не можешь заниматься любовью со мной?

Спирос молчал. Говорить с Богиней, когда та собиралась устроить сцену, было бессмысленно. К тому же он и сам был чрезвычайно встревожен отсутствием эрекции. С тех пор как он начал вводить сыворотку, ничего подобного не случалось.

– Тебе недостаточно обладать самолетом «Зевс»! Тебе недостаточно того, что в твоем флоте больше танкеров и они более крупные, чем у Джо! – Богиня уже колотила по кремовым льняным простыням кулаками. – Тебе мало, что «Персефона» на десять метров длиннее, чем яхта Джо! Тебе мало обладать мной!

Спирос вздохнул. Первая буря после суток тишины. Пепельницы полетят через пять минут.

– Тебе мало того, что я люблю тебя, Спирос, больше, чем любила твоего брата. Неужели ты не понимаешь, что тебе всегда будет чего-то недоставать, чтобы ощутить свою полную победу над Джо? – Богиня уже колотила кулаками по его груди. – Но теперь-то я знаю, чего ты хочешь. Я не думала, что это правда, но это так! Ты хочешь еще и Лили. Не пытайся отрицать. Я видела ту фотографию в «Нью-Йорк пост»: вы вдвоем в ложе, в ноябре. Десятки добрых друзей прислали мне вырезки из газет. Ты помнишь, я тогда пела в Сиднее. На следующее утро журналисты уже сидели у меня на голове. Они хотели знать, собираюсь ли я прокомментировать случившееся. Я беззаботно улыбалась, отвечала, что нет, комментировать не хочу, а потом вышла на сцену!

Итак, она знала о Лили. И в течение десяти месяцев скрывала это. Такого самообладания от Богини он не ожидал.

– Клянусь тебе, дорогая, я не разговаривал с Лили уже много месяцев.

Это действительно было правдой. Однако Спирос не забывал о Лили ни на секунду с тех пор, как впервые коснулся ее руки. А обмануть чутье Богини было едва ли возможно.

Спирос жаждал Лили по причинам, в которых даже себе не хотел признаваться. Да, Лили отказала ему, но Спирос никогда не сдавался. Когда кто-нибудь противостоял ему в бизнесе, Спирос весь сосредоточивался на том, чтобы уничтожить противника. Если он хотел приобрести новый экземпляр для своей античной коллекции, то был готов дожидаться его сколь угодно долго, даже годы, и потом заплатить цену, намного превышающую «разумную». Он был богат, немолод, и в мире оставалось не так много вещей, которых он действительно хотел.

Но он хотел Лили.

И теперь, быстро поцеловав руку Богини, он отправился в свою каюту, ненадолго задержавшись на палубе, чтобы полюбоваться пурпурным силуэтом Эгины на фоне темнеющего греческого неба.

Вернувшись в свою каюту, Спирос позвонил корабельному врачу и принял душ. Вскоре в его левую ягодицу был введен один миллилитр сыворотки, и потом врач тщательно промассировал место укола. Сыворотку поставляли из швейцарской клиники, где он проводил по неделе каждую зиму. Это драгоценное лекарство извлекали из половых желез зародыша свиньи. «Через час после инъекции сбрасываешь лет десять», – думал Спирос, одеваясь. К полуночи Богиня высушит свои слезы; она будет обессилена, удовлетворена и, как он надеялся, молчалива. Слава Богу, она ничего не знала о телеграмме, пришедшей утром.

Раздался стук в дверь, и в каюту вошел человек в военной форме, держа в руках распечатку радиограммы.

– Это сообщение только что передано, сэр. Они связались с Джуди Джордан – она сейчас находится в одном из стамбульских отелей. Мистер Минечик из Министерства иностранных дел Турции предлагает вам свою помощь, а мистер Влассос из Интерпола выйдет на связь через двадцать минут.

3 СЕНТЯБРЯ 1979 ГОДА

Через дорогу от посольства Сидона в пруду Сент-Джеймского парка мирно плескались утки. Оторвав взгляд от пруда, Абдулла с удивлением уставился на Пэйган, вбежавшую к нему в кабинет в голубом японском кимоно, без следа косметики на лице и с «Дейли мейл» в руках.

– Абди, это чудовищно!

Абдулла, уже подписавший целую кипу документов, указов и постановлений, как всегда, отвел эти драгоценные утренние часы, чтобы прочесть наиболее существенные донесения. Теперь он отложил в сторону донесение своей разведслужбы в Вашингтоне.

– Посмотри, что напечатано в «Дейли мейл»! – Пэйган начала громко читать вслух: – Энджелфейс Харрис и Лили. Драма похищения. – Она подняла глаза на Абдуллу. – Лили была похищена в Стамбуле. Джуди все еще там. Мне необходимо связаться с ней прямо сейчас.

Абдулла сделал знак телохранителю, чтобы тот удалился.

– Кто-нибудь знает похитителей и чего они добиваются?

– О том, кто они такие, ни у кого ни малейшего представления. Но тут написано, что они запросили у Энджелфейса Харриса десять миллионов долларов. Джуди с ума сойдет! – Пэйган помчалась через всю комнату, ее нерасчесанные волосы и шелковое кимоно развевались во все стороны. Пробегая мимо стола Абдуллы, Пэйган задела рукавом стоящий на нем серебряный поднос. Поднос упал на пол, и с него полетели бумаги и телеграмма. Абдулла молниеносно нагнулся, засунул телеграмму в карман, а потом стал укладывать обратно на поднос бумаги. Пэйган была так взволнована, что не обратила внимания на эту странность: обычно Абдулла просто нажимал кнопку на столе, на зов являлся слуга и наводил порядок.

– Абди, я сейчас отправляюсь домой, собираю чемоданы и вылетаю в Стамбул первым же рейсом. В такой ситуации очень важно для Джуди присутствие рядом друга. – Она накинула плащ прямо поверх кимоно, а Абдулла вызвал машину.

Через час он уже стоял у парадных дверей особняка Пэйган.

– Я не могу позволить тебе лететь в Стамбул одной, – заявил Абдулла. – Думаю, мне стоит тебя сопровождать. Мой народ никогда не доверял туркам, поэтому у нас там отлично налажена система разведки. Это может каким-то образом пригодиться. К тому же у меня там очень милая небольшая резиденция в дипломатическом квартале. Бумаги мне будут пересылать туда. Сулейман уже все организовал, и наш самолет вылетает через два часа.

Пэйган подпрыгнула от радости и поцеловала Абдуллу.

– Абди, дорогой, ты так добр! – Пэйган не пришло в голову задуматься, почему Абдулла оказался вдруг так готов прийти на помощь. – Но где же, черт возьми, мой паспорт?

– Когда ты путешествуешь со мной, паспорт не нужен, – терпеливо пояснил Абдулла. – Но, может, стоит все-таки попросить горничную подыскать тебе что-то более подходящее из одежды?

Пэйган поглядела на себя и вдруг поняла, что чуть было не отправилась в Стамбул в голубом кимоно.

– Мисс Джордан ожидает меня, – уже в четвертый раз объясняла Пэйган служащему гостиницы и, как всегда в разговоре с непонятливыми иностранцами, перешла уже почти на крик. Она была готова топнуть ногой, как вдруг появились истекающий потом менеджер отеля и два его ассистента, и все трое в почтительном поклоне склонили головы перед стоящим неподалеку от Пэйган худощавым человеком в военной форме.

Мраморный вестибюль отеля кишмя кишел журналистами из многих стран. Через толстые ковры крест-накрест тянулись телевизионные кабели, о которые спотыкались посыльные, доставлявшие последние новости. Телефонный коммутатор сверкал огнями, как в Лас-Вегасе, а одна из телефонисток уже тихо рыдала. Все истекали потом, кричали, чтобы заглушить других, и ломали головы, стараясь осмыслить поступающие новости. Фоторепортеры пытались найти удобные места на улице, у входа в гостиницу, а один даже забрался на крышу, полагая, что оттуда ему удастся сделать снимок через окно номера Джуди.

В конце концов Пэйган в отчаянии всплеснула руками и, поскольку ей сообщили, что Джуди живет на втором этаже, закричала:

– Джуди, это Пэйган! Скажи им, чтобы меня пропустили.

Джуди услышала знакомый голос, открыла тяжелые двери своего номера и упала в объятия подруги.

– Все это похоже на третью мировую войну, – заявила Пэйган, едва переведя дыхание.

– Мы ожидаем прибытия шефа полиции, – объяснила Джуди. – Надеюсь, он привезет какие-нибудь новости. – Раздался стук, и она метнулась к двери. – Это, наверное, он! – Но на пороге стоял Грегг Иглтон – в измятом костюме, смертельно бледный.

– Мне не удалось прилететь раньше, Джуди. Что за чертовня тут у вас творится?

Через десять минут управляющий гостиницы впустил в номер группу полицейских во главе с высоким военным, которого Пэйган видела в вестибюле.

