Book: Символ «мертвая голова»



Символ «мертвая голова»

С.Н. Неподкосов

СИМВОЛ «МЕРТВАЯ ГОЛОВА» 

ВВЕДЕНИЕ

Череп… Один из наиболее ярких символов смерти и бренности бытия. Его мистический внешний облик с зияющими пустотой глазницами и леденящей душу «смертельной улыбкой» рождает в душе современного человека первобытный страх.

Причины подобного восприятия разные, пожалуй, основное среди них — банальное невежество. Впору вспомнить мультфильм «Остров сокровищ», где «зловещий» символ мелькает не только на пиратском флаге «Веселый Роджер», но и на жуткой «черной метке», предвещающей страшную участь для впавшего в немилость корабельной команды морского разбойника. Между тем, согласно пиратскому кодексу, «Веселый Роджер», напротив, свидетельствовал о том, что морские «джентльмены удачи» намерены брать пленных (с этой целью череп на флаге рисовали улыбающимся). Данный пример отнюдь не единственный. «Черепофобия», вполне объяснимая у детей, парадоксальным образом проявляется и у взрослого населения, до сих пор не освободившегося от влияния деструктивных стереотипов.

Истоки неприязни к символу смерти можно проследить на примере отношения к нему в Советском Союзе. Агитпроп искажал метафизическое значение черепа, пугая советского обывателя через соответствующие киноленты злодейским знаком «белобандитов» и фашистов. Ужас и отвращение к «мертвой голове» (caput mortuum) достигался не только за счет соответствующей идеологической обработки, но и на бытовом уровне — в качестве предупреждения о смертельной опасности для жизни человека. Достаточно вспомнить об электрощитках с предупреждением о высоком напряжении, минных полях или складах с боеприпасами, высокотоксичных препаратах.

В современном обществе значение «мертвой головы» свелось к декоративному украшению одежды или элементу маргинального эпатажа. В последнем случае эта закономерность прослеживается на примере некоторых неформальных групп, использующих череп в виде украшений, колец, изображений на одежде и в прочем качестве (поклонники музыки в стиле «металл», представители движения готов, адепты сатанинских сект). Здесь имеет место сугубо негативное восприятие «адамовой головы» как главного символа ада, а значит, зла, ненависти и разрушения. Впрочем, среди представителей байкерского движения бытует мнение, что это вполне положительный символ, не несущий, а напротив, отпугивающий смерть.

В природе череп можно без преувеличения назвать важнейшей частью скелета живых организмов. Согласно толковому словарю С. Ожегова и Н. Шведовой, череп (от лат. cranium) — кости, образующие твердую основу головы у позвоночных животных и человека. Состоит из мозгового и лицевого (висцерального) отделов и выполняет опорную и защитную функции для головного мозга, органов чувств, начальных отделов пищеварительной и дыхательной систем. Другая латинская версия происхождения слова череп — от слова «testa» (сосуд, урна){1}.

По мнению зарубежного исследователя Ника Уорвола, во многих древних культурах череп и кости как наиболее стойкая к разложению и наименее разрушаемая органическая ткань символизировали способность к телесному возрождению, жизненную энергию и силу духа{2}.

Таким образом, феномен «черепофобии» парадоксален еще и тем, что лишившийся духовных ориентиров человек фактически испытывает необъяснимый ужас перед одной из частей своего тела.

Карл Клемен, подчеркивая повсеместную веру в особые силы, которые сохраняются в голове человека не только при жизни, но и после его смерти, констатирует: «Бытующий у самых различных народов обычай отрубать и сохранять головы убитых врагов, можно, конечно, истолковать и иным образом, — однако упомянутое нами представление о голове проявляется неоспоримым образом у известнейших охотников за черепами, даяков с Борнео, которые ждали, что черепа их жертв увеличат плодородие полей, или у наших предков (имеются в виду германцы. — Авт.), которые закапывали череп в конюшне, чтобы жеребята росли здоровыми. Идея особых сверхъестественных божественных сил, локализованных в голове, выступает еще яснее в культе головы святого, который известен в христианстве и исламе»{3}.

В этой работе мы попытаемся разобраться в метафизическом значении черепа на примере его использования в мировых религиях и воинских формированиях. Внимание читателя будет сосредоточено сугубо на этом символе, а не на культе головы в целом, что может лечь в основу отдельного исследования. Безусловно, есть и другие сферы, которые останутся за рамками нашей работы, где значение, придаваемое «мертвой голове», вызывает большой интерес.

Так, широкую популярность во 2-й половине XIX в. приобрела теория итальянского врача Чезаре Ломброзо. Если верить основателю школы криминальной антропологии, череп любого преступника развит ненормально, он больше напоминает черепа низших доисторических рас.

Немалый интерес вызывает и широкий спектр значений, придаваемых черепу как символу в татуировках, особенно в криминальной субкультуре. Татуировка с черепом в уголовном мире означает принадлежность личности к воровскому званию, символизирует стремление к власти. Наколка в виде мертвой головы, пронзенной кинжалом, — что ее владелец поклялся мстить правоохранительной системе и ее представителям.

В изобразительном искусстве череп фигурирует в цикле картин, объединенных латинским наименованием vanitas (суета), где он иллюстрирует известное выражение memento mori (помни о смерти){4}. Подобный мотив в живописи разрабатывается одновременно с зарождением натюрморта как жанра в XVI—XVIII веках, сначала во Фландрии и в Нидерландах, затем в других странах Европы. Происхождение сюжета vanitas связано с евангельским призывом заслужить вечное спасение, живя в согласии с христианскими заповедями, отказываясь от накопления материальных благ и отвергая плотские удовольствия. Эти идеи присутствуют в иносказательной форме, в виде символических предметов, обозначающих наряду с черепом скоротечность человеческого бытия (часы, догорающая свеча, увядшие цветы, порхающая бабочка, пыль и др.){5}.

В портретной живописи vanitas рука персонажа, возложенная на череп, указывает на глубокое почтение к покойному, а венок — на его посмертную славу{6}.

Сакральные мотивы отношения к черепу прослеживаются в мировой поэзии, причем не только в знаменитом шекспировском Гамлете. Вот, например, стихотворение Байрона «Надпись на кубке из черепа» (1808):

Не пугайся, не думай о духе моем:

Я лишь череп — не страшное слово,

Мертвый череп, в котором — не так, как в живом —

Ничего не таится дурного.

Я при жизни, как ты, мог и нить и любить, —

Пусть гниют мои кости до века!

Наливай — ты не можешь меня осквернить:

Червь противнее губ человека.

Не отставал от своего знаменитого британского современника и Пушкин:

Прими ж сей череп, Дельвиг, он

Принадлежит тебе по праву.

Обделай ты его, барон,

В благопристойную оправу.

Изделье гроба преврати

В увеселительную чашу,

Вином кипящим освяти,

Да запивай уху да кашу…

Послание к Дельвигу, 1827 г.

Автор считает своим долгом поблагодарить отечественных историков Дмитрия Жукова, Ивана Ковтуна, Ивана Грибкова и Алексея Белкова за помощь в предоставлении материала для написания книги.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

В РЕЛИГИОЗНЫХ ВЕРОВАНИЯХ И ОБРЯДАХ

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

КУЛЬТ ЧЕРЕПА У ДРЕВНИХ НАРОДОВ И ПЛЕМЕН

Люди с глубокой древности ощущали смерть как одно из самых значительных событий человеческой жизни и верили в то, что с се приходом кончается лишь земное существование и начинается новая жизнь. Отсюда множество обычаев, связанных со смертью и погребением, причем именно первобытным обществам свойственно наибольшее многообразие погребальных форм и обрядов. Около 60— 70 тыс. лет назад появляются преднамеренные погребения в форме ингумации — зарывания в землю, — одиночные, парные и коллективные. Возможно, существовали и другие не дошедшие до нас формы погребений.

Раскопанные могильники эпохи раннего плейстоцена на Яве позволяют предполагать существование в то время похоронного обряда. Родственники умерших, видимо, заботились об их благополучии после смерти: рядом со скелетом найдены кремневые орудия и груды костей животных, очевидно съеденных во время траурного пира{7}.

Могила (от греч. tymbos — курган) — место, где покоятся останки человека и где можно воздать дань его памяти. Как правило, особенности гробницы отражают роль покойного в социальной иерархии. С точки зрения антропологии наличие кладбища (от греч. koimeterion — место упокоения) является первым признаком развития культуры. В древних обществах существовал обычай устраивать захоронения в специально отведенных для этого местах, приобретавших вид настоящих городов мертвых (кладбище Дипилион в Афинах, этрусские некрополи Тарквиния и Черветери и др.){8}.

Шведский исследователь Андерс Калифф в работе «Могильные структуры и алтари: археологические следы эсхатологических концепций бронзового века» пишет: «Форма могил подобно другим религиозным и священным местам, создается на основе определенных символических соображений, с помощью которых люди хотят продемонстрировать нечто важное. Это может быть символическая картина жизни, смерти и возрождения, или символическая космология. Могила имеет и другую функцию — как место связи (место сообщения) между живыми и мертвыми или между людьми и божествами. С могилой связаны также и представления как о месте для инициации и возрождения. Форма могилы может отражать социальный статус умершего, а также его собственные пожелания (еще при жизни) относительно внешнего вида и устройства его “последнего приюта”. Могильные материалы особенно ценны для изучения религии и духовной культуры (интерпретация эсхатологических идей)»{9}.

Особенностью большинства неодиночных погребений является наличие по крайней мере одного погребенного, анатомическая целостность тела которого искусственно нарушена перед захоронением. С этой целью практиковалось обезглавливание, иногда с последующим извлечением головного мозга и захоронением черепа вместе с другими частями тела, вычленение нижней челюсти, освобождение костей умершего от мягких тканей, что могло быть связано с ритуальным употреблением в пищу тела покойного членами собственной семьи или общины. Известны перезахоронения и погребения по принципу «захоронение части вместо целого» (в том числе захоронение отдельных черепов).

В феномене древнейших преднамеренных погребений совмещены три тенденции, две из которых взаимно противоположны. С одной стороны, это стремление сохранить, обезопасить тело, создать искусственную среду, иначе говоря, продолжить деятельность, начало которой было положено первыми жилищами и первой одеждой. Наряду с этим очевидна та или иная степень насилия над телом, его «обуздание» (связывание, лишение головы), расчленение, частичное или полное уничтожение (каннибализм, сожжение). Это, наконец, превращение всего тела или его части (черепа, челюсти) в предмет культа или орудие магии.

Во всех этих тенденциях отразились религиозно-магические представления палеоантропов в их относительном единстве и сложности. Погребения, следы погребального ритуала, культ человеческих черепов и нижних челюстей, признаки культа животных (зоолатрии), расчленение тел людей и животных — все это говорит о том, что самые ранние достоверные свидетельства религиозной активности связаны со смертью (с мертвым человеческим телом или его частью, с убитым животным, с представлениями о жизненном предназначении людей и животных). Отсюда можно предположить, что в сознании древнего человека животное и человеческое, живое и мертвое тесно соприкасались, сливались в пределах единого сообщества или космоса в нечто нераздельное. Об этом говорит и сходство манипуляций с останками людей и животных, в частности такой красноречивый памятник, как Регурду, где человеческое погребение включено в комплекс сооружений, связанных с культом животных, и примыкает к ритуальному погребению медведя.

Все основные элементы погребального комплекса эпохи позднего палеолита были заложены уже в среднем палеолите. Очевидна и культурная преемственность. Погребения людей позднего палеолита чаще окрашивались охрой и обильнее снабжались погребальным инвентарем, рядом с ними чаще находят черепа и кости животных, особенно мамонтов и оленей. Черепа, зубы и другие части человеческого скелета, подвергнутые обработке, указывают на возможное использование их в ритуально-магических целях{10}.

На этой основе возникла вера в таинственные возможности человека (животного), в то, что их «сакральным центром» является голова. Многие народы и племена были убеждены в том, что голова остается вместилищем жизненной силы (в том числе и после отделения ее от туловища), что положило начало широкому распространению культа черепа. Обладатель головы поверженного врага считал, что в его распоряжении находится сам обезглавленный; аналогичные представления находились и в основе обычая сохранять головы умерших родственников. По этой причине с первобытных времен череп играл очень важную роль в культе и в продуцирующей обрядности{11}.

По мнению немецкого этнографа Лео Фробениуса, если первобытный человек выносит своего покойника и закапывает его в землю, то он поступает так потому, что не хочет иметь с ним ничего общего, что является следствием его страха перед привидениями. Если же, напротив, испытывает к умершему любовь и почтение, то стремится остаться с ним в связи и по возможности дольше сохранить труп. Высшее выражение страха перед приведениями — полное уничтожение трупа, «изгнание» из этого мира его души. Высшая дань уважения к мертвым — поклонение черепам или костям, в которых сохраняется их душа. Этим объясняется распространение обряда мумифицирования, изготовление различными способами мумий{12}. Но гораздо чаще от мертвецов сохраняются только некоторые части их тел, в основном черепа.

Между тем при раскопках в местах жертвоприношений археологами нередко обнаруживались кубки, изготовленные из черепов, то есть культ черепа часто являлся частью церемонии жертвоприношения. Этот культ может быть связан с человеческими жертвами. Черепа, по всей видимости, во многих проторелигиях использовались в качестве жертвенных даров.

Большую дискуссию вызвал череп, найденный в петралоне (Греция), возраст которого, по разным оценкам, колеблется от 200 до 500 тыс. лет. В пещере, где была обнаружена находка, отсутствовала остальная часть скелета. На основании этого группа специалистов признала очевидным ритуальный характер захоронений черепа. В доказательство этой версии на черепе выявлены следы искусственных повреждений в результате манипуляций над мертвым телом, связанных с погребальным обрядом{13}. Это одно из древнейших свидетельств культа черепов, относящееся к раннему палеолиту.

Археологи обнаружили черепа и нижние челюсти, относящиеся к первобытным временам (датируемые 400— 300 тыс. лет до н.э.), например найденные в Чжоу-Коу-Тяне (Китай). Учитывая, что они обнаружены не в могильниках, их сохранение можно объяснить религиозными причинами. Аббат Брейль и Вильгельм Шмидт предположили, что это обычай, зафиксированный у австралийцев и у других первобытных народов, — сохранять черепа умерших сородичей и носить их с собой во время кочевья племени{14}. Однако данная гипотеза не нашла поддержки у большинства ученых. Согласно альтернативной версии, находка свидетельствует о каннибализме. Именно так А. Бланк объяснил повреждение черепа неандертальца, найденного в одной из пещер Монте-Чирчео (западное побережье Италии). Жертву умертвили, проткнув ей правый гааз, и затем расширили отверстие, чтобы извлечь мозг для ритуальной трапезы. Но и это объяснение вызвало среди ученых полемику. Очевидно, что перед нами свидетельство сложного ритуала, связанного с определенной системой религиозно-магических представлений.

Многообразны свидетельства ритуальной антропофагии и иных обычаев обращения с мертвыми на некоторых среднепалеолитических стоянках. Наиболее известное среди них — местонахождение Крапина в Хорватии, где многие фрагменты человеческих скелетов имеют следы раздробления и сожжения, с предполагаемой целью извлечения костного мозга. Согласно другой версии, это символизировало собой попытку помешать мертвым собрать свои кости и вернуться к жизни. Весьма красноречивы свидетельства культа черепов и ритуального каннибализма в первобытные времена{15}.

Синантропы, штейнгеймский человек, палеоантропы из Монте Чирчео и Крапины выламывали основания черепов в области большого затылочного отверстия, там, где легче добраться до мозга. После этого высушенные черепа носились на шее. Местонахождение у села Крапина теперь так и называют — Пещера каннибалов.



Два типа захоронения натуфийской культуры (название «натуфийский» происходит от топонима Вади эн-Натуф, где впервые были обнаружены следы этой мезолитической культуры) — погребение тела целиком в согнутом положении и погребение черепов — были известны во времена палеолита и сохранятся в эпоху неолита. В отношении скелетов, раскопанных в Эйнапе (одно из этих погребений можно причислить к самым ранним мегалитическим памятникам в мире), высказывались предположения, что это было погребальное жертвоприношение. Между тем смысл ритуала остается неизвестным. Что же касается залежей черепов, натуфийские находки сравнивались со сходными захоронениями, найденными в Офнете, в Баварии, и в пещере Хеленстайн в Вюртемберге; все эти черепа принадлежали индивидам, которые могли были убиты как охотниками за головами, так и каннибалами{16}.

В обоих случаях можно предположить, что это был магико-религиозный акт, поскольку голова (мозг) считалась вместилищем души: во-первых, существовало поверье, что можно присвоить себе духовный элемент жертвы, поедая ее мозг; во-вторых, мозг, как источник могущества, стал объектом поклонения.

В числе лучших примеров погребения с магико-религиозной составляющей — тешикташское в Узбекистане, шапедьосенское в Коррезе (рядом с телом найдены кремневые орудия и куски красной охры) и феррасийское в Дордони (могильные холмики с хранилищами кремневых орудий). Заслуживает внимания и могильник в пещере на горе Кармил с десятью захоронениями. Археолог А. Окладников, открывший в 1938 году ритуальное захоронение в пещере Тешик-Таш — мальчика-неандертальца в окружении нескольких пар рогов горного козла (кийка), — выдвинул версию о древнейшем свидетельстве связи могилы с культом солнца{17}.

Особое внимание уделялось с древнейших времен культу нижней челюсти. Так в Африке преобладают находки этого фрагмента детских черепов. По одной из версий, культ черепов и нижних челюстей возник еще в раннем палеолите и сохранялся вплоть до этнографической современности; обе части тела окружались почитанием и широко использовались в магических ритуалах. В этом отношении показательно захоронение отделенных от посткраниального скелета детских черепов в Ля Ферраси и Пеш дель'Азе, а также погребение черепа 5—6-летнего ребенка на мысе Гибралтар{18}. Оба они относятся к среднему палеолиту и имеют очевидный религиозно-магический характер.

Н. Миклухо-Маклай упоминал об обычае папуасов хоронить сородича прямо в его хижине, где продолжают жить родственники. Через некоторое время от черепа отделяется нижняя челюсть, и ближайший родственник использует се в качестве плечевого браслета{19}.

В эпоху верхнего палеолита предание тела земле приобретает всеобщее распространение. В могилах обнаружены тела, посыпанные красной охрой, и предметы с функцией украшения (ожерелья, подвески, раковины). Раскопанные поблизости от могил черепа и кости животных, возможно, говорят о ритуальных трапезах или даже о жертвоприношениях.

Таким образом, обнаруженные могильники свидетельствуют о древней вере в загробную жизнь (употребление красной охры). В числе общих признаков ориентирование могилы на восток, что говорит о старании связать судьбу души с движением солнца (надежда на воскресение, т.е. на жизнь после смерти); признаки веры в продолжение человеком своих занятий в ином мире; жертвоприношения в виде личных украшений и останков трапез, указывающие на существование погребальных обрядов.

Из многочисленных примеров погребений черепов, относящихся к верхнему палеолиту, наиболее впечатляющим является захоронение черепа молодой женщины из Мас д'Азиль (Франция){20}.

Памятник имеет ярко выраженный культовый характер. Череп лишен нижней челюсти, а в его левую глазницу вставлена костяная пластина. Вероятно, такая же пластина была вставлена и в правую глазницу, но она не сохранилась. По мнению зарубежных исследователей Валлуа и Марингера, пластины предназначались для того, чтобы «оживить» череп, усилить впечатление заключенной в нем жизни: череп как бы смотрит. Но возможно и другое объяснение: сделано это для того, чтобы закрыть «вход» в череп через глазницы или «выход» через них из черепа, обезопасив этим живых или сам череп. Это связано с особой ролью, которую играли в культе глаза.

Согласно исследованиям немецкого этнолога Купца Диттмера, в эпоху верхнего палеолита в Юго-Восточной Азии существовал охото-земледельческий тип цивилизации, позднее распространившийся в Тропической Африке, Меланезии, в Северной и Южной Америке, в которой существовал культ черепов.

Известны находки черепов в памятниках мустьерского времени (средний палеолит). В мезолитической пещере Офнет (Бавария) погребены 33 черепа, окрашенные красной охрой и ориентированные лицами на запад. На отдельных экземплярах обнаружены следы преднамеренного отделения от тела. Двадцать черепов принадлежали детям{21}.

Следы культа черепов обнаружены также в Телль-Рамаде (Сирия, окрестности Дамаска), где в ходе раскопок были найдены черепа с окрашенным красной краской лбом и долепленной лицевой частью{22}.

Одним из распространенных явлений, зафиксированных еще среди неандертальцев, является искусственная деформация черепа{23}.

Археологические раскопки Минусинской котловины свидетельствуют о многообразии форм обряда посмертного вскрытия черепа, существовавших в конце раннего железного века. Обширные дефекты черепа служили для посмертного извлечения мозга. Эту процедуру осуществляли специально подготовленные люди. Мозговую полость заполняли определенным органическим составом, тело бальзамировали без серьезных манипуляций, извлекая внутренние органы. Мягкие ткани головы умершего каким-то образом удаляли. Обнажившийся череп обмазывали мягкой тиной, иногда воспроизводя условные черты лица. И уже поверх слоя шины накладывали гипсовые погребальные маски, покрывая их орнаментом{24}.

В племенах моравских кроманьонцев была распространена еще более древняя практика манипуляций с человеческим телом. По-видимому, в группе преобладали представления, связанные с культом головы. Некоторые черепа, превращенные в «чаши», могли использоваться в религиозных церемониях.

Характерная черта верхнепалеолитической традиции — изготовление антропоморфных, изображающих человека фигурок. Некоторые их этих изделий были преднамеренно повреждены вскоре после их создания, подвергнувшись «усекновению головы». Смысл разрушения керамических фигурок может быть аналогичен процедурам причинения увечий человеческому телу, нанесения шрамов и разнообразных знаков — это было свидетельство посвящения. Через разрубание создастся новый человек.

На этой стадии общественного развития уже выделялась категория лиц, совершавших ритуальные обряды. Так, в Брно (Чехия) была открыта могила предполагаемого шамана, мужчины, скончавшегося в очень солидном для той эпохи возрасте 40—50 лет. На его черепе немецкий антрополог Г. Ульрих обнаружил посмертные надрезы и сделанное при жизни треугольное углубление в лобно-теменной области. В погребении изначально присутствовали только череп и отдельные кости, присыпанные слоем красной охры и прикрытые лопаткой мамонта. Богатый погребальный инвентарь имел символическое значение: просверленные диски и пластинки из камня и кости, мужская фигурка из мамонтовой кости в форме марионетки со следами повреждения и реставрации; барабанная палочка из рога северного оленя, несколько сотен древних моллюсков, по всей видимости украшавших головной убор шамана.

Отметим, что после смерти исполнителя обрядов его тело подвергли именно тем терзаниям, которые до сих пор видят посвящаемые в это мистическое искусство у народов, сохранивших традиционную культуру. Например, из этнографии якутов известно, что при обретении шаманского дара испытуемый, находясь в экстатическом состоянии, переживает мучения отрезания головы, кромсания тела крючьями, утраты плоти{25}.

Обычай поверхностного рубцевания, существовавший во времена эпипалеолита в Северной Африке (Тафоральт и Афалу-Бу-Руммель, 12 000 лет назад), повлиял на появление этой традиции в новом каменном веке на территории Испании. Шрамы на голове носили обитатели горных районов Италии и Испании, древние обитатели Франции. По-видимому, рубцевание у мужчин и женщин характеризовалось локализацией на своде. Сходные тенденции сохранились в энеолите и раннем бронзовом веке, когда, по данным антропологии, специфические ритуалы распространились на обширной территории от Балкан, Центральной и Восточной Европы до Южной Сибири{26}.

Надрез верхней части свода черепа в форме буквы Т или L встречается у неолитического населения Европы. При этом одна линия следует в передне-заднем направлении, другая ориентирована строго под прямым углом к ней. Большинство черепов со следами подобной операции — женские и найдены на территории современной Франции, в департаментах Сены и Уазы. Знак может быть отнесен «к области неолитической народной медицины», а также символизировать социальный статус, принадлежность к общине или служить украшением. О находках символически трепанированных черепов сообщали австрийские исследователи.

В эпоху неолита поверхностные рубцы наносили в середине лобной кости, в эпоху ранней бронзы — на правую теменную кость, в эпоху захоронения в погребальных урнах — на левую теменную, в латенское время — и на правую, и на левую теменные, а иногда и на затылочную кости. В эпоху Великого переселения народов символические трепанации делались в центре лба и в области брегмы — точке пересечения черепных швов.

Множественные символические и сквозные трепанации обнаружили итальянские исследователи на энсолитических мужских черепах. Эпохой бронзы датируется череп 16-летнего юноши из тосканского грота Скоглистто. На этом черепе в центре лобной кости имеются глубокие зажившие рубцы, идущие вертикально. Совершенно аналогичным испытаниям подвергались мальчики в возрасте от двух до пяти лет, принадлежавшие к аборигенной популяции Новой Британии (архипелаг Бисмарка).

Неолитический мужской череп из Мраморной пещеры в испанской провинции Кордова имеет ромбовидное углубление лобной кости слева, размером 24 х 8 мм. При жизни этот мужчина подвергся еще и сквозной трепанации, а после смерти его череп был скальпирован и очищен от мягких тканей острым инструментом. Это означает, что шрам на лбу мог появиться при прохождении определенного ритуала{27}.

В позднем и финальном дземон{28} появляются кувшинные захоронения в узко- и широкогорлых сосудах под каменной наброской, содержавшие разрозненные выветренные кости взрослых, что также указывает на их вторичное захоронение{29}. В позднем дзёмон в Восточной и Северо-Восточной Японии отмечаются случаи перезахоронений предыдущих погребений. В одних местах, в раковинных кучах, созданы «неолитические остеотеки» (кости сложены в беспорядке). В других, возможно в соответствии с представлениями о возрождении или посмертном существовании, из костей скелета сложены подобия четырехугольных фигур, в которых длинные кости составляли стороны четырехугольника, мелкие и плоские были сложены внутрь, а в углах находились фрагменты черепов{30}.

Вторичное захоронение до последнего времени было распространено в тихоокеанской зоне от Южной Кореи до островов Окинава и Амами, Тайваня, Южного Китая и Юго-Восточной Азии. Обычай перезахоронения останков, сохранившийся до наших дней на тихоокеанском побережье Кюсю и Хонсю, восходит к древним традициям вторичного захоронения. Согласно данной погребальной практике на первой стадии посмертного обращения тело на несколько лет выставляют под открытое небо, оставляют в пещере или погребают в земле. Очищенные естественным путем кости тщательно моют водой, например в реке, после чего погребают в глиняных сосудах, помещая их в землю, в скальные углубления или в различные склепы. Омывание костей понимается и как омовение духа покойного, чтобы тот, очистившись от скверны смерти, смог уйти в иной мир{31}.

Отмстим, что на Окинаве омывание костей считается одним из способов деификации (наделение божественными свойствами) духа усопшего. В целом традиционная погребальная система Окинавы (например, на о. Хатэрума из самой южной группы о-вов Яэяма) схематично состоит из трех фаз: помещение гроба в центр погребальной камеры гробницы; его открытие через 3—5 лет, сопровождаемое омыванием костных останков и перемещением их в урну; укладывание костей у задней стенки гробницы через 33 года после смерти усопшего{32}.

Согласно народной соматологии Окинавы (Кореи, а также всей Юго-Восточной Азии), человек состоит из «души» и тела, которое в свою очередь слагается из плоти и костей. При этом плоть и кровь унаследуются от матери, а кости являются символом «семени», воспринятым от отца. Считается, что отделение костей от плоти происходит на 49-й день. В этот день у погребального сооружения проводится один из серии обрядов «отделения мертвых от живых». Шаманка «беседует» с усопшим и убеждает его душу навсегда уйти в иной мир. На 49-й день поминальную табличку, обувь и другие предметы, оставленные у погребального сооружения, сжигают. Угощения теперь подносят не ежедневно, а только по особым дням. Это значит, что усопший «прошел» длинный путь и достиг мира мертвых.

Жители островов Мияко считают, что по завершении обрядов 49-го дня усопший «становится божеством» (на главном острове Окинава считается, что это происходит только через 33 года после смерти){33}.

Через нечетное количество лет или когда в погребальное сооружение вносят следующего усопшего, женщины-родственницы усопшего проводят экскарнацию (обряд «омывания костей» сэнкоцу): останки извлекают из склепа, очищают от плоти большими деревянными палочками, руками моют водой (иногда в море) или рисовой водкой, досуха обтирают тканью или бумагой, помещают в оссуарий и накрывают крышкой. Порядок укладки костей призван «восстановить» тело усопшего: в самом низу укладывают кости пальцев ног, а поверх всех костей — череп. На крышке оссуария (изнутри) пишут имя покойного и дату смерти; сосуд ставят на среднюю ступень «алтаря», а с годами переставляют на верхнюю{34}.

После этого обряда тело редуцируется до костей, служащих символом патрилинейности. На некоторых островах Окинавы уже сам обряд «омывания костей» переводит покойника в статус «божества» (ками). На Окинаве смерть означает не только разделение души и тела, но и костей и плоти. Освобождение от плоти очень важно для усопшего; до того он еще не стал «настоящим покойником» и все еще пребывает в промежуточном (лиминальном) состоянии. Если в обряде «отделения мертвых от живых» на 49-й день в иной мир отправляется душа усопшего, то только после полного освобождения костей от плоти душа и его «тело» (костные останки) совместно вновь воссоздают усопшего индивида.

Таким образом, на Окинаве в контексте погребально-поминальной обрядности плоть символизирует жизнь, женское начало и скверну; кости — смерть, мужское и священное начало. Костные останки усопшего на Окинаве, как и в Японии, символизируют концепты личности и социальной идентичности{35}.

Для проведения обряда сэнкоцу лучше всего подходит время «Праздника усопших» о-Бон (несколько дней с седьмого числа седьмого месяца по лунному календарю), когда считается, что усопшие приходят с того света в мир людей. Обряд «омывания костей», так же как похороны и другие «скорбные» обряды, обязательно начинают во время отлива («отлив осушает»), в то время как все «радостные» события (рождение, свадебные обряды) проводят во время прилива{36}; жители придают этому следующий магический смысл: скорбь должна убывать, а радость — прибывать.

Таким образом, и в Японии, и на Окинаве «культ костей» был еще одним выражением культа предков. Оборотной стороной таких верований были представления о том, что если в нечистом трупе содержится оскверненная душа покойника, то в костях, освобожденных от плоти, пребывает очищенный дух предка{37}.

Отметим, что в китайской неолитической культуре Ян-шао во вторичных захоронениях (коллективные погребения взрослых) кости скелетов, переносимых в новое место, обычно складывали перед уложенными в ряд черепами. Первичные захоронения заметно отличаются; это индивидуальные погребения: усопший лежит на спине в вытянутом положении{38}.