У полковника Азиза были круглые глаза с тяжелыми веками и меланхолическое выражение лица. Он носил форму турецкого полицейского, но говорил на превосходном английском с легким американским акцентом, так как практику проходил в Майами. Он уверил Джуди, что все возможное для розыска ее дочери делается.

– Мы уже привлекли Интерпол, парижскую Сюрте и ФБР. Нам раньше никогда не приходилось сталкиваться с подобными делами. Вы, мисс Джордан, сообщили полиции о трех телеграммах, каждая из которых была похожа на розыгрыш и начиналась словами «Дорогой папочка», – одну из этих телеграмм получил греческий корабельный магнат, другую – американский предприниматель и третью – поп-звезда. Но если я правильно понял вас, мисс Джордан, – он плавно склонил голову в сторону Джуди, – отец мадемуазель Лили умер еще до ее рождения. – Он простер свои длинные тонкие руки в жесте недоумения.

«Он думает, что это рекламный трюк», – догадалась Джуди, отдавая ему телеграмму, которую Куртис вручил ей сегодня утром перед тем, как идти отсыпаться после долгого путешествия. Британская полиция уже переслала телеграмму, полученную Энджелфейсом, а Старкос, связавшийся с Джуди по радио, обещал доставить свою телеграмму, как только «Персефона» пришвартуется в Стамбуле.

Полковник Азиз сравнил содержание всех трех.

– Все, что мы можем пока сказать, – телеграммы фактически идентичны. В номере же мадемуазель Лили не найдено никаких следов борьбы, и, согласно сообщению наших агентов, вчера на стамбульском базаре не было замечено ничего необычного.

«Интересно, что у них называется „необычным“, – подумала Джуди, вспомнив безумие стамбульского базара и толпы потных галдящих людей, беспорядочно мечущихся из стороны в сторону. – Да там двадцать человек можно похитить и никто внимания не обратит!»

– Таким образом, остается лишь одна версия: мадемуазель Лили похитил кто-то из тех, кого она знала и кто, была уверена, не причинит ей никакого вреда. – Полковник опустился в зеленое бархатное кресло и обвел взглядом напряженные лица присутствовавших. – Кого мадемуазель Лили знала в Стамбуле? – мягко спросил он.

– Никого, насколько мне известно. Она никогда не была здесь раньше. – Джуди сняла очки в роговой оправе и протерла усталые глаза. – Мисс Бауривер, победительница конкурса красоты, и я – единственные, с кем Лили была здесь знакома. Не считая, конечно, служащих гостиницы, нашего водителя и гидов. Я не могу себе представить, чтобы кто-нибудь из друзей Лили был способен на подобное.

Грегг, сидевший закинув ногу на ногу в самом углу дивана, наконец вступил в разговор.

– На что это больше смахивает – на обычное уголовное дело или на теракт? – спросил он. Только один раз в жизни, наблюдая за гонками, в которых участвовал отец, Грегг испытывал подобное ощущение, когда от страха холодеет все внутри. Он безумно жалел сейчас, что относился к Лили, как к самой обычной женщине, но она сама этого хотела, и он изо всех сил скрывал свое ослепление ею под маской напускного спокойствия. Но к Лили нельзя было относиться, как к обычной женщине, потому что она таковой не была. Если бы он лучше о ней заботился… Он ведь хотел сопровождать ее в этой поездке, но она запротестовала, мотивируя это тем, что хотела бы максимально сузить компанию, чтобы больше времени осталось для общения с матерью. Грегг не уставал казнить себя. «Если бы только… если бы только…» – беспрерывно мысленно повторял он.

– Я склоняюсь к тому, чтобы исключить терроризм, – заявил полковник Азиз. – Конечно, в Турции действует несколько террористических группировок: AMLA, PLO, курдские сепаратисты. Но какая из современных столиц свободна от этого бедствия? – Он пожал плечами. – Если террористы похищают человека, они преследуют две цели. Во-первых, они хотят получить сумму, достаточную для покупки оружия, которое затем можно будет направить против таких людей, как я, – полковник сдержанно улыбнулся, – и, во-вторых, добиться максимального шума вокруг этого дела. – Он откашлялся. – Похищение мировых знаменитостей весьма эффективный способ привлечь к себе внимание прессы, и в таких случаях какая-нибудь группировка тут же берет на себя ответственность за этот акт. Анонимное похищение не в стиле террористов.

– Есть ли еще какие-либо версии? – спросил Грегг.

– К сожалению, да. – Взглянув на Джуди, полковник на мгновение замялся, но потом продолжал. – Мы не можем исключить вероятности, что это тщательно замаскированное убийство. Известны случаи, когда преступник делает все, чтобы пустить власти по ложному следу, а несколько странная форма требования выкупа заставляет предположить, что это не совсем обычное похищение. Вы не знаете, у мадемуазель Лили были враги?

– Да, я кое-что вспомнила, – воскликнула Пэйган, вскочив так стремительно, что стоящая возле нее тяжелая бронзовая пепельница полетела на пол. – Лили давала благотворительный вечер в Лондоне, и по чьей-то злой воле он оказался на грани срыва. Человек, сделавший это, несомненно, являлся врагом Лили.

Полковник сделал пометку в блокноте.

– А вы тогда пытались выяснить, кто это мог быть?

– Да, конечно. Это был некто, организовавший в роскошном отеле вечеринку для всех приглашенных на концерт. Это было дорогостоящее, хорошо спланированное дьявольское мероприятие типа нынешнего похищения.

– Кто оплатил вечеринку, леди Свонн?

– В отеле нам отказались это сообщить. Поскольку ничего противозаконного не было, они не сочли возможным нарушить волю пославшего деньги остаться неизвестным.

– Да, тогда нам так и не удалось доказать, что именно человек, оплативший прием, организовал ложный звонок в театр, – добавил Грегг.

– Но поскольку теперь нарушение закона налицо, мы заставим их сказать, кто оплатил счет, равно как и банку тоже придется дать показания. – Полковник вырвал из блокнота листок бумаги и передал его помощнику.

– Я думаю, это был ненормальный, – высказал предположение Грегг. – Какой-нибудь очередной сумасшедший из числа фанов Лили. Она же получает мешки писем, и среди них масса с угрозами. Любой из этих полудурков мог решить захватить ее.

– Не думаю, что человек, осуществивший данную операцию, из тех, кто докучает кинозвездам. – Полковник обвел взглядом лица присутствующих. – Пылкие поклонники обычно люди неадекватные, живущие в мире грез и редко вступающие в контакт с реальными людьми. В соприкосновении с реальностью они, как правило, терпят поражение.

– Но тем не менее им удается время от времени пристукнуть рок-звезду или главу государства, – мрачно возразила Джуди. Она видела, как Лили осаждают поклонники-мужчины, причем ни один из них не производил впечатления невменяемого. А потому однобокое объяснение полковника ее разозлило.

– Да, такое тоже бывает, но, скорее, как результат случайности, а не тщательно спланированной акции, – отверг аргументы Джуди полковник. – А сейчас мы имеем дело с отлично продуманным преступлением. Кто бы ни был похититель, но он тщательно изучил ваше прошлое, мисс Джордан. И к тому же он оказался осведомлен, что мадемуазель Лили будет в это время в Турции.

Грегг резко вскочил и заходил по комнате.

– Каждый, кто читает газеты, знал, что Лили вместе с Мисс Мира посетят Стамбул! – возмущенно воскликнул он.

Но полковник не обратил на замечание Грегга никакого внимания.

– Одержимый человек может захотеть обладать мадемуазель Лили точно так же, как коллекционер – дорогой картиной, – заявил он.

Грегг остановился пораженный.

– То есть вы хотите сказать, что цель этого похищения получить не деньги, а саму Лили?

В голову Пэйган и Джуди вдруг одновременно пришла мысль об одном и том же человеке.

«Персефона» медленно проплыла мимо маяка и пришвартовалась в середине небольшой бухты. Через минуту частный катер «Гарун аль-Рашид» уже рассекал синюю гладь вод бухты, направляясь к яхте.

Спирос Старкос поднялся навстречу Джуди. «Ничего удивительного, что Лили боится этого человека», – подумала она, вглядываясь в хозяина яхты и тут же отмечая про себя его грубые руки, массивные плечи и левантийские глаза стяжателя.

– Мой адвокат говорит, что с моей стороны было крайне неразумно приплыть сюда. – Спирос усадил Джуди на белый диван. Стюард в белом кителе принес медный кувшин со сладким греческим кофе, а Спирос протянул Джуди уже порядком замусоленный листок бумаги. – Вот телеграмма.

Джуди зажала руки между коленями, чтобы унять дрожь. Ее глаза безмолвно вопрошали Спироса. И тот услышал вопрос.

– Нет, я не стану платить выкуп, – покачал он головой.

– Тогда зачем же вы пригласили меня на яхту? – Джуди старалась, чтобы голос ее звучал как можно мягче.

– Конечно, я в высшей степени озабочен судьбой Лили, иначе я не был бы здесь, но мои советники дали мне понять, что, согласись я теперь внести выкуп, мне придется и дальше платить миллионы за освобождение всех моих родственников и всех служащих моей компании. Цепь похищений в этом случае замкнется в дурной бесконечности. А я не могу допустить, чтобы подобная угроза нависла над моими внуками.

Джуди вскочила.

– Но чего тогда стоит ваша любовь к Лили, Спирос? – голос ее дрожал. – Пересечь Босфор с единственной целью нас поприветствовать, в то время как бандиты уже, может быть, отрезают пальцы на руках Лили, чтобы заставить нас быть несговорчивее!

– Я приехал, чтобы лично проследить за тем, как идет расследование. – Спирос сделал маленький глоток кофе. – Полиция во всем мире одинакова: некомпетентные туповатые бюрократы.

– Но… – начала было Джуди, но Спирос жестом попросил ее обождать.

– Я хотел бы спросить вас, мисс Джордан, понимаете ли вы, как легко загубить ситуацию, подобную этой? – Он легко, но отчетливо подчеркнул слово «мисс». – Если найдут укрытие похитителей, то местная полиция радостно ворвется туда, положив при наступлении половину бандитов, большую часть своих, а также случайных наблюдателей и, вполне возможно, пристрелив впопыхах того, кого собрались спасать. – Он опустил свою чашку и сделал стюарду знак долить кофе. – Так что к тому моменту как обнаружат Лили, она вполне может оказаться мертва.

Джуди поняла, что ненавидит его за его правоту.

– Вы думаете, что похитители – организованная банда?

– Вполне возможно. Мои люди наводят справки, но пока нет ничего определенного. Это могут быть люди из Кемайата – подобия вашей мафии или из AMLA – что, как вы знаете, означает Армия освобождения азиатских меньшинств. До сих пор они напоминали о своем существовании ограблением маленьких банков и налетами на грузовики. Но, возможно, их амбиции возросли.

Полчаса Джуди упорно и безнадежно молила Спироса заплатить выкуп. Он отказывался. Она поднялась, чтобы уйти: оставаться на яхте дальше не имело смысла.

– Полагаю, Спирос, самое разумное, что можно сделать в этой ситуации, – заплатить деньги. Позже Лили и я наверняка сможем вернуть вам эту сумму.

Эта чертова яхта наверняка стоит больше десяти миллионов долларов. Сверкающая белым великолепием «Персефона» вызывала у нее отвращение и чувство клаустрофобии. И Джуди боялась, что если задержится здесь еще немного, то наговорит Спиросу кучу гадостей, а это, имея в виду его могущество, совершенно небезопасно. Джуди была напугана еще и оттого, что очень умный, очень расчетливый и очень коварный человек, одержимый страстью коллекционирования, был помешан на Лили. Еще одним его «пунктиком», по утверждению молвы, было желание подчинить себе все, чем когда-то владел его брат.

Да, конечно, Спирос тоже в числе прочих получил телеграмму с требованием выкупа. Но кто поручится, что он не послал ее себе сам. В том случае, если он похитил Лили, это был бы весьма разумный отвлекающий маневр. С тяжелым сердцем Джуди была вынуждена признать, что если действительно Старкос виновен в похищении Лили, то его появление в Стамбуле можно объяснить только двумя причинами – либо он хочет воспользоваться возможностью выяснить, каковы успехи полиции в этом деле, либо просто решил посмеяться над всеобщей беспомощностью. В обоих этих случаях приходилось признать, что Спирос не совсем вменяем. И в обоих случаях было очевидно, что у Джуди почти не остается шансов увидеть дочь вновь.

Поздно вечером Джуди и Санди сидели, ожидая Пэйган, в уютном полумраке высокой лоджии, висящей над Босфором наподобие гигантской клетки для птиц.

– Этому полковнику Азизу не стоило все-таки допрашивать вас так долго! – Голос Санди звучал по-прежнему дружелюбно, хотя она не могла заставить себя не думать о загубленном турне. В конце концов они сейчас могли бы уже быть в Египте, но турецкая полиция не выпускала Мисс Мира из страны.

– Он просто выполняет свой долг, – ответила Джуди. – Причем в очень тяжелых условиях.

Пресса по-прежнему осаждала отель, и фотография Санди облетела уже все газеты мира. Репортеры просто не могли поверить своему счастью: одну из первых красавиц мира похитили, другая оказалась фактически беззащитной перед их фотокамерами.

Теперь Санди и Джуди стали настоящими заключенными в своем гостиничном номере. В течение целого дня то одна, то другая вели длинные разговоры с полицией, телефон же был теперь отключен, потому что турецкие телефонистки слишком легко попадали на удочку коварных журналистов, утверждающих, что просят их соединить с номером лишь в ответ на звонок мисс Джордан.

– Когда я думаю о том, как этот кретин-полковник с вами обращается, – заявила Санди, – я просто готова хватить его по яйцам! Джуди была поражена.

– Санди, я никогда раньше не слышала от тебя таких выражений! – В принципе Джуди была готова примириться сейчас с любыми выражениями, лишь бы только сменить тему и не говорить больше о похищении.

– Ну, милая, вы же сами понимаете, что в моем положении приходится следить за своим языком.

Джуди внимательно посмотрела на девушку: очаровательная, блистательная, хитрая, невероятно практичная и способная быстро просчитывать ситуацию, она готова весь свой ум направить на то, чтобы создать впечатление беззаботной маленькой дурочки.

– Санди, почему ты решила участвовать в конкурсе красоты?

– Это лишь первая ступенька высокой лестницы. Через несколько лет у меня будет уже свое шоу на ТВ.

– Но начинать со столь сомнительного старта? Теперь же никто не будет принимать тебя всерьез.

А как же Бесс Маерсон? Она была Мисс Америкой, а теперь у нее отличное положение в бизнесе. Во всяком случае, быть красивой девушкой – это единственный способ пробиться в таком месте, как Батон Руж.

– Красивой, да, но как насчет образа жизни южной красавицы? Конечно, мужчинам это нравится, в особенности пожилым, но, если ты действительно хочешь вести ток-шоу, тебе надо перестать быть такой… податливой.

– Но меня ведь специально воспитывали покладистой девушкой.

– Санди, когда ты станешь старше, это уже не будет срабатывать. И не поможет, если обстоятельства повернутся чересчур круто. Нет ничего более нелепого, чем стареющая Бланш Дюбуа, одаряющая всех лучезарной девичьей улыбкой.

Это сравнение с невротической южной красавицей из пьесы Теннесси Уильямса неожиданно подхлестнуло Санди, и она задала вопрос, который вертелся у нее на языке все эти дни.

– Джуди, а каким образом отец Лили может заплатить выкуп, если он погиб много лет тому назад?

– Я понятия не имею, Санди, каким образом бандитам пришла в голову такая жестокая и безумная идея.

Санди вспомнила записку, спрятанную в букете красных роз:

«Оставайтесь в номере, пока отец Лили не даст о себе знать. Он должен будет заплатить выкуп».

– Интересно, сколько нам еще придется ждать? – задумчиво протянула она.

Нервы Джуди не выдержали.

– Послушай, ради Бога, неужели нельзя поговорить о чем-нибудь еще?

– Действительно, есть одна вещь, о которой я очень хочу с вами поговорить, Джуди. – Санди глубоко вздохнула. – Кто из этих ублюдков действительно отец Лили?

15

3 СЕНТЯБРЯ 1979 ГОДА

– Это не твое дело! – казалось, голос Джуди, оттолкнувшись от темной воды внизу, эхом долетел до их комнаты. – Какое право ты имеешь задавать такие вопросы?

– Но, милая, я же не единственная, кто их задает, – парировала Санди. – Полковник Азиз пытается выяснить то же самое. И действительно, после того как было объявлено, что отец Лили погиб, все эти парни получают телеграммы.

– Насколько можно понять из происходящего, никто из богатых людей не застрахован от получения такой телеграммы. И завтра лунатик, который пишет их, может направить послание Джону Траволте или президенту Картеру!

– Кто он, Джуди? – настойчиво повторила Санди.

– Отец Лили – британский солдат, погибший во время боев с коммунистами в Малайе.

– Они проверят, – кратко констатировала Санди. Джуди вскочила и, опершись на перила лоджии, повернулась спиной к собеседнице.

– Полковник Азиз сказал, что они проведут анализы крови. Он уже связался с врачом Лили в Париже, и тот пообещал выслать все необходимые сведения. А современные анализы крови могут установить отцовство с большой долей вероятности. Это не то что раньше, когда единственный вывод был – может он, может нет. – Голос Санди звучал по-прежнему мягко, но в нем уже ясно слышались нотки предупреждения: – Они выяснят это, Джуди.

Джуди обернулась к Санди лицом. За темнотой их лоджии, в ярко освещенной комнате, вокруг розового абажура настольной лампы роем вилась мошкара. Одна из мошек подлетела к источнику света слишком близко, обожглась и в предсмертной агонии упала на стол. Санди встала и положила руку Джуди на плечо.