Изолирование черепов было характерно для культурной традиции докерамического неолита Иерихона (современная Палестина) на стадии A (8500—7500 гг. до н.э., Иерихон, телль Мюрейбит). Стадия культурного развития, соответствующая периоду докерамического неолита Иерихона на стадии B (7600—6000 гг. до н.э.), характеризуется разнообразными проявлениями культа черепа уже на всей левантийской территории. В конце этого периода распространяется такой специфический обряд, как моделирование черепов умерших.



В Иерихоне существовал обычай хоронить умершего под полом дома. Несколько черепов, раскопанных исследователем Катлин Кеньон{39}, хранят следы необычной обработки, нижним частям придана форма с помощью гипса, а глаза выделены раковинами (таким образом, черепа получают сходство с портретами). Речь, очевидно, идет о почитании черепов или о попытке сохранить память о человеке{40}. Профессор В. Петрухин относит подобные образцы к седьмому тыс. до н.э., когда люди еще не научились делать посуду из глины{41}.

В 1987 году британский археолог Крис Стрингер в пещере Гоф в ущелье Чеддар на юго-западе Англии (Сомерсет) обнаружил среди множества костей животных и людей три чаши из человеческих черепов, две из которых принадлежали взрослым и одна — трехлетнему ребенку. Ученые не нашли доказательств, что древние находки играли роль военных трофеев, и предполагают, что их изготовление было неким ремеслом, причем владельцы этих черепов умерли естественной смертью. Необычную посуду изготовили в конце последней ледниковой эпохи (примерно 8 тыс. до н.э.){42}. Между тем нельзя отрицать, что чаши были изготовлены в ритуальных целях.

В настоящее время экспонаты выставлены в Музее естественной истории Лондона.

По всей вероятности, культ плодородия и культ умерших были связаны между собой. Действительно, культуры Хаджилара и Чатал Хююка (ок. 7000 г. до н.э.) в Анатолии, которые предшествовали докерамической культуре Иерихона и, вероятно, повлияли на нес, указывают на существование сходных верований. Культ черепов обильно представлен в Хаджиларе. В Чатал Хююке скелеты погребались под полами домов, вместе с погребальными дарами: украшениями, полудрагоценными камнями, оружием, тканями, деревянными вазами и т.д.{43}

В одном из святилищ (ок. 6200 г. до н.э.) обнаружены четыре человеческих черепа под головами быков, укрепленных на стенах. Одна из стен украшена изображением грифов с человеческими ногами, нападающих на обезглавленных людей. Очевидно, что в этом случае идет речь о важном мифоритуальном комплексе, смысл которого остается неизвестен.

Традиция хранения костных останков неолитических погребений, видимо, связана с развитием заупокойного культа и необходимостью сохранения праха для обеспечения загробного существования покойного или ниспослания удачи его потомкам. Культ мертвых стал проявляться во многих формах, так как многочисленные могильники этой эпохи очень разнообразны.

Подобные захоронения нового каменного века, датируемые периодом около 6500—6000 гг. до н.э., были обнаружены во Франции, в пещерах Берри-о-Бак, где обнаруженные также рыбьи кости и кости крупных животных позволили предположить, что здесь располагалась стоянка древнего охотничьего племени{44}.

Могилы, вырытые прямо в земле, куда клались тела без всякого покрова, обнаружены в департаменте Марны, в Дормансе (Франция). Тело в сидячем или скорченном положении опускалось в небольшой ров, вырытый в направлении с севера на юг. Этот наиболее простой вид погребения встречается в Нильской долине, Германии и Галии. В могилах часто находят скелет, зашитый в шкуру антилопы или газели.

Могилы в районе рек Лозер и Пти Морзи представляют собой настоящие усыпальницы, вырытые в строгом порядке в меловых породах, и состоят из одной или двух комнат, закрытых некогда при помощи каменных плит или толстых дубовых досок. В них обнаружено большое количество скелетов, лежащих в определенном порядке друг на друге с обеих сторон, оставляя между собой своего рода аллею. Часто вход в погребальную пещеру преграждался стеной, защищающей останки покойников от хищных зверей.

Некоторые из этих искусственных гротов рассматриваются археологами как погребальные часовни, предназначавшиеся для совершения религиозных обрядов или служащие гробницами для почетных лиц. Они встречаются в большей части Европы, в средиземноморских странах, в Передней Азии и Егинте{45}.

На Мальте, вблизи мегалитических храмов Таршин, найдено подземное захоронение Хал-Сафлиени — мегалитическое подземное святилище (гипогей) в городе Паола на острове Мальта. Памятник всемирного наследия состоит из 34 помещений, выдолбленных в толще известняка. Начало сооружения Хал Сафлиени относится примерно к 4000 г. до н.э.

Гипогей — древнейший подземный храм в мире — был случайно обнаружен в 1902 году. Внутри помещений содержатся многочисленные разрозненные костные останки людей и жертвенных животных. На стенах нанесены геометрические узоры, а также следы использования охры в ритуальных целях{46}.

Несмотря на сходство в устройстве с расположенными на поверхности мегалитическими храмами Мальты, предполагают, что в гипогее на протяжении многих столетий функционировал общинный могильник. Древние обитатели Мальты вырубали в породе все новые коридоры и гроты, в которых хоронили своих мертвых. Общая площадь подземного комплекса составила 480 квадратных метров, в древние времена здесь могло быть похоронено 6—7 тысяч человек{47}.

Работы антропологов позволяют говорить о том, что обряд моделировки черепов распространялся на различные в гендерном отношении группы населения. Семантика частей тела также различалась. Тело (посткраниальный скелет) связано с нижним миром; голова (череп) становилась элементом архитектуры жилищ и культовых сооружений, принимая на себя позитивную функцию, воплощенную в культе предков{48}.

В прибалтийском могильнике Звейниеки II обнаружены характерные погребения с янтарем в глазницах и глиняными масками на лицах{49}. Новые оксфордские датировки помещают подобные захоронения в интервал 3450— 3150 годы до н.э.

При раскопках поселения Ботай (правый берег р. Иман-Бурлук, Кокчетавская обл.), датируемого концом IV— III тыс. до н.э., был обнаружен женский череп со следами глиняной маски. По определению Г. Рыкушиной, его обладательница при жизни была дважды трепанирована в теменной области{50}.

В начале II тыс. до н.э. обмазка лицевой части скелета и моделировка, воссоздающая реальный или условный облик покойного, являются характерной особенностью ингульской катакомбной культуры. Культурная традиция охватывала обширную территорию Северного Причерноморья и Приазовья{51}. Моделировочная масса накладывалась на предварительно очищенный от мягких тканей череп; в обряде часто наблюдались признаки декапитации; на черепах можно встретить специальные отверстия для извлечения мозга. Существует предположение, что обладатели черепов, подвергнутых моделированию, принадлежали к особому слою катакомбного общества — вождям и жрецам, а также членам их семей и родов{52}.

Антропологическое исследование К. Горощенко выявило присутствие посмертных трепанаций черепа, производившихся с целью извлечения мозга. Он отверг другие причины трепанирования, подобные убийству военнопленных, поскольку столкнулся с явлением посмертной моделировки: «Трепанированные черепа служили иногда объектом обряда масок и при этом не чистого обряда, а его вариации, описание которой привело бы нас к тому выводу, что черепа, подвергавшиеся отделке глиняной маской, должны были предварительно потерять от процесса гниения мускулы и другие покровы»{53}.

Моделировка лицевого скелета, наполнение глазниц, ротовой полости могут быть истолкованы не только как обезвреживание умершего{54} или метод консервации{55}, а как своеобразная инициация, вводящая покойного в иной мир. Средством превращения также неслучайно избрана трепанация, процедура, использовавшаяся и для метаморфозы живых, и для окончательного преображения умерших.

А. Авдеев пришел к выводу, что главная функция маски — преобразить сущность человека, создать определенный образ (животного, предка, духа, божества){56}.

По мнению отечественного антрополога М. Медниковой, стремление изменить свою внешность, например через искусственное деформирование головы (с целью подчеркнуть избранность «своих» и их отличия от «чужих» или обособленность элитарного слоя), могло стать причиной символических трепанаций. Можно говорить и о важной ритуальной составляющей поверхностного «трепанирования» как возможного испытания и символа перехода из одной социальной категории в другую (инициация подростков, замужество и рождение детей у женщин, траур, принадлежность мужскому союзу и т.д.){57}.

Находки наиболее древних искусственно деформированных образцов относятся к неолиту (Иерихон, Хирокития, возможно, Франция), халколиту (Библ, Сейн-Хоюк), железному веку (Лахиш){58}. Найденные на территории Ливана, Кипра и Крита черепа с искусственной деформацией датируются 4—2 тысячелетиями до н.э.{59} Уникальные находки были сделаны не так давно на Балканах. В 1984— 1990 гг. археолог Л. Дурмап исследовал вблизи Вуковара несколько погребений, совершенных в 3000—2800 гг. до н.э. В самом древнем культурном слое памятника Вучедол были вскрыты останки людей, подвергшихся, по мнению ученых, своеобразной инициации. Почти на всех вучедольских черепах из могилы 3 имеется необычная ямка диаметром около 10 мм в верхней части лобной кости и в месте соединения теменных костей (анатомически область брегмы).

Экспериментальным путем удалось установить, что повреждения костной поверхности возникали под воздействием капель расплавленной меди. Чтобы не причинить здоровью человека серьезного вреда, капля раскаленного металла должна была соприкасаться с телом не более 20 секунд. Этого времени достаточно для создания постоянного углубления во внешнем слое мозговой капсулы. Все отмеченные таким способом люди долгое время оставались в живых. Расплавленный металл мог символизировать частицу солнца. Следует особо отметить, что «солнечным символом» в этом обряде помечали лоб{60}.

В середине I тысячелетия до н.э. методы символического трепанирования, существовавшие у населения Северной Африки, подробно описывал Геродот: «…четырехлетним детям они прижигают грязной овечьей шерстью жилы на темени (а некоторые — даже на висках). Это делается для того, чтобы флегма, стекающая из головы в тело, не причиняла им вреда во всей дальнейшей жизни. Поэтому-то они, по их словам, исключительно здоровы. И действительно, насколько мне известно, ливийцы отличаются наилучшим здоровьем среди всех людей»{61}.

Новосибирские ученые обнаружили точечную деформацию на мужском черепе из могильника Саргов Улус в Минусинской котловине и женском черепе из неолитического погребения на Алтае. Эти изменения оставили головные уборы, которые укреплялись на голове плотными повязками, стягивавшимися под подбородком. Точечная деформация вполне соответствует по своим проявлениям и последствиям символической, то есть не доведенной до сквозной перфорации, трепанации{62}.

Археологические исследования XX в. позволили говорить о разнообразии форм посмертного манипулирования телами в конце раннего железного века Южной Сибири. Некоторыми исследователями была высказана мысль, что обширные дефекты черепа служили для целей последующего бальзамирования и мумификации{63}.

Тот факт, что именно голова покойного подвергалась особому обращению, свидетельствует о роли этой части тела в идеологических представлениях древнего населения данного региона. Подобные воззрения имеют глубокие исторические корни. Например, М. Дэвлет, интерпретируя изображения окуневских личин-масок с антенной на голове, видит объяснение в представлениях мистической связи человека с космосом. Говоря о личинах сердцевидной формы с акцентированной областью макушки, она привлекает сакральное понятие «отверстие Брахмы». «Если вы хотите убить меня, то воткните иглу в теменное отверстие Брахмы»{64}.

Некоторые черепа людей бронзового века, обнаруженные в Италии, также искусственно деформированы{65}.

Самые ранние единичные случаи искусственной деформации черепа в Средней Азии относятся к 5—3 вв. до н.э.{66} При этом деформация черепа сначала практиковалась в племенах Южного Приаралья и лишь со II в. до н.э. распространяется на южные и центральные районы Средней Азии{67}. В начале нашей эры этот обычай был уже широко распространен в Средней Азии, откуда он проникает в сарматские племена в результате контактов последних с сако-массагетскими племенами{68}. Этому способствовали активные торговые и религиозные связи сарматов с населением Ближнего Востока, которые осуществлялись через Среднюю Азию, а также миграции отдельных иранских племен. Решающая же роль в распространении этого обычая в сарматских племенах принадлежит, очевидно, пережиткам матрилинейности у сарматов.

Античные авторы оставили многочисленные свидетельства о высокой социальной роли женщин у савроматов (кочевые ираноязычные племена), их изображения в характерных головных уборах сохранились в вазовой живописи VI в. до н.э.{69}

На основе характерных находок XIX в. антрополог Д. Анучин сделал обоснованный вывод о распространении этого обычая из Заволжских степей в Европу{70}.

Возникновение и широкое распространение в определенные исторические эпохи обычая искусственной деформации черепа требуют своего объяснения с позиций социально-этнической психологии. Искусственная деформация черепа может быть отнесена к «этническим добровольно наносимым увечьям»{71}, происхождение которых восходит к палеолиту и может быть объяснено с учетом конкретных обстоятельств истории, уровня развития культуры, религиозных представлений и других сторон социального бытия той или иной этнической группы. С другой стороны, искусственная деформация черепа может рассматриваться как проявление или отголосок культа черепов{72}.

Из обширной географии находок, свидетельствующих о культе черепов (от Баварии до Новой Гвинеи), стоит подробнее рассмотреть Восточное Средиземноморье как район, который, предположительно, явился местом возникновения обычая искусственной деформации черепа. Как отмечает В. Шнирельмаи, обряд отделения черепов при захоронении возник в этом районе не позднее 8 тысячелетия до н.э.{73} При этом моделированные глиной черепа и окрашенный череп со вставленными в глазницы раковинами являются женскими, что рассматривается автором как аргумент существования у местных обществ матрилинейности. Древнейшие черепа с искусственной деформацией из Библа, как и моделированные шиной, украшенные черепа, принадлежат женщинам, ни на одном из мужских черепов следов деформации не обнаружено{74}.

Представляется, что возникновение обычая искусственной деформации черепа женщин на территории Восточного Средиземноморья и распространение этого обычая в Средней Азии могло быть связано с обособлением полов в эпоху распада родовой организации, поскольку «нельзя представить себе “мужские союзы” и “мужские дома” без их противопоставления женщинам и обратно»{75}.

Распространение массовой, независящей от пола практики искусственной деформации черепа в сарматских племенах объясняется тем, что этот обычай, очевидно, выполнял функцию сознательного идеологически мотивированного взаимного уподобления людей различной этнической принадлежности в целях создания единой общности — союза племен. К подобному выводу о мотивах искусственной деформации черепа еще в конце прошлого века пришел Р. Вирхов, который связывает появление этого обычая со «стремлением… рассматривать деформированный череп как в высшей степени характерный для племени признаю). Деформированные сарматские черепа относятся к разным антропологическим типам.

На форму черепов с искусственной деформацией, безусловно, оказывают влияние этнические, половые, возрастные и индивидуальные особенности. Однако различия в форме черепов определяются главным образом различиями применявшихся способов деформации. Представляется, что установление степени сходства (различия) искусственно деформированных черепов различной территориальной и временной принадлежности может в определенной степени свидетельствовать о связи и преемственности тех или иных способов деформации.

Единой системы классификации искусственной деформации черепа не существует. Кроме таких традиционно выделяемых типов, как «затылочная», «лобно-затылочная», «теменная», «кольцевая» («циркулярная»), выделяют «удлиненную» и «башенную», а в последней — «конусообразную», «цилиндрическую», «невысокую», «высокую» и «низкую»{76}.

Впрочем, различные ученые стремятся эту классификацию определить. Так, М. Медникова с группой исследователей выделяет пять основных вариантов искусственных дефектов черепа. К первому относятся черепа, сохранившие лицевой скелет и основание, часто моделированные в лицевом отделе красной глиной, после того как мягкие ткани были удалены. Дефекты имеют обширную двустороннюю локализацию на височных и теменных костях. Вторую группу составляют образцы, полностью утратившие лицевой скелет и основание, с несомненными признаками искусственного двустороннего разрушения в височной области. К третьей группе отнесены черепа с обширными односторонними отверстиями в височной области. Четвертая группа — образцы, у которых одновременно с двусторонними разрушениями в височной области встречены небольшие овальные или округлые перфорации в нижней часта затылочной кости. Пятая группа — черепа с обширным отверстием в центрально-верхней части затылочной кости и/или с небольшими округло-овальными отверстиями в верхней части теменных костей{77}.

Представляется, что политика тела{78} и политическая анатомия{79} как способы управления людьми окончательно сложились на Западе в Новое время. Между тем они имеют более широкие хронологические рамки, чем принято считать. Ярким примером этого является традиция преднамеренной искусственной деформации черепа человека.

Если распространение обычая искусственной деформации черепа среди населения Средней Азии шло в традиционном русле деформации женских черепов, то массовая, независящая от пола практика искусственной деформации черепа в сарматских племенах объясняется тем, что этот обычай, очевидно, выполнял функцию сознательного идеологически мотивированного взаимного уподобления людей различной этнической принадлежности в целях создания единой общности — союза племен. Деформированные сарматские черепа относятся к разным антропологическим типам, на основании чего исследователи Гинзбург и Жиров делают заключение о том, что обычай искусственной деформации не был связан с отдельным этническим компонентом{80}.

Возникновение и распространение этого обычая подтверждает правильность основных принципов социально-этнической палеопсихологии и, с другой стороны, находит свое объяснение в них: психическая сторона любой общности людей определяется двуединым психическим явлением, которое может быть обозначено выражением «мы и они». «Мы» формируется взаимным уподоблением людей внутри общности. Одновременно формируется и «они» — путем отличения своей общности от других, ограничением уподобления{81}.

А. Зайченко утверждает, что в сарматских племенах искусственная деформация черепа является орудием биовласти, инструментом искусства управления популяцией, нацеленным на управление индивидом путем достижения изоморфизма (от греч. isos — одинаковый, равный, подобный; morphe — форма) — равноформия, равноликости, однообразия объектов разных сущностей.

Искусственная деформация черепов во Франции IX— XIX вв. связана с традицией ухода за младенцами. Искусственная деформация в настоящее время чаще всего связана с использованием колыбелей типа «бешик» и не носит преднамеренного характера{82}.

Большой интерес вызывает практика существования культа черепа у австралийских, африканских и азиатских первобытных племен.

Отметим, что черепа выдающихся людей сохранялись с особым трепетом. Известен случай церемонии на Южно-Гвинейском берегу, когда скончавшемуся человеку отрезали голову и клали ее на слой мела, чтобы вся вытекающая из нее жидкость всасывалась в него. Этой смесью потом натирали себе лоб, потому что люди верили, что дух умершего таким образом перейдет в их собственный череп{83}.

В Новой Каледонии (группа островов в Тихом океане) обнаружена необычная форма погребения: умерший помещен в сидячем положении с высунутой из могилы головой. Череп, лишившийся покровов ткани, при помощи глины и смолы использовался для воссоздания портрета покойника{84}.

Залогом близкого присутствия предков у пародов тихоокеанских островов были черепа и святилища-гробницы вождей{85}.

Надо отметить, что в целом представление о том, что умерший находится среди живых, пока не совершены похороны, универсально{86} и присуще погребальному культу народов Океании и Индонезии (особенно в связи с обычаем вторичных похорон). В Индонезии модель лодки уносила дух умершего в загробный мир на седьмой, последний день похорон: до тех пор дух обитал возле жилища{87}. Между тем временное погребение или выставление умершего в доме совершалось в лодке{88}. Иногда временное погребение в лодке длится несколько лет: пока сородичи не устроят подобающий погребальный мир (при хорошем урожае), умерший даже в последние дни пребывания вне загробного мира мыслился в качестве путешествующего туда. Иногда в той же лодке его несли на кладбище или к месту погребальной церемонии{89}, в этом случае путь к могиле мыслился как путешествие в загробный мир. Обычай временного погребения в лодке, в гробу, имеющем форму лодки, нередко связан с практикой вторичного погребения и с культом черепов. После разложения мяса кости скелета погребались, череп же сохранялся в специальном месте, своеобразном «домике мертвых». Обычная двойственность в отношении умершего соблюдалась и в этом случае: после его удаления в загробный мир череп служил залогом присутствия предков среди живых.

Трехчастная модель мира, пронизываемого мировым деревом, совпадает со скандинавской и многими другими. Таким образом, культовая ладья, предназначенная для реального плавания по воде, приспособлена и к мифологическому вертикальному проникновению в верхний или нижний миры. У маори кости при вторичном погребении складывались в модель лодки, которую помещали на вершину реального дерева{90}.

С культом предков связано представление о способности духов предков навещать живых, вселяясь в камень. Поэтому камни не совсем обычной формы (цилиндрической или в форме человеческой фигуры) приносили домой. Их размещали на чердаке или на алтаре в жилище, на верхушке груды камней, лежащих у крайних домов деревни. Они имеют свой особый термин на разных языках Индонезии, который переводится как «священный камень» или, образно, «глаз места жертвоприношений»{91}.

Особой силой наделялись камни, находящиеся на алтаре храмов, больших общинных домов, в которых ранее проводились церемонии в присутствии всех членов большесемейной общины или патронимии, и в селении вождя территории. На эти камни клали продукты, считавшиеся подношениями духов предков, и обращались к духам с просьбой о помощи. У некоторых народов Восточной Индонезии наряду с камнями вместилищами духов предков считались также черепа умерших людей. Спустя определенное время после похорон их отделяли от сгнившего трупа и вешали в общинном храме. В определенное время черепам приносили жертвы и обращались к ним с просьбами о помощи{92}.

Согласно религиозным обычаям африканцев дурру спустя три месяца после погребения их вождя из могилы извлекается его череп. Он помещается в сосуд из тыквы, приносится в жилище и раскрашивается. Перед жатвой жрец поливает череп жертвенной кровью и просит, чтобы войны протекали успешно, урожай был богатым, дети рождались здоровыми, а люди не умирали молодыми{93}.

У суданских бокко череп считался гарантом чадородия. Через год после погребения могилу предка принято было разрывать, чтобы достать его череп, который омывался и помещался в специальном домике. Если женщина оказывалась бесплодной, ее отец обращался к черепу: «Ты — старый отец, ты уже давно умер. Ты родил меня до того, как умер. Теперь я родил дочь. Она замужем, но не имеет ребенка. Ты — старый отец, и я прошу тебя, дай ей ребенка»{94}.

У народа фанг (Габон) черепа предков хранятся в особом коробе вместе с семейными ценностями. На крышке такого реликвария помещается деревянная статуэтка биери — страж либо вместилище духа предка. Количество хранимых черепов свидетельствует о древности рода. У бакота прах предков в домашнем реликварии охраняют фигурки мбулу Чем больше черепов хранится в таком реликварии, тем знатнее семья{95}.

Вызывают интерес и примеры погребальных обычаев в Торресовом проливе (группа тихоокеанских островов между Австралией и Новой Гвинеей).

Сперва труп кладется на решето, которое горизонтально покоится на четырех столбах. Из тела выжимают жидкость, затем через значительный промежуток времени отделяется голова, лопатки или берцовые кости, а остальное закапывается в землю или бросается в воду. После этого устраивается несколько погребальных торжеств. Закутанные в тростник фигуры выводят различного рода церемониальные танцы, представляющие собой умерших. Важным обычаем является торжественное преподнесение черепа оставшимся в живых родственникам покойника{96}. В отдельных случаях его кладут на ночь на старую постель умершего, так что он как будто продолжает спать среди своих родных, наконец, отец или глава семьи возлагает череп себе на голову.

В Мобиэ у мыса Йорка, спустя несколько месяцев после погребения, вновь выкапываются кости умершего. Царек (вождь племени) с черепом в руках является среди мужского населения. В этот момент ему все дозволено, даже убийство, потому что он действует от имени покойника. Значение, придаваемое черепу, очевидно: душа покойного проявляет свою деятельность в лице владельца черепа{97}.

Обитатели немецкой колонии из Новой Померании рассекали черепа своих родных на две половины таким образом, что задняя часть совершенно отпадала. Удалив с передней половины все мягкие части и прикрепив нижнюю челюсть, они вылепляли на ней лицо из извести, которую раскрашивали еще красками. Затем они прикрепляли к верхним концам нижней челюсти поперечную палочку так, чтобы можно было ухватиться за нее зубами. С маской на лице, сделанной из черепа родственника, какой-нибудь танцующий папуас, очевидно, полагал, что при диком возбуждении, которое охватывает его в пылу движений, на него нисходит дух почившего предка{98}.

Вдовы с Тробриандских островов (Папуа — Новая Гвинея) насаживали черепа своих почивших мужей на колья — они служили им своеобразным оберегом, а некоторые использовали их в качестве горшков{99}.

На Тиморе записаны обряды ворожбы над некоторыми частями человеческого тела: волосами, ногтями, черепами умерших. В этих случаях применялись приемы парциальной магии{100}.

Похожие верования существовали и среди африканского племени фан. Во время ритуальных церемоний, связанных с культом предков, они брали черепа, воплощавшие самих умерших, и производили с ними танцевальные движения, наподобие детских игр с куклой. Зачастую для танцев использовали специальные конструкции — наголовники, в которые монтировался настоящий череп предка, или деревянное изображение головы, обтянутое кожей умершего (в некоторых случаях — убитого раба). Замаскированный танцор представлял умершего сородича{101}.

В некоторых племенах практиковался уже упомянутый выше культ нижней челюсти. Украшения из раковин на шее туземцев в Новой Померании (Новой Британии) «деварра» служили своеобразным денежным эквивалентом. На этой основе возник культ воровства ожерелий. Желающий обогатиться за счет соплеменника должен был ночью проникнуть в его жилище. Во время сна хозяина над его головой похититель размахивает волшебным амулетом, известным под именем «кинакинау» — нижней челюстью человека, насаженной на верхний конец деревянной палки и разрисованной в виде причудливой физиономии, представляющей воплощение духа Таун, обладающего чудодейственной силой наводить на людей крепкий сон{102}.

Таким образом, во многих культурах смерть воспринимается как переход в другой мир, после которого сохраняется диалог между живыми и мертвыми. Ярким современным примером этого является ритуальный праздник малагасийского народа Мадагаскара Фамидихана («вращение костей»). В определенное время к погребальным склепам, искусно украшенным резьбой и увенчанным черепами быков, направляется похоронная церемония. Согласно ритуалу тело почившего предка извлекается из семейного склепа и переворачивается на другой бок, чтобы покойник не устал, оставаясь долгое время в одном положении. Оно закутывается в новый саван и участвует в коллективных танцах с живой музыкой{103}. Во время общей семейной трапезы останкам покойника выделяется отдельное место за столом. Ритуал также стимулирует сплоченность малагасийских семей, поддержание связей с предками, знакомство молодежи с историей их семейных родов. На Мадагаскаре Фамидихана проводится, как правило, один раз в семь лет.

Общая схема процесса сотворения мира в индоевропейской мифологии имеет трехчленный характер. В основе процесса — смерть, принесите в жертву, убийство. За смертью следует расчленение, буквальное или символическое, причем смерть и расчленение относятся к первородному существу (первому человеку, первому магу, первому мастеру), иногда — к суб- или суперчеловеческому существу (богу, демону, животному). Наконец, за смертью и расчленением следует формирование вселенной. Происходит самовоссоздание материи и жизни: череп расчлененного первого существа становится небосводом, тело — землей. Мертвая плоть, став землей, порождает новую жизнь. Аналогичные процессы совершаются на уровнях макрокосма — космоса, мезокосма — общества, микрокосма — человека{104}.

Сабиняне (группа древнеиталийских племен индоевропейского происхождения) считали, что человеческая душа спускается именно к черепу, поэтому из черепов делали ритуальные чаши{105}.

У родственного сарматам племени исседонов существовал культ предков. Когда умирал глава семьи, его родственники были обязаны устроить ритуальное пиршество. Для этого в семье закалывался весь скот, мясо которого смешивалось с плотью покойника. С родительского черепа снимали кожу, вычищали его изнутри, покрывали позолотой и хранили как священный кумир, которому ежегодно приносили обильные жертвы{106}.

Культ черепов получил широкое и устойчивое распространение у кельтов. Начиная от орнаментированных стилизованными головами известняковых цилиндров из Йоркшира (XVIII в. до н.э.) черепа и изображения «отрубленных голов» обнаруживаются во всех населенных кельтскими племенами регионах вплоть до Средних веков. Археологи находят черепа, оставленные в нишах или замурованные в стенах святилищ, головы, высеченные из камня и деревянные. Религиозную значимость черепа подчеркивали еще классические авторы. Несмотря на запреты Церкви, почитание «отрубленных голов» занимает важное место в средневековых легендах, а также в британском и ирландском фольклоре{107}. Подобный культ берет начало в доисторический период и продержался во многих азиатских культурах вплоть до XIX в.{108} Изначальная магико-религиозная значимость «отрубленной головы» поддерживалась верой в то, что череп — первейший источник мужского семени (semen virili) и вместилище духа. У кельтов именно череп считался средоточием божественной по происхождению священной силы, защищавшей человека от всяческих напастей и даровавшей ему здоровье, богатство и победу над врагами.

Свидетельства археологических открытий имеют двойственный характер: с одной стороны, они указывают на древность кельтской культуры, с другой — свидетельствуют о преемственности некоторых центральных религиозных идей и обычаев от протоистории до Средних веков. Многие из них восходят к базовым религиозным представлениям эпохи неолита, которые с давних пор были ассимилированы кельтами и частично вплетены в теологическую систему, унаследованную от их предков-индоевропейцев{109}.

Кельты были уверены, что человеческая голова — вместилище души, суть бытия. Она символизировала само божество и обладала всеми желаемыми качествами: могла быть живой после смерти тела, отвращать зло и пророчествовать, двигаться, действовать, говорить, петь, рассказывать истории и развлекать и даже возглавлять пир в потустороннем мире. В одних случаях ее использовали как символ какого-то отдельного божества или культа, в других она символически выражала религиозные чувства вообще.

Знаменитый валлийский герой Бран Благословленный, раненный в битве, сам попросил друзей отрубить ему голову и отвезти ее на родину. На обратном пути голова ела, пила и разговаривала{110}.

Из камня и дерева изготовлялись сотни голов. В латенском искусстве человеческая голова или маска встречается как постоянный мотив, и здесь, как и в позднейших каменных изображениях, можно отличить разнообразные атрибуты культа, в том числе рога, короны из листьев или группы из нескольких голов. Эти головы, несомненно, наделялись магическими силами, отражающими зло.

Знаменитые ландшафтные объекты горного Крыма — Долина Привидений на юго-западном склоне горы Южная Демерджи и Бинбаш-Коба (Тысячеголовая пещера Чатыр-Дага) — можно определить как «природные» или «естественные храмы», воплощение архетипа культового сооружения. Согласно легенде этиологического характера, пещера некогда использовалась обитателями Крымских гор в качестве могильника или святилища особого типа{111}.