– Милая, я сочувствую тебе. В конце концов, у нас много общего. Я-то представляю, что такое быть никем и ниоткуда. Я знаю, как трудно начинать. Я уверена, что у тебя была масса причин вести себя именно так, как ты вела. – Она ласково сжала руку Джуди. – Я уверена, что не так-то приятно будет услышать от полковника Азиза вопрос, спала ли ты со всеми четырьмя, но будь осторожна – он не верит ни единому твоему слову.

Воцарилось молчание, и во влажной мгле стамбульского летнего вечера слышно было, лишь как плещется вода внизу, у подножия их роскошной гостиницы. С момента исчезновения Лили Джуди пребывала в состоянии постоянного напряжения, не отпускавшего ее даже ночью, а до этого она провела месяцы в неустанной тревоге по поводу проблем с ее журналом.

И неожиданно она почувствовала, что выносить это напряжение больше не может: уронила голову на руки и разрыдалась.

Санди нежно провела пальцами по ее волосам.

– Не переживай, милая, ты не единственная, кому пришлось переспать за месяц с несколькими сразу.

– Это все не так, как ты думаешь, – послышалось сквозь всхлипывания. – Они были не в один месяц. А менструации у меня всегда проходили нерегулярно. – Она вздохнула, всхлипнула еще раз и шумно высморкалась. – Все началось, когда мне было пятнадцать лет и я работала официанткой в одном из отелей швейцарского городка, где тогда училась. Первые полгода я трудилась так много, что у меня просто не оставалось времени на развлечения. Один из наших официантов, Ник, чрезвычайно мне симпатизировал, но физического влечения у меня к нему не было. Потом однажды ночью меня изнасиловали. Это случилось в день рождения моей матери, 7 февраля. Почему-то именно это совпадение больше всего врезалось мне в память… Это был один из постояльцев нашего отеля.

– Бедняжка! Как это скверно, расстаться с невинностью таким образом!

– Когда я потом встретила этого ублюдка в отеле, он даже меня не узнал. Я для него ничего не значила, но тот вечер изменил мою жизнь. Я стала чувствовать себя угнетенной, униженной, хуже всех остальных. – Она вновь хлюпнула носом. – Тогда я встретила Куртиса Халифакса, и он вернул мне ощущение чистоты.

Как люди, которые вдруг доверяют самые сокровенные свои тайны первому встречному, соседу по купе, которого никогда больше не увидят, доверяют просто потому, что не в силах дальше вынести гнетущий их груз переживаний, так Джуди рассказала в тот вечер Санди историю своей жизни, обстоятельства, о которых никто не знал и лишь один человек чудом сумел догадаться, – историю, начавшуюся много лет назад в маленьком курортном городке.

14 ФЕВРАЛЯ 1949 ГОДА

Джуди вспомнила украшавшие потолок звезды и аккордеон, игравший «La Vie en rose» на балу в день Святого Валентина. Она на предельной скорости вынесла из кухни поднос со стаканами. Не говоря ни слова, коренастый бармен забрал из ее детских рук поднос и водрузил его на стойку.

– Aide-moi, paresseuse![6] – приказал он.

Джуди стала подавать ему один за другим мокрые еще стаканы.

– Vite, vite![7] – торопил бармен. Джуди привстала на цыпочки и попыталась ставить стаканы на полку за стойкой, туда же, куда ставил их бармен. Но полка была слишком высоко, и Джуди не доставала.

– Mademoiselle n'est pas assez grande,[8] – это был худший акцент, который ей приходилось слышать. С той стороны бара Джуди улыбался какой-то американский парень в галстуке, завязанном бантом.

Джуди усмехнулась:

– Похоже на акцент Восточного побережья.

– Филадельфия. Я – Куртис Халифакс. Послушай, я достаточно длинный, чтобы поставить эти стаканы на место. А ты нальешь мне бурбон. Идет?

Его голубые глаза смеялись и улыбка раздвинула рот почти до ушей. «Он похож на длинного симпатичного парня с рекламы кока-колы», – подумала Джуди, быстро собирая грязные стаканы.

Из-за своего маленького столика в танцевальном зале Кейт в кремового цвета муаре и Максина в бледно-голубом шелковом платье весело махали Джуди.

– Это мои подруги, – объяснила она своему новому знакомому, тот обернулся, окинул быстрым взглядом хорошеньких богато одетых девушек и вновь уперся глазами в белокурую американку.

Послышалась барабанная дробь, и все глаза, как по команде, обернулись к двери – в зал входил почетный гость, принц Абдулла, а рядом с ним рука об руку шла Пэйган в сверкающем бальном платье из серебристо-серого тюля. Куртис коротко взглянул на них и вновь обернулся к Джуди.

– Ты когда-нибудь выходишь отсюда? Как насчет того, чтобы в воскресенье сходить на каток?

Она не успела ответить, как примчался официант с королевским заказом лимонного сока.

– Ник, любимый, я ничего не могу разобрать в твоих записях. Старший бармен тебе голову оторвет, если ты не будешь записывать заказы более четко! – рассмеялась Джуди.

– Любимый? – хмуро переспросил Куртис, когда Ник со стаканом сока был уже далеко.

– Фигура речи. Мы просто хорошие друзья.

Куртис катался на коньках немногим лучше, чем говорил по-французски. Пока Джуди кружилась по запруженному народом катку, он изо всех сил старался сохранить равновесие. Но каждый раз, когда он, оттолкнувшись от барьера, пытался скользить вперед, его длинные ноги беспомощно разъезжались в разные стороны. В конце концов он сдался, и они с Джуди уселись на террасе, попивая горячий пунш.

– Ходят слухи, что у тебя остался любимый в Западной Виргинии? – произнес Куртис.

Джуди не была уверена в том, чтобы она очень уж хотела ввести Куртиса во все подробности относительно истории со своим несуществующим возлюбленным. Джим ведь был придуман ею как ширма, дымовая завеса, которой она надеялась оградиться от нежелательных ситуаций. Целью ее пребывания в Швейцарии было выучить французский, немецкий и отправиться в Париж, где и попытаться начать карьеру. Поэтому все дни она проводила в лингафонном кабинете, а вечера – в отеле «Империал», где работала официанткой, чтобы оплатить свое пребывание в Швейцарии. В этом расписании для мужчины просто не оставалось места.

Но Куртису не было дела до благих намерений Джуди. Каждый день, когда солнце уходило из долины, а деревья отбрасывали на узкие заснеженные улицы свои длинные тени, он появлялся в баре отеля. Иногда старшему бармену приходилось бросать на Джуди свирепые взгляды, потому что она проводила слишком много времени, болтая с Куртисом. Заметив это, Куртис извинился с обворожительной улыбкой и оставил на стойке очень щедрые чаевые.

На следующий день, как только он появился за столиком, бармен дружелюбно подмигнул Джуди:

– А вон твой богатый парень опять пришел. Джуди сияла. Ребята, которых она знала в родном Росвилле, были неловкими и неуклюжими. Девушкам они предпочитали пиво, футбол и рыбалку. У Куртиса же были превосходные манеры, и Джуди было с ним легко. Куртис обращался с Джуди, как с леди, а она, неуютно себя чувствовавшая в атмосфере Европы, была рада встрече с соотечественником, который так же тосковал по дому, как и она. Они часто говорили о том, что больше всего любили в Америке: бары Херши, жирные молочные коктейли, бифштексы – причем настоящие, не плоские, как подошва, кусочки мяса, которые застревали у тебя в зубах.

– И еще американское кино, – заявил Куртис. – Я не понимаю фильмов на французском языке.

Куртис поцеловал ее после того, как они катались на катке при лунном свете. Джуди ощутила грубое прикосновение его куртки. Она уже не тосковала больше по дому, ощутив утерянное тепло и спокойствие в его сильных руках, и внутри нее, казалось, все оттаивало.

– На улице холодно целоваться, – произнес он. – Пошли ко мне.

Тремя неделями позже он сидел на краешке ее кровати, натягивая свои белые носки.

– Конечно, я люблю тебя, Джуди. С самого бала в день Святого Валентина, помнишь?

Джуди полулежала на кровати, натянув на плечи простыню.

– И именно поэтому ты едешь в Филадельфию, чтобы жениться на ком-то еще?

– Я ведь уже миллион раз тебе объяснял. Это все давным-давно решено. Дебра и я были обручены еще в день ее семнадцатилетия, и с тех пор все с нетерпением ожидают нашей свадьбы, особенно Дебра. Мой отец, а до этого еще его дед строили дело клана в расчете на то, чтобы в один прекрасный день кто-нибудь из Халифаксов смог стать президентом США. Это было целью их жизни, а я их единственный наследник, и потому мой долг – воплотить их мечту в жизнь. Я ответствен за это.

«А за меня ты не ответствен?» – грустно подумала Джуди, а Куртис тем временем продолжал:

– Но, чтобы начать борьбу за президентское кресло, нужны деньги, выборы – вещь дорогая, и необходима подходящая жена. – Он уже надевал свои белые сапоги и вид при этом имел весьма смущенный.

– Богатая жена, ты имеешь в виду?

– Я вырос вместе с Деброй и очень привязан к ней. Я просто не в состоянии причинить ей боль. К тому же все в Филадельфии знают, что в конце ее первого сезона мы должны пожениться.

– Но почему ты мне ничего об этом не рассказал?

– Когда я в первый раз увидел тебя и услышал, как тобой понукает этот швейцарский бармен, во мне что-то перевернулось. Мне просто захотелось обнять тебя, взять за плечи, увести оттуда и заботиться о тебе всю жизнь. – Куртис не мог заставить себя посмотреть ей в глаза, но он старался быть честным. – Я сам не могу уразуметь, как это можно любить двух женщин сразу, знаю только, что в одно мгновение я спокойно пил свой бурбон, а в следующее – уже не мог ни о чем думать, кроме тебя. Ты так не похожа на девчонок, которых я знал на родине, в тебе так много жизни. Я тут же влюбился в тебя.

– Но как же ты можешь любить меня и жениться на ком-то другом? – Джуди вытерла слезы краешком простыни.

– Могу, потому что должен, – грустно ответил он. – Да ведь и ты собираешься выйти замуж за этого парня из Росвилла.

Джуди ничего не ответила. Но в очередной раз крепко выругала себя за то, что придумала чертова Джима из Западной Виргинии.

Над белой сверкающей долиной плавно скользил маленький красный фуникулер. Вниз по склонам неслись крошечные фигурки лыжников, а Максина с интересом слушала тетушку Гортензию, рассказывавшую последние парижские сплетни, – обе они надеялись, что две сидящие рядом с ними модно одетые итальянки и парень в черном лыжном костюме не понимают по-английски. Итальянки были среднего возраста, обе с грушеобразными фигурами, в норковых парках. Они были тщательно накрашены, причесаны и, несмотря на наличие у каждой в руках пары щегольских горных лыж, явно не собирались ими воспользоваться по прибытии на вершину горы.

– Конечно, все привыкли считать, что Роланд tapette,[9] и поэтому, когда она обнаружила его в… – рассказывала тетушка своим низким голосом, но вдруг резко оборвала повествование, потому что фуникулер издал пугающий скрип, потом застыл на месте и начал мерно покачиваться из стороны в сторону, в то время как трос его отчаянно скрипел.

Наступил момент полнейшего, пугающего молчания. Джуди почувствовала себя совершенно беспомощной, попавшей в ловушку, ей казалось, что стены кабинки сжимаются вокруг нее, как тиски. Она лихорадочно соображала, как надолго им хватит воздуха и успеют ли они замерзнуть до смерти, прежде чем подоспеет помощь; клаустрофобия становилась невыносимой.

– Dio mio! – вскричала одна из итальянок и бросилась к краю кабины. Потеряв равновесие, кабина резко накренилась, и в какой-то момент показалось, что кабина вот-вот рухнет вниз, прямо на скалы.

– Не двигайтесь! – крикнула по-итальянски тетушка Гортензия, но женщина уже бежала назад.

– Santa Mamma Mia! – колотила себя кулаками в грудь розовая парка. – Мои дети! Мой муж! Что они будут делать? – И она забилась в истерике в объятиях приятельницы. И вновь кабинка покачнулась от этого резкого движения, а тросы жалобно взвизгнули.

На худощавом лице тетушки Гортензии появилось выражение легкого сожаления, и в тот же момент она резко ударила концом своей лыжной рукавицы по лицу женщины.

– Ваш муж и дети не хотели бы, чтобы у вас началась истерика, синьора, – заявила она, поджав свои красные чувственные губы. – Пока мы сидим спокойно, нет никакой опасности. Лучше всего удобно устроиться на полу. Внизу уже знают, что случилось, и пытаются нам помочь. А нам лучше заняться чем-нибудь еще, например, сыграть партию в покер.

Лиловая парка шептала что-то на ухо розовой, у которой шли уже по лицу красные пятна, а глаза, неотступно следившие за тетушкой Гортензией, яростно сверкали. Тетушка же, сохраняя невозмутимое выражение, усаживалась, скрестив ноги, на пол. Потом, открыв свою черепаховую сумочку, она извлекла оттуда серебряную фляжку с шерри-бренди и пустила ее по кругу.

– Я же помню, где-то здесь должны быть карты, – пробормотала она, шаря руками в сумочке. Несмотря на теплую меховую шапку из белой лисы, нос ее уже покраснел от холода. Тем временем все остальные уже рассаживались вокруг нее на полу. Она вытащила из сумочки армейский нож («Очень полезен и удобен как штопор»), потом меню от Максима («Вебе Берар нарисовал для меня эту картинку накануне моего отъезда из Парижа»), сигарету-самокрутку, которую тут же испуганно сунула обратно в сумочку, и, наконец, колоду карт. Она тут же приветливо улыбнулась парню в черном костюме, который взял карты и начал их тасовать. Это был единственный из присутствующих, кто умел играть в покер.

Через полчаса, когда кабинка вновь ожила, фляга была уже выпита, итальянки просадили все деньги, а тетушка Гортензия казнила себя за то, что не предложила этому английскому парню Бобу Харрису пару конов сыграть вдвоем.

Ресторанчик примостился на самой вершине горы. Максина откусила кусочек меренги и, опершись рукой о деревянное ограждение, окинула взглядом снежные купола скал, врезающиеся прямо в лазурное небо.

– Маман пишет, что ты выбрала для меня несколько дивных летних вещиц у Кристиана Диора, – произнесла она, обращаясь к тетушке. А та, проведя яркой помадой по губам, радостно улыбнулась:

– Конечно! А для чего же еще нужны крестные матери?

Взглянув на Максину, Джуди почувствовала себя взбешенной и униженной одновременно. Слава Богу, она не проболталась подругам, как далеко зашли ее отношения с Куртисом. «Конечно, Куртис никогда не бросил бы такую, как Максина, – размышляла Джуди. – А тихие девушки из бедных семей, уроженки маленьких городов, всегда будут легкой добычей этих столичных щеголей с превосходными манерами, которые, воспользовавшись ими, вышвырнут затем свою недавнюю возлюбленную, как использованную салфетку». Нахохленная, как побитый воробей, в своем старом синем жакетике, Джуди вдруг возненавидела Максину больше, чем ее богатство и социальный статус; в отличие от самой Джуди, Максина была счастлива в любви, и от всего облика подруги исходило ощущение сексуального удовлетворения.

– Это уже твое третье пирожное, Максина, – напомнила она, – Пьер будет недоволен, если ты растолстеешь.

– Но я же продолжаю голодать! – возразила Максина, и на какой-то момент Джуди показалось, что злоба просто задушит ее. Воспоминание о голодном безденежном детстве просто выворачивало всю ее наизнанку, когда она слышала, как кто-то беззаботно заявляет: «Я голодаю».

Максина даже не понимала, о чем она говорила, и это бесило Джуди больше всего. До самого отъезда из дома в пятнадцать лет Джуди испытывала голод почти каждый день. Ее семья в Западной Виргинии действительно жила за пределами бедности, и чувство унижения было еще болезненнее голода. Джуди помнила, как смеялись над ней одноклассники, потому что знали: она будет вынуждена отказаться от всего, что стоит денег. Помнила гогот, разносившийся по школьному коридору, когда она вновь появлялась все в том же старом, сто пятьдесят раз перелицованном зимнем пальто. Сначала ребята смеялись, потому что пальто было слишком велико, а рукава доходили едва ли не до колен. Потом, когда Джуди из него выросла, мать надставила манжеты и подол из старой серой простыни.

– Послушайте, как шуршит ее пальто! – кричали одноклассники со всей свойственной юности жестокостью: для тепла мать подложила под подкладку газеты.

Самым ярким ощущением ее тогда было постоянное унижение.

– А как ты собираешься избежать голодания? – тетушка Гортензия протянула руку в золотых браслетах в сторону Бобби, который стоял у парапета рядом с Максиной и щурил глаза на солнце. – Или ты собираешься сделать покер своей профессией?

– Мой отец хочет видеть меня биржевым маклером, чтобы я мог работать в его фирме, – голос Бобби звучал не слишком уверенно, – поэтому я учусь в школе бизнеса.

– А сам ты чего хочешь?

– Я хочу быть певцом.

– Певцом? Как Фрэнк Синатра? – переспросила тетушка Гортензия, а Максина, облизав кончики пальцев и расстегнув курточку, повернулась лицом к солнцу. «Хорошие мальчики из приличных семей не пойдут в шоу-бизнес», – подумала она.

– Нет, не как Фрэнк Синатра, и не как кто-нибудь из тех, кого вы знаете, – усмехнулся в ответ Бобби.