Описывая интерьер Бинбаш-Кобы, автор «Очерков Крыма» Е. Марков в 70-х годах XIX в. сообщал следующее: «На полу между каменными сидениями насыпаны страшною грудою человеческие черепа. Желтые, как репа, с черными дырьями вместо глаз, оскаленными рядами зубов, покрытые землею и плесенью, лежат эти черепа в своем великолепном склепе. Они лежат без счета и призора, как кавуны на базаре». И далее: «…начинаешь невольно мечтать об элефантинских подземельях, о храмах кровавой богини Бохвани, требующей себе в жертву смерти и одной смерти…»{112}

Описание ясно указывает на большое количество черепов, которые «насыпаны грудою», что свидетельствует об особом внимании к ним на некотором этапе погребального ритуала. Они были отделены от туловища или до погребения, или впоследствии, во время подзахоронений, и размещены в пещере компактными группами согласно определенным культовым требованиям. Возможно, груды или, скорее, пирамиды из черепов составляли своеобразный магический комплекс с центральной фигурой зала — сталагмитом фаллических очертаний.

Единственный уцелевший от разграблений могильник тавров Мал Муз в Байдарской долине позволяет утверждать, что каждый каменный ящик использовался для многократных погребений. Умерших укладывали в скорченном положении на боку до тех пор, пока склеп не заполнялся человеческими останками. Тогда его очищали от костей, оставляя лишь черепа, и продолжали хоронить. В одном из таких погребений обнаружено 68 черепов. Вероятно, каждое погребальное сооружение служило родовой или семейной усыпальницей.

Вместе с погребенными хоронили различные вещи: оружие (мечи, кинжалы, стрелы) и конскую сбрую скифских типов, многочисленные бронзовые украшения (кольца, браслеты, височные подвески, гривны, бляшки, серьги), бусы, раковины каури. Все могильники датируются в пределах VI—V вв. до н.э.{113}

В XIX в., после работы Константина Горощенко, исследовавшего черепа из первых раскопок в Минусинской котловине, прочно утвердилось представление об особом типе посмертных трепанаций как необходимом элементе обрядов погребения, распространенных на рубеже нашей эры среди носителей так называемой татарской культуры{114}.

Дело в том, что среди трепанированных черепов несколько штук оказались обделанными глиной. Три образца поверх сохранившегося на них кое-где слоя глины имели следы слоя гипса. Трепанированных черепов со следами исключительно гипсовой маски обнаружено не было. Таким образом трепанированные черепа служили иногда объектом обряда масок и при этом не чистого обряда, а его вариации, описание которой привело бы нас к следующему выводу: черепа, подвергавшиеся отделке глиняной маской, должны были предварительно потерять от процесса гниения мускулы и другие покровы.

В сибирских и прочих языческих культовых практиках выделяются два главных направления обрядности — погребальное и жертвенное. В функциональном отношении они очень схожи. И то и другое имеют целью направить что-либо («душу», могильное имущество, жертвенный дар и др.) в то или иное внеземное или околоземное пространство{115}. Главная идея традиционной погребальной обрядности заключается в возобновлении очередного жизненного цикла. Весь комплекс сибирско-языческих (и вообще языческих) погребальных действий был направлен на обеспечение жизненного круговорота, а именно на благополучное достижение темной и светлой сущностями («душами») покойника соответствующих посмертных сфер — во имя их будущего воссоединения в новом земном человеческом теле{116}.

Обычай славянских племен, неизвестный в индоевропейской практике, — вторичное погребение (оно встречается только у тех народов, которые подверглись влиянию славян: это немцы, румыны и другие народы Юго-Восточной Европы) когда через три, пять или шесть лет после похорон из могилы извлекают кости, моют их, заворачивают в кусок ткани (убрус), вносят в жилище и на некоторое время помещают в красный угол — туда, где находятся изображения святых. Соприкосновение черепа и костей усопшего с убрусом придает ткани магико-религиозный смысл. Первоначально достаточно было поместить в красный угол несколько эксгумированных костей. Этот исключительно древний обычай (его варианты известны в Азии и Африке) встречается у финнов{117}.

В пользу возможности древнего родства слов «чаша» и «череп» говорят некоторые экстралингвистические факты. Связь между сосудом и местопребыванием праха предка в славянской, и шире, в индоевропейской традиции, несомненна. В конце II тысячелетия до н.э. в Средней Европе возникает общность полей погребальных урн, особенностью которой является обряд кремации умерших с захоронением остатков трупосожжения в урнах в грунтовых могильниках. Согласно данным археологов, с этой общностью связаны ранние древности кельтов, германцев, славян и др.{118} Позже возникает славянская культура подклошовых погребений, характеризующаяся возникновением и распространением обычая накрывать остатки трупосожжений глиняным сосудом, перевернутым вверх дном — по-польски «клошом». В обрядности Черняховской и зарубинецкой культур, а также в позднейших некрополях Гнездова и Киева «прослежена последовательность сложения костей в урну, при которой кости черепа оказывались сверху — т.е. умерший после кремации как бы восстанавливался в новом теле — сосуде»{119}.

Отдельное хранение черепов характерно для славянского языческого культа в целом, для западнославянского в особенности{120}. Возможно, это связано с кельтским влиянием{121}, столь ощутимым у славян вообще и у балтийских славян в особенности{122}. Существует версия и о более глубоких корнях этого обычая — древнеевропейская культура мегалитов также отличалась обычаем хранить в святилищах черепа{123}.

Одно из изображений языческого божества плодородия Ярило — с колосьями в правой руке и мертвой головой в левой.

Иногда о символических трепанациях черепа сообщают средневековые летописцы. Их свидетельства особенно ценны для совремет1ых историков, потому что помогают понять, что в той или иной ситуации побуждало хирургов прошлого производить подобные операции.

Например, около 900 года Адам Бременский сделал запись о том, что священника Оддара скальпировали центральноевропейские славяне-язычники, причем скальп был вырезан в виде креста. Это можно расценить и как надругательство над миссионером, и как ритуальное действие{124}.

В магии особую роль играл не только лошадиный череп, но и человеческий, согласно поверьям, страшный для нечистой силы и изгоняющий болезни, для чего его клали в изголовье больного{125}.

Происхождение хрустальных черепов уже много десятилетий волнует умы ученых всего мира. Первый из них был найден в 1927 году в Центральной Америке экспедицией английского путешественника Ф. Альберта Митчелл-Хеджеса под обломками алтаря в руинах древнего города, прозванного археологом Лубаашун («Город упавших камней»). Человеческий череп в натуральную величину весом свыше пяти килограммов был изготовлен из прозрачного кристаллического кварца. Обнаруженная позже челюсть подвешивалась на идеально гладких шарнирах и приходила в движение при малейшем прикосновении. Митчелл-Хеджес выдвинул гипотезу об использовании черепа в магических ритуалах племенами майя и определил примерный возраст находки — 3600 лет{126}. Однако точное датирование предмета из горного хрусталя узнать на сегодняшний день невозможно. Даже считающийся самым надежным радиоуглеродный метод показывает только возраст органического материала.

В ходе научных исследований на черепе была обнаружена целая система линз, призм и каналов, создающих необычные оптические эффекты. На идеально отполированном хрустале даже под микроскопом не было видно следов обработки. В затылочной части черепа находится линза, которая собирает попадающие на него лучи света и направляет их в глазницы. Инженер Л. Барре, один из лучших специалистов фирмы «Хьюлетт-Паккард», считавшейся в 60-х годах самой авторитетной по экспертизе кварцев, заявил: «Мы изучали череп по трем оптическим осям и обнаружили, что он состоит из трех-четырех сростков… череп вырезан из одного куска хрусталя вместе с нижней челюстью. По шкале Мооса горный хрусталь имеет высокую твердость, равную семи, и его ничем, кроме алмаза, резать невозможно. Но древние как-то сумели обработать его…»{127}Лабораторный анализ показал, что череп был изготовлен задолго до появления первых цивилизаций в этой части Америки. В настоящее время загадочная находка выставлена в качестве экспоната Музея американских индейцев. Эксперты нью-йоркской полицейской лаборатории, специализирующейся на реконструкции лиц по черепам, выяснили, что «прототипом» хрустального шедевра был череп молодой девушки. Инженеры и техники выявили другую интересную особенность: в глубине глазниц у некоторых из найденных черепов находятся искусно выполненные линзы и призмы, и если подсветить их свечой снизу, то оттуда заструятся тонкие лучи света.

Однако в вопросе предназначения черепов мнения ученых разделяются. Одни полагают, что их использовали в лечебных и психотерапевтических целях. Так, обладательница одного из хрустальных черепов Джоан Парке, унаследовавшая его от тибетского монаха, утверждает, что последний весьма успешно использовал его для лечения людей. Согласно другой точки зрения, они обладают определенными сверхъестественными свойствами. Так, сны хранившей в своей комнате череп Митчелл-Хеджеса Энн (дочери археолога) сопровождались яркими зрительными образами из жизни древнего племени. Откровения многих людей, переживших рядом с черепами тот или иной мистический опыт, заставили специалистов обратиться к легендам, которые рассказывали о ритуалах, связанных с таинственными предметами.

Ученые выяснили, что в древних индейских преданиях упоминалось о тринадцати хрустальных черепах «Богини смерти», которые хранились отдельно друг от друга под присмотром жрецов и специальных воинов. «Тринадцать священнослужителей в разных местах одновременно должны были вглядываться в “свой” череп. Предание сообщает, что таким образом жрецы могли увидеть любые тайны — не только то, что происходит в других местах, но и прошлое, и будущее, вплоть до конца света. А еще легенды говорили, что посвященные могли узреть в черепах день возвращения богов, в том числе и самого Кукулькана — белокожего бородатого “бога планеты Венера”, который когда-то, “во времена полного мрака”, спустился с небес и подарил индейцам знания: письменность, математику, астрономию, научил строить города, пользоваться календарем, выращивать богатые урожаи..»,{128}

В результате поисков подобные экспонаты были обнаружены в запасниках некоторых музеев и у частных лиц. Причем не только в Америке (в Мексике, Бразилии, США), но и в Европе (в парижском музее человека, Британском музее), и в Азии (в Монголии, Тибете). Черепов оказалось значительно больше тринадцати, но многие из них выглядели значительно грубее образца, найденного Митчелл-Хеджесом.

Большинство хрустальных черепов найдены в Центральной Америке и связаны с культурой инков. По мнению исследователя Галины Сидневой, у ацтеков мертвые головы и черепа имели большое значение в различных ритуалах и верованиях. Культурное наследие ацтеков и майя отличается большим количеством изображений человеческого черепа. Этот символ часто встречается в храмах, пирамидах, на каменных стелах и местах ритуальных жертвоприношений. У ацтеков череп обозначал смерть, а также подземный и потусторонний мир. В их представлениях смерть и мир божественных предков были важнее кратковременного и хрупкого земного существования. Кроме того, из черепов ацтеки делали ритуальные маски и украшали ими свои ритуальные ладьи. Ацтекских богов смерти часто изображали с черепами вместо голов. У Митлантекутли, владыки загробного мира, вместо головы был череп с огромными зубами. У других божеств тоже были черепа и тела-скелеты. Черепа из нефрита клали в захоронения знатных ацтеков в качестве даров богам{129}. Шестой «именной» день 260-дневного ацтекского календаря тональпоуалли назывался Микуицли и обозначался в виде черепа. Рожденному в этот день предвещалась короткая жизнь{130}.

О. Вовк утверждает, что жрецы майя с помощью хрустальных черепов запугивали и удерживали в повиновении простых индейцев, которые считали их материализованным воплощением зла за счет огромной магической силы{131}.


ГЛАВА ВТОРАЯ.

САКРАЛЬНЫЙ СИМВОЛ ПРАВОСЛАВИЯ

Наряду с главным символом христианства, крестом, важнейшую роль в качестве символа смерти и воскрешения играет череп.

Так, Голгофа, еврейское название площади в Иерусалиме, по евангельскому толкованию означает «место лба» («лобное место»). (Мф. 27, 33; II 19, 17.) Такое объяснение давало основание предполагать, что здесь в большом количестве лежали черепа казненных{132}. Согласно другой версии, здесь идет указание на форму холма, своим видом напоминавшего человеческий череп, и основанием для них может служить то, что евангелист Лука называет это место просто «череп», «лоб» (Лк. 23, 33.). Наконец, существует древняя легенда, делающая этот холм местом погребения Адама и находившая здесь череп нашего праотца, о которой упоминали в своих трудах Ориген, Тертуллиан, Амвросий Медиоланский, Иероним Стридонский и др. Отметим, что Афанасий Великий, приводя се, ссылается на еврейских раввинов{133}.

Между тем Священное Писание не говорит о том, где именно похоронен Адам. Основанное на средневековых талмудических представлениях иудейское предание говорит о его могиле в Хевроне, там же, где и захоронения ветхозаветных пророков Авраама, Исаака и Иакова. Согласно христианскому преданию, основанному на богословских умозаключениях, могила праотца находится где-то в районе Иерусалима — особого города, которому отведена исключительная роль в плане Божественного домостроительства. В нем даны были обетования царю Давиду о рождении из его потомства Мессии, в нем пострадал и воскрес Господь Иисус Христос, смыв Своей кровью грех Адама. Отсюда и возникает мнение, что Адам тоже похоронен именно здесь{134}.

Согласно толкованиям блаж. Иеронима Стридонского, «голгофа именуется “Краниевским” (в переводе с греческого “черепным”), или “Лобным” местом. Вместе с тем еврейское “Голголеф”, сиро-халдейское “Голгофа” означает лоб, череп головной (4 Цар. 9, 35) и присвоено земной возвышенности, расположенной за стенами Иерусалима, где совершалась смертная казнь над преступниками. Не станем настаивать на том, что не это название места сообщило месту название Голгофы, а будто погребенная тут голова Адамова оставила за местом такое имя» (толкование блаж. Иеронима Стридонского на Евангелие от Матфея). Святитель Филарет говорит: «Обратимся лучше за наставлениями о Голгофе к откровению Божию. — Надобно быть тому, говорил Спаситель Иудеям, чтобы делатели виноградника убили наследника вне виноградника (Мф. 21, 38—39)»{135}.

А вот выводы зарубежных исследователей Ф. Ринекера и Г. Майера: «Голгофа: согласно пояснениям евангелистов{136}, слово “Голгофа” произошло от арамейского “гулгулта” (“череп”). Ориген связывает это название с черепом Адама, якобы погребенного на этом месте. Иероним же считает, что своим возникновением оно обязано тому обстоятельству, что здесь находили черепа казненных людей»{137}.

По мнению Николая Маккавейского, вполне вероятно, что Голгофа представляла собой скалистый холм, подобно человеческому черепу, возвышавшийся на восточной стороне той площадки, которая была расположена на расстоянии 100 локтей от западной стороны Иерусалима{138}. Трупы казненных могли быть относимы в пещеру, которую имела в себе Голгофа, подобно почти всем холмам в окрестностях Иерусалима. Таким образом, весьма естественно представлять и обилие черепов на лобном месте. Наконец, что касается легенды о черепе Адама, то она прежде всего имеет аналогию для себя в сказаниях других народов. Уже Древний Вавилон хотел видеть у себя место гробницы того Бела или Арбела, который, сам обезглавив себя, из своей крови, смешанной с землею, создал первого человека. Также и римские сказания знали caput Oli Regis, голову одного славного царя-предсказателя, которую нашли в глубине скалы Капитолия и которая дала сивиллам повод предсказать будущее величие Капитолия как главы (caput) государства и целого мира{139}. С одной стороны, пример этих и других аналогичных им{140} легенд различных народов, с другой — величайшая важность совершившегося на Голгофе события, стоявшего притом в глубокой внутренней связи с грехопадением праотца рода человеческого, Адама, служат достаточным объяснением легенды о голове и черепе Адама в пещере голгофской. Именно на эту связь указывали и Отцы Церкви, когда приводили сказание о гробнице Адама на Голгофе.

Итак, христиане полагают, что Голгофа находилась в центре мира, представляя собой вершину мировой горы и то место, где Адам был не только похоронен, но и сотворен изначально{141}. «Первый человек Адам стал душою живущею, а последний Адам есть дух животворящий» (1 Кор 15,45).

Между тем специалист по библейской археологии священник Александр Тимофеев подвергает критике распространенную в церковной среде уверенность, что могила Адама находится непосредственно под Голгофой. Голгофа — это скала. В ее глубине никаких погребений нет. Часовня Адама, которая сейчас находится в храме Гроба Господня, имеет скорее символическое, богословское значение. Само имя Адам восходит к слову «адама», означающему землю. Адам умер, и земля вернулась в землю, вновь превратилась в прах, а Господь Своею кровью с креста омыл эту землю, очистил, возродил{142}.

Библейское изречение гласит: «Все идет в одно место. Все произошло из праха, и все обратится в прах». (Екк. 3,20).

На Руси череп в качестве религиозного символа появился после распространения христианства, что было напрямую связано с его изображением под Распятием. Согласно Священному Преданию, место для казни Спасителя промыслом Божьим было выбрано как раз там, где покоились останки праотца Адама. Кровь и вода, чудесным образом истекшие из ребер распятого Христа — «нового Адама», пролившись на кости «ветхого Адама», чудесным образом омыли его от греха, что явилось символическим прообразом сошествия Сына Божьего в ад и победы над смертью. По словам П. Евдокимова, «жало смерти может быть обезврежено лишь собственным отрицанием-умерщвлением, поэтому в центре земли возвышается Крест, и жизнь добровольно соглашается пройти через смерть, дабы заставить ее расколоться и сойти в небытие: «Смертию смерть поправ», — поет Церковь в пасхальную ночь… Икона Распятия представляет череп Адама у подножия Креста. В приделе Адама в храме Гроба Господня в Иерусалиме есть надпись: «Место черепа стало раем»{143}.

Череп также весьма частая деталь на иконах и портретах христианских святых и кающихся грешников, к примеру, на полотнах, изображающих Марию Магдалину, апостола Павла, св. Иеронима{144}.

Отечественный исследователь О. Вовк упоминает об иконописной традиции изображения адамовой головы в перевернутом виде как своеобразной чаши, где накапливается стекающая кровь Христа. По его мнению, в этом случае она фактически отождествляется со Святым Граалем. Череп, наполненный кровью, символизировал в иконографии самоотречение и искупление грехов{145}.

Христианству присуще особое отношение к телу усопшего: «Святая Церковь воздает подобающую честь и уважение самому праху умершего как освященному благодатию Божиею храму Св. Духа, имеющему некогда восстать из могилы по звуку трубы архангельской и разделять участь души в будущей вечной жизни. Тело покойника православная Христова Церковь выразительно именует мощами, указывая при этом на присущию в нем святыню, залог нетления, как в причастие животворящих Тела и Крови Христовых, и повелевает, поэтому, живым чадам своим благоговейно преклоняться перед останками всякого скончавшегося христианина»{146}.[1]

Учение о сообществе святых является фундаментальной истиной христианской веры{147}. В первые века христианской эры живое осознание этого факта проявило себя в феномене почитания христианского мученичества. По мнению Николая Летуновского, можно с уверенностью говорить о том, что культ мучеников — один из корней, из которых развилось почитание святых. Как писал по этому поводу архим. Киприан (Керн), мученические памяти, как дни их «рождения» в вечную жизнь, востекают к мученическим актам. Ближайшее окружение мученика берегло его останки, ходило на место его погребения или место мучения, совершались и воспоминания о нем. Ранние христианские писатели говорят о поминальных трапезах. Возможно, что в это время уже закрепились памяти св. ап. Иакова, св. архид. Стефана, муч. Поликарпа, Игнатия Богоносца и др.{148}

С распространением христианства утверждается почитание святых реликвий, связанных со Страстями Христовыми, жизнью Богородицы и праведников, которым верующие приписывает чудесные способности и вокруг которых формируются особые культы{149}.

Например, в XVIII главе мученических актов св. Поликарпа сказано: «…христиане скрыли кости мученика, которые честнее драгоценных камней и славнее золота, чтобы можно было собираться на то место для празднования дня его мученического рождения (2-го Ксанфика, то есть 23 февраля 165 г.)»{150}.

Православные христиане воздают почитание, в том числе и такой части тела усопших подвижников, как череп. Существует свидетельство, что в одном из женских монастырей Иерусалима содержался заключенный в золотой футляр и украшенный драгоценными камнями череп мученицы Феодосии, из которого пили как монахини, так и паломники{151}.

В православии существует ритуал хранения черепов святых. Оссуарии (костницы, костехранилища) прошлых веков почитались и почитаются среди христиан святыми местами, где поклонялись останкам покойников не из страха, но по причине эсхатологической надежды[2].

Отметим, что сам обычай хранения скелетированных человеческих останков до периода Средневековья был распространен в Хорезме, Согде и Семиречье (Средняя Азия). Религиозные обычаи зороастрийцев запрещают им хоронить в земле, топить или сжигать тела умерших. Труп — это уже не человек, а оскверняющая природные стихии плоть, символ временной победы злого божества Ахримана в земном мире. Поэтому сразу же после смерти останки усопшего вносили в специальный дом (кед), который помещали на удаленное от селений возвышение — дахму. Здесь труп истлевал в течение года. Очищенные кости, в которых, согласно поверью, воплощались частицы души покойника, собирались и помещались в особое хранилище — наус или «башню молчания» (склеп для храпения оссуариев), а также в специальную оградку или же просто предавались земле{152}.

Иудеи погребали своих умерших в гробах — естественных или искусственных углублениях в земле и скалах. Израильтяне часто хоронили своих покойников в пещерах. Богатых людей хоронили в больших общих склепах, высеченных в скалах[3]. Самые известные образцы иудейских оссуариев — апостола Иакова и первосвященника Каиафы.

Обычай хоронить кости после их скелетирования появился в Иудее во времена Второго Храма (516 г. до н.э. — 70 г. н.э.), что связано с дефицитом места в семейных склепах по причине демографического роста населения. Еврейские старейшины решили, что сбор останков родителей для вторичных похорон считается днем утреннего поста и дневного пира. Спустя примерно год после погребения покойника в усыпальнице его костные останки извлекались, омывались розовой водой и складывались в особый ящичек (оссуарий){153}. Эти деревянные или каменные сосуды хранились в стене.

Традиция перестала существовать после разрушения Второго Храма и рассеяния евреев. Оссуарий с иудейских некрополей стали использоваться в качестве реликвариев в период распространения христианства в Палестине{154}.

Вернемся к христианству. Когда в начале IV в. оно получило легальный статус в Римской империи, его приверженцы все чаще желали быть похороненными у построенной церкви, где они могли упокоиться в освященной земле{155}. Многие ранние храмы уже содержали человеческие останки, поскольку они нередко разрабатывались как алтари, воздвигнутые в честь мучеников. Присутствие святых мощей стало еще одним аргументом, чтобы быть похороненным возле храма, поскольку считалось, что соседство со священными останками может обеспечить защиту и прощение грехов. Мертвых стали хоронить под полом церкви или вокруг нее. Площадь для захоронений была ограничена, со временем в храмах или по периметру их стен стали хоронить только важных лиц, могилы простых людей располагались на обычных кладбищах и обозначались отдельными плитами или крестами{156}.

Особое значение приобрели места захоронения, где в Риме были погребены многие мученики, — катакомбы[4]. Эти места захоронения, как и все другие, строго охранялись римским законом. Погребения мертвых в пределах городских стен были запрещены. Многие из кладбищенских комплексов христиан возникли и разрослись из семейных склепов, хозяева которых, обратившись в христианство, стали хоронить здесь своих единоверцев. Катакомбы святого Каллиста находились под управлением и попечением христианской общины Рима. В катакомбах тело покойного, завернутого в саван, располагалось без гроба в узкой погребальной прямоугольной нише, выкопанной в стене галереи{157}.

После легализации христианства почитание реликвий в форме культа гробниц мучеников усилилось. Все больше возводилось надгробных храмов, где у гроба мученика могла собираться на Евхаристию вся община{158}. Эта традиция соблюдается в православии и сегодня. На престоле алтарной части храма, где совершается претворение хлеба и вина в тело и кровь Иисуса Христа, находится антиминс — освященный архиереем шелковый плат (платок), на котором изображено положение Спасителя во гроб и обязательно с зашитой на другой его стороне частицей мощей какого-либо святого{159}.

Таким образом, в раннем Средневековье храм и кладбище все более смыкались друг с другом. Кладбища занимали, как правило, небольшие пространства, которые быстро заполнялись человеческими останками. Старые останки не могли быть заменены на новые, их было необходимо сохранить для будущего воскресения, причем именно на священной территории церкви. Проблема поиска свободного места для погребений нередко становилась острой, особенно во время эпидемий. Кроме того, устройство некоторых монастырских кладбищ делалось затруднительным и по той причине, что исторически обители возникали в пустынных местах с песчаными или каменистыми почвами.

При таких условиях появляются первые костехранилища, в частности, в греческих монастырских комплексах Афон и Метеоры: «По афонской традиции, представившегося монаха заворачивают с головой в мантию и предают земле без гроба в день смерти. Через три года могилу раскапывают и снова зарывают, если тело не истлело полностью. В другом случае омытые кости переносят в костницу. Череп с надписью имени и даты смерти монаха ставят на специальную полку»{160}.

Афонский схимонах Селевкий поясняет, что если тело усопшего не истлело за три года пребывания в земле, то, по вере афонцев, он был не вполне праведной жизни. Тогда могилу вновь зарывают и особенно горячо молятся за брата, посмертная жизнь которого слагается с таким трудом{161}.

Согласно святогорским преданиям, белый цвет костей усопшего монаха, останки которого после трех лет пребывания в земле выкапываются и омываются вином, свидетельствует о спасении его души и пребывании с Господом. Медово-восковой цвет бывает у черепов подвижников, стяжавших у Господа после духовных подвигов особую милость{162}. Швы на черепе также рассматривались как положительное свидетельство о загробной участи монаха, в том случае если они напоминали кресты или другие религиозные символы.

Архиепископ греческого острова Самос Иосиф Георгиринис уточняет, что извлеченный из могилы череп умывается вином и помещается в притворе именно той часовни, где был отпет покойный. Маркировка костей позволяет сохранить информацию о брате монастыря, который в будущем может быть канонизирован как святой. Традиция росписи черепов, по-видимому, стала устоявшейся в семнадцатом веке, когда она была впервые упомянута в публикациях на Западе{163}.

Вот как описывает посещение Афона русский писатель Борис Зайцев, побывавший на Святой Горе в 20-е годы XX века: «Гробница Андреевского скита — довольно большая комната нижнего этажа, светлая и пустынная. Шкаф, в нем пять человеческих черепов. На каждом указано имя, число, год. Это игумены. Затем, на полках другие черепа (около семисот) рядовых монахов, тоже с пометами. И, наконец, самое, показалось мне, грозное: правильными штабелями, как погонные сажени валежника, сложены у стены, чуть не до потолка, мелкие кости (рук и ног). Сделано все это тщательно, с той глубокой серьезностью, какая присуща культу смерти… На стене висит соответственное произведение: “Помни всякий брат, Что мы были, как вы, И вы будете, как мы”»{164}.

Погребальный обряд Святой Горы описал киевским паломником Василием Григоровичем-Барским: «…кематр, си есть гробница, в ней же погребаются иноцы. Ту суть неко-лико келий, и обитающие в них иноцы, и храм немал; долу мраморы помещен доброзрачно, а под спудом его место праздное, велико, идеже кости самие, от телес оставшиеся, и главы иноческий сохраняют…по триех или четырех летах, иземши их кости, по закону Святогорскому, и омывши главу вином, и поминание о нем сотвори, приносят и полагают в предреченную гробницу, под основание церковное…»{165}. Отметим, что подобная традиция погребений продолжается на Святой Горе и сегодня.

Однако самой древней сохранившейся коллекцией останков христиан обладает монастырь Св. Екатерины на горе Синай, в Егинте, основанный в 530 году. Через определенное время на местном кладбище происходит эксгумация останков умерших братьев. Кости извлекаются из земли, очищаются и помещаются в склеп, который используется монахами в качестве места для размышления о скоротечности человеческой жизни. В монастырском оссуарии, расположенном на нижнем ярусе церкви Успения Пресвятой Богородицы, содержатся кости примерно трех тысяч умерших в обители монахов и мирян. Основная часть останков разделена на две большие груды из черепов (у северной стены склепа) и костей (в центральной части). В отдельных нишах оссуария хранятся кости синайских архиепископов. Мощи преподобного Стефана, знаменитого православного отшельника, прославившегося духовными подвигами в шестом веке, облачены в монашескую мантию и покоятся в стеклянном киоте{166}.

Вильгельм Белдензеле, посетивший синайскую обитель святой Екатерины, свидетельствует: «В этом монастыре на возвышении по правую руку от главного алтаря стоит небольшой и невысокий ковчег из белого мрамора, в котором заключены лежащие в беспорядки и перенесенные сюда с вершины горы Синай кости и голова (череп. — Авт.) блаженной девы и мученицы Екатерины. Прелаты этого самого монастыря с подобающей торжественностью, молитвами и благоговением открывают этот ковчежец или сосуд перед пилигримами и показывают лежащие в нем святые реликвии. Старший чин с помощью специального серебряного инструмента с силой трет кости и раздает появляющуюся — о чудо Господне — из костей жидкость желающим, однако в малых количествах, ибо жидкость эта выступает из костей наподобие пота, а не сочится постоянно. Эта жидкость обладает особым ароматом и она считается Божьим даром, ниспосланным благодаря святой Екатерине, и она отличается от бальзама, от масла и любой другой жидкости, ибо — а это достоверно известно — трансцендентной природой обладает»{167}.

Способ погребения, бытовавший у палестинских монахов, описан на примере лавры Святого Саввы Освященного: «Против часовни гроба св. Саввы, к северу от нее, находится великая пещера — общая братская усыпальница; высечена она в скале под землею, и вход в нее прикрыт большою плитою. Пещера эта тройная: в одной устроен придел во имя святого Николая, в другой — также придел в честь пострадавших в Лавре авв, а третья служит общей усыпальницею. Когда кто-либо из братии умирает, то его тело вносят в усыпальницу и кладут на каменное ложе, где и оставляют лежать до следующего покойника, тогда спускаются опять в усыпальницу и если первый покойник уже совсем разложился, то обмывают его кости, служат над ним панихиду и ссыпают их в особую тут же пещеру-усыпальницу, а череп кладут отдельно на каменную полку»{168}.

Здесь покоятся и останки братьев, погибших насильственной смертью, что связано с трагичным историческим прошлым обители, когда персы регулярно нападали на монастырь и убивали всех его насельников. Однако монахи никогда не прятались и не покидали лавру.

Костехранилища сохранены и в других древних православных обителях Палестины, в частности в монастыре Св. Георгия Хозевита.

Отметим, что хранилище черепов имеется и в Киево-Печерской лавре. Между прочим, этот факт послужил одним из пунктов обвинения во время показательного судебного процесса, проводившегося в 30-е годы кумачовыми «борцами против религии». Большевики обвиняли монахов в том, что они убивали и грабили богомольцев в подземных лабиринтах, приводя в качестве «доказательства» черепа, сложенные в нишах.

Из черепов иноков выделяется особая жидкость, в объяснении происхождения которой современная наука оказывается бессильной. Эти черепа покоятся в стеклянных и серебряных сосудах и установлены в одной из подземных церквей. Время от времени они начинают мироточить особой благоуханной маслянистой жидкостью, которая используется для помазания верующих. «Возраст» отдельных образцов приближается к тысяче лет{169}.

Во времена антирелигиозных гонений советской власти монастырь был превращен в музей-заповедник и мироточение черепов прекратилось. Однако в 1988 году, когда в честь тысячелетия крещения Киевской Руси часть музея вновь была передана Православной церкви, несколько черепов «ожили». В этот раз атеисты не могли обвинить «священников в обмане верующих», потому что факт мироточения был зафиксирован научными сотрудниками музея-заповедника. Состав жидкости был исследован в биохимической лаборатории Киевского мединститута. Экспертная комиссия во главе с профессором Юрием Хмелевским пришла к выводу, что она имела дело с выделениями, присущими живому организму. По словам ученого, в исследованном образце были обнаружены высокоочищенные масла примесей белков, которые имеют органическое происхождение. Синтезировать подобные соединения, даже при использовании современных технологий, практически невозможно{170}.

В 1987—1989 гг., во время археологических исследований в Антониевых пещерах Черниговского Болдиногорского Богородичного монастыря, с XVII столетия известного под названием Ильинский или Троицкий Ильинский, был зафиксирован древний и редко встречающийся на территории Древней Руси христианский погребальный обряд, суть которого заключалась в эксгумации (повторном вскрытии) останков погребенного с последующим перемещением их на постоянное хранение в специальное помещение — костницу. До настоящего времени на территории монастыря обнаружено и исследовано три подобных памятника{171}.

Наиболее интересным из них является кимитрия, расположенная на втором ярусе Антониевых пещер, в пространстве между подземными храмами Феодосия Тотемского и Николы Святоши. В одной из вырубленных площадок подземелья обнаружено прямоугольное погребальное углубление с тремя человеческими скелетами, захороненными один над другим через определенные промежутки времени. Кости в погребении расположены в правильном анатомическом порядке, в положении на спине. Два верхних ориентированы головами на юг, а нижний — на север. Время создания этой и других костниц Антониевых пещер археологи связывают с домонгольским периодом{172}.

Комплекс «Пещеры Иова» был исследован в 1995 году, Он находится по соседству с основным комплексом Антониевых пещер. Камера заполнена землей с большим количеством человеческих костей и черепов, среди которых обнаружены фрагмента древнерусской керамики и плинфы, керамической поливной плитки, обломки стекла и фрагмент донца стеклянного сосуда. Показательно, что кости располагались горкой в центре помещения, а черепа — вдоль се стенок. При осмотре камеры на ее восточной стороне обнаружено граффити в виде равностороннего креста. По результатам раскопок можно говорить о двух этапах существования памятника. Первый — конец XI — начало XII в., когда подземелье служило местом обитания монаха-анахорета. Второй — вторая половина XII в. — начало XIII столетия, когда после некоторого периода запустения в заброшенной келье сформировалась костница. Эта погребальная традиция ведет свое прямое происхождение с Афона.

Сходным образом в Чернигове после смерти монаха клали в яму со срубом, где тело лежало некоторое время, до полного истлевания мышечных тканей. После этого кости помещали на материковое возвышение, раскладывая по нишам. Возможно, черепа некоторых монахов помещали в обнаруженные в стенах маленькие ниши. Также находит аналогии на Афоне и топографическое расположение костницы. Ее местонахождение перед Северным входом в Ильинскую церковь и возможное соединение с ней деревянной галереей говорит о том, что и воспринималась кимитрия как находящаяся «под основанием церковным»{173}.

Другая показательная находка была открыта в 1986 году на черниговском детинце во время исследования кладбища XI — XII вв. вблизи церкви-усыпальницы, построенной Владимиром Мономахом в 1070—1080-х гг. Небольшая по размерам, она была двухэтажной, причем первый этаж играл роль крипты-усыпальницы. По всей видимости, впоследствии она стала монастырским храмом, что косвенно подтверждается наличием обломков кирпича-плинфы или дикого камня, зафиксированных в ногах и головах погребенных. В северо-восточной части некрополя обнаружено 54 черепа, сложенных горкой в 4—5 ярусов{174}.

На территории Спасо-Преображенского монастыря в Муроме располагался древний некрополь, на котором хоронили иноков, благодетелей обители и знатных горожан. С 1927 года здесь дислоцировался 41-й стрелковый полк Красной Армии. Кладбище было уничтожено, останки из оскверненных могил свалены в кучи перед собором или закатаны под асфальт солдатского плаца, просуществовавшего до 1995 года. В настоящее время на месте разоренного монастырского некрополя построена часовня, в нижнем этаже которой располагается костехранилище, устроенное по афонскому образцу. Здесь регулярно служатся панихиды об усопших.

В Румынской православной церкви обустроены костехранилища в Свято-Вознесенском Ново-Нямецком монастыре, а также обители Пасарея.

Интерьеры некоторых монастырских костниц дополнены фресковой живописью. В двухэтажной часовне-усыпальнице во имя Двенадцати апостолов, находящейся в 300 м от болгарского Бачковского монастыря, стены украшены древней росписью с изображениями святых в стиле одной из ветвей провинциального византийского искусства XI—XII вв.{175} В притворе верхнего этажа изображены царь Ионн-Александр и основатели монастыря византийский полководец грузинского происхождения Григорий Бакуриани с его братом Абазием; в притворе второго, где расположен семейный склеп рода Бакуриани — Богородица Одигитрия. Часовня была расписана грузинским изографом Иоанном Иверопульцем.

Отметим, что на Востоке костницы создавались не только при монастырях. Например, в Херсонесе после X века на месте многих разрушившихся крупных и богато украшенных базилик были устроены небольшие храмы — семейные склепы, в которых погребли останки покойников, ранее похороненных за чертой города. Многочисленные могилы-костницы, расположенные среди городских жилых кварталов, были характерным явлением в период позднего Средневековья{176}.

Следует отметить, что в православии существует особое отношение к смерти, которое емко выражено в изречении святого Антония Великого: «Ежедневно умирай, чтобы жить вечно»{177}. В метафизическом смысле значение смерти для христианина замечательно описал святитель Игнатий (Брянчанинов): «Хочешь ли переносить скорби с легкостью и удобством? — Смерть за Христа да будет вожделенна тебе. Эта смерть да предстоит непрестанно перед очами твоими. Умерщвляй себя ежедневно воздержанием от всех греховных пожеланий плоти и духа; умерщвляй себя отвержением своей воли и отвержением самооправданий, приносимых лжеименным разумом и лукавой совестью ветхого человека; умерщвляй себя, живо представляя себе и живописуя неминуемую смерть твою. Нам дана заповедь последовать Христу, взяв крест свой. Это значит, что мы должны быть всегда готовы с радостию и веселием умереть за Христа…»{178}

Память о смерти рождает Божий страх, который является основой для спасения души христианина. Для появления и закрепления этого благочестивого чувства православные подвижники практикуют особые аскетические упражнения — совершение молитв на кладбищах, содержание гробов в своих кельях, размышление об адских мучениях и др.

По словам преподобного Ефрема Сирина, заглянем в могилу и увидим тайны нашего естества — кучу лежащих одна на другой костей, черепа, обнажаемые от плоти, и прочие кости. Смотря на них, увидим в них себя самих. Где красота настоящего цвета? Где доброзрачность ланит? Размышляя об этом, откажемся от плотских вожделений, чтобы не быть нам постыженными в общее воскресение мертвых{179}.

В житии преподобного Иакова Постника повествуется о том, что он затворился в старинной погребальной пещере в Палестине, близ горы Кармильской. Войдя туда, инок положил в одном из углов множество костей, от времени уже превратившихся в прах. В этой пещере он прожил десять лет, исповедуя совершенные им смертные грехи, и, получив прощение от Бога, вновь обрел дар чудотворения, который утратил после грехопадения{180}.

Одно из знаменитых православных преданий связано с преподобным Макарием Великим. Ходя по пустыне, старец нашел лежавший на земле человеческий череп. Когда он прикоснулся пальмовою палкою, которая была у него в руке, к черепу, тот издал из себя голос. Старец сказал ему: кто ты? Череп отвечал: Я был жрецом идолопоклонников, которые жили в этом месте, а ты — авва Макарий, имеющий в себе Святого Духа Божия, когда, умилосердясь над теми, которые находятся в вечной муке, ты молишься о них, то они получают некоторое утешение. Старец спросил: в чем состоит это утешение? Череп отвечал: сколько отстоит небо от земли, настолько огня под ногами нашими и над нашими головами. Мы стоим посреди огня, и никто из нас не поставлен так, чтоб видел лицо ближнего своего. Тогда старец, обливаясь слезами, сказал: горе тому дню, в который родился человек, если только таково утешение в муке! К этому старец присовокупил: есть ли мука, более тяжкая этой? Череп отвечал: ниже нас мука больше. Старец сказал: кто в ней? Череп: нам, не ведавшим Бога, оказывается хотя некоторое милосердие; но те, которые познали Бога и отреклись от Него, и не исполняли воли Его, находятся ниже нас. После этой беседы старец предал череп земле{181}.

Видение пророка Иезекииля из Ветхого Завета гласит: он был поставлен «среди поля, и оно было полно костей». И, повинуясь приказу Господа, пророк заговорил с ними: «Кости сухие! Слушайте слово Господне!.. Так говорит Господь Бог костям сим: вот, Я введу дух в вас, и оживете… Произошел шум, и вот движение, и стали сближаться кости… И видел я, и вот, жилы были на них, и плоть выросла…» (Иез. 37: 1—8.)

Таким образом, череп вошел в христианскую символику как символ жертвенного искупления грехов во имя грядущего спасения через воскресение. Череп украшает не только распятия в христианских храмах — своеобразные «модели Голгофы», — но и нательные кресты, и облачения схимников — монахов, принявших сугубый постриг, как бы «заживо легших в гроб», дабы возродиться из него к жизни вечной.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

КАТОЛИЧЕСКИЕ КОСТЕХРАНИЛИЩА

Употребление «адамовой головы» в качестве символа смерти и бренности бытия широко практикуется и в католичестве. Этот обычай происходит из Древнего Рима, когда на мозаичных полах триклиниев (трапезных залов) скелеты изображались в виде разносчиков съестных припасов, чтобы напомнить пирующим о неизбежности смерти в момент их услаждения яствами и напитками{182}.

Во многих западных церквях и монастырях черепа местночтимых святых употреблялись в качестве священных сосудов, из которых пили, чтобы получить духовное благословение и физическое здоровье.

Филолог и писатель Якоб Гримм в своем лингвистическом исследовании о немецком языке свидетельствует, что монахи в Трире отделали череп св. Теодульфа в серебро. Считалось, что он обладал целебными свойствами, в частности, из него давали пить страдающим лихорадкой{183}.

В 787 году Карл Великий даровал бенедиктинскому монастырю в честь св. Гумперта различные вольности. Монахи давали живущим вокруг вендским язычникам пить из чудотворного черепа святого, и со временем монастырь стал местом богомолий, что послужило стимулом к возникновению будущего города Анебах. Когда было выкопано тело св. Анны из Клингаау, то одна больная монахиня пила из ее черепа{184}.

В подобном же качестве использовали черепа в монастырях Св. Нантвея (Нандесбух), Св. Виталия (Ау на Инне), Св. Марина (Ротт на Hinie), Св. Лльто (Альтмюнстер){185}. В церкви Неуса давали пить из черепа святого Квирина, а в нижнем монастыре в Регенебурге — из черепа св. Энгарта.

Согласно поверью, череп или другие реликвии св. Валентина помогали в исцелении от эпилепсии{186}.

В Эберебурге (Верхняя Бавария) верующие пили освященное вино из обделанного в серебро черепа св. Севастьяна, что считалось надежным средством от возникновения эпидемии чумы в этой местности{187}.

Традиция ношения подвесок, сделанных из человеческих костей, оказалась весьма устойчивой и дожила до наших дней. Еще в 30-е гг. XX в. жители итальянской Умбрии предупреждали подобным образом наступление эпилептических припадков.

Обычай извлекать куски мозговой коробки и носить их на шее для защиты от паралича упомянут в записках Римско-Кайзеровской академии (1767). Ношение амулетов тесно связано с практикой употребления различных магических снадобий. В издании Римско-Кайзеровской академии Нюрнберга (1759) рекомендовано средство от падучей болезни: «Возьмите измельченный мозговой череп повешенного, смешайте с водой против падучей, приготовьте красные кораллы, дубовую омелу, собранную в нужное время…»{188}

Символическое и сквозное трепанирование черепов полностью прекратилось в Венгрии в правление князя Гезы и короля Стефана Святого в XI в. В этот период страна отказывается от языческих культов и принимает христианство. Хотя большинство венгерских исследователей традицию массового трепанирования в X в. обычно объясняют причинами медицинского характера, они вынуждены признать, что черепные операции, по-видимому, выполнялись исчезнувшей кастой жрецов. Существовал прямой запрет короля Стефана на проведение краниотомии, по всей видимости, связанный не столько со стремлением правителя уберечь своих подданных от послеоперационных осложнений, сколько с отчетливой языческой подоплекой этих действий.

Благодаря исследованиям П. Боева стало известно о бытовании символического трепанирования в средневековой Болгарии. Эту практику местные исследователи связывают с протоболгарами и тюркскими народами, принимавшими участие в Великом переселении народов{189}.

Не случайно на Западе в это время решительную борьбу с символическим трепанированием ведет христианство, впрочем, оно параллельно вводит такой обрядовый элемент, как тонзура. Эта прическа, обнажавшая макушку, обозначала отказ монахов от искушений материального мира и терновый венец Христа. Прядь волос срезают при крещении, при посвящении в духовный сан и при пострижении в монахи, то есть при вступлении в новое объединение{190}.

По мнению В. Гуляева погребальный обряд в древности и Средневековье представляет собой отражение складывавшейся тысячелетиями целостной системы взглядов, связанных как с религиозными и мифологическими воззрениями, так и с социально-политической структурой породившего их общества{191}.

В Западной Европе самое раннее сохранившееся свидетельство об оссуариях относится к XII в., а в следующем столетии они стали обычным явлением. Например, в церквях Мюнстера и Кельна должны были обеспечить сохранность извлеченных человеческих останков от воздействия климатических факторов и диких животных, что было постановлено на специальных собраниях{192}. Первоначально возведение костниц приобрело наибольшую популярность на территории костелов в Австрии, Баварии и Верхнем Рейне, где местные кладбища были особенно скромных размеров. Эта тенденция постепенно распространяется и на соседние страны, особенно Италию и Францию{193}. В отличие от православной монастырской традиции, католические костницы первоначально были предназначены лишь для хранения человеческих останков, а не для просмотра, но с конца XIV в. эта тенденция постепенно меняется.

С XIV по XIX в. человеческие останки были частью ритуала, проникнутого идеей спасения. Склепы возводились на освященной земле, а сами кости таким образом освящались, на основе чего возникло поверье, что они будут воскрешены в Божественной славе в момент второго пришествия Христа. Таким образом, череп и скрещенные кости символизировали не только смерть, но и вечную жизнь{194}.

По мнению Иохана Хейзинги, религиозная мысль позднего Средневековья знает только две крайности: жалобу на то, что все преходяще, на неизбежность утраты силы, почета, мирских наслаждений, на исчезновение красоты — и ликование по поводу спасения души и обретения вечного блаженства. Все, что лежит в промежутке между тем и другим, не находит себе выражения. Живые чувства каменеют в разработанных до мелочей изображениях отталкивающих скелетов и прочих образах пляски смерти{195}.

В оформлении кладбищ, больниц, церквей, частных домов, а также на религиозных книгах активно используются жанры изобразительного искусства с мотивами momento mori, представленные тремя сюжетными линиями: триумф смерти, пляска смерти, три живых и три мертвеца. Триумф смерти воспевает в светском духе ее неотвратимость и неизбежность, причем смерть часто изображается с атрибутами царицы мира (короной, скипетром, троном, триумфальной колесницей). Фигура смерти обычно представляет собой скелет или истощенную фигуру женщины или безобразной старухи, с помощью какого-либо оружия истребляющей людей{196}. Смерть как персонаж была запечатлена на протяжении веков в пластических искусствах и литературе в нескольких вариантах: в виде апокалипсического всадника, проносившегося над грудой разбросанных по земле тел; в виде низвергающихся с высот эриний (богини мщения в древнегреческой мифологии) с крылами летучей мыши, как это изображено в Campo Santo в Пизе[5].

Сюжет пляски смерти зародился в эпоху позднего Средневековья в качестве противовеса христианской теме Страшного суда, когда Европу периодически сотрясали эпидемии чумы. Также выражая идею бренности бытия и суетности земных благ, этот сюжет обращается не к потустороннему, а к земному миру. Вот почему эта тема представлена в игривом, не лишенном иронии духе. Каждый человек, независимо от пола, возраста и общественного положения, выступает в танце в паре со своим смертным альтер эго. Скелеты при этом лишены оружия и символов гибели, что присуще ужасающему сюжету триумфа смерти{197}.

Появлению пляски смерти предшествует легенда о трех живых и трех мертвых{198}. Уже в ХII в. она отмечена во французской литературе: трое знатных юношей, которые проводят свое время, не задумываясь о скоротечности земных благ, неожиданно встречают трех отвратительных мертвецов, указующих им на свое былое земное величие — и на скорый конец, неминуемо ожидающий юношей (вы будете такими же, как мы). Иногда в композицию входит религиозное лицо, которое выступает в качестве рассказчика-посредника между тремя кавалерами и их смертельными двойниками. Исключительно выразительные персонажи фресок в Кампо Санто в Пизе — самое раннее воплощение этой темы в серьезном искусстве, так же как и ныне утраченное скульптурное изображение, выполненное в 1408 г. по указанию герцога Беррийского и украшавшее портал церкви Невинноубиенных младенцев в Париже. Эти популярные декорации для костехранилищ можно встретить и в других католических храмах, например на стенах костела Святого Стефана в Лойке, Швейцария.

С появлением нищенствующих монашеских орденов проповедь о смерти стала широко распространяться среди народа. Слово проповедников было дополнено новым видом изобразительного искусства — гравюрой на дереве. Идея смерти в аспекте бренности всего земного передавалась с помощью простых жизненных образов, резко и ярко{199}.

На католических костницах помещаются специальные надписи, предупреждающие живущих об их неизбежной судьбе, как это хорошо видно на примере могилы кардинала Жана де Легранжа (Авиньон, начало пятнадцатого века):

«Жизненный спектакль окончен, следующие поколения могут убедиться, в каком состоянии они окажутся. Никто не избежит смерти независимо от сословия, пола и возраста. Несчастные, почему вы гордитесь? Вы только пепел и превратитесь в такие же зловонные трупы, лакомую пищу для червей»{200}. «Тем, чем мы являемся сейчас, когда-нибудь станете и вы» — примерные по смыслу надписи можно встретить на костехранилищах по всей Европе, например в швейцарских оссуариях в Натерсе и Мистайле (костел Св. Петра). Их мораль сводится к следующему: спасение души возможно лишь через веру и покаяние.

Едва ли не до конца XVI в. на надгробиях можно видеть отвратительные изображения обнаженных тел, охваченных тлением или иссохших и сморщенных, с вывернутыми в судорожной агонии конечностями и зияющим ртом, с разверстыми внутренностями, где кишат черви. Исследователя Средневековья Йохана Хейзингу волнует вопрос: почему умственный взор останавливается на этих образах и не продолжает мысль, что само тление также исчезает и прах становится почвой, цветами и травами? Можно ли считать подобное отвращение к земной стороне смерти действительно благочестивым чувством? Не есть ли это типичный страх перед жизнью, настроение разочарования и отчаяния, которое неразрывно связано с земными страстями?{201} Далее он усматривает поразительное сходство в выражении чувства ненависти к жизни и презрения к миру между древнеиндийским, в особенности буддийским, и средневеково-католическим мировоззрением. В обоих религиозных традициях ярко выражены мотивы тления через отвращение к старости, болезням, смерти. Так в трактате папы Иннокентия III «De contemptu mundi» начисто отвергаются все радости материнства: «Зачинает женщина в нечистоте и зловонии, рожает в горестях и страданиях, вскармливает с тяготами и тревогой, воспитывает с заботой и страхом»{202}.

Особым образом высказывается сожаление о женской красоте. В целестинском монастыре в Авиньоне существовала до революционных событий[6] настенная роспись, по преданию, выполненная искусной рукой короля Рене. Там было изображено во весь рост прямостоящее тело женщины с изящной прической, закутанное в саван и кишащее червями. По легенде король, страстный почитатель красоты и радости жизни, изобразил здесь бывшую свою возлюбленную, увиденную им в склепе через три дня после ее погребения. Начало помещенной под росписью надписи гласило:

Я ровни в женах николи не знала,

По смерти же вот каковою стала.

Куда свежо и дивно было тело,

Куда прекрасно — ныне же истлело.

В шелка рядиться топкие любила,

Была прелестна, весела, нежна,

Теперь по праву я обнажена.

В богатых обреталася мехах,

В чертогах светлых некогда живуща,

Отныне же во мрачном гробе суща.

В покоях златотканы где картины?

Увы мне, в склепе я средь паутины{203}.

Согласно существовавшему повсеместно обычаю тела знатных лиц, скончавшихся вдали от отечества, расчленяли и вываривали до тех пор, пока плоть не отделялась от костей, после чего последние очищали и отправляли в ларце на родину для торжественного погребения, а внутренности и декокт хоронили на месте. В XII—XIII вв. этот обычай был довольно распространен: так поступали с телами некоторых королей и епископов{204}. В 1299-м, а затем вновь в 1300 г. это строжайше запрещает папа Бонифаций VIII как «отвратительное злоупотребление, коему все еще неразумно следуют иные верующие, полагаясь на некий ужасный обычай». Тем не менее уже в XIV в. время от времени запрет снимается. В XV в. этот обычай все еще популярен у англичан во Франции, в частности, подобным образом поступили с телами Эдуарда Йоркского и Майкла де ла Поля, графа Саффолка, наиболее знатных англичан, павших в битве при Азенкуре{205}. Так же обошлись с телами Генриха V, Уильяма Гласдейла, утонувшего при освобождении Орлеана Жанной д'Арк, и племянника сэра Джона Фастолфа, павшего в 1435 г. при осаде Сен-Дени{206}.

Желание представить смерть в графическом плане приписывается также к психотравмирующему воздействию эпидемий чумы и холеры и католической верой в существование Чистилища и скорби душ в ней[7]. Нередко в костницах, функционировавших как часовни, проводились мессы за души пребывающих там.

В часовнях с костехранилищами проводились и обряды отпевания новопреставленных или праздничные мессы, в которых фигурировал мотив смерти и воскресения, как, например, в крупных немецких костницах при костеле Св. Екатерины в Оппенгейме (Германия) и часовне Архангела Михаила (Michaelskapelle) в Хальштате (Австрия). Некоторые оссуарии по-прежнему сохраняют свои первоначальные функции, в частности в Натерсе (Швейцария), который до сих пор используется для погребальных услуг{207}.

Наряду с традиционной религиозной живописью в католических костницах постоянно присутствуют и распятия, которые в сочетании с черепами символизируют Голгофу. Так, упомянутое выше костехранилище Св. Стефана также выделяется специфической моделью «лобного места». Кровь из тела Спасителя течет не только из ран от гвоздей и копья, но и из тех мест, где обычно располагаются бубоны — воспаления лимфатических узлов у пораженных чумой.

Иногда оссуарии сооружались вне территории костела или при кладбище, где кости открыто просматриваются через решетки, например, в большом склепе старой готической церкви в Пурге, Австрия. В часовне Сент-Маргерит в Эпфиге, Франция, груды черепов и костей сохраняются под открытой аркадой{208}. Подобные виды костехранилищ стали характерными для европейских кладбищ на протяжении XV и XVI вв., и хотя многие из них были уничтожены, зафиксировано их широкое присутствие на протяжении XIX и даже в начале XX в. Среди характерных примеров: ящики с черепами на средневековом кладбище Сен-Илер в Марвилле, Франция, и в баварском Грединге.

СМЕРТЕЛЬНОЕ ИЗЯЩЕСТВО

Более сложная конструкция костехранилищ появляется к началу XVII века, когда украшения из костей становятся настоящими произведениями искусства.

В Риме располагается склеп Капуцинского монастыря костела Санта-Мария-делла Копчеционе — одно из самых известных европейских костехранилищ. Церковь построена при поддержке папы Урбана VIII{209} по проекту Антонио Казони в 1626—1631 гг. и украшена полотнами известных художников Гвидо Рени, Караваджо, Пьетро да Кортоны и Доменикино. Имеются несколько приделов с мощами католических святых. После завершения строительства со старого кладбища ордена капуцинов в крипт костела были перенесены кости извлеченных из могил четырех тысяч монахов{210}. Постепенно, вплоть до второй половины XIX в., из них выполнялись декоративные композиции в стиле барокко. Люстры и сводчатые коридоры склепа украшены изящными изображениями и узорами из небольших костей. В шести помещениях крипта стены инкрустированы черепами, помещены мумии усопших монахов-капуцинов в стоячем или полулежащем положении. В пятом зале размещен скелет принцессы Барберини, племянницы папы Сикста V, умершей в детском возрасте{211}. Останки помещены в мондорлу — изображаемое на иконах миндалевидное сияние вокруг Спасителя, Богоматери и некоторых святых. Таким образом, скелет ребенка с косой и судными весами символизирует циклы человеческого рождения, смерти и Божественного суда.

Часы, оформленные человеческими костями, напоминают зрителю о том, что с течением времени неизбежно наступает конец земной жизни, но одновременно и ее новое начало. Эта идея отражена в формуле: «Смерть закрывает врата времени и открывает вечность»{212}.

Первое помещение оссуария, обрамленное костями, посвящено сюжету воскресения Лазаря Христом, второе (единственное без использования останков) — для совершения месс, которые, согласно свидетельству 1727 года, совершались здесь дважды в день{213}.

Остальные четыре комнаты искусно декорированы определенными типами костей, на что указывает их название: «Склеп черепа», «Склеп тазовых костей», «Склеп ножных и бедренных костей» и «Склеп трех скелетов».

Отметим, что оформлявший склеп мастер был после его смерти мумифицирован и в таком виде помещен в пустую нишу.

В некоторых случаях извлеченные костные останки были включены в традиционные церкви, как, например, в Сан-Бернардино алле Осса в Милане. Склеп соседней базилики Санто Стефано Маджьоре XIII в. был уничтожен во время разрушения часовни в 1642 году. Человеческие останки жертв эпидемий и военных сражений были эвакуированы с местного кладбища. Архитектор Джованни Андрса Биффи спроектировал новый оссуарий, на стенах которого разместились узоры в стиле memento mori{214}, В центральной части костницы выложены большие кресты из черепов в окружении длинных костей. Мелкие декоративные детали размещены на штукатурке стен, в том числе инициалы MV (Maria Vergine). Часовня посвящена Деве Марии, о чем свидетельствует традициошхая католическая скульптура, где Богоматерь плачет над снятым с креста телом Спасителя — Пьета. В дугообразных углублениях останки удерживаются как единообразная структура при помощи проволочной сетки.

В 1690 году на пожертвования прихожан был нанят венецианский живописец Себастьяно Риччи, который расписал купол и навесы церкви. Во время очередной реставрации в 1776 году была добавлена надпись: «Давайте и дано будет вам», ссылаясь на то, что кости были вознаграждены теми, кто сделал им подношения. Существует местное поверье, что останки помогают в просьбах о хорошей погоде и крепком здоровье{215}. Склеп остается функционировать как священное место, и группа прихожан по-прежнему здесь молится.

В редких случаях, когда останки были доступны для церкви, как, например, в базилике Святой Урсулы в Кельне, они могли быть использованы для украшения всего архитектурного пространства храма. Церковь была построена над древним римским кладбищем, где, согласно преданию, Урсула и одиннадцать тысяч дев-мучениц были распяты и похоронены в четвертом веке. Этот трагический сюжет послужил материалом для серии мозаик, охватывающей четыре длинные стены в золотой Палате (Goldene Kammer), в которой почивают мощи мучеников. Кости установлены вдоль верхних регистров стен в виде надписи на латинском: «Святая Урсула, молись о нас!»{216}

Несмотря на сомнительный характер процесса аутентификации останков из римских катакомб (которые могли принадлежать как христианам, так и язычникам), церкви по всей Европе боролись, чтобы приобрести их. Епархия Констанца, например, в течение XVII—XVIII в. получила останки ста двадцати человек. Сразу после приобретения реликвии были оформлены в изысканном стиле, как, например, произошло в Виле, Швейцария. Это хорошо видно на примере останков христианского мученика третьего века святого Панкратиуса, взятого из римских катакомб. Первоначально его мощи предполагалось поместить в посвященной ему римской базилике. Однако в 1671 году останки мученика были отправлены в монастырь Св. Галлена, где они были структурированы группой монахинь, которые одели скелет в воинские доспехи и вложили в его ладонь фронду и меч. Спустя год украшенные останки были возвращены в швейцарский Виль, причем их перенесение в город сопровождалось триумфальным шествием. Броня доспехов была доработана в 1777 году ювелиром из Аугсбурга. Сегодня останки Панкратиуса пребывают в небольшой приходской церкви в Виле{217}.

В Базилике города Вальдзассен, Германия, каждый из десяти боковых приделов церкви содержит реликвию из полного скелета. Эти останки также доставлялись из римских катакомб, начиная с 1670-х годов. По одной из версий, в этой группе присутствуют и кости великомученика Деобатуса, которые были одеты в искусно сшитый костюм и размещены на алтаре специально выстроенного костела. Реликвия стала знаменитой, началась работа по украшению других скелетов, в том числе мучеников Викториуса и Максима. Декорирование было поручено искусному ювелиру брату Адальберту Эдеру. Алтарь базилики был освящен в августе 1766 года, в застекленной раке на нем было установлено два черепа. По одной из версий, в сочетании с десятью скелетами общее число останков составляет двенадцать, что связано с числом учеников Христа и месяцев года{218}.

На территории современной Чехии расположен уникальный костел, снискавший мировую известность. Обратимся к истории его возникновения.

В 1142 году в квартале Седлец живописного городка Куша Гора, расположенного к востоку от Праги, был основан цистерианский монастырь. Вскоре он стал местным экономическим и культурным центром. В 1278 году король Пршемысл Отакар II отправил с посольством в Иерусалим одного из аббатов монастыря Гейденрейха (Йиндржиха). Он привез оттуда горсть святой земли и распылил ее по кладбищу. С тех пор там стали хоронить умерших не только из Чехии, но и из других европейских стран. Тысячи жертв чумы обрели за монастырской оградой свой вечный покой во время эпидемий. В хрониках отмечают, что только в 1318 году на кладбище было похоронено около 30 000 умерших. Количество могил существенно возросло в ходе гуситских войн. Строительство кладбищенского костела Всех Святых началось еще до войны католиков с протестантами, в результате которой в 1421 году Седлецкий монастырь был сожжен, а его насельники убиты последователями чешского теолога Яла Гуса, требовавшего церковных реформ.