– Но, значит, ты играешь на пианино, как Коул Портер? – не унималась тетушка.

Бобби широко улыбнулся.

– Я играю на рояле, но не как Коул Портер. – Не утративший еще в восемнадцать своей скромности, Бобби умел также играть на гитаре, флейте и на органе; наиболее одаренным студентам в Вестминстерской школе, тем более если они потом собирались обучаться музыке в Оксфорде или Кембридже, дозволялось играть на тяжелом старинном органе в Вестминстерском аббатстве. Отец заявил Бобби, что карьера музыканта для сына абсолютно исключена и вопрос этот даже не подлежит обсуждению, но мальчик не мог прекратить играть, так же как не мог он прекратить дышать.

– А где ты поешь, Бобби? – спросила Гортензия.

– Я не пою на публике, я просто пою. – Бобби тряхнул черными кудрями и почувствовал себя неуютно. Он совсем не собирался вести светский разговор о музыке с чьей-то тетушкой.

– Но каким ты все-таки видишь свое будущее?

– Не знаю.

У тетушки Гортензии не было детей, но в душе она сама оставалась ребенком. И всю эту неделю она наслаждалась тем, что делала то же, что любит делать и молодежь, только в отличие от них у нее было больше средств к достижению удовольствий – автомобили, наличность, кредитные карточки… И теперь, наклонившись вперед, она решительно заявила:

– Никто не посадит тебя в тюрьму только за то, что ты не хочешь быть маклером, Бобби. К тому же, раз ты этого не хочешь, у тебя скорее всего ничего не получится. Людям обычно хорошо удается лишь то, что они действительно любят. Итак, что же ты любишь делать?

– Я пишу песни и немного играю. – Бобби пожал плечами и еще выше поднял брови.

– Тогда почему бы нам не отправиться сегодня в ночной клуб и не попросить оркестр, чтобы они позволили тебе спеть с ними несколько песен?

– Мы не сможем, – заявила Максина. – Месье Шарден, начальник, не позволит нам вечером уйти из школы.

– И я не смогу. – Бобби был явно смущен. – Я уже потратил все свои деньги за эту неделю, а сюда пришел только потому, что у меня был карточный выигрыш.

– Когда деньги кончаются, на помощь приходят тетушки! Хочешь еще пирожное, Максина? – Она сделала знак официанту. – У меня не слишком много денег, но достаточно все же для того, чтобы позволить себе некоторое безумство. Я поговорю с месье Шарденом, чтобы на сегодняшний вечер он сделал для тебя исключение, Максина, и с твоим начальником, Джуди, чтобы он пораньше тебя отпустил. И потанцуем!

– Будь уверен, так оно и произойдет, – прошептала Максина, наклонившись к Бобби. – Тетушка идет напролом, как бык.

К сожалению, Бобби не пел тех песен, которые по ритму своему подходили бы к танцам, а потому предложение тетушки Гортензии его смутило. Он неохотно отправился через темный зал обшитого сосновой доской ночного бара к оркестру, который составляли четверо среднего возраста мужчин, одетых в кожаные брюки и зеленые фетровые пиджаки. Последовало долгое объяснение, покачивание головой, и наконец Бобби произнес:

– Забудьте об этом, друзья, просто забудьте. Дайте мне гитару и больше ни о чем не беспокойтесь. – Он пододвинул стул к микрофону и заиграл.

Джуди была чрезвычайно удивлена, слушая, как этот застенчивый английский юноша поет один блюз за другим, а старая разбитая гитара под его быстрыми чуткими пальцами издает чувственные знойные звуки. Потом Бобби поднялся со стула и положил гитару на место, а зрители, сидящие за столиками, украшенными зажженными свечами, шумно зааплодировали. Но тетушка Гортензия послала его обратно на сцену со словами:

– У оркестра получасовой перерыв, и теперь ты должен нас развлекать.

Вскоре Джуди выяснила, что по-настоящему Бобби любит только негритянскую американскую музыку. Под кроватью в своей сырой маленькой спальне он держал огромный, тяжелый проигрыватель и целый чемодан американских пластинок. И все это были блюзы в исполнении трех музыкантов: Джефферсона, Уолкера, Уильямсона. Бобби боялся лишний раз дыхнуть на эти пластинки: каждый раз после прослушивания бережно протирал их и чуть ли не ежедневно менял иглу на головке проигрывателя, чтобы какая-то неисправность случайно не повредила драгоценные записи.

– Джуди, ты не могла бы написать кому-нибудь из своих друзей, чтобы мне прислали еще пластинок? – Он одарил ее своей ангельской улыбкой. – Записи блюзов и в Лондоне-то чрезвычайно трудно достать, а в Швейцарии просто невозможно.

«Так вот почему он так мил со мной», – подумала Джуди, которая уже не верила, что кто-нибудь из молодых людей может быть добр к ней просто потому, что она ему нравилась. Но вскоре она поняла, что несправедлива к Бобби Харрису. Ему нравилась Джуди хотя бы уже потому, что не имела ничего общего с теми легкомысленными самоуверенными вертушками, которые были все на одно лицо и которых так одобряли его родители. Бобби любил Джуди за то, что она была хрупкая, но в то же время дерзкая и независимая, а главное, потому что она была американкой. А все американское обладало для Бобби магической притягательной силой. Маленькая белокурая, напористая Джуди в ее синем жакетике казалась ему такой же яркой и соблазнительной, как и очаровательная Мэрилин Монро.

А Джуди нравился Бобби, потому что он умел ее смешить и потому что ей льстило сравнение с той великолепной блондинкой, портрет которой висел у него на стене. Дружеское участие Бобби помогло ей восстановить душевное равновесие, и со свойственным юности оптимизмом она уже вновь с надеждой смотрела вперед, вместо того чтобы, содрогаясь от горя и унижения, оглядываться назад.

Стратегия ухаживания у Бобби сводилась к тому, чтобы играть свои самые жаркие, чувственные песни ближе к ночи. Как бы поздно Джуди ни заканчивала работу в «Шезе», Бобби ждал ее и, открыв пошире окно, помогал своей подружке вскарабкаться на подоконник. Конечно, его жирная, вечно хмурая хозяйка была против подобных визитов, но, к счастью, в это время она уже крепко спала, и сон ее чуткостью не отличался. Однажды вечером, когда Бобби играл для нее, Джуди уснула, сидя на полу, прислонившись к стене, и так до утра и не проснулась. Вскоре она перестала уже усматривать какой-либо смысл в том, чтобы возвращаться обратно в «Империал» по пустынным улицам в четыре утра, в то время как в шесть надо было уже опять вставать. Она научилась обходиться почти без сна, заявляя, что если Наполеон спал всего по два часа, то чем она хуже?

Однажды, сидя, скрестив ноги, на половичке в комнате Бобби, Джуди сказала:

– Пьер, приятель Максины, утверждает, что, если ты не начнешь заниматься, тебя вышибут из школы. Он говорит, что ты груб с преподавателями и никогда не выполняешь никаких заданий.

– Зато по крайней мере я не такой надутый кретин, как этот помешанный на лыжах Пьер. – Бобби склонился над гитарой, чтобы поменять струну. – Начальство действительно бесконечно меня бранит, и я надеюсь, что в один прекрасный день они меня исключат, и тогда я буду наконец свободен.

– Но ведь тогда тебе ни за что не получить хорошей работы, – забеспокоилась Джуди. – Нельзя ведь тратить все свое время на эти песни, вечерами хорошо бы и позаниматься.

– Хорошо бы не надоедать мне наставлениями, – раздраженно ответил Бобби.

– Но я ведь желаю тебе добра, я же думаю только о тебе!

– Лучше бы ты этого не делала.

– Что ты имеешь в виду? – воскликнула Джуди и подумала: «Ну вот, еще один уходит от меня». – Но почему же мне не думать о тебе? – продолжала она. – Ты же любишь меня, ты сам об этом часто говорил…

Бобби ничего не ответил.

– Вас к телефону, мистер Харрис, из Парижа. – В голосе хозяйки слышалось неодобрение.

Звонила тетушка Гортензия и с очень странным предложением.

– Вы взбалмошная безответственная старуха! – радостно кричал он в трубку.

– Да, я тоже по тебе скучаю, – долетел из трубки мелодичный голос тетушки.

– А вы сказали им, что я предпочитаю петь блюзы, а не горячий джаз? – Брови Бобби взметнулись высоко вверх. Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

– Они очень, очень рады. Это очень louche[10] маленький клуб, и им очень нравится все, что я о тебе рассказала. А когда они увидят твое ангельское личико, то будут просто вне себя от счастья.

Бобби черкнул Джуди записку и следующим поездом укатил в Париж.