Община монахов вернулась сюда в 1454 году, но они жили в нищете, и ремонт обители продвигался медленно: она оставалась в развалинах вплоть до конца XVII в. Позднее территорию кладбища стали по частям использовать под застройку. Извлеченные из могил кости свозили к кладбищенскому костелу и спускали в нижнюю часовню, где в 1511 году один из монахов выложил из них фигуры в форме пирамид. По одной из версий, подобные конструкции несли в себе идею небесной горы. Работы по их усовершенствованию были продолжены в 1661 году{219}.

В начале XVIII в. архитектор Ян Сантини Аихл перестроил нижнюю часовню в стиле готического барокко, оформил интерьер, используя украшения и прочие предметы из костей, например резные короны над пирамидами, подсвечники, чаши, кресты. Поистине уникальным изделием является мощная люстра, изготовленная из человеческих костей. Другим примечательным фактом является то, что кресты на часовне заменены… черепами над перекрещенными берцовыми костями. Мозаичное изображение адамовой головы выложено на каменной брусчатке перед входом, ограда перед часовней украшена небольшими каменными черепами.

Знаменательной вехой в истории необычного места стал 1784 год, когда император Иосиф II закрыл Седлецкий монастырь и его имущество купили Шварценберги из Орлика. К этому знатному и могущественному роду принадлежал и Карл Филипп фон Шварценберг, фельдмаршал и член габсбургского высокого рыцарского ордена «Золотое Руно»{220}.

В период 1860—1870-х годов новые владельцы перестроили костехранилище по образцу, который и сохранился до настоящего времени. Работа финансировалась Карлом Филиппом фон Шварценбергом, внуком Карла Иосифа Адольфа фон Шварценберга{221}.

Автором всемирно известных декоративных украшений из человеческих костей (в том числе уникального произведения искусства — люстры диаметром 2,5 метра) стал мастер резьбы по дереву Френтишек Ринт из города Ческа-Скалице, который с помощью членов своей семьи украсил интерьер часовни. Особого внимания посетителей заслуживает герб Шварценбергов, на котором в произвольной форме изображен ворон, выклевывающий глаз отрубленной голове (черепу) турка. История этой неполиткорректной детали берет начало еще в 1598 году, когда Адольф из Шварценберга захватил венгерскую крепость Рааб (современная Дьер, Венгрия){222}, благодаря чему на долгие годы была прервана власть турок. В награду за это император Рудолф II дополнил герб Шварценбергов этой «победной» деталью{223}.

Возможно, создание оссуария предполагалось и как памятник с патриотическим подтекстом. Об этом свидетельствует тот факт, что здесь когда-то была установлена табличка, гласившая: «Посмотрите на наших предков, которые заслуживали своей Родины и Бога. Действуйте так, чтобы мы снова стали Богемией и вновь завоевали старую славу»{224}. Таким образом, костехранилище послужило больше чем просто воплощением идеи memento mori — для некоторых оно стало своего рода военным мемориалом и даже символом чешского национализма.

Согласно подсчетам, в убранстве Седлецкого костехранилища использованы останки 40 000 человек. За всю историю существования костела Всех Святых ни один из высших иерархов католической церкви ни разу не выразил протеста относительно использования человеческих останков подобным образом. В настоящее время костница служит музеем, но до этого здесь регулярно проводились католические мессы. Каждое из этих произведений искусства было создано отнюдь не с эстетической целью — все они наполнены сугубо христианским смыслом, побуждающим прихожан задуматься о бренности человеческой жизни и неизбежности смерти.

Костехранилище в Богемии вдохновило других мастеров на создание небольших костниц в чешских селениях Летаровице, Здиславице и др.

В 1914 году чешский антрополог Йиндржих Матейка в склепе под костелом Святых Апостолов Петра и Павла в Мельнике (Чехия) решил создать собственный набор сложных конструкций из черепов и костей. С этой целью он использовал оставшиеся в склепе останки примерно 15 000 человек, хранившиеся здесь с тех пор, как доступ в костницу был закрыт в 1787 году в целях профилактики бактериального заражения{225}. Используя опыт сооружения костниц в Восточной Европе, Матейка разместил черепа в стенах с длинными костями, выложив узор из сердца (представляющего Божественную Любовь), якоря (представляющего Веру) и фразы «Вот Смерть».

Здесь присутствует и модель Голгофы, но крест Христов, сооруженный из бедренных костей и украшенный пальмовой ветвью, и могила Спасителя (туннель внизу стены) пусты. Он воскрес, и зрителю предлагается понимание, что смерть можно преодолеть через веру в божественное воскресение. Склеп в чешском Мельнике тематически связан с его средневековыми предшественниками, но по сложности исполнения и символической наполненности этот образец гораздо богаче.

В церкви двенадцатого века Санкт-Морис на холме Моуфснец возле деревни Аннин в Чехии сохранилась костница, которой присущ характерный для Восточной Европы облик. Склеп, предположительно возведенный в XVIII в., украшен настенной живописью в стиле memento mori, сами костные останки сформированы в четыре большие груды. Часовня Черепа (Kaplica Czaszek), в Чремне, Польша, которая исторически была частью епархии Богемии, построена в 1776 году и расположена на площади церкви Св. Варфоломея. Стены и своды, густо покрытые черепами, содержат ниши, обрамленные черепами над скрещенными берцовыми костями, в которых помещены две статуи ангелов: архангела Гавриила с трубой, над которым размещен плакат на латинском и чешском языках с девизом «Воскрешать мертвых» и архистратига Михаила с судейскими весами, стоящего над надписью «Прийти в Суд». Останки не установлены непосредственно на потолке, сотни черепов, висящих над скрещенными костями, подвешены на импровизированных проводах{226}.

Костница содержит останки примерно 3000 человек, однако в ее подвале существует большой склеп с останками на несколько тысяч человек больше. Здесь покоятся жертвы Силезеких войн, а также инфекционных болезней XVIII в. Проект был детищем приходского священника Вацлава Томашека, служившего здесь с 1764 по 1804 год. Он унаследовал старый деревянный склеп в очень ветхом состоянии{227}. Совместно с могильщиком Йозефом Пфлегером деревянные строения были расчищены, собранные человеческие останки продезинфицированы, пропитаны и погребены в подземном склепе. В настоящее время оссуа-рий расположен под часовней, возведенной в 1776 году под впечатлением от знаменитого капуцинского костехранилища в Риме. Специальные службы в ней совершаются два раза в год, в День памяти Всех Душ и на день образования церкви{228}. После смерти священника Вацлава Томашека его череп был водружен на алтарь.

В XIX в. оформление оссуариев представлено широкой стилистической палитрой. Одна из школ была основана на господствующей неоклассической эстетике, которая была популярна в начале столетия и при участии которой были возведены серии памятников на территории региона Алгарве на юге Португалии. Для этого стиля характерны тщательно сформированные механизмы с традиционными архитектурными мотивами оформления костных останков. Наилучшим примером является костехранилище в соборе Носасеньора-ду-Карму в Фаро{229}. С 1816 года кости доставляют сюда со старого кладбища. Сама церковь, над входом в которую расположена надпись: «Кости ждут костей», была торжественно открыта в 1719 году. Строительство велось орденом кармелитов.

Нумерология послужила основой для упорядоченного расположения костных останков в часовне, которые были основаны на номере три, и все элементы кратны числу три, шесть и девять. Номер три имеет очевидные корни в христианстве, но схема здесь также может быть продиктована символикой кармелитов, в частности, треугольного щита со звездами.

В убранстве часовни было использовано 1245 черепов. Возможно, даже это число может укладываться в схему, кратную числу три: оно может быть сгруппировано как 1+2 = 3; 2 + 4 = 6; 4 + 5 = 9. Можно вывести и другие параллели с коэффициентами по оформлению костных останков в часовне в Фаро, но, насколько они будут верны, можно лишь строить догадки{230}.

В Алгарве существуют и другие оссуарии, относящиеся к данной стилистической категории: небольшая часовня в Лагосе и собор в Пехао.

О другом португальском костехранилище (город Эвора), организованном в крупнейшем европейском костеле, следует упомянуть отдельно. В 1738 году король Жуан V под впечатлением от миланского оссуария церкви Сан Бернардино алле Осса, решил воссоздать в своих владениях точную копию костехранилища.

Часовня с костехранилищем разместилась в бывшей францисканской обители, в убранстве оссуария использованы останки примерно 5000 людей, взятых из близлежащих кладбищ. Как и в церкви Санта-Мария-делла-Кончеционе в Риме, склеп был задуман как место для размышлений о мирской суете и покаяния в грехах. Он также был известен как Casa do Desenjano, или Дом Разочарования{231}.

Длинные кости в эворском костеле установлены в растворе и размещены в хаотичном порядке. В склепе также присутствуют шесть толстых конструкций из останков. Потолок разделен на серию из пазух, своды окрашены сценами с участием Страстей Христовых, а также традиционными мотивами memento mori. На стенах несколько мелких, темных деревянных крестов, а также неизвестные мумии взрослого мужчины и ребенка.

Испанский филолог, юрист Франциско Перес Байер, посетивший часовню в 1780 году, предположил, что, возможно, когда-то по соседству с ними висела и третья мумия{232}. По одной из версий, три фигуры символизировали проклятых в изображениях Страшного суда, по другой — три возраста человека (юноша, взрослый, старик), вынужденных противостоять смерти.

Необходимо отметить, что стиль декора храмов и монастырей, в котором в столь причудливой форме использовались человеческие останки, встретил суровое неодобрение со стороны протестантов. Подобный культ реликвий (как и священных изображений) они считали омерзительным суеверием. Последователи Мартина Лютера утверждали, что оссуарии должны быть устранены, если не по причинам религиозной этики, то, по крайней мере, из-за соображений гигиены{233}. Между тем некоторые склепы по различным причинам продолжали свое существование и в евангелических общинах, например в церкви Св. Леонарда в Хиче, Англия, и церкви Св. Екатерины (Katharinenkirche) в Оппенгейме, Германия. 

БРАТСТВА МУМИЙ

В период контрреформации (1545—1648) в католическом мире проповедуется идея о крайнем умерщвлении плоти, которая господствует и на протяжении восемнадцатого века. Мысли о смерти и разложении человеческого тела получили еще большее значение, вплоть до одержимости. Отметим, что череп и кости присутствовали на балахонах испанских инквизиторов{234}.

Дионисий Картузианец в «Жизненном направлении дворянину» поучает: «Когда же он отходит ко сну, то пусть помыслит о том, что как нынче укладывается он на свое ложе, тело его вскорости уложено будет другими в могилу»{235}.

В знаменитом труде «Трактат (или Зерцало) об искусстве достойно умирать» в жанре ars moricndi (от лат. искусство умирания), составленном неизвестным монахом-доминиканцем в эпоху Констанцского собора (1414—1418 гг.), верующим давались советы по психологическому подавлению наиболее распространенных страхов: попасть в ад, лишиться накопленного имущества, утратить веру, не выдержать мучений. В качестве доводов, наиболее полезных для умирающих, приводится пример жизни Христа, скончавшегося в жестоких муках, но воскресшего в небесной славе{236}.

Наряду с хранением костных останков в натуральном виде в этот период практиковался и такой вид погребений, как мумифицирование. Корни этого древнего погребального обычая прослеживаются во многих первобытных культурах, но особенное распространение он получил в Древнем Егинте[8].

С некоторыми изменениями погребальная традиция продолжила свое существование и в католичестве. В начале XVII в. группа капуцинов в Комизо, Сицилия, расставляла умерших братьев в специальных нишах вдоль стен часовни, прилегающей к их церкви. Обтянутые кожей кости, особенно черепа, были добавлены для усиления наглядного эффекта восприятия смерти. По сути, это было техническим нарушением порядка захоронений, который предписывал, что «мертвые не должны быть похороненными в наших местах, если кто не настолько беден, что даже не имеет кого-то, чтобы похоронить его»{237}. Исключения были сделаны только для благотворителей монастыря, мумии которых выставлялись вместе с монахами. Подобная группа мумифицированных останков также присутствует в капуцинском монастыре в Сиракузах. Но эти коллекции меркнут в сравнении с катакомбами в Палермо. Община капуцинов устроилась здесь в 1534 году, спустя тридцать лет началось строительство монастыря — монахи должны были подготовить новое место для захоронений, но к концу века решили, что необходимо откапывать останки братьев, чтобы перенести их в монастырь. К их удивлению, многие тела оказались практически нетленными. Они сохранились благодаря естественному процессу обезвоживания, вызванного особым составом местной почвы. Первоначально останки были размещены в закрытых гробах вокруг центрального изображения Мадонны, но поскольку многие из них были практически в нетленном состоянии, в итоге было решено мумифицировать их{238}. Первой мумией стало тело брата Сильвестра из Губбио, умершего в конце 1599 года.

Как и в Комизо, исключение было сделано для важных персон и щедрых благотворителей, мумии которых были выставлены здесь, в том числе Айалы, сына короля Туниса, который был обращен в католицизм с новым именем Филипп Австрийский и умер в Палермо в 1622 году. В отличие от Комизо, где число благотворителей было сравнительно невелико, здесь исключение в конечном счете стало правилом: мумий мирян стало гораздо больше, чем монашеских.

Это было связано с тем, что склеп стал своеобразной кустарной мастерской палермской обители, которая зарабатывала деньги путем мумификации трупов и продажи ниш для умерших. При этом покупатель мог самостоятельно попробовать соответствие ниши форме его тела. Иногда путем добровольного покаяния они даже приучали себя к многочасовому стоянию в этих нишах{239}.

Согласно свидетельству капитана Сазерленда от 1813 года, монахи угрожали снять мумии из ниш, если родственники покойного не платили ежегодный налог на восковую свечу{240}. Знаменитый французский писатель Ги де Мопассан, посетивший монастырь в Палермо в 1880-х годах, также подтверждал, что родственники должны были платить обители данную подать{241}. Кроме этого, они ежегодно были обязаны менять на своих усопших одежду.

Практика погребений в палермской обители была прекращена в 1882 году. Исключения были сделаны лишь в отношении несколько усопших, в том числе вице-консула США Джованни Патернити и двухлетней «спящей красавицы» Розалии Ломбардо, нетленные тела которых являются достопримечательностями современного музея, в котором выставлены на обозрение около восьми тысяч мумифицированных тел.

Капуцины распространяли технику мумифицирования параллельно с процессом распространения своих общин. В 1651 году в монастыре чешского Брно также появился соответствующий склеп. Музеи мумий встречаются и в других странах, например в Испании, Португалии, Мексике.

С капуцинов брали пример и другие, например женская община Сепольт Вив францисканского ордена. Монахини спали в гробах, столовая обители была украшена черепами и скрещенными костями. Традиционнос приветствие сестер звучало так: «Помни, сестра, что все мы должны умереть». Они проводили свои дни в постоянном размышлении о смерти. Монастырь был разрушен в XIX в.{242}

Монашеский орден траппистов также выбрал фразу memento mori в качестве девиза, которую монахи произносили и скандировали много раз в течение дня. В обязанности каждого из братьев входило выкапывание небольшой части собственной могилы, чтобы никогда не забывать о бренности своего существования и мимолетности жизни{243}.

Согласно свидетельству биографа эпохи Ренессанса Джорджо Вазари, еще в 1511 году художник Пьеро ди Козимо разработал «ужасный и удивительный» «Поезд Смерти»: шествие с окрашенными черепами и скрещенными костями, нарисованными черными буйволами. Фигура смерти стоит на поезде в окружении могил; они отворились, и из них выпущены фигуры, одетые, как скелеты, и скандирующие: «боль, и слезы, и покаяние». За поездом следуют жертвы смерти верхом на костлявой лошади, со скелетами лакеев, несущих штандарты с черепами и скрещенными костями{244}. Вазари не уточнил, для кого мастер изобразил столь жуткое зрелище, но, безусловно, для братств, посвящавших свою деятельность погребению погибших, например Орационе э Морте и Сакконе Росси, имевших собственные оссуарии. Отметим, что согласно христианскому учению похоронить умершего в бедности и убожестве — одно из семи дел милосердия.

Сакконе Росси получило свое название по красным туникам, которые носили братья, организовавшие похороны для невостребованных покойников, с особым акцентом на утонувших в Тибре. Братство вело свою деятельность с 1600-х годов, ею штаб-квартира располагалась в Пьяцца Сан-Бартоломео на острове Тибертина. В их склепе черепа и скрещенные кости были размещены в нишах. Во время ночных шествий, проводившихся в канун Дня Мертвых, в реку бросался венок как дань уважения к жизни, что была потеряна там{245}.

Братство Орационе э Морте было значительно более известным и многочисленным, ему же принадлежала самая большая в Европе костница{246}. Оно было основано в 1538 году с целью собирать тела неопознанных покойников на римских улицах (жертв разбойников, умерших бродяг, утопленников), предоставляя им погребение согласно католическим обрядам и с молитвой к Богоматери, как ходатаице за их души. В 1560 году братство получило участок земли для строительства церкви Девы Марии, которое возглавил Фердинанд Фуги. Двери и фасад костела были декорированы крылатыми черепами. Над центральным входом сооружена клепсида — античный символ смерти. В период с середины XVI до конца XIX века здесь были собраны останки примерно 8000 человек.

Серия катакомб была прикреплена к склепу, обеспечивая пространство для человеческих захоронений. Коридоры были освещены канделябрами из костей, скелеты в одеждах поставлены на страже, держа косы. Немецкий историк Фердинанд Грегоровиус, который посетил катакомбы в середине XIX в., сообщил, что другие скелеты держали плакаты с комментариями о тщетности жизни. В отдельных помещениях содержались останки детей{247}.

Популярность костницы в значительной степени объясняется тем, что она была доступна для широкой общественности, в отличие от большинства церквей и монашеских обителей. Члены братства, одетые в черные плащи, открывали свои склепы для всех желающих по большим праздникам, особенно много народу собиралось в День Всех Душ. Кроме того, члены братства участвовали в постановке драматических спектаклей на тему смерти и покаяния, используя черепа и кости из своих галерей в качестве реквизита. Например, в 1801 году была представлена аллегория про Адама и Еву. Актеры стояли на горе, увенчанной древом Жизни, вокруг основания которой были размещены скелеты, чтобы напомнить зрителям о первородном грехе, принесшем смерть для человечества. В следующем году братья представили еще более экстравагантную постановку на тему чистилища: оно было представлено гигантским холмом из костных останков, полностью окруженном факелами{248}.

Некоторые из этих братств, наподобие капуцинов, занимались мумификацией тел. В XVII в. члены братства в Ориа, Италия, были сохранены посредством обезвоживания и помещены в нишах в склепе под городским собором, где девять из них сохранены до сих пор. Крупнейшее из сохранившихся собраний мумий хранится в братстве Буона Морте в Урбании, Италия. Мумии размещены вдоль стен их часовни, которая получила характерное название Чиеса дей Морте (церковь Мертвых). Винченцо Пиччини, один из главных инициаторов возрождения техники мумифицирования тел с использованием художественных красок, был и сам увековечен подобным образом после его смерти в 1834 году. Мумию нарядили в черный плащ с нанесенным знаком серебряного черепа со скрещенными костями и поставили в центре часовни{249}.

В подземельях костела Святого Духа в Вильнюсе, Литва, построенного в 1408 году, располагаются девять подвалов в готическом стиле, образующих лабиринт. На протяжении XVI—XVII вв. в них производились захоронения монахов Доминиканского ордена и знатных горожан, а также многочисленных жертв эпидемий. Из-за особенностей микроклимата (постоянная температура и сухой воздух) части трупов не коснулось тление, тела подверглись своего рода естественной консервации (мумификации). В ходе исследования ученых было выявлено около четырех тысяч захоронений, свыше пятисот мумифицированных тел взрослых и детей, более 200 черепов{250}.

Между тем параллельно деятельности католиков существовали псевдорелигиозные общества, особенно среди низших классов, которые были вдохновлены верой в то, что они не только могут ходатайствовать за усопших молитвами, но и сами покойники могут помочь им в жизни. Старые оссуарии превращались ими в импровизированные места поклонения останкам.

Самое крупное из этих обществ, деятельность которых получила особенно широкое распространение в Италии, было образовано в городе Геди, в Ломбардии. Работа добровольцев сосредоточилась вокруг трех больших траншей, заполненных останками жертв чумы, погибших в 1630— 1633 годах. Они были извлечены в 1660-х годах, так что их можно было увидеть и прикасаться к ним. Несколько десятилетий останки располагались на большой оратории при костеле Святого Роха. У них просили помощи в различных нуждах. Церковь была обеспокоена тем, что с останками простых людей обращаются как со святыми мощами, и деятельность общества была приостановлена. Все религиозные действия разрешались только на День Всех Душ, причем исключительно в виде возжжений поминальных свеч. Несмотря на это, братство продолжало действовать, и к 1770 году число его членов достигло 23 000 человек{251}.

В ломбардской Вальтеллине близкое к языческому почитание костей практиковалось в склепе святого Гервасия в Тегаио. В частности, черепа доставлялись к местной реке и умывались в периоды засухи, чему сопутствовало поверье, что это «успокоит» мертвых, которые помогут восстановить нормальные погодные условия. Подобные увлечения фиксировались в различных местах на протяжении восемнадцатого, девятнадцатого и даже двадцатого столетий.

ОТ СКЛЕПОВ ДО КАТАКОМБ

Между тем иногда оссуарии могли быть сооружены на основе индивидуальных могил. Яркий пример — склеп австрийского композитора девятнадцатого века Антона Брукнера. В молодости он служил сначала в монастырском хоре, а затем как органист — в августинском монастыре Святого Флориана близ Линца. Эта одна из старейших в Европе обителей, основанная в 1071 году, получила всемирную известность благодаря хору мальчиков, и Брукнер был самым знаменитым из его учеников. Мемориал в старом склепе под базиликой минор был реорганизован в качестве могилы композитора после его смерти в 1896 году. За решеткой обозначены стройные ряды черепов вперемежку с длинными костями, которые широким клином поднимаются по стене. Останки композитора расположены в отдельном саркофаге в центре зала, что символизирует дирижера перед хором, хотя в монастыре не уверены в том, что подобный эффект воспроизводился преднамеренно{252}.

Самое необычное использование костницы в качестве индивидуальной могилы находится в церкви Апостола Сантьяго, в небольшой Андской деревне Лампы, Перу. Один из самых уникальных погребальных памятников — это место погребения Эирике Торреса Белона, местного политика и предпринимателя. Этот любопытный могильный шедевр, почти неизвестный за пределами региона, был построен за счет горнодобытчика в 60-х годах XX в. Белой проследил свое происхождение от испанских дворян, которые основали Лампу в XVI в. как шахтерский город по добыче серебра. Это наследство привело к его богатству и благополучию местных жителей. Когда стареющая местная церковь стала нуждаться в реставрации, он предложил финансировать строительные работы, при условии, что в церкви будет устроен фамильный склеп. Белон пожелал, чтобы скелетные останки его предков откапывались и использовались для украшения его гробницы и гробницы жены. В результате более 2000 черепов были извлечены из могил и уложены в бункере под церковью глубиной 10 м{253}.

Здесь также насчитывается пятьдесят композиций с полными скелетами. Отмстим, что каждому из них были даны по два черепа, один в профиль на другом. Скелеты также не имеют рук или ног. Намерения Белона использовать подобные анатомические преувеличения неизвестны, но вполне возможно, что череп на черепе может символизировать победу духовного мира над материальным. Строительство с вложением крупных средств предпринимателя было завершено в начале 1968 г.{254}.

Склеп находится в нижней части церкви, скелеты расположены в двух регистрах, вызывая ассоциации с жутким «танцем смерти» вдоль стены. Они окаймлены рядами черепов, иногда вперемежку с костями. Снаружи склеп представляет собой крупный и простой каменный купол, увенчанный алюминиевой копией Пьеты работы Микеланджело (статуи Богородицы, оплакивающей Спасителя) непосредственно под дном в крыше церкви. Это интересное сопоставление внутреннего и внешнего содержаний является не случайным: в целом гробница предлагает различные метафоры. Внутренняя символика — мрак смерти, а Пьета — свет, льющийся со дна. Сочетание двух компонентов гробницы следует рассматривать как идею о том, что смертельное тление преодолевается через веру и духовное просветление{255}.

Лампы — небольшой и отдаленный город, населен в основном коренными народами Анд, и склеп горнодобытчика стал частью местного фольклора и предметом суеверий. Перед куполом воздвигнут жертвенник-стол. Здесь отмечаются два официальных праздника, провозглашенных в церкви: 12 июля и 16 октября, дата рождения и смерти белона, что имеет определенное сходство с мессой, проводимой во многих костницах на День Всех Душ. За этим престолом расположено небольшое окно, в котором традиционно размещены пять черепов и неофициальные приношения им — конфеты, сигареты и листья коки. Они часто делаются местными жителями, которые полагают, что души мертвых в могиле могут выступать в качестве посредников в их жизни, предоставлять им услуги или облегчить страдания.

Среди прочих перуанских оссуариев следует отметить катакомбы монастыря в Лиме и большой склеп местного собора Святого Франциска.

Одним из городов Европы, где почитание останков людей пользовалось большой популярностью, был Неаполь. Это одно из характерных мест, где взаимодействие между мирами живых и мертвых выражено особенно ярко. Наиболее известное неаполитанское костехранилище — кладбище Фонтанелле (Fontanelle Cemetery), представляет собой систему естественных пещер, где останки сохранены в массовом порядке{256}. К 1500 году здесь было сосредоточено уже множество костей, и на протяжении следующих) столетия их количество значительно возрастает из-за жертв чумы и других эпидемий.

После серии наводнений в XVII в., приведших к размытию пещер, городская администрация приняла решение организовать останки в склепе. С тех пор вокруг него формируется культ почитания мертвых, достигший своего расцвета в XIX в. К тому времени открытое в 1762 году кладбище Cimitero delle 366 Fosse известно как обычное место захоронений жертв чумы{257}. Число 366 употреблено в названии не случайно — оно обозначает количество дней в високосном году. Эта же цифра соответствует количеству чанов с известью, в которые помещались покойники сроком на один год, после чего их кости подлежали перемещению в склеп. Несмотря на столь необычное соседство, кладбище Фонтанелле продолжало существовать как духовный центр, поскольку костница была доступна для прихожан. Черепа устанавливались в стойках или желобах, они выполняли роль передаточных звеньев общения живых с умершими.

В 1872 году по инициативе местного ксендза Гаэтано Барбати жители стали приводить захоронения в порядок. Черепа и кости были каталогизированы, упорядочены и помещены в импровизированные крипты и деревянные склепы. У входа в пещеру построена небольшая церковь Санта-Мария Сантисима-дель-Карминс монашеского ордена кармелитов, фасад храма в греческом стиле был возведен из костей. Стоящий в дверях Спаситель как будто вышел из своего гроба, в конце пещеры был установлен макет Голгофы с пустыми крестами, расположенный над грудой черепов{258}. Люда приходили просить помощи у останков погибших, многие из которых принадлежали нищим, обращаясь к ним за советом в разнообразных личных проблемах, одновременно выражая им свою благодарность посредством молитв и различных приношений{259}.

Между тем кладбищенский склеп стал питательной средой для возникновения различных культов языческого происхождения. Так среди пожилых женщин, особенно вдов, бытовало поверье, что черепа могут отправлять своим благодетельницам послания (например, открыть имена покойников, которым они принадлежали) через сны, прямой разговор, телепатию или при помощи настоящих писем из маленьких листочков бумаги, вложенных в глазницы черепа. Ухаживая за черепами, женщины верили, что между останками и душами мертвецов существует несомненная связь, и поэтому исполняли благородное служение у «брошенных духов». В то же время им посылали просьбы вполне прозаического характера, например найти работу, мужа, исцелиться от бесплодия и даже выиграть в лотерею. Нередко на черепа наносились благодарности, а домики для них отделывались мрамором и щедро украшались цветами и подарками{260}.

Культ почитания останков продолжал существовать вплоть до 1969 года, когда по решению кардинала Неаполя Коррадо Юрси, стремившегося прекратить языческие обряды, пещеры были закрыты для общественного посещения. В начале 2000-х годов их вновь открыли в качестве музея{261}.

В первой половине XVII в. церковь Санта-Мария-делле-Аниме-дель-Пургаторио в Неаполе была возведена совместными усилиями нескольких благородных семей из католической организации «Опера Пиа». В склепе под церковью, обрамленном черепами и скрещенными костями, совершались ежедневные мессы за души, пребывающие в чистилище. У входа в неаполитанский костел установлены бронзовые черепа с костями.

В Париже находится легендарное кладбище Невинных Младенцев (Cimetiere des Innocents), территория которого был освящена пригоршнями пыли, доставленной из Святой земли. С этого момента все близлежащие церковные приходы, больницы и морги начали доставлять сюда покойников для погребений в освященной земле. По причине большого количества захоронений, в том числе во время эпидемий, большинство останков были просто погребены в крупных массовых захоронениях, открытых карьерах{262}. Земли не хватало, и было устроено восемьдесят открытых арок для хранения эксгумированных останков по всему периметру основания кладбища. Под аркадами были помещены стихотворные надписи в стиле memento mori. На возведение этих склепов пожертвовал деньги среди прочих и маршал де Бусико{263}.

Это кладбище также получило известность благодаря уникальному изображению пляски смерти — созданным в 1424 году фрескам, покрывавшим стены галереи (произведение искусства погибло в XVTI в. вместе с обрушившейся галереей). В XVI в. на кладбище была установлена большая статуя смерти{264}, в дополнение к сотням тысяч костей. Для убедительности посетителей, что смерть действительно неизбежна, вдоль аркады костных останков была написана большая картина «Танец смерти» (Danse macabre). Всесилие смерти было представлено и творением знаменитого скульптора-маньериста Жермена Пилона, в том числе знаменитой резьбой, посвященной разлагающимся трупам. Считается шедевром погребального искусства алебастровый рисунок с девизом: «Ни один смертный не может убежать от меня: всем суждено стать пищей для червей», хранящийся в склепе часовни Пресвятой Девы{265}. Парижане собирались на этом кладбище не только для участия в погребальных обрядах, но и чтобы послушать уличных проповедников{266}.

Местные жители жаловались на антисанитарию и миазмы, исходящие от тлеющих человеческих останков. В 1785 году была сформирована комиссия, чтобы приступить к удалению с кладбища останков примерно 2 млн. человек{267}. Из гигиенических соображений и для сохранения персональной памяти о каждом покойном эдиктом Сен-Югу 1804 года Наполеон предписал погребение мертвых в отдельных могилах на огороженных территориях за городом{268}.

Решение проблемы переноса останков с кладбища Невинных Младенцев предложил генерал-лейтенант милиции Александр Ленуа, а именно сохранить кости в огромной сети бывших каменных карьеров протяженностью 170 миль (280 км) в туннелях под Парижем. Генерал-инспектору карьеров Карлу-Акселю Гуиллаумоту было поручено организовать места для захоронений в подземных ходах. Он выбрал карьеры в Монсури. Официальное название реликвария было «Ossuaire General de Paris», но городские жители захотели подобрать менее официальное прозвище. В итоге было выбрано «aucombes»{269}. 7 апреля 1786 года секции туннеля были освящены, начался перенос останков. После завершения городские власти решили продолжить этот процесс заполнением помещений с других местных кладбищ в течение 1870—1880-х годов{270}. В результате был сформирован крупнейший в мире склеп, содержащий останки примерно 6 миллионов человек, в числе которых, предположительно, такие знаменитые французы, как Монтескье, Паскаль и Рабле{271}.

Первоначально парижские катакомбы фактически представляли собой свалку костных останков. Однако Наполеон, желая превзойти римские катакомбы, приказал в 1810 году реорганизовать их с целью создания впечатляющего памятника. Новый генерал-инспектор карьеров Луи-Этьсн Херикарт де Тьюри разработал основные декоративные схемы с причудливым чередованием различных костей и черепов. По его задумке, ребра и позвонки были несовместимы с общим дизайном и должны быть скрыты от глаз путем размещения их в виде единой объемной массы. После оформления помещений в проходах были установлены скульптурные памятники.

В катакомбах имеется палата для молитвы, Столп Памяти (Pilicr du Memento), а также знаменитая ротонда большеберцовых костей — толстый цилиндр, доминирующий в заключительном разделе современной пешеходной экскурсии по городу мертвых{272}.

Особого внимания заслуживают многочисленные надписи в стиле memento mori. Вход в катакомбы отмечен фразой: «Стой! Вот империя смерти!» Некоторые надписи были из классических источников, таких как Гораций и Сенека, а также из религиозных, например, из сто первого Псалма («Ибо исчезли как дым дни мои, и кости мои, как хворост, высохли») или Книги Бытия («Человек, помни, что ты прах, и в прах ты вернешься»). Популярность парижских катакомб стремительно росла, и со временем здесь даже стали проводиться концерты. В частности, хорошая акустика была обнаружена в ротонде большеберцовых костей, и здесь исполнялись похоронные марши Шопена и Санкт-Саснский «Танец смерти»{273}.

РАСПИСНЫЕ ЧЕРЕПА

В XIX в. некоторые из старейших костниц в Европе, в трансальпийском регионе и сельской Франции оказались подвержены новой тенденции, которая по сравнению с периодом контрреформации коренным образом изменила отношение к останкам умерших. Многие люди, особенно в небольших епархиях Франции и немецкоговорящих областях, стали искать способы увековечить память о своих близких. Чтобы останки предков не были потеряны среди груды костей других усопших, вошла в распространенную практику роспись на черепах, в частности, на них наносились узоры, имена, даты рождения и смерти и другая информация о покойных.

Один из способов хранения черепов, популярный во Франции, — деревянная коробка с информацией об усопшем, в которой проделано окно для просмотра. Зачастую они помещаются на видных местах в склепе, на подоконниках или специальных полочках{274}. Французский писатель Гюстав Флобер отметил, что такой способ практикуется в городе Кавалар. В местном склепе он обнаружил целый ряд небольших ящиков, увенчанных крестом, с вырезанными отверстиями в форме сердца для «общения» с черепами. На них присутствовала следующая надпись: «Это голова умершего в такой-то день, в такой-то год». Эти останки принадлежали членам некоторых семей, и местные жители считали неблагодарным того человека, который спустя семь лет после смерти не увековечил бы останки своих родных и близких подобным способом. Этот обычай пытались отменить, но попытка не увенчалась успехом{275}.

Наиболее впечатляющая коллекция таких ящиков хранится в романской церкви на средневековом кладбище Сент-Илер в городе Марвилл, в Эльзасе. Эта традиция, по-видимому, приобретает популярность здесь в конце девятнадцатого века. Возможно, обычай был перенесен местными жителями из Бретани, где он уже практиковался несколько веков. Более двух десятков ящиков расположены на алтаре — как структура в середине склепа, отделенная от остальной массы костей. Останки были структурированы смотрителем кладбища Константом Мотсхом, который опустошил большую могилу и сложил их вдоль стены.

Отверстия в ящиках, через которые просматриваются черепа, обычно круглые, реже в форме сердца или звезды. Иногда на них помещаются изображения в стиле memento mori или религиозные символы. Надписи, как правило, содержат имя и возраст или дату смерти усопшего, а также место его рождения, если он был не местным. Надписи могут также включать в себя традиционные ритуальные фразы, например, покойся с миром{276}.

Этот способ почитания предков практиковался не только во Франции. Известен пример его использования в конце XIX в. в австрийском Зальцбурге{277}. В Австрии, Баварии и трансгорных регионах эта традиция, начавшаяся в XVIII в., достигла наибольшей популярности в середине девятнадцатого столетия. Нередко характер росписи черепов приобретал художественный оттенок, например узоры, венки из цветов, которые обозначали повторное возложение букетов на могилу. Некоторые растения несли символическое значение: роза — любви; айва — вечной жизни, лаурель — победы; дубовые листья — славы. Змеи вокруг глазницы, по-видимому, обозначали смертность человека как наказание за первородный грех.

Коллекция расписных черепов — около 600 образцов с нанесенными на них именами, датами и информацией о профессии и социальном статусе покойников, — хранится в склепе Святого Михаила, в католической часовне Хальштатт, Австрия. На первый взгляд подобная маркировка может показаться странным фетишем. Между тем необходимо отметить, каким образом раскрашенные черепа использовались в течение XIX в. Местные жители приходили к склепу со своими детьми и показывали им останки своих предков, что символизировало приобщение молодого поколения к истории семейного рода, установление родственных связей{278}.

Традиция росписи черепов в австрийском Хальштатте является уникальной по своему долголетию. Последний зафиксировавши образец, принадлежавший местной женщине, был окрашен и добавлен сюда еще в 1995 году. К этому времени большинство коллекций расписных черепов давно исчезли. В некоторых случаях костницы были сохранены, но разукрашенные кости из них были удалены обратно на кладбище из-за неприятия данного обычая.

Во второй половине XIX в. в склепе церкви Святого Маврикия в Натерсе, Швейцария, на черепа одевались головные уборы (в том числе духовенства) и венки из цветов{279}.

Другие коллекции сохранились в Баварии, в частности шестьдесят раскрашенных черепов в склепе церкви Св. Иоанна Крестителя и Иоанна Богослова в Дингольфипге и в костнице в Рот-ам-Ине. Несколько оссуариев с раскрашенными черепами сохранены в немецкоговорящей части Швейцарии, один из которых — в склепе церкви Св. Петра и Павла в Стансе. Стоит упомянуть еще о нескольких подобных коллекциях в малых католических приходах ipanc-альпийского региона в XIX в., которые в настоящее время не сохранились{280}. В тирольском селе Пазнаун большое количество черепов были окрашены в венцы с золотыми листьями. На участках вдоль реки Зальцах были обнаружены именные черепа, покрытые серебром с черными буквами. Уникальная коллекция в сто экземпляров присутствовала в склепе в Эггельсберге, образцы были расписаны в золотых и темно-зеленых тонах и установлены на деревянной платформе, обращенной к посетителю при входе в склеп. Черепа с традиционными надписями в стиле memento mori — например, «я был красив или некрасив?», «я был богат или беден?», «я любил или нет?» и т.д., — были обнаружены в районе Зальцбурга{281}.

В большинстве городов в качестве художников по росписи черепов выступали могильщики с местных кладбищ или плотники. Однако в девятнадцатом веке это ремесло приобрело такую популярность, что существовал отдельный класс художников, которые совершали ежегодные поездки в деревни{282}.

В немецкоязычных областях молитвы за души усопших, пребывающих в чистилище, организовывались в небольших помещениях, именуемых Seelcnkapellcn (Часовни Душ). Они возводились возле церкви или кладбища. Один из таких примеров — окрашенные черепа в Дингольфингс. В качестве функционирующей часовни она впервые упоминается в архиве церкви в 1659 году, в XIX в. здание подверглось реконструкции. Яркое впечатление производят решетчатые окна с рядами черепов по обеим сторонам Распятия. Внимание посетителей привлекают большие картины, которые заполняют все пространство стены над черепами, с мотивами воскресения мертвых, их суда и определения загробной участи. Черепа на полках ниже символизируют тех, кто попал в чистилище, и призывают посетителей для молитвы, чтобы помочь их спасению{283}.

Часть погребальной часовни Святой Анны, построенной в 1730-х годах в швейцарском городе Пошиаво, была также преобразована в склеп для удовлетворения потребностей усопших. В центральной части часовни, которая по-прежнему функционирует в рамках епархии, встречается изображение картины чистилища. Перед тем как войти в помещение, посетители должны пройти через лоджию, в деревянных шкафах которой помещены 637 черепов, доставленных с местного кладбища. На мебельных панелях нарисованы сцены в стиле memento mori в сопровождении надписей, призванных напомнить посетителям об их почетном долге перед покойными. Так, подпись к изображению освобождения души из чистилища гласит: «Родственники и друзья, молитесь за нас!»{284}

Движение по прекращению религиозного почитания черепов началось в конце XIX века, что связано не только со страхом людей нового времени перед подобной «эстетикой смерти», но и с возникновением вокруг разукрашенных «мертвых голов» ряда суеверий — от веры в их целебные силы до удачи в лотерейном розыгрыше. Все эти предрассудки языческого характера вызывали неодобрение у церковных властей{285}.

Между тем, несмотря на клерикальные запреты, в некоторых странах почитание черепов продолжается на уровне воспроизведения традиций дохристианских предков. В современной Боливии черепа родственников почетно хранят в домах в качестве семейных талисманов. В ноябре ежегодно отмечается национальный праздник Da de los Muertos — День Мертвых, когда, по поверью, души умерших возвращаются на землю. Помимо обычного посещения кладбищ местные жители в этот день украшают черепа родственников и ставят их у входа в жилище. У них просят защиты и помощи в житейских делах. Боливийцы проделывают путь от дома до главного кладбища с чувством исполняемого долга и традиционного уважения к душам ушедших родственников.

Обряд берет свое начало из религиозного праздника инков Айя Шаркай Килъя — месяца извлечения из могил усопших. В эти дни останки умерших выкапывались из земли, наряжались в праздничные одежды, черепа украшались перьями и вместе с едой и напитками выставлялись в самых людных местах. Праздничное действо сопровождалось песнями и ритуальными танцами, — инки считали, что вместе с ними веселятся их предки. Затем останки укладывали на специальные носилки и шествовали с ними из дома в дом по всем улицам и площадям города. В конце этих ритуальных торжеств, прежде чем снова предать мертвых земле, в погребения знатных усопших ставили золотые и серебряные блюда с пищей, а в могилы простого люда — посуду поскромнее.

Этот обычай даже слился с католицизмом: боливийцы приносят украшенные черепа на мессы. Сами католические иерархи протестуют против языческого обычая и требуют запретить его проведение в костелах. Тем более что многие черепа принадлежат не родственникам, а неизвестным людям и добываются боливийцами из оскверненных могил.

В Мексике, Сальвадоре, Гватемале и Гондурасе также ежегодно в первые два дня ноября отмечается День Мертвых. Согласно поверью в эти дни души умерших родственников посегдают родной дом. Обычай берет свои корпи из погребальных культов племен майя и ацтеков. Отметим, что памятная дата календарно совпадает с двумя католическими праздниками — Днем Всех Святых (1 ноября) и Днем Всех Душ (2 ноября). В эти дни устраивается карнавал, готовятся сладкие угощения в форме черепов, выставляются напоказ специальные фигурки одетых женских скелетов под названием Катрина. Кладбища пышно украшаются, а дороги к домам умерших их родственники заставляют свечами, чтобы покойник мог найти дорогу домой{286}.

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ТРАДИЦИЙ

К сожалению, многие интересные как с архитектурной, так и исторической точек зрения костехранилища были уничтожены, и память о них осталась только в виде фотографий, гравюр или свидетельств путешественников (например, только в Португалии прекратили свое существование костницы в Элвасе и в Фуншале, Мадейра). Другие склепы пребывают в плачевном состоянии и требуют немедленной массивной реконструкции.

Причин, из-за которых так много оссуариев требуют полной реставрации, несколько. Безусловно, важное значение сыграл тот фактор, что кости часто устанавливали кое-как, в большом количестве раствора, и они оказывались очень хрупки и уязвимы от воздействия плесени и влаги (в том числе и мумифицированные останки). Но основную причину все-таки следует искать в отсутствии интереса к сохранению костехранилищ на рубеже XIX—XX вв.: новые поколения не признавали их духовной и художественной ценности{287}.

В западной культуре взаимоотношения между живыми и мертвыми претерпели фундаментальные изменения в эпоху Просвещения. Триумф современной концепции индивидуализма выступил против предшествующих концепций корпоративности, что повлияло и на современное отношение к смерти. Как отметил известный французский социолог Жан Бодрийяр, мы прошли путь эволюции, в котором «мертвые постепенно перестают существовать»{288}.

Этот сдвиг в общественном сознании вызвал искаженное отношение многих современников к таким объектам всемирного наследия, как, например, крипту костела Сан-та-Мария-делла-Кончеционе и кладбищу Фонтанелле, как к зловещим артефактам прошлого, а не как к части фундаментального религиозного опыта. Смерть перестала быть зримой. Когда «диалог» с мертвыми прекратился, отношение к покойникам было радикально изменено{289}.

Именно в этом глубинная причина того, что многие знаменитые костехранилища подверглись уничтожению. Между тем существуют и обратные примеры, один из которых — оссуарий в южном приделе церкви Святой Троицы в Ротвелле, Англия. Склеп служил в качестве хранилища для костей с прилегающего кладбища и, возможно, также из других мест погребения. Остеологическое исследование показало, что кости начали поступать в склеп примерно с XIV до конца XVI в., когда этот процесс был приостановлен, вероятно, из-за отрицательного отношения протестантов{290}.

В это время он был запечатан и подвергнут забвению. В начале XVIII в. погребенный под землей склеп был обнаружен местным могильщиком{291}.

Общее количество останков, содержащихся в склепе, определить сложно. Однако для небольшого оссуария было бы разумно определить эту цифру в несколько тысяч человек, вопреки мнениям, что она примерно в десять раз больше{292}.

Среди множества старых костехранилищ, обнаруженных в двадцатом веке, следует выделить церковь Святой Невесты в Лондоне, на Флит-Стрит. Она была перестроена после большого городского пожара в 1666 году Кристофером Рином и включала в себя несколько склепов. Оссуарии были запечатаны в 1850-х годах в связи с озабоченностью горожан по поводу холеры и позже были подвергнуты забвению. Церковь была повреждена при бомбежке во время Второй мировой войны, а склепы открыты в 1950-х годах, во время археологических исследований{293}. Большинство костного материала из церкви Святой Невесты (останки примерно 5000 человек) были удалены в 1952—1953 гг. Небольшой склеп сохраняется в церкви и включает в себя останки, оформленные в виде необычного клетчатого дизайна.

Несколько оссуариев были найдены и восстановлены во второй половине XX в. в Центральной Европе. В 1953 году, во время раскопок на кладбище рядом с церковью Святых Кантиуса, Кантиануса, Кантианилла и Прота, старым приходом в Крани, Словения, были открыты останки XIII в. в склепе, который был погребен; кости были восстановлены и отображаются за стеклянной стеной. Остатки погребальной часовни и склепа, содержащих кости начиная с двенадцатого и XIII вв., были также обнаружены под центром Братиславы (Словакия) в 1990-х годах. Согласно летописи, он был разрушен в 1529 году, когда турки вторглись на Запад. В результате продолжающихся археологических раскопок склеп был частично восстановлен и открыт для посетителей один раз в год, чтобы отметить местный праздник День наследия{294}. В 1990-е годы 554 черепа и различные другие останки были найдены в склепе церкви Пресвятой Девы Марии в Кржтинах, Чехия. Приход оставался действующим до конца XVIII века. Содержащиеся здесь черепа украшены лавровыми листьями и инициалами.

Старые церкви с оссуариями были обнаружены в результате раскопок в Южной Америке, в частности во францисканских монастырях, где в шестнадцатом и семнадцатом веках существовала традиция катакомбных погребений. Один из них был восстановлен: большое количество костей, обнаруженных под монастырем церкви Святого Франциска в Лиме (Перу) в 1950-х годах, было реорганизовано в рисунок из черепов и костей.

Собрание костей в селе Вамба, рядом с Валладолидом (Испания), является одним из старейших сохранившихся европейских оссуариев, предположительно, начала XIII в. Он размещен в церкви Санта-Мария-де-Вамба, которая в X в. была мосарабской церковью, со временем обращенной в монастырь рыцарей-госпитальеров. Склей был создан в обители в XIII в., но он сильно отличался от современного облика костницы, в том числе большим количеством останков{295}. После удаления для научных целей части костного материала в 1950-х годах и озабоченности сельских жителей в связи с общим полуразрушенным состоянием склепа, они перенесли оставшиеся кости в маленькое монастырское помещение и сложили их вдоль стен, наподобие парижских катакомб.

Реконструкция 1990-х годов привела к воссозданию впечатляющего оссуария в Эггенбурге, Австрия. Оригинальный склеп в романском стиле, расположенный в нижней части часовни Святого Михаила в колодце на глубине 6 м, был закрыт в конце XVIII в. К началу XX в. он представлял собой полусгнившее, частично разрушенное сооружение{296}. Восстановлению костницы положили начало раскопки 1970-х годов под руководством антропологов из университета Вены. В 1992 году останки были возвращены на место и организована группа во главе с местным историком и врачом Генрихом Рейнхартом. Сложный дизайн восстановленного склепа — строго современное изобретение. Длинные, изогнутые вдоль стены кости сливаются в изображение христианской монограммы «IHS». На стенах выложены импровизированные башни из костей с черепами в нишах. Поскольку посетители могут смотреть на оссуарий исключительно сверху, пол был оформлен костями, расположенными в виде шаблона из больших глаз с грудой черепов, смотрящих в сторону зрителя.

Среди всех проектов выделяется самая крупная реконструкция склепа в чешском Брно, которая ведется с 2001 года. В археологических исследованиях под главной городской площадью обнаружен огромный оссуарий из трех помещений шириной 25 м, принадлежащий близлежащей церкви Св. Иакова. В 1784 году одноименное кладбище было закрыто указом императора Иосифа II, запрещавшего захоронения на городской территории. Эксгумированные останки около 50 000 человек, датируемые XVII — XVIII вв., были перенесены в склеп{297}. Первоначально их аккуратно сложили вдоль стен, но, как только за костницей перестало вестись наблюдение, вода просочилась в проходы, вызывая разрушение конструкций. Она смешалась с землей, в результате чего оригинальная структура оссуария оказалась полностью погруженной в грязь.

По окраске останков ученые смогли определить, от каких болезней умерли их покойные владельцы. Часть костей имеет желтый оттенок (притом что они никогда не подвергались воздействию солнечного света), что означает смерть от холеры, красный оттенок — от чумы.

Восстановительные работы с целью открыть склеп для общественности в качестве туристического объекта начались несколько лет назад{298}.

На современном этапе существует проблема сбережения останков в костницах, которые принимают большое количество туристов, как, например, в Эворе (Португалия) — одном из наиболее посещаемых оссуариев в Европе (свыше 150 000 человек в год). Многие посетители наносят на черепа надписи, нередко врезая их прямо в кость.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

СИМВОЛ ЧЕРЕПА В ВОСТОЧНЫХ РЕЛИГИЯХ

Восточные религии, не признавая никакой ценности ни земной жизни, ни человека, в этом мире видят только зло. Поэтому такие религиозные практики, как индуизм, буддизм и подобные им, провозглашают, что смерть — это освобождение от зла и всевозможных страданий{299}.

На Востоке череп рассматривался как вместилище духа, жизненной энергии и интеллекта{300}.

С конца VII и до первой половины X в. существовало государство Бохай, включавшее в себя часть территории современного Приморского края и Северо-Восточного Китая (Маньчжурии), а также Северную Корею. Оно было создано древними тунгусоязычными племенами мукри (уцзи) и мохэ и играло в истории средневековых государственных родоплеменных объединений Дальнего Востока и Центральной Азии весьма заметную положительную роль. Историки выделяют по крайней мере три вида религиозных воззрений бохайцев — буддизм, несторианство и шаманизм{301}.

К изделиям шаманского культа относится найденная на Дальнем Востоке каменная личина-череп. Загадочная находка имеет форму перевернутого основанием вверх трапециевидного бруска высотой 8,5 см. По одной из версий, изображение на личине-черепе розетки и косого креста символизировало солнце или огонь с их очистительным светом, а следы красной краски на ее тыльной стороне имитировали жертвенную кровь, что предполагало использование личины в ритуальных целях. В пользу этого говорит и наличие следов копоти над глазницами, в которые, по всей видимости, вставлялись пропитанные жиром толстые фитили и поджигались с целью отпугивания огнем злых духов.

Очевидно, в данном случае имеет место своеобразное проявление культа черепов, который еще сравнительно недавно был распространен среди нанайцев. Череп считался вместилищем души покойного, если она по каким-либо причинам не могла попасть в буни, т.е. находящийся под землей загробный мир. В таких случаях черепа наиболее почитаемых нанайцев хранились в больших керамических сосудах, на дне которых из осоки сооружалось специальное гнездо. Стоит упомянуть и об изображении птицы на тыльной стороне личины-черепа. Согласно широко распространенному в прошлом среди народов мира представлению, человеческая душа мыслилась в виде птицы, которая вскоре после смерти человека покидала его телесную оболочку и улетала в царство душ. Новым местом ее обитания становилось росшее там огромное родовое дерево. Впоследствии эта птица-душа спускалась на землю, попадала в лоно женщины и в виде новорожденного вновь воплощалась в человеке{302}.

Это мнение не только подтверждает существование причинной связи между культом черепов и птиц, но и позволяет расширить представления о религиозном мировоззрении бохайцев. Становится очевидным, что это племя, как, впрочем, и их преемники в лице чжурчжэней, представляли душу человека в виде мифической птицы, постоянным местом обитания которой при жизни человека и даже спустя некоторое время после его смерти считался череп. Этим объясняется тот факт, почему для черепа почитаемых родичей сооружалось некое подобие гнезда. Вскоре после смерти человека его душа в виде птицы, выбравшись из черепа, улетала в царство душ. Подобный культ имел место у народов Индонезии, Полинезии и Меланезии, у которых череп также считался вместилищем души умершего и носителем его таинственной духовной силы. В связи с этим черепа помещались в специальные хранилища и извлекались оттуда для исполнения некоторых ритуальных обрядов. При этом вместо черепов во время отправления ритуалов нередко употреблялись различные их имитации, как в случае с упомянутой каменной личиной-черепом.

О существовании у бохайцев культа черепов свидетельствует и другая археологическая находка на территории их стоянки — керамический брелок в виде объемного изображения «мертвой головы».

Важное значение придается символике смерти в тибетском буддизме. В тибетской традиции по линии Карма Па (черная корона) существовала сложная многоступенчатая медитация на человеческие кости, которая позволяла человеку преодолеть страх смерти, не забывая при этом о бренности жизни{303}.

Несмотря на свою шаманистскую структуру, опасные медитации тибетских монахов наполнены особым духовным содержанием и преследуют высокую цель. Практикуемое шаманами экстатическое «созерцание своего скелета» помогает ламам осознать нереальность мира и собственного «я». Во время медитации монах обязан представить себя самого в виде «белого, сияющего огромного скелета, из которого вырывается пламя, столь могучее, что заполняет собой всю Пустоту Вселенной»{304}. Согласно поверьям, смерть праведника (йогина) сопровождается исходом «души» из его темени в виде луча света и уходом ввысь сквозь «Небесный Дымоход»{305}. Простым смертным ламы вскрывали череп, таким образом помогая их душе освободиться. Во время агонии лама начинает читать умирающему «Bardo Tho'dol» («Тибетскую книгу мертвых») и продолжает чтение в течение нескольких дней после его кончины. Лама предупреждает человека, что он будет внезапно разбужен ослепительным светом, что символизирует встречу со своим истинным «я» (которое есть одновременно и высшая реальность). Книга увещевает: «Не пугайся, не приходи в ужас; это блеск твоего собственного Сознания»{306}.

Жутким мраком покрыта деятельность группы шиваитских аскетов, агхоров (или агхорапантхов), евших из человеческих черепов, обитавших на кладбищах и практиковавших каннибализм, что наблюдалось еще в конце XIX в. Исследователь Крук рассказывает, как некий агхор из Удджайна в 1887 году ел человечину из трупа, лежавшего на погребальном гхате (месте кремации)… Эти агхоры на самом деле — лишь преемники куда более древнего и распространенного аскетического движения, а именно капаликов («носителей черепов»).

Похожий эпизод имеется и в «Прабодха Чхандродайс», написанной в 1065 г. санньяси Кришнамишрой. В ней персонаж-капалик заявляет: «Мое ожерелье и украшение — человеческие кости; я живу там, где сжигают мертвецов, и ем из черепов… Мы пьем вино из черепов брахманов, хворостом для наших священных костров служат мозги и легкие, смешанные с плотью; трупы людей, измазанные свежей кровью, вытекшей из страшных ран на их шеях, — подношения, которыми мы радуем ужасного бога (Махаб-хайраву)…»

Автор «Дабистана» в своем труде, посвященном исследованию буддистской культуры, замечает: «Во многих местах, у многих индусов существует следующий культ: великое множество их следует агаме, которая “одобряет распитие вина, причем считается, что если вместо обычной чаши используется череп человека (капала), то напиток становится намного приятнее”»{307}.

В Тибете еще в XX столетии монахи делали себе трепанацию для того, чтобы принудительно раскрыть «третий таз». С этой целью высверливалось отверстие в своде черепа, которое затыкалось деревянным клинышком, смазанным антисептическими средствами. Через некоторое время клинышек удаляли, дыра зарастала, однако кости черепа в этом месте до конца жизни оставались утонченными. Считалось, что таким способом можно быстро активизировать «третий глаз».

В этом же уголке планеты на протяжении столетий многие ритуальные предметы изготовлялись из настоящей человеческой кости. Чаши и барабаны — из черепа, трубы — из берцовой кости, фартуки и ожерелья — из мелких частей. В ход шла даже кожа: ее натягивали на барабаны и шили из нее костюмы. Для создания разных предметов нужны были разные «доноры». Например, для чаши подходил только череп человека, бывшего при жизни очень религиозным, мудрым, образованным или обладавшим высоким социальным статусом. Для барабана рекомендовалось подбирать череп ребенка, а для ритуальной трубы — кости преступника или человека, умершего насильственной смертью.

Зарубежный исследователь Хайне-Гельдерн выявил связь между человеческими жертвоприношениями и охотой за головами; и то и другое часто встречалось в Ассаме и Бирме, а также в матриархальной системе ценностей, до сих пор бытующей в Гималаях и Тибете. В историко-религиозном аспекте имеет место духовная переоценка древнейших обычаев, что повлекло за собой появление человеческих жертвоприношений и культа черепов. Подобный процесс можно представить следующим образом:

1. Архаичные представления, связанные с лунной символикой, включали в себя среди прочего понятие человеческого жертвоприношения и охоту за головами; массы населения, придерживавшиеся этих идей, в историческую эпоху жили на территории, граничившей с индуистскими землями.

2. На высоком уровне духовности кладбище, трупы и скелеты были наделены новым значением и вкраплены в аскетико-мистическую символику; медитация в сидячей позе на трупе, ношение черепов и т.д. стали представлять духовные упражнения, которые предполагали совершенно иной порядок ценностей, чем идеология охотников за головами. 3. Когда две системы представлений вступили в контакт — либо в приграничных районах (Ассам, Гималаи), либо во внутренних областях Индии, где еще сохранялись элементы архаической культуры, — возникло явление псевдоморфизма, а также девальвация первичных традиций{308}.

В «Тибетской книге мертвых» встречается мифологический персонаж ваджраяны в образе человеческого скелета Хохимой (от монг. — «череп», «скелет»). В тантрическом буддизме он олицетворяет состояние души между смертью и новым перерождением. Это человек, который уже избавился от прежнего умершего тела, но еще не обзавелся новым. Согласно определению профессора Натальи Жуковской, в ритуальных церемониях буддистов используется га-бала (от санскр. — «блюдо», «чаша», «череп»). Это сосуд, сделанный из человеческого черепа или имитирующий его, оправленный в металл, который используется в культовой практике ваджраяны для эзотерических служб в честь богов ранга «защитников веры» (дхармапала).

Габалу (капалу), как правило, помещают на треугольной подставке, прикрывают выпуклой крышкой, на вершине которой имеется вид ваджры или иного буддистского символа. Этот сосуд, включая подставку и крышку, может быть изготовлен из драгоценных металлов и украшен бирюзой или кораллами. В момент проведения ритуала его наполняют водкой, иногда подкрашенной в красный цвет, имитирующей кровь еретиков. По одной из версий, этот обычай тянется еще со времен древних кровавых жертвоприношений, повлиявших на формирование буддистского культа. Согласно другой точке зрения, капала представлялась как символ сострадания, так как, по образному представлению, кровь всех глубоко чувствующих существ помещалась в него{309}.

С первого взгляда резьба по человеческому черепу может показаться не просто сомнительным жанром искусства, но и кощунством. Между тем для совершения тантрических ритуалов резные человеческие черепа использовались в восточных религиях достаточно широко, а технология их изготовления отличалась высокой сложностью. Возможно, эта традиция имеет параллели с обрядом йогов, связанным с познанием внутренней анатомии умершего человека и перенесения ее на себя.

В разных школах использование целого черепа (мунды) и чаши из верхней половинки мужского черепа (капалы) толкуется по-своему. Частично эта информация содержится в тантрах, но в основном разъясняется устно через учителей (гуру). Множество предписаний связано с тем, как использовать человеческие черепа с точки зрения возраста, социально-кастового положения обладателя, характера его смерти (она не должна быть насильственной), способов шодханы (магического очищения и освящения черепа) и т.д. Помимо функции жертвенных подношений божествам, в них собиралось подаяние. Кроме этого, из черепов ели и пили.

Таким образом, основное предназначение мунд и капал — сугубо ритуальное, они также использовались в медитации как атрибуты святилищ или в качестве изображений некоторых божеств.

Папский легат Гийом де Рубрук, возглавлявший посольство к монгольскому кагану в 1253—1255 годах, упоминает об обычае тибетцев делать красивые чаши из черепов умерших родителей как способе сохранить память о предках{310}.

В буддистской традиции, как и в легендах скандинавов, небо представляется черепом демиургов — Брахмы или Имира, а облака и тучи — мозгом, наполняющим гигантский череп неба, или мыслями творца.