– Два парня за два месяца еще не значит, что ты падшая женщина, – успокаивала Максина. – Это же не твоя вина. – Она протянула Джуди носовой платок и, оглядев ее крошечную комнатку, подумала, что, когда женщина вырастает, носовых платков ей необходимо все больше. И вновь Максина перечитала скомканную записку Бобби: «…Я не сказал тебе заранее, потому что боялся, что мы поссоримся… Я знаю, на самом деле ты не любишь ни мою музыку, ни моих песен, но я намерен посвятить себя именно им… И я хочу дать себе шанс… Надеюсь, ты меня поймешь. И зайдешь навестить меня в Хеп-Кэт-Клаб, когда будешь в Париже. Не сходи с ума. Тысяча поцелуев. Береги себя! Бобби».

– Но что, что я неправильно делаю? – Джуди зарыла лицо в подушку. – Почему они все бросают меня, Максина?

– Может быть, ты слишком… властолюбива? – предположила Максина. Разрыв этой связи, казавшейся Максине столь несуразной, совсем ее не огорчал. Но ей было жаль Джуди, совершенно беспомощную в своем горе. – Мужчина не любит, когда ему указывают, что делать. Он все это уже имел в материнском доме.

– Я не властолюбивая, я просто решительная. И я хочу, чтобы у меня с парнем были прямые честные отношения. Хочу, чтобы меня любили и мне доверяли. Хочу быть не просто любовницей, но и другом. Кокетство, лесть, изворотливость не по мне.

– Тогда придется смириться с тем, что жизнь твоя будет нелегкой, Джуди. Большинство мужчин не любит независимых женщин, – пожала плечами Максина. – Почему бы не стать умнее и не изобразить порой беззащитность?

– Не думаю, что сумею что-либо «изобразить». Да и не хочу. Я предпочитаю быть честной. – Джуди выпрямилась. – Но если отношения между мужчиной и женщиной складываются именно так, то действительно нужно постараться быть похитрее.

В темноте уже совсем нельзя было различить лица Санди, четко вырисовывалась лишь ее кудрявая голова на фоне стамбульского неба, но Джуди услышала теплоту и симпатию в голосе девушки.

– Так вот почему ты так и не узнала, кто настоящий отец ребенка, – произнесла Санди.

– Бобби уехал в Париж в начале апреля. А к концу апреля я заметила, что пропустила уже две менструации, но они никогда не приходили регулярно, поэтому особо я не взволновалась. И почему-то мне казалось, что Бог не допустит того, чтобы это со мной случилось. Потом на долгие годы я потеряла вообще всякий интерес к мужчинам.

– Но почему ты тогда не сделала аборт?

– Ты просто не понимаешь, Санди, что такое для женщины было сделать аборт еще несколько лет тому назад. Мы же были тогда просто школьницами и понятия не имели о том, где и как делают подпольные аборты. Да и доктор был католиком.

– А кто-нибудь из них помогал тебе, когда родилась девочка? – Сама Санди никогда еще не беременела, а если бы такое вдруг случилось, то, конечно, попыталась бы немедленно избавиться от ребенка. И уж, конечно, в подобной ситуации она постаралась бы выкачать из мужчины как можно больше денег.

– Сначала я не собиралась никого ни о чем просить, – неохотно ответила Джуди. – Но потом вспомнила слова Максины, что не стоит пренебрегать маленькими женскими хитростями. Кейт, Максина и Пэйган так много сделали для меня, они все платили за девочку. И только я никак не могла наскрести денег, хотя Лили была моей дочерью.

Их лоджия на мгновение осветилась, по ней скользнул луч прожектора со смотровой башни.

– Для Максины это не составляло особого труда, потому что ее снабжала деньгами тетушка Гортензия, – продолжала Джуди. – Пэйган получала деньги по семейной страховке. У Кейт был богатый отец, и только я оставалась маленькой пятнадцатилетней официанткой, почти нищей. – Джуди вспомнила тот день, когда врач, принимавший у нее роды, позволил ей позвонить по телефону. Она помнила и реакцию Куртиса. Даже на таком расстоянии было слышно, как он напуган.

– Но Джуди, почему ты не сказала мне раньше?

– А как я могла? Вы ведь только что поженились и путешествовали на яхте где-то в районе Виргинских островов.

Последовала пауза.

– Не беспокойся, Джуди. Объясни мне все поподробнее, и я вышлю деньги на содержание ребенка. Только пообещай, что Дебра никогда ничего об этом не узнает.

– Обещаю! – радостно прокричала Джуди в ответ. – Она никогда ни о чем не догадается.

В пустом клубе, расположенном сразу за Елисейскими полями, при выключенном освещении блестящее оформление сцены выглядело кричаще-безвкусно.

– Послушай, Бобби, хочешь взглянуть на фотографии? – спросила Джуди, рукой отгоняя табачный дым. Она взглянула в его невинные голубые глаза и протянула ему пачку снимков. Сначала он лишь бегло проглядел их, потом стал рассматривать более подробно и наконец остановился на фото, где крупным планом было запечатлено пухлое темноглазое личико улыбающейся девочки.

– Да, она похожа на меня, – улыбнулся Энджелфейс. – Очаровательная девчушка. – Он аккуратно сложил фотографии и протянул их обратно Джуди. – Только давай сразу договоримся об одном: вопрос о женитьбе не поднимать. Я ведь тебе этого никогда и не обещал. А денег буду давать, сколько смогу.

Джуди вздохнула с облегчением. В конце концов, не все ли равно, кто отец и как она достает эти деньги? Главное, чтобы за девочкой был хороший уход. Пока все складывалось удачно, но кто знает, что ждет впереди. Она должна отложить какие-то деньги на черный день, если девочка вдруг заболеет или еще что случится. Она чувствовала уколы совести, потому что ничего не рассказала Куртису о Бобби, а Бобби о Куртисе.

Но кто знает, сообщи она им об этом, не отказались бы они оба ей помогать?

Луна выплыла из-за облака и залила серебряным светом купола Топкапского дворца. Беседа на лоджии продолжалась.

– Ты была совершенно права, – говорила Санди. – Жизнь нелегка для девчонки из маленького городка, особенно когда она покидает дом. Тут нам приходится брать сколько возможно и откуда возможно.

Джуди решила не продолжать. Даже Санди могла не принять этой истории в ее полном объеме.

16

4 СЕНТЯБРЯ 1979 ГОДА

Здание, которое Абдулла назвал «небольшим уютным дворцом», оказалось великолепным сооружением восемнадцатого века с разбитым перед ним арабским садом, через который под ранними солнечными лучами шли теперь Пэйган и Абдулла, направляясь к фонтану. Сад, благоухающий запахами роз, розмарина и жасмина, был полон различными водоемами. То и дело среди зелени раздавалось ласкающее журчание струй.

В конце аллеи находился восьмиугольный бассейн из белого мрамора с бьющими из него фонтанами. Пэйган уселась на край и опустила руку в прохладную воду.

Абдулла примостился рядом и осторожно поймал ее пальцы в воде.

– Пэйган, я знаю, что я трудный человек, и работа у меня нелегкая, – сказал он. – У меня были сотни женщин, но именно ты была моей первой любовью и навсегда осталась в моем сердце. – Он окинул взглядом всю ее: и ее длинное, свободное платье, и волосы, свободно ниспадающие назад. – Давай больше не растрачивать попусту время собственной жизни, Пэйган. Я люблю тебя и нуждаюсь в тебе и спрошу тебя еще только раз, а потому мне нужен утвердительный ответ: ты выйдешь за меня замуж?

Посмотрев на Абдуллу долгим взглядом, она медленно кивнула. Абдулла обхватил ее руками и прижал к сердцу. И оба с облегчением рассмеялись.

У них появилось чувство, будто они вдвоем стали обладателями секрета, которого мир еще не знал. Абдулла, кажется, забыл все свои тревоги и радостно, как юноша, стал строить планы на будущее.

– Но мы не можем объявить об этом сейчас же, – сказала Пэйган спустя какое-то время. – Надо подождать, пока с Лили все уладится. Я не могу видеть Джуди такой удрученной. – На мгновение засомневавшись, она подняла глаза на Абдуллу. – Ты уверен, что мы никак не сможем помочь ей собрать деньги, Абди? – В глубине души Пэйган была уверена, что десять миллионов долларов – сумма куда меньшая, чем ежедневный доход от нефтяных разработок Сидона. – Может быть, ты поможешь ей, Абдулла?

«Мне не стоило приезжать сюда», – раздраженно думал Абдулла. Получив телеграмму, он вначале принял ее за чью-то пьяную шутку. Да, было время, когда он любил Лили. Но она уже давно ушла из его жизни, ушла и забылась. Поначалу он собирался спустить все это дело на тормозах и никак не реагировать на телеграмму, даже никому о ней не рассказывать. Но потом Пэйган прочла это сообщение в газете, и он понял, что Лили действительно похищена. По прибытии в Стамбул выяснилось, что аналогичные телеграммы получили и другие богатые люди из тех, кто как-то фигурировал в жизни Лили. Абдулла решил молчать о телеграмме, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Но даже это не помогло.