Мотив черепа неизменно присутствует в шиваитских культах. Одним из наиболее грозных существ, представляющих собой эманацию духа Шива, является Бхайрава («ужасный») — чудовище с гигантскими клыками, опоясанное черепами и змеями, которое бог создатель и разрушитель Тут сотворил из своего лба, чтобы отомстить Брахме. Один из мифов рассказывает, что Шивы, разгневавшись на Брахму, отсек у него пятую голову, но за это был осужден на вечный аскетизм. В качестве «великого аскета» (Махайогина) Шива изображается голым, с телом, покрытым золой, со вставшими копной волосами, с серьгами из змей и ожерельем из черепов, сидящим на тигровой шкуре и погруженным в глубокую медитацию. В руках он держит трезубец (тришулу), маленький барабан в форме песочных часов (дамару), боевой топор или дубинку с черепом у основания (кхатвангу), лук (аджагаву), сеть (пашу), антилопу и т.д. Известно 1008 имен, или эпитетов Шивы, одно из наиболее известных среди которых — Капаламалин («с гирляндой из черепов»){311}.

В тибетском буддизме и ваджраяне отрубленные головы означают инициатический переход от профана к посвященному, символизируя «инициатическую смерть». Грозная ипостась шакти Шивы зовется Кали (Дурги, Парвати) — одно из самых жестоких и зловещих созданий мировой мифологии. Облик ее ужасен: облаченная в шкуру пантеры, украшенная гирляндами из черепов, в каждой из своих четырех рук она держит или отсеченную голову жертвы, или оружие — меч и жертвенный нож. Она также изображается и с гирляндой черепов{312}, которая ассоциируется с чередой человеческих воплощений и символизирует мудрость и силу. Количество черепов равно числу букв санскритского алфавита — пятьдесят. Черепа также показывают способность Кали освобождать ум от идентификации себя с телом.

Известна роль человеческих черепов в тантрических обрядах{313}. Вероятно, что эти аскетические и одновременно оргиастические секты, которые еще в конце XIX в. практиковали каннибализм, усвоили некоторые искаженные традиции с элементами культа черепов (часто связанного с ритуальным поеданием родителей, как, например, обычай исседонов, зафиксированный еще Геродотом) и ламаистских практик{314}.

Тибетцы использовали черепа своих отцов, подобно исседонам, но сегодня семейный культ утратил свое значение, и, по мнению Лоуфера, магико-религиозная роль черепов является тантрическим (шиваистским) нововведением{315}. Так называемый танец скелетов имеет особое значение в драматических инсценировках, называемых чам, целью которых было, в частности, приучить зрителей к страшным изображениям покровительствующих божеств, которые являются в промежуточном состоянии между смертью и новым воплощением. Тибетские маски и наряды в форме скелета очень напоминают наряды шаманов Центральной и Северной Азии. Однако не следует спешить с утверждением, что роль скелета в символике шаманского наряда в Северной Азии объясняется исключительно влиянием ламаизма. Если оно действительно имело место, то могло только укрепить очень древние представления, касающиеся сакральности костей животного и, следовательно, человеческих костей. Что касается роли изображения собственного скелета, которому придавалось важное значение в медитационных техниках монгольского буддизма, то следует учитывать, что посвящение эскимосского шамана включает в себя созерцание собственного скелета. Согласно одной из версий, этот тип медитации является архаическим, добуддистским слоем духовности, который каким-то образом основывался на идеологии охотничьих племен (священность кости) и имел целью «вырывание» души из собственного тела для мистического путешествия, или экстаза.

В практике индо-тибетского тантризма была сделана попытка радикального одухотворения схемы «умерщвления» демонами при посвящении. Перед нами несколько тантрических медитаций, имеющих целью очистку скелета от мяса и созерцание собственного скелета. В одной их них йог должен представить себе свое тело как труп, а свой разум как разгневанную богиню с одним лицом и двумя руками, держащую нож и череп. «Думай, что она отрезает трупу голову, разрезает тело на куски и бросает его в череп как жертву для богов…» Суть другого упражнения состоит в том, чтобы видеть себя «белым, светящимся огромным скелетом, из которого выходит настолько большое пламя, что оно заполняет собой Пустоту Вселенной». Наконец, третья медитация предлагает йогу созерцание себя, превращенного в разгневанную дакини, которая отрывает кожу от собственного тела. Так в тексте говорится: «Растяни эту кожу, чтобы покрыть Вселенную… Собери на ней все свои кости и мясо. Когда злые духи утешаются головой, представь себе, что разгневанная дакина берет кожу и сворачивает ее… и с силой бросает на землю, превращая се вместе с мясом и костями в мягкую массу, которую вскоре сожрут рожденные в воображении стаи диких зверей…»{316} Вероятнее всего, именно этого рода медитациями некоторые йоги занимаются на кладбищах.

Адепты китайской религиозной системы Дао-Цзяо считают своей высшей целью достижение физического бессмертия. Для этого приверженцам даосизма необходимо соединить в своей личности две ипостаси конечной реальности: ян и инь, материю и дух, жизнь и смерть. Бессмертных часто изображают с черепами гигантских размеров, что символизирует накопление и сохранение в мозгу огромного количества энергии ян{317}.

Мусульмане связывают известное изречение о том, что судьба человека написана на его челе, со швами черепа, извивы которых походят на буквы{318}.


ГЛАВА ПЯТАЯ.

СИМВОЛ ТАЙНЫХ ОБЩЕСТВ

Несомненно, определенный религиозный аспект носит и деятельность тайных обществ[9].

В атрибутике и обрядах масонских лож содержится множество заимствований из различных религиозных традиций и эзотерических течений, например почитание Библии, а также христианских свв. Иоанна Крестителя и Георгия Победоносца, каббалистические практики, берущие корни в древнем иудаизме, алхимия, астрология, магия и т.д.[10] С культом террафимов пытался бороться самарийский пророк Осия (Ос. 3:4) и иудейский царь Иосия (4 Цар. 23: 24), но оккультная практика сохранялась у евреев вплоть до периода возвращения из Вавилонского плена и формирования ветхозаветного канона). При этом символ черепа играет в масонстве весьма заметную роль. Он не только внушает ужас непосвященным (профанам), но и служит неким опознавательным знаком корпоративной принадлежности к элитной организации, члены которой являются хранителями тайных знаний.

Перед нами описание обряда посвящения тамплиера в градус Рыцарь Кадош: «После клятвы и различных церемоний одевали испытуемого в ритуальные одежды, вручали ему отличительное украшение Кадоша, красный эмалированный восьмиугольный крест с перламутровым или жемчужным овалом в центре. На одной стороне овала виднелось черное изображение мертвой головы, пронзенной кинжалом, в напоминание рыцарю о данной им клятве не отступать перед ужасами смерти»{319}.

А вот обряд посвящения в России. В назначенный день и час поручитель, завязав профану глаза, вез его в помещение ложи, где уже находились все приглашенные каменщики. По приезде он тотчас отводил его в так называемую «черную храмину» или храмину размышления — небольшое помещение с искусно замаскированными окнами и дверями. В одном углу располагались черный стол и два стула, на столе — берцовые человеческие кости и череп, из которого в глазные впадины выбивалось синеватое пламя горевшего спирта. Тут же — Библия и песочные часы. В противоположном углу — человеческий скелет с надписью над ним: «Ты сам таков будешь». В двух углах по гробу, в одном из которых — искусно подделанный мертвец с признаками тления, в другом углу — гроб пустой. Значение обряда: воскресение через символическую смерть.

Череп и гроб с костями (или с «искусно подделанным мертвецом с признаками тления») символизировали в масонстве тление, смерть, поверженного во грехе человека; слабый огонь — духовное начало, мерцающее в человеке, открытая Библия — истину и свет божественного Слова. Сравним изъяснение этих символов, даваемое обрядоначальником: «Вы посажены были в мрачную храмину, освещенную слабым светом, блистающим сквозь печальные тленного остатки человеческого существа, помощью сего малого сияния вы не более увидели, как токмо находящуюся вокруг нас мрачность и в мрачности сей разверстое Слово Божие… Человек наружный — тленен и мрачен, но внутри его есть некая искра нетленная»{320}.

В российских ложах Ивана Елагина для запугивания кандидата при его посвящении использовали «гаджеты»: «Палата обита черным сукном и по оному сукну на стенах раскинуты цветы белые во образе звездам, и посреди оной палаты поставлен стол под черным сукном, и на оном столе лежит мертвая голова и обнаженная шпага с заряженным пистолетом… и оная мертвая голова, вделанная на пружинах, имеет движение и так до оного касается», — так описывал начало церемонии информатор петербургских властей Михаил Олсуфьев.

Находясь в комнате размышлений, кандидат должен был составить философское завещание (потому что он «умирал» для мира непосвященных) и письменно ответить на три вопроса: каковы обязанности человека перед Богом, перед себе подобными, перед самим собой{321}.

В обряде посвящения французского устава кандидат также вводился в храмину размышления, что символизировало «очищение землей». На столе были расставлены череп и кости, хлеб, кувшин, вода, сера, соль, иногда ртуть. На стенах с изображениями песочных часов, петуха и косы была начертана надпись: бдительность и упорство. Петух, череп и песочные часы символизировали пробуждение, смерть и время. Хлеб и соль представляли собой пищу телесную и духовную. Прочие вещества относились к алхимическим символам{322}.

По мнению исследователя Олега Вовка, мрачная атрибутика была призвана напомнить кандидату об осторожности, несуетности поведения и неустрашимости перед предстоящими суровыми испытаниями{323}.

Отечественная литература XIX века не могла пройти мимо широкого увлечения русской интеллигенции масонскими идеями. Исследователь В. Коноплев утверждает, что в начале XIX в. в Москве и Петербурге была образована масонская ложа «Мертвая голова», на главном штандарте которой были изображены череп и скрещенные кости. Члены тайной организации носили перстень с изображением черепа. Отметим, что герой пушкинской повести «Барышня-крестьянка» Алексей Берестов «носил черное кольцо с изображением мертвой головы»{324}.

Л.Н. Толстой в романе «Война и мир» с большой точностью описал обряд посвящения своего персонажа Пьера Безухова в братство вольных каменщиков (низшая ступень ученика){325}. Пьер, проходящий обряд посвящения, видит лампаду и вдруг замечает, что «то белое, в чем горела лампада, был человеческий череп».

Церемония посвящения подмастерья в степень Мастера воспроизводит в символической форме легенду о Мастере Хираме (Адонираме). Перед церемонией место посвящения скрывается траурной завесой с изображением жемчужин — символа слез, пролитых об убитом Хираме. В центре помещения устанавливается гроб Мастера Хирама (либо расстилается ковер с его изображением), на крышке которого начертаны череп, скрещенные кости, Воаз и Яхин, наугольник, кронциркуль, молоток каменщика. На крышке лежит ветка акации. Подмастерье, продемонстрировав чистоту своих рук и фартука, должен перешагнуть через гроб Мастера, остановиться в его ногах и повернуться в противоположную сторону. Члены ложи совместными действиями пытаются воскресить Мастера Хирама, после чего подмастерье становится Мастером и возносит хвалы Великому Геометру Вселенной за то, что «Мастер нашелся и лик его светел, более чем прежде»{326}.

Между тем версия о сохранности и волшебных свойствах черепа Жака Моле (последнего гроссмейстера ордена тамплиеров, который перед казнью на костре проклял виновных в его смерти), который якобы и сегодня используется в ложах для обряда посвящения, представляется весьма сомнительной.

Символика черепа и костей широко применялась в масонской атрибутике, в частности на ритуальных коврах (3-я степень в ордене иоаннитов), запонах, крестах, знаках, замках (4-я степень в ордене иоаннитов), кольцах, потайных фонарях (андреевская ложа), аллегорических картинах, ритуальных мечах{327}.

Особого внимания заслуживает деятельность масонского ордена, который получил свое название непосредственно от символики смерти — «Череп и кости». В определенной степени общественный интерес к тайной организации подогрело интервью Джорджа Буша-младшего журналу «Тайм». Президент США рассказал, что в годы его студенчества в Йельском университете он был принят в члены ордена «Череп и кости». Принадлежность к членам этого старинного студенческого клуба, основанного в 1856 году, — фамильная традиция влиятельной американской династии (его членами были отец и дед Буша).

Вскоре после избрания Буша-младшего президентом он организовал в Белом доме закрытый обед для членов ордена, вступивших в «Череп и кости» одновременно с ним{328}. Один из них — вице-президент Дик Чейни, который является открытым масоном 33-й степени.

Подробнее остановимся на истории возникновения тайной организации. В 1832 году секретарь Йельского университета Уильям Рассел принял решение вместе с 14 единомышленниками организовать новое тайное братство{329}.

По одной из версий, оно было выстроено по образцу знаменитых баварских иллюминатов. Первоначально ложа называлась «Клуб Евлогии» (Eulogian Club) в честь греческой богини красноречия, но затем основатели ордена решили сменить его символику и переименовали общество в «Череп и кости». В 1856 году Уильям Рассел официально зарегистрировал братство как Russell Trust Association.

В качестве герба общества было принято «классическое» изображение черепа над двумя скрещенными костями, под которым было изображено число 322. Об этом числовом значении существует несколько версий. Многие исследователи полагают, что таким образом зашифрован год основания ордена — 1832, а последняя двойка символизирует то, что братство было основано как филиал немецкого общества. Некоторые члены ордена утверждают, что число означает прежде всего дату смерти философа Демосфена (322 год до н.э.), который основал греческое патриотическое общество, послужившее прототипом студенческой организации.

Йельский университет — элитное учебное заведение, которое готовит высших должностных лиц Соединенных Штатов. Членами его тайной организации становятся исключительно выходцы из самых богатых и влиятельных семей США. Они занимали и занимают важнейшие посты в политике, СМИ, финансовой, научной и образовательной сферах. Так, среди основателей ордена значились Расселы, Тафты и Гилманы; впоследствии в состав общества входили Банди, Лорды, Рокфеллеры, Уитни, Фелпсы и другие.

После выпуска из Йельского университета члены ордена продолжают поддерживать связь друг с другом{330}.

Посвящения в члены братства происходят в уединенном доме ордена — «Гробнице»{331}. Вступающие наклоняются и целуют череп у ног членов ордена; в это время новичков осыпают нецензурной бранью. Затем все исполняют ритуальное причитание: «Повешенный равен смерти, дьявол равен смерти, смерть равна смерти». Далее вступающим символически перерезают горло, после чего они по очереди ложатся в гроб и делятся со всеми присутствующими своими самыми интимными деталями жизни, чтобы создать крепкую и секретную связь между членами секты. Из гроба они встают перерожденными — они умерли как «варвары» и стали «членами ордена». Есть версия, что во время ритуала посвящения новичок обязан выпить кровь из человеческого черепа.

Первая когорта адептов ордена появилась в 1833 году. Членами тайного общества могли быть только выходцы из американской аристократии{332} англо-саксонского происхождения и протестантского вероисповедания. Эти люди являлись признанной элитой общества, а на собраниях именовали себя «центром Вселенной», «рыцарями», а всех остальных, непосвященных, — «варварами». Изначально принятие в него евреев, женщин и чернокожих было запрещено. Однако в XX в. правила приема стали более демократичными, и цвет кожи перестал играть значимую роль. В 1991 году ушел в прошлое гендерный барьер, и членом ордена впервые стала женщина{333}.

Одним из наиболее скандальных обстоятельств деятельности ордена считается обычай, согласно которому претенденты на членство должны совершить некий проступок «во имя братства». Так, в 1918 году студент Йельского университета Прескотт Буш, впоследствии сенатор от Коннектикута, дедушка бывшего президента Буша-младшего, выкопал с двумя другими студентами на федеральном кладбище в Оклахоме череп вождя индейского племени чирикауа-апачей, который в течение 25 лет возглавлял борьбу против вторжения США на землю своего племени. Ископаемый трофей был преподнесен в качестве подарка братству. Есть версия, что в настоящее время череп вождя хранится в специальном месте на территории Йельского университета и используется в различных ритуалах «Черепа и костей».

Джон Робинсон в книге «Доказательства заговора» пишет, что во время посвящения в члены ордена кандидат представляется рабом, от которого требуют ответа на вопрос, что довело его до этого ничтожнейшего состояния. Он отвечает: общество, государство, покорность, ложная религия. Ему показывают скелет, у ног которого лежат корона и меч, и спрашивают, скелет ли это короля, благородного человека или нищего? Так как он не может ответить, президент собрания говорит ему: «Свойство быть человеком — единственное, что важно»{334}.

Таким образом, скрещенные кости под черепом, изображаемые на масонских предметах культа, объясняются либо как символы смерти и бренности существования, либо как жест презрения к смерти и печали об исчезновении истины, либо как знак могилы Мастера Хирама (Адонирама), архитектора храма царя Соломона, к которому масоны возводят свою традицию[11].


ГЛАВА ШЕСТАЯ.

КУЛЬТ ЧЕРЕПОВ ЖИВОТНЫХ

В рамках религиозного почитания животных (зоолатрии) культ черепов заслуживает особого внимания. Согласно исследованиям М. Элиаде, для охотничьих цивилизаций эпохи палеолита характерно религиозное поведение. Например, убийство зверя считалось ритуалом, подразумевающим, что Владыка диких зверей заботится, чтобы охотник убивал только для пропитания и чтобы мясо не пропадало зря; кости, особенно череп, имеют особую ритуальную ценность (возможно, в силу убеждения, что в них остается «душа» или «жизнь» твари и что именно на скелет Владыка диких зверей нарастит новую плоть). По этой причине череп и главные кости животных выставлялись на ветвях деревьев или на высоком месте. По верованиям некоторых народов и племен (айны и гиляки (нивхи)), душа убитого зверя отсылается в его духовный дом. Существует и обычай предлагать верховному существу по куску от каждого убитого зверя (пигмеи, филиппинские негритосы и др.) или череп и главные кости (самоеды и др.); а у некоторых суданских народов юноша, впервые убивший зверя, вымазывает его кровью стены пещеры{335}.

Хранилища костей пещерных медведей в Альпах и прилегающих к ним областях представляют собой наиболее многочисленные, но и спорные «документы» о религиозных идеях последнего межледникового периода. В пещере Драхенлох (Швейцария) Эмиль Бэхлер обнаружил скопления черепов и костей; они были разложены вдоль стены пещеры, в природных нишах или в чем-то вроде каменных сундуков. С 1923 по 1925 год Бэхлер исследовал пещеру Вильденманнлислох, где обнаружил несколько медвежьих черепов без нижних челюстей вперемежку с костями конечностей. Подобные же открытия были сделаны другими специалистами по древнейшей истории в различных альпийских пещерах. В числе важнейших Драхенхёл (Штирия) и Петерсхёл (Франкония), где К. Хёрманн обнаружил медвежьи черепа в нише на высоте 1,2 м от пола. А в 1950 году К. Эренберг нашел в Зальцофенхёле (Австрийские Альпы) в естественных нишах пещерной стены три медвежьих черепа и кости конечностей, уложенные по оси восток — запад. Поскольку хранилища эти выглядели искусственными, ученые принялись за расшифровку их смысла. А. Гас провел аналогию с обычаем подносить высшему божеству «первинки» (Primitialopfer), принятым у некоторых арктических народов. Обычай состоял в том, чтобы выкладывать череп и крупные кости убитого животного на помост; божеству предлагались головной и костный мозг, т.е. самое вкусное для охотника. С такой интерпретацией согласились среди прочих В. Шмидт и В. Копперс, увидевшие в ней доказательство веры охотников на пещерных медведей последнего межледникового периода в верховное существо, владыку диких зверей. Другие этнографы ассоциировали хранилища костей с культом медведя, практикующимся — или практиковавшимся до XIX в. — в Северном полушарии. Он предполагал сохранение черепа и крупных костей убитого животного с тем, чтобы Владыка диких зверей мог на следующий год нарастить на них мясо. Карл Мейли посчитал, что это особая форма «погребения зверей», древнейший из охотничьих ритуалов. По мнению шведского ученого, этот ритуал указывает на прямую связь между охотником и дичью; первый погребением сохраняет останки животного, чтобы обеспечить его реинкарнацию — без вмешательства каких бы то ни было божественных фигур. Все вышеупомянутые интерпретации подверг сомнению ученый из Базеля Ф. Коби, утверждавший, что многие «хранилища» черепов образовались случайно и в силу передвижений самих медведей, которые роются в костях и сгребают их в кучи. Леруа-Гурап заявил о своем полном согласии с такой радикальной критикой: присутствие нагромождений черепов в каменных «сундуках», вдоль стен или в нишах, вперемежку с крупными костями, объясняется геологическими факторами и поведением медведей. Его критика искусственного происхождения хранилищ кажется убедительной, тем более что результаты самых первых раскопок в пещерах оставляли желать лучшего; но все-таки знаменательно, что однотипные скопления костей найдены в целом ряде пещер, и особенно — в нишах на высоте метра с лишним. К тому же Леруа-Гуран{336} признает, что «в некоторых случаях вмешательство человека возможно». Так или иначе, толкование хранилищ как жертвенников высшим существам было отвергнуто даже приверженцами мнения В. Шмидта и В. Копперса.

В своей работе о жертвоприношении у палеоантропов Иоганнес Марингер пришел к следующим выводам: на уровне нижнего палеолита (Терральба, Чжоу-Коу-Тянь, Лерингсн) жертвоприношения не зафиксированы; материалы среднего палеолита (Драхенлох, Петерсхеле и т.д.) можно интерпретировать по-разному, но их религиозный характер (т.е. как жертвоприношений сверхъестественным существам) неочевиден; о жертвоприношениях можно говорить с большей или меньшей степенью определенности не ранее верхнего палеолита{337}. Духовная жизнь палеоантропов — как и «примитивных» народов наших дней, — оставила весьма скромный след. Хранилище костных останков само по себе — это всего лишь выражение религиозно-магической интенции; собственно смысл того или иного акта становится доступным только из информации, получаемой от членов соответствующего общества. В этом случае и узнается, представляют ли череп и кости жертвоприношение высшему существу, Владыке диких зверей, или, напротив, костные останки сохраняют в надежде, что на них снова нарастет мясо. Даже это последнее верование можно трактовать по-разному: животное родится вновь либо по воле Владыки диких зверей, либо потому, что в его костях осталась жить душа, либо, наконец, потому, что охотник предал его земле (чтобы спасти его кости от собак). Необходимо иметь в виду множественность толкований «документа» с вероятными религиозно-магическими интенциями.

С другой стороны, не надо забывать, что при всем различии между современными арктическими охотниками и охотниками палеолита у них, в сущности, одна и та же хозяйственная деятельность и, вполне возможно, одна и та же религиозная идеология — специфически характерные для охотничьих цивилизаций. Следовательно, сравнение доисторических материалов с этнологическими фактами оправданно.

Под таким углом зрения предлагалось истолковать находку в Силезии — ископаемый череп молодого бурого медведя, относящийся к ранней ориньякской эпохе; его резцы и клыки подпилены, но коренные зубы — в первозданном виде. В. Копперс считает, что это остатки медвежьего празднества, наподобие того, что существует у гиляков с острова Сахалин и у айнов с острова Эдзо. Прежде чем заколоть молодого медведя, ему особой пилой подпиливают клыки и резцы, чтобы он не поранил участников церемонии. Церемония крайне важная: душу медведя посылают гонцом от людей к охранительному божеству, чтобы оно обеспечило успех предстоящей охоты. А поскольку во время той же церемонии дети осыпают раненое животное градом стрел, была предложена аналогичная интерпретация рельефов на стенах пещеры Трех братьев, изображающих медведей, которых забрасывают стрелами и камнями и которые изрыгают потоки крови{338}.

Но такие сцены можно толковать по-разному. Весомость архаической религиозной мысли подтверждается ее устойчивостью в веках. Так, вера в то, что животное может возродиться из костей, встречается в значительном числе культур{339}. Вот почему запрещается ломать кости животных, чье мясо съедено. Это представление, свойственное цивилизациям охотников и пастухов, но оно перешло и в более сложные религии и мифологии. Хорошо известный пример — с козлами Тора, которых закололи и съели вечером и которых наутро божество вернуло к жизни по их костям{340}.

В ходе раскопок у порога зимнего жилища в гроте Лазаре на юге Франции, приблизительный возраст которого составляет 200 тыс. лет, был обнаружен череп волка с вынутым через отверстие в теменной кости мозгом. По всей видимости, его положили здесь, покидая пещеру с наступлением весны{341}. Зверь был призван охранять жилище до возвращения его обитателей в начале следующей зимы. Употребление мозга в пищу символизировало приобщение к силе животного. Аналогичный экземпляр обнаружен у порога второго жилища в той же пещере. Раскопки в гроте Лазаре говорят не только о сравнительно высоком уровне общественной и хозяйственной жизни здешних жителей, но и о наличии в их среде определенных религиозно-магических представлений. Волк оставался хранителем очага и жилища и в значительно более позднее время — кости этого зверя обнаружены на некоторых позднепалеолитических стоянках Восточной Европы. В Мезине у очага обнаружен целый скелет волка, кости которого сохранили анатомический порядок. Череп волка был укреплен и на крыше над входом в одно из местных жилищ, вокруг которого были найдены скелеты трех волков.

В раннепалеолитических пещерах Кавказа обнаружена группа памятников, свидетельствующих о признаках зарождающегося культа пещерного медведя: череп медведя с ритуальной шлифовкой клыков в пещере Кударо III, черепа и кости медведей в культовой, по мнению археологов, Верхней пещере Цуцхватской горной системы, тайник с черепами медведей в Азыхской пещере{342}.

Яркими свидетельствами существования культа пещерного медведя в среднем палеолите являются пещеры Драхенлох, Регурду и многие другие. Так, в пещере Драхеплох, в Швейцарии, между ее стеной и искусственным каменным барьером найдены многочисленные кости медведя, главным образом длинные кости конечностей и черепа. Это не было хранилищем мяса — исследования показали, что на костях, помещаемых в хранилище, уже не было мышц. Медвежьи черепа и длинные кости были сложены также в каменных ящиках. Предпочтение отдавалось черепам молодых особей, причем многие черепа были лишены нижних челюстей — закономерность, которая наблюдается и в палеолитических захоронениях детских черепов{343}.

Подобный культ практиковался и в других горных пещерах Швейцарии, Германии и Австрии — Вильденманплислохе, Петерсхеле, Драхенхеле. В пещере Зальцофепхелс в трех нишах, на подставках из камней, находилось по одному медвежьему черепу, каждый из которых был ориентирован в одинаковую сторону и покрыт золой{344}.

Преднамеренное расположение медвежьих черепов отмечено и в некоторых других мустьерских пещерах. Так, в пещере Клюпи (Франция) было обнаружено пять медвежьих черепов, образующих круг, три из которых покоились на специально подложенных камнях. В небольшой камере в пещере Фюрти открыто восемь медвежьих черепов, также размещенных по кругу, шесть из них на специальных каменных подставках{345}.

В пещере Встерника (Югославия) найдено хранилище тридцати пяти черепов пещерного медведя, шесть из которых стояли друг за другом у стены лицевыми костями в сторону входа в пещеру, образуя группу, окруженную лопатками пещерного медведя. В одном из очагов находился череп медведя с обгоревшей поверхностью. Вблизи от входа в пещеру, под плитой, хранился череп волка, а под другой плитой, среди костей медведя, лежали три черепа неоантропа{346}.

Среди памятников этого типа особенно впечатляет святилище в пещере Регурду. В глубине пещеры, в одном из каменных сооружений, находились кости пяти или шести медведей, в другом — кости медведя лежали в четырехугольной яме и были покрыты тяжелой каменной плитой около двух метров в поперечнике, в третьем череп медведя был покрыт облицовкой из камней. В этот «медвежий» комплекс непосредственно входило и погребение человека{347}.

Все это свидетельствует о том, что «медвежьи» пещеры являлись, по всей видимости, святилищами медвежьего культа, связанными с магией возрождения. В пользу этой версии свидетельствует и труднодоступность этих пещер, отсутствие доказательств того, что в них постоянно обитали древние.

Известно, что во времена палеолита существовал культ не только медвежьего черепа, но и других животных, что связано, по всей видимости, с тотемизмом. Так в Костенках на Дону на кровле двух полуземлянок были обнаружены черепа мускусных быков, кровлю третьего жилища увенчивал череп льва, четвертого — череп тура. Таким образом, прослеживается определенная связь видов животных с социальной структурой. В Межиричах на Украине сохранился череп мамонта с условным геометрическим орнаментом, нанесенным на лбу красной краской. Возможно, что и он, служил конструктивным элементом жилища.

В свете первобытного искусства нельзя не отметить свидетельства палеолитической архитектуры, связанной с культом черепов животных. В одной из обнаруженных первобытных полуземлянок центральное положение над очагом занимал череп мамонта. В южном секторе жилища обнаружен крупный череп бизона, который в древности венчал входную конструкцию. По радиусу от него к центральному черепу мамонта располагались череп северного оленя и череп молодого шерстистого носорога. Такое сочетание наводит на мысль о преднамеренной группировке костей как проявлении культа. По мнению А. Столяра, жилище, увенчанное головой зверя, символизировало тотемного предка-покровителя, члены общины которого как бы жили внутри него. В этом случае можно провести параллель с более поздними эпохами, когда древние славяне при устройстве своих жилищ подвешивали на них черепа. Сила, заключенная в умершем (убитом) животном, выступала в качестве «строительной жертвы» и «магической защиты жилья»{348}. Культ черепов животных был широко распространен в верхнем палеолите: черепа венчали жилища или входы в них. Линия черепов «бизон — олень — носорог — мамонт» может служить свидетельством того, что еще не установился один тотемный вид. Поклонение различным животным отождествлялось с поклонением различным мифическим первопредкам — своеобразному «палеолитическому пантеону». Это не что иное, как попытка получить через образы животных на крыше жилища определенные их качества, покровительство и защиту тотемов.

О. Вовк отмечает, что использование черепа в качестве строительной жертвы продолжалось вплоть до эпохи Средневековья. Среди племен древних германцев, славян, индейцев и др. было распространено поверье, что для обеспечения прочности возводимого сооружения в процессе его закладки необходимо принести кровавую жертву богам или духам земли. С этой целью употреблялись человеческие жертвы и гораздо чаще животные или птицы: быки, лошади, олени, петухи и т.д. Черепа помещались не только на жилища, но и ограждения вокруг них{349}.

Обнаруженный тайник с четырьмя медвежьими черепами в Азыхе свидетельствует о существовании в эпоху среднего ашеля следов магического культа этого животного. На одном из черепов обнаружено восемь нарезок (семь параллельных и одна поперечная сверху), нанесенных пилообразным предметом, представляющих собой, по мнению авторитетных ученых, единицы счета, зафиксированные в графике. Магическое число семь (число поперечных нарезок), связанное с фундаментальной константой человеческой психики, позволяет думать о возникновении некоторых космологических представлений, в том числе о пространстве и времени. Кроме того, культ черепа свидетельствует также о возникновении элементов религии, первоначально связанной с тотемизмом. Очевидно, что тайник являлся не просто местом хранения этих черепов, а имел какую-то связь с магическими ритуалами.

В мезолитическом слое на дне пруда в Штелльморе, близ Гамбурга, археолог А. Руст обнаружил сосновый столб с надетым на верхушку оленьим черепом. По мнению Марингера, этот культовый столб указывает на место ритуальных трапез: мясо оленей поедалось, а головы приносились в дар божеству{350}.