– Пожалуйста, Абди, помоги, – повторила Пэйган, все еще сидящая на краю бассейна.

– Пэйган, я уже объяснял тебе, что никогда нельзя соглашаться на условия похитителей. Это может поставить под угрозу еще тысячи жизней: террористы, как правило, используют полученные деньги для убийства невинных людей.

«Кажется, все происшедшее его совершенно не трогает, – думала Пэйган. – Есть все-таки что-то непостижимое во взгляде арабов на женщин, в особенности на европейских женщин. А если бы меня похитили? Он бы так же себя вел? Может быть, женщина для него – всего лишь предмет потребления?»

– К тому же передача террористам выкупа, – добавил Абдулла, – еще совершенно не гарантирует безопасности Лили. Очень часто, получая деньги, они просто убивают свою жертву, так для них надежнее.

Слуга в красной униформе приблизился к бассейну, чтобы доложить, что Абдуллу уже ждет очередной посетитель, а Пэйган отправилась в оранжерею. Она всегда любила оранжереи. Пребывание среди источающих аромат апельсиновых деревьев и гигантских папоротников успокаивало ее, унося прочь тревоги. И она уже ощущала вернувшееся к ней душевное равновесие, когда мимо оранжереи к входу во дворец медленно проехал серый «мерседес». На заднем сиденье виднелась стройная маленькая фигурка, показавшаяся знакомой, но, как Пэйган ни напрягала близорукие глаза, лица ей разглядеть не удалось.

Марк Скотт, в своем обычном костюме цвета хаки, поставил сумку с аппаратурой на стол в регистратуре отеля «Гарун аль-Рашид» и спросил дежурного, как найти мисс Джордан. Клерк выразил сожаление, что не может ничем быть полезен: мисс Джордан вместе с сопровождающими ее лицами уехала из отеля. Марк спросил, нет ли свободной комнаты, комнаты не оказалось, отель переполнен.

Марк, вложив в паспорт пятидесятидолларовую бумажку, протянул его служащему и выразил надежду, что тому удастся все-таки найти свободный номер. А также не будет ли он столь добр сообщить, в каком номере остановилась мисс Джордан? Клерк спрятал купюру, вернул паспорт и, пообещав подыскать что-нибудь подходящее, как бы невзначай положил руку на ключ в ячейке 104. Марк подхватил свою сумку и помчался по мраморным ступенькам на первый этаж.

Почему-то Марк надеялся застать Джуди одну и никак не рассчитывал увидеть там целую делегацию в составе Санди, Грегга и двух полицейских. Он начисто забыл заранее подготовленную речь и, глядя прямо в лицо Джуди, произнес первое, что пришло в голову:

– Я приехал, как только смог. – Джуди казалась меньше ростом, печальнее и старше, чем тогда, когда он ее оставил. И все равно больше всего на свете ему хотелось заключить ее в объятия. – Могу я чем-то помочь? – спросил Марк.

– Нет, Марк, ты ничем помочь не сможешь, все делает полиция. Уходи, пожалуйста.

Марк окинул взглядом присутствующих.

– Джуди, мы не могли бы поговорить наедине? Я объясню тебе, зачем приехал, почему я здесь.

Ей смертельно хотелось прикоснуться к нему, вдохнуть его запах, почувствовать тепло его рук. Но она знала, что не смеет подвергать себя унижению.

– Марк, я знаю, почему ты здесь. Но я хочу, чтобы ты ушел. Пожалуйста.

– На тот случай, если ты передумаешь, я сообщу тебе номер, в котором остановился, как только сам буду знать.

Вернувшись в вестибюль, Марк проверил, в порядке ли камера. К этому моменту выяснилось, что двое немецких туристов уезжают, не желая оставаться больше среди такого засилия репортеров и полицейских. Так что комната для Марка нашлась. Он вновь, перекинув через плечо сумку, поднимался по мраморной лестнице (лифта в «Гарун аль-Рашиде» не было), но на площадке второго этажа дорогу ему преградил Грегг.

– Поищи-ка себе другое место. Джуди не хочет, чтобы ты останавливался здесь! – заявил он.

– А тебе-то что? – вспыхнул Марк, сердито отодвигая Грегга в сторону.

Грегг бросился на Марка. Марк потерял равновесие, схватился за руку Грегга, но не удержался и покатился по белой мраморной лестнице. Грегг и Марк летели вниз, сцепившись и изрыгая проклятия друг другу. В вестибюле их схватка возобновилась. Марк попробовал было подняться, но Грегг схватил его снизу за ногу, и он опять рухнул на пол.

Молодые люди не были знакомы друг с другом. Грегг только знал от Лили, что Марк был влюблен в нее. Скотт же понятия не имел об Иглтоне, он понимал только, что этот человек мешает его встрече с Джуди. Конечно, если бы не это чудовищное напряжение нервов, которое оба испытывали после похищения Лили, до драки бы дело не дошло, но сейчас, волтузя друг друга кулаками, они получили долгожданную разрядку.

Тем временем репортеры окружили их плотным кольцом, замелькали вспышки фотокамер, журналисты шумно выражали поддержку Марку – своему коллеге – и бились об заклад, кто выйдет победителем.

Неожиданно выкрики словно бы по команде смолкли: в вестибюль входил полковник Азиз в сопровождении своих подчиненных.

– С кем это сражается мистер Иглтон? – поинтересовался шеф полиции у стоящего ближе к нему фоторепортера.

– Это Марк Скотт – вольный стрелок, который работает в основном для «Тайм», – ответил тот. Полковник Азиз тут же вспомнил имя Марка в списке мужчин, которые, по словам Джуди, были охвачены страстью к Лили.

– Поднимите этого человека с пола и арестуйте его! – приказал полковник, указывая на Марка своим охранникам.

Привыкший к враждебным действиям со стороны полиции, Марк понимал, что для него главное сейчас потянуть время и дождаться, когда коллеги-журналисты, присутствовавшие при аресте, дозвонятся до главного редактора «Тайм». Тогда шеф позвонит своему человеку в Вашингтоне, тот свяжется в Белым домом, откуда полетит телеграмма послу США в Стамбуле и турецкому МИДу, после чего кто-нибудь из высокопоставленных чиновников прибудет в полицейское управление, чтобы вызволить Марка. Обычно на все это уходило чуть меньше суток.

Марк полагал, что его задержали по поводу драки, и никак не связывал свой арест с похищением Лили.

Примерно в три часа ночи Марка привели из его подвала на допрос к полковнику.

– Вы были задержаны в связи с беспорядками в отеле «Гарун аль-Рашид», – заявил полковник, – и я надеюсь с вашей помощью выяснить некоторые подробности относительно похищения французской актрисы Лили. Завтра вам назначат адвоката. Конечно, вы не обязаны давать показания, но я советую вам быть посговорчивее.

– Как долго меня собираются здесь держать? – спросил изумленный Марк. – Я хотел бы связаться с нашим посольством. У вас мой паспорт, и вы прекрасно осведомлены о том, что я прибыл в страну только вчера. Этого что, недостаточно? Как я мог организовать похищение, находясь в Никарагуа?

– Паспорт не так трудно подделать. Никто не обвиняет вас в похищении мадемуазель Лили, но любопытно, что вы вдруг сами именно так поставили вопрос. Как давно вы с ней знакомы?

– Не ваше дело.

– Да нет, наше. И советую быть поосторожнее, мистер Скотт. Вы вполне подходящая кандидатура для совершения подобного преступления. У вас большой опыт общения с незаконными формированиями, вы легко входите с ними в контакт, и вы привычны к тому, чтобы вести свое собственное, длительное и квалифицированное расследование. А мисс Джордан сообщила нам, что вы были тесно связаны с жертвой.

– Выходит, я ваш единственный подозреваемый?

– Осторожнее! Вы далеко от дома, мистер Скотт, теоретически вы вполне могли быть причастны к преступлению, тем более что у вас есть для этого свои мотивы.

– Мотивы? Какие же? – рассмеялся Марк, заложив руки за голову.

Полицейский сделал шаг вперед и больно ударил журналиста под ребра дубинкой.

– Вашим мотивом могла быть месть. Вы могли похитить мадемуазель Лили, потому что она не хотела иметь с вами ничего общего.

– Что за бред! Между нами никогда ничего не было. – Марк не боялся, но он был раздражен и знал, что раздражение лучше скрывать. Самое разумное в подобной ситуации – не отказываться разговаривать с этим держимордой вовсе, но сказать как можно меньше и постараться в течение ближайших двух дней обдумать ситуацию.

– Но, может быть, вы бы хотели, чтобы между вами что-то было, – продолжал полковник. – Вы под подозрением, потому что хорошо знали мадемуазель Лили, а у нас есть основания предполагать, что ее похитил кто-то из людей, ей известных. Вы могли сочинить какую-нибудь правдоподобную историю, чтобы выманить ее из отеля, и она отправилась бы за вами без всякого сопротивления.

– Если вы внимательно по