Известно множество значительно более поздних этнографических свидетельств медвежьего культа у охотничьих народов Севера. В частности, печорские коми совершали ритуальные погребения головы медведя или его костей. Ритуальное захоронение медвежьих черепов, наряду со следами ритуального огня, сохранила и древняя Канинская пещера-святилище на Северном Урале, в которой были сложены более двадцати черепов{351}.

Обские угры снимали с убитого медведя шкуру и вместе с головой и передними лапами уносили на «медвежий праздник», после чего череп вешали на дерево, что символизировало погребение медведя у «древа жизни», его смерть и возрождение. Подобный культ практиковался у якутов и некоторых народов Дальнего Востока. Для племен айнов медведь был посланником богов: он приносил им божественные дары — шкуру и мясо. Каждую весну айны стремились добыть медведицу, чтобы убить ее и отослать ее душу обратно к богам: душа медведицы возрождалась и приносила новый приплод. Медвежат они воспитывали в течение нескольких лет, а потом аналогичным способом возвращали богам. В основе таких обычаев лежит широко распространенное у охотничьих народов представление о возвращении убитого зверя, о вечном возрождении жизни. Особенно показательны в этом отношении медвежьи праздники народов Севера и Дальнего Востока, связанные с культом медведя. Аналогия мустьерским погребениям черепов и костей медведя лежит здесь как бы на поверхности. Возможно, что ритуальное поедание зверя с последующей заботой о его черепе и костях, сходные обряды аборигенов Австралии и других архаических охотников, в основе которых заложена та же идея возрождения жизни, восходят к общему палеолитическому источнику.

В существовании этого сложного комплекса представлений угадываются признаки охотничьей и продуцирующей магии, направленной на сохранение и восстановление природного и человеческого миров. Не случайно в Регурду к погребению медведя примыкало погребение человека, в Ветерникс человеческие черепа лежали среди костей медведя, а в Тешик-Таше тело погребенного было окружено рогами другого культового животного и объекта охоты — горного козла. Элементы этого религиозного комплекса были, по всей видимости, едва намечены и образовывали некое синкретическое единство; наиболее заметной и устойчивой составляющей этого комплекса была продуцирующая магия возрождения природного и человеческого начал.

В «медвежьем празднике» народов Севера и Дальнего Востока ритуальное умерщвление медведя «предшествует» его последующему возрождению. Его структура как единого ритуального комплекса состоит из трех частей — ритуального умерщвления зверя, коллективного потребления добычи и ритуального воскрешения зверя. Наличие этой схемы прослеживается и в мустьерских «медвежьих» пещерах, ритуальных хранилищах медвежьих черепов и костей, где, в частности, о потреблении медвежьего мяса говорят следы кострищ. Здесь перед нами наглядное свидетельство продуцирующей обрядности и как следствие существования уже в палеолите идеи магического возрождения природного мира.

Во внутренних областях Индонезии существовали многочисленные пережитки промысловых культов. У ментавейцев еще в 60-х годах прошлого века отмечалось совершение жрецом магических действий заманивания духов в черепа убитых животных{352}. Возможно, это совершалось с целью заботы об увеличении поголовья животных, на которых собирались охотиться. Существовало поверье, что, вернув дух убитого животного его части или его костяку, тем самым оживят само животное.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ВОИНСКАЯ СИМВОЛИКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

В ВОИНСКИХ ФОРМИРОВАНИЯХ ДРЕВНИХ НАРОДОВ И ПЛЕМЕН

Во многих первобытных племенах череп считался вместилищем души. Поэтому голову убитого врага не хоронили вместе с телом, а ставили на почетное место в жилище, объясняя это тем, что отныне она принята в семью и не должна никому в этом доме делать ничего плохого. Череп поверженного красили в яркие цвета, чтобы он не чувствовал себя «обиженным». Сходные обряды производились и над черепами умерших родственников.

Антрополог Е. Влчек впервые в научном сообществе обратил внимание на присутствие поверхностных повреждений на нескольких черепах. Он предположил, что эти шрамы связаны с определенными этнографическими традициями племени. Влчек высказал мысль, что специфические травмы юноши получили в противоборстве при прохождении инициационных испытаний.

Между тем одинаковое, геометрически точное расположение шрамов у нескольких человек скорее говорит не о насильственном характере травм, а о преднамеренном нанесении рубцов на строго определенные участки головы. Знаки на черепе — свидетельства прохождения ритуалов и наиболее древние случаи символической трепанации.

Можно точно определить возраст символического трепанирования в популяции кроманьонцев Южной Моравии. Возрастные особенности отмеченных ритуальными знаками мужчин позволяют установить сроки прохождения испытания — около 18 лет. Таким образом, древнейшая форма символического трепанирования может быть отражением возрастной инициации или знаком принадлежности к мужскому союзу воинов и охотников{353}.

В племенах майя воины имели профессиональный статус, что подчеркивалось ношением шлемов особой формы. При раскопках в местах стоянок древней цивилизации были обнаружены вырезанные из камня изображения, прославляющие завоевателей и демонстрирующие искалеченных пленников. В среде майя открыто практиковался так называемый культ черепов: отделенная от тела голова очищалась, а в черепе сверлилось отверстие для ношения в качестве кулона.

Цомпантли — «стены черепов» — были распространены по территории всей Мссоамерики, но в зависимости от обычаев индейских племен их конструкция сильно отличалась. Для ее возведения использовались как настоящие черепа, так и каменные имитаторы. Один из самых жутких памятников сохранился до наших дней в Чичен-Ице, главном городе древних майя. Это Цомпантли, сложенная из тысяч отрубленных во время жертвоприношений богине Миктлансиуатль голов. Цомпшнли использовалась как символ для устрашения и усмирения покоренных народов. Сооружение дополнено тремя рядами рельефов, изображающих множество черепов, насаженных на длинные шесты{354}. Стены из черепов в том или ином виде встречаются также и у тольтеков, и у миштеков.

Подобно майя, ацтекам и индоариям, в племени шан, с именем которого связано создание первого в истории Китая государства, активно практиковались человеческие жертвоприношения. В их качестве чаще всего использовались пленные иноплеменники, называемые цян. В больших могилах — захоронениях правителей (валов), — археологами были найдены сотни скелетов людей но соседству с огромными захоронениями обезглавленных военнопленных со связанными за спиной руками и ямами с их отрубленными головами. «Принести в жертву предку Дину 300 цян», — гласит одна из многих характерных надписей, обнаруженных при раскопках. В настоящее время число подобных свидетельств достигло двух тысяч, а общее число таких жертв превысило четырнадцать тысяч.

В период Чуньцю и период Сражающихся царств (VIII — III вв. до н.э.) солдаты царства Цинь практиковали охоту за головами (черепами). Большинство призванных солдат были крепостными крестьянами и не получали жалованья, а получали повышения и награды, собирая головы врагов. Акт отрубания головы цинскими солдатами в сражениях обычно приводил в ужас их врагов, и такая охота за головами называется в числе тех факторов, благодаря которым династия Цинь победила шесть других царств и объединила Китай. Одного только грозного вида солдат Цинь с человеческими головами, висящими у их талий, зачастую было достаточно, чтобы деморализовать неприятельские армии. После падения династии Цинь охота за головами среди китайцев перестала практиковаться.

Во время завоевания Мексики спутники завоевателя Мексики испанского конкистадора Эрнана Кортеса обнаружили хранилище ацтекского храма, где были складированы несколько тысяч черепов{355}.

Наряду с добычей головы (черепа) практически всеми племенами Мексики, Южной и Северной Америки практиковалось скальпирование. Когда воины первобытных мексиканских племен обезглавливали убитых, они насаживали головы на шесты и парадом проходили по деревням в знак победы, а все остальное население шло и танцевало.

Индейцы залива Пьюджет (штат Вашингтон) насаживали головы поверженных врагов на шесты возле своих жилищ, чтобы продемонстрировать свою радость по поводу победы. Охота за головами была распространена и среди племен штата Айдахо, а также индейцев осаджи.

Охота за головами (черепами) как традиция является предметом интенсивных обсуждений среди антропологов о ее возможных социальных ролях, функциях и мотивациях. По мнению зарубежного исследователя Мориса Дэйви, в качестве основных причин выступают: умерщвление противников, ритуалы насилия, космологический баланс, инициация мужественности, каннибализм и престиж. Современные ученые в целом солидарны во мнениях, что основная функция обряда была церемониальной, он являлся частью процесса структурирования, укрепления и защиты иерархических отношений как между общинами, так и между отдельными лицами. Как и в случае с религиозными мотивами, некоторые специалисты полагают, что практика исходила из убеждения, что голова содержит «душу материи», или жизненную силу, которая может быть использована охотником после получения воинского трофея{356}.

Охота за головами (черепами) получила широкое распространение среди многих народов Старого Света. Она практиковалась и в отдельных районах Китая, Индии, Нигерии, Нуристана (Северо-Восточный Афганистан), Бангладеш, Мьянмы (Бирмы), Филиппин, Тайваня, Японии, на островах Микронезии, Меланезии, Новой Зеландии, Центральной Америки, на юго-западе США и в бассейне Амазонки. Довольно часто этот обычай был связан с межплеменными войнами. В конце XIX столетия зарубежный исследователь Форбс отмечал частые столкновения племен на востоке Тимора. Зафиксирован следующий обычай: всадники связывали себе ноги под животом лошади, чтобы после битвы животное доставило голову своего хозяина, хотя бы и мертвого, в родную деревню{357}.

Межплеменная рознь не обходилась и без магических ритуалов. Этнолог П. Мидделькоуп отмечает, что на Тиморе жертвами этой охоты становились только иноплеменники. Обряд обставлялся сложным церемониалом. Перед началом охоты воины должны были строго соблюдать ряд пищевых и половых запретов. В эти дни жрец совершал магические действа заманивания духов в черепа. В охоте принимало участие несколько воинов. Обряд продолжался несколько дней и завершался празднеством, в котором принимала участие вся община. Отличившиеся воины достигали более высокого социального статуса. Их поощрение с внешней стороны выражалось способом, непонятным чужаку, но ясным соплеменникам: они получали новые набедренные повязки, на которых были нанесены типичные орнаменты, символически определявшие их заслуги. Исполнялись ритуальные песни{358}.

В южной части Молуккских островов от Танимбара до Серама известен воинский танец чекалеле, бывший когда-то обрядовым танцем охотников{359}.

Наиболее ценными трофеями среди тиморцев считались отрубленные головы противников, которые сохраняли, удаляя мозг и высушивая мягкие ткани на медленном огне. Аналогичным способом добытые трофеи сохраняли и украшали на Соломоновых островах и островах Марри (район Торресова пролива). Древний охотничий обычай практиковался и среди большинства племен тайваньских аборигенов, жертвами которых становились китайские поселенцы, считавшиеся лжецами и врагами, а также среди африканских племен багуана, бангала, болоки и ашанти.

Согласно свидетельству Мориса Дэйви, новозеландские маори сохраняли головы своих врагов в качестве трофеев, обычно насаживая их на колья по периметру своих укрепленных пунктов. Иногда череп использовался как сосуд для еды или черпак в каноэ. Из костей бедра делали флейты, а из зубов — ожерелья. Маори также снимали скальпы, которыми размахивали во время танца в честь победы над врагом. Подушки, на которых восседали вожди, также были сделаны из скальпов поверженных врагов{360}. Впрочем, маори сохраняли головы не только убитых неприятелей, но и предков, причем их интересовали не черепа, а мягкие ткани, которые коптились на огне. В настоящее время члены племени пытаются вернуть высушенные головы своих предков, рассеянные по многим музеям за пределами Новой Зеландии.

Впрочем, как уже отмечалось выше, мотивы совершения охоты за головами (черепами) могли различаться. Обитатели Соломоновых островов выходили на охоту, чтобы получить трофей для прославления умершего вождя или чтобы спустить на воду новое каноэ. Ни один туземец не мог быть похоронен без принесения человеческой жертвы, совершавшейся с целью ублажить дух умершего. Новое боевое каноэ считалось непобедимым лишь после того, как его владелец совершал убийство человека прямо во время первого путешествия. Пленникам сохраняли жизнь до тех пор, пока не нуждались в их головах (черепах). Аналогичных воззрений придерживались малайцы и кайаны.

Уроженцы Центрального Целебеса (Сулавеси) ублажали души жертв, чьи головы (черепа) они забирали и помещали в своих ритуальных домах. Добытые трофеи помещались и на могилу вождя. Повсеместное распространение получила практика, когда головы (черепа) врагов приносились в дар духу хозяина, а духам этих голов, в свою очередь, приносились в жертву рабы.

Кеннет Джордж описывал ежегодный ритуал охоты за головами, которые он наблюдал у народа маррупондо, национального меньшинства, исповедующего традиционную религию, живущего в высокогорных районах юго-западной части Сулавеси. Фактически к середине прошлого века они уже не охотились за настоящими головами: вместо этого использовались суррогатные головы, сделанные из кокосового ореха. Этот ритуал, называемый pangngae, имел место при завершении сбора урожая риса. Его предназначение заключалось в том, чтобы: положить конец общественному трауру по умершим в прошлом году; продемонстрировать различие между племенами и культурами; позволить показать свою мужественность; приступить к распределению общественных благ; противостоять внешнему давлению, заставляющему маррупондо отказаться от исконного образа жизни.

Бангала из Конго верили, что духи убитых на охоте служат своим завоевателям в стране духов. Поэтому вместо поклонения черепам они унижали и оскорбляли их, получая таким образом власть над их скитающимися духами. Богачи-работорговцы стремились при жизни отправить часть своего живого имущества на тот свет. Для этого все поселение приглашалось на праздник с распитием пальмового вина. Внезапно во время пиршества одного из участников хватали и обезглавливали. Все остальные при этом ликовали — хозяин получал слугу, который будет с ним на том свете. Череп жертвы надевали на столб возле дома хозяина, а после его смерти хоронили вместе с покойником{361}.

Жителям Камеруна нужно было добыть два-три таких трофея для погребения вождя, чтобы убитые последовали за ним на тот свет{362}. Сохуры Новой Гвинеи устраивали охоту, когда наступала пора ставить в доме череп предка или когда кто-то собирался жениться{363}, а кава Китая — при основании нового поселения и перед началом сева{364}. Согласно поверьям, силы чужака, сосредоточенные в его голове, увеличивали потенцию коллектива. Папуасы кивай и их соседи мумифицировали и раскрашивали добытые головы. Чтобы сохранить их неизменными, трофеи покрывали маской из воска, перемешанного с красными ягодами и толчеными ракушками.

Вафанги, так же как и народы Индийского архипелага, заботились о будущих благах своих родственников и о достаточном снабжении их душами. Когда в деревне кто-нибудь умирал, его родственники устраивали охоту на живых людей из соседнего селения и выслеживали жертву до тех пор, пока не осуществляли задуманное, причем убийца удостаивался особых похвал.

Нередко традиция охоты за головами была связана с инициациями: в этом опасном деле проверялось мужество юношей. Вплоть до 30-х годов этот охотничий обычай, обставленный сложным церемониалом, существовал во внутренних районах островов Тимор, Серам, Сулавеси, Калимантан, Суматра, Ниас, Ментавай{365}. На Суматре юноша оранг абунг должен был добыть голову, чтобы получить право вступить в брак{366}.

Поскольку голландская администрация и церковь весьма решительно боролись с этим кровавым обычаем, он быстро исчез или производился скрытно.

Более пристального внимания заслуживают мотивы совершения охоты племенем маринд-аним, известным своим ярким мифотворчеством. Ребенок у папуасов должен был получить три имени. «Настоящее», «истинное» третье имя игиз-ха, или «головное» па-игиз ему должны были дать как можно скорее{367}. Головным оно называлось потому, что для его получения было необходимо раздобыть голову и узнать имя человека (иноплеменника), которому она принадлежала. При этом его следовало выяснить прежде, чем тот будет убит{368}. Имя жертвы охоты давалось родившемуся или будущему ребенку победителя либо сыну его сестры{369}. Позже такие головы сохранялись в качестве ритуальных трофеев-черепов. Охота совершалась в области обитания иноплеменников, язык которых маринд-аним не понимали. Немецкий этнолог П. Вирц выяснил, что обряд проводился ежегодно после праздников культа Майо и протекал в строго определенных областях куи-мирав{370}.

Охоту предпринимали несколько соседних дружественных деревень, на нее шли мужчины в сопровождении женщин и детей. Вожаками выступали пожилые уважаемые мужчины самб-аним, знавшие области расселения чужих племен, ими же определялись маршрут и цель путешествия. Церемония охоты считалась праздником, к ней основательно готовились: запасались провиантом, оружием, лодками, барабанами, строили новый «мужской дом охоты за головами» (куи-отив), где могли находиться лишь прошедшие посвящение воины{371}. Именно в нем после возвращения экспедиции размещались охотничьи трофеи.

Вступив на чужую территорию, маринд-аним исполняли аяссе — особую песню охоты за головами. Пение с танцами совершалось вокруг специального столба (куи-аха или куи-ахат) длиной 120—150 см, который папуасы носили с собой на протяжении всей охоты. После завершения экспедиции его использовали в качестве опоры дома куи-отив, на которую подвешивали утварь и препарированные головы для праздника{372}.

В качестве удобного момента для нападения на поселение чужаков обычно выбиралось раннее утро. Иноплеменника стремились захватить живым (обычно силами нескольких охотников) и перед смертью узнать его имя (за него принимался любой возглас жертвы), в противном случае голова считалась обесцененной. Обезглавливание совершалось при помощи бамбукового ножа сок. Чтобы не забыть имя жертвы, охотник, ставший единственным владельцем головы, повторял его про себя, пока не запоминал. Смертельная церемония превращалась в варварское состязание среди маринд-аним по количеству добытых трофеев.

После возвращения в селение захваченные головы сразу же обрабатывались. С лиц обезглавленных пленников снималась кожа, череп очищался от тканей, которые заменялись глиной, в глазничные орбиты вставлялись прожилки листьев саго, нос реконструировали с помощью тонкой полоски ротанга (пальмовой лианы). После этого кожа натягивалась обратно и сшивалась. Затем голова высушивалась над слабым огнем так, чтобы кожа не коробилась и не опалялась{373}.

Именно в таком виде их помещали в куи-отив. В связи с тем что на препарированной голове оставались короткие и обгоревшие при сушке волосы, на нее обычно надевали сплетенную из луба маленькую шапочку уд. Независимо от пола и возраста владельца к ней прикрепляли косы из молодых листьев кокосовой пальмы. После этого лицо раскрашивали красной и черной краской (этими цветами раскрашивались и лица живых маринд-аним) и смазывали маслом жеваного ядра кокосового ореха.

Вокруг мужского дома или непосредственно в нем устанавливали деревянные раскрашенные столбы. По версии П. Вирца, каждый из них соответствовал добытой голове. На куи-ахат, разукрашенный перьями и листьями кротона, подвешивали добытую голову. На Верхнем Биане сооружали подобие лестницы, перекладинами которой служили кости людей, внизу прикрепляли украшенную перьями препарированную голову. Все это подвешивалось у входа в мужской дом. Остальные головы укрепляли под коньком крыши.

Под влиянием среды и насекомых постепенно обнажались черепа, закопченные сажей и дымом, которые старательно хранились в мужском доме. После смерти человека, носившего «имя» убитого пленника, череп предавали земле{374}.

Отличившихся охотников чествовали особо. Наутро, после ночи танцев и пения, мужчины и юноши, непосредственно участвовавшие в добывании голов, садились рядами на праздничной площади. Около них лежали охотничьи трофеи. Первый ряд сидящих составляли владельцы голов (кадахаб-аним), второй ряд — державшие жертву (хакев-аним), третий ряд — стрелявшие (де-аним). Начиная с первого ряда, каждый по очереди брал обеими руками голову, которую он добыл или принимал участие в ее захвате, и бежал к берегу моря и обратно, крича: «Здесь, здесь навсегда я должен тебя удержать для себя!» и «Приходи оттуда, оставайся здесь!». После этого он клал голову на место. Следующий повторял ту же процедуру с добытой им головой. Затем самые активные участники охоты получали угощение.

Необходимо обратить внимание и на другой аспект охоты — после успешной экспедиции мозги и части тел жертв употреблялись на каннибальном пиршестве, что свидетельствует об охотничьем характере церемонии, которое Л. Иванова расценивает как рудимент, остаточное явление некогда существовавшей охоты на людей, при которой человеческое мясо было единственной целью охоты{375}. Об этом же свидетельствует ритуальный каннибализм, имевший место среди маринд-аним при отправлении различных культов — майо, рапа, имо.

Если посмотреть глазами первобытного охотника на человека, т.е. видеть в человеке объект охоты, то, подобно каждому охотнику, папуас был заинтересован в возобновлении, возрождении убитых людей{376}. Для этого должны были сохраняться в целости человеческие кости, так же как сохранялись и хоронились кости животных. Отголоском этих представлений является обычай маринд, живущих на Верхнем Биане, сохранять кости конечностей и ребра человека, как в других местах — человеческие головы.

Очевидно, череп являлся той частью, которая со временем заменила человеческий скелет. Подобное произошло и со скелетами животных. Этнография фиксирует тот уровень развития охотничьих представлений, когда вместо всего скелета животного (объекта охоты) сохраняли только его часть, и именно череп{377}. Отметим, что когда для прекращения варварской охоты за головами колониальная полиция и миссионеры стали отбирать сотнями черепа, захваченные папуасами на охоте за головами, то они всегда оказывались без нижних челюстей, остававшихся у маринд-аним, т.е. в данном случае челюсть заменяла черен.

Очевидно, у маринд-аним существовало представление, согласно которому собирание и захоронение костей, во-первых, предотвращало окончательную смерть особей, а во-вторых, способствовало их приумножению{378}. В их культовой практике существовал обряд захоронения костей жертв женского пола возраста иваг под кокосовыми пальмами для плодоношения, т.е. приумножения последних: «После того как иваг съедали, тщательно собирали ее кости. Череп (т.е. голову) отделяли от туловища и тщательно препарировали. Кости окрашивали в красный цвет (вероятно, кровью) и закапывали рядом с каждой молодой кокосовой пальмой, чтобы увеличить се плодородие. Фактически все кокосовые пальмы у Кондо имели красные знаки, которые, вероятно, наносили кровью, и у каждой маркированной таким образом пальмы, в земле находились кости рапа-иваг»{379}. Изучая далее мотив вырастания дерева из человеческих костей, В.Я. Пропп приходит к выводу, что «с развитием земледелия нужны более сильные магические обряды, обеспечивающие плодородие. Старый охотничий обычай принимает новые формы и новое толкование: убивают и разрубают людей, части их тела и кости хоронят в полях, чтобы вызвать буйное произрастание»{380}. Многочисленные примеры, подтверждающие и иллюстрирующие это положение, приведены в книге Д. Фрэзера{381}. Отсюда следует, что постепенно произошло дальнейшее переосмысление земледельцами старого охотничьего обычая. На этой стадии хозяйства человеческие кости не просто давали жизнь растениям, но способствовали приумножению растительного мира, его плодоношению (с этой целью и хоронили кости под каждой пальмой).

Игороты — племена, проживающее в высокогорной местности Кордильер на Филиппинах. Они хоронили умерших весьма оригинальным способом: тело покойника помещали в очень узкий гроб, изготовленный из цельного куска сосны, и подвешивали в горах или в пещерах. Игороты состоят из шести этнолингвистических групп: бонток, ибалой, ифугао, апайяо, калинга и капкана. Примерно до 30-х годов XX в. они практиковали охоту за черепами, причем бонтоки были наиболее известными среди них.

Сегодня старые традиции забыты и искоренены сотнями лет колониальной экспансии, а раньше на свободных горных просторах мужчины украшали себя специальными татуировками «чак-лаг», наносившимися на грудь охотника, добывшего череп. Бонтоки верят в существование «анито», духов умерших людей. Считается, что они могут действовать на происходящее в настоящем и перед всеми важными событиями «приглашают» духов на собрание. В семьях для анито специально оставляют немного еды, показывая, что умершие не забыты{382}. Главным божеством у бонтоков является Лумауиг — мифологический культурный герой, придавший земле современный облик, научивший людей добывать огонь, заниматься земледелием, познакомивший их с ритуалами{383}.

До прихода на Филиппины американцев охота за черепами практиковалась в горных провинциях повсеместно и «чак-лаг» можно было видеть практически у всех игоротов. После первого убийства мужчина наносил на плечи специальный рисунок. После двух или более добытых черепов тело покрывалось татуировками, рисунок которых состоял из сплетенных узоров сороконожек. Каждая такая наколка «заговаривалась», чтобы помогать противостоять злым духам.

Иногда узор татуировок напоминал человеческие вены, и это неспроста. Горцы верили, что именно человеческая кровь привлекает духов анито, которые имеют очень большую силу. Если в жизни человека случались неприятности, болезни и неудачи, считалось, что нужно было добыть череп, чтобы анито стал более доброжелательным.

Сегодня эта традиция сохранилась только в племени калинга, правда, теперь татуировки не имеют отношения к количеству добытых черепов. Отметим, что еще во время японской оккупации в 1940-х годах мужчины калинга покрывали свои тела татуировками после убийств японских солдат, что было напрямую связано с древним охотничьим обычаем.

Охота за головой была важным показателем успешности воина. В некоторых горских общинах мужчине не разрешалось жениться, пока он не добудет череп. Принесенный трофей участвовал в сложных ритуалах, связанных с взаимодействием с душой убитого. Когда жених сватался к своей избраннице, в его руках должен был быть воинский трофей, становившийся своего рода приданым невесты.

Антропологи Мишель и Ренато Розальдо в 60-х годах прошлого века натолкнулись на еще более парадоксальное объяснение обычая охоты за черепами. У филиппинских илонготов, считавшихся миролюбивыми фермерами, при потере любимого или близкого человека следовало отправиться на охоту и убить невинного человека. Считалось, что таким способом можно было заглушить боль утраты. Добытый череп вымывали в реке и устраивали вокруг него ритуальный танец под звуки гонга. Нижняя челюсть отделялась и становилась ручкой гонга успешного охотника.

Игороты мумифицировали предков и весьма в этом преуспели. Мумия хранилась в сухой и прохладной пещере в окружении прочих, и в трудной жизненной ситуации с ней всегда можно было посоветоваться.

Важную инициативную функцию обычай охоты за черепами играл в жизни племени даяков с острова Борнео (Калимантан). Добытый череп врага напрямую означал, что юноша отныне стал мужчиной, а значит, полноценным членом социума. Кроме этого, удачливый охотник получал за каждую добытую голову татуированную метку на руке — своеобразную отметку храбреца.

Между тем тот, кто не смог совершить такого подвига, так и оставался ребенком и не приобретал в племени никаких прав. Помышлять о женитьбе мог только прошедший посвящение в мужчину-воина, поскольку считалось, что теперь он может надежно защитить свою семью. Более того, чем более удачным был охотник, тем у него появлялось больше шансов жепиться на самой лучшей представительнице племени из местной аристократии. Островное предание гласило, что «ни один юноша-аристократ не отважится ухаживать за знатной даякской девушкой, если не бросит к ногам избранницы сетку, полную человеческих черепов»{384}. Иными словами, добытые женихом черепа использовались в качестве свадебного подарка для своей избранницы. Фактически сами женщины подстрекали мужчин на добычу головы (черепа).

История, произошедшая на Борнео в 1880 году, весьма показательна. Один восемнадцатилетний юноша не мог жениться на девушке, потому что ему не хватало смелости добыть драгоценный трофей. На выручку пришли его друзья, предложившие обезглавить китайского торговца, а его голову сварить, чтобы никто не догадался о ее владельце. Юноши попросились к чужестранцу на ночлег, и тот впустил их в свой дом. Вскоре китаец догадался, какая участь ему уготована, и позвал на помощь соседей. Односельчане сбежались на вопли и спасли несчастного от гибели, а незадачливым охотникам пришлось срочно ретироваться. История умалчивает, женился ли этот даяк, или невеста сочла его недостойным претендентом.

Охота за черепами у даяков, как и у асматов (индонезийских папуасов), была тесно связана с их религиозными воззрениями, согласно которым любое значительное событие так или иначе нарушает установленное космическое равновесие. Чтобы его восстановить, необходимо добыть череп. Если у вождя племени рождался сын, то не получал имени до тех пор, пока счастливый отец не добывал человеческую голову (обычай, сходный с папуасами маринд-аним). Если вождь умирал, требовалась новая жертва, душа которой должна была прислуживать вождю в загробном мире. Любое неблагоприятное пророчество для вождя или потенциальная угроза для жизни племени могла быть предотвращена только при помощи добытого черепа{385}. Безусловно, и сам предводитель племени являлся обладателем большого количества черепов и успешным военным лидером, который имел право устраивать определенные празднества. Даяки верили, что отделенные от тел человеческие головы продолжают жить. Среди обитавших на побережье «морских» даяков (ибанов) существовал следующий обычай: добытую в бою и доставленную по морю голову заворачивали в пальмовые листья. На протяжении нескольких месяцев она служила предметом глубокого религиозного поклонения: череп «кормили» вкусной едой, вставляли в рот прикуренные сигары, умоляли «привести» за собой своих друзей, словом, относились как к приемному сыну племени{386}. Человеческие головы требовались для похоронных обрядов в случае смерти родственника, совершения свадебной церемонии или для принесения жертвы духам в случае строительства новой деревни. Тесная связь между охотой за головами и человеческим жертвоприношением видна в том, что экспедиции за головами на острове Борнео часто предпринимались для того, чтобы обеспечить необходимое количество жертв. Согласно поверью даяков, того, кто преуспел в убийстве врагов и добыче их голов, ждала легкая жизнь после смерти.

Подобно маринд-аним, экспедиции за черепами у даяков тщательно планировались, производилась разведка, тщательно изучались обычаи соседних племен. Нападение производилось обычно на рассвете, чтобы застать иноплеменников врасплох, и они не могли оказать достойного сопротивления. Бросая на соломенные крыши «огненные шары», они поджигали хижины. Яркое пламя позволяло различать мужчин и женщин, что являлось важным фактором, поскольку почти всех представителей сильного пола немедленно убивали, а их отрубленные головы даяки с триумфом доставляли в деревню. Впрочем, иногда захваченных в плен мужчин держали в качестве рабов до того момента, когда потребуются их головы.

После отсечения головы из нее извлекали мозг, а череп определенное время держали над огнем. Пожалуй, единственным отличием сложного церемониала охоты даяков от маринд-аним было в том, что добытые трофеи они не подвешивали в особом ритуальном жилище, а складывали в корзины, доставая их по большим праздникам. Возможно, коллекции некоторых воинов достигали нескольких сотен черепов.

Традиция охоты за головами среди племен Борнео постепенно перестала практиковаться в результате вмешательства извне. В 1839 году на острове появился англичанин Джеймс Брук, который помог султану Брунея за определенные привилегии уладить местные конфликты, в том числе подавить мятеж даяков. В 1842 году он основал на Калимантане город Кучшщ что положило начало вековому правлению династии Белых Раджей, с успехом прививавших даякским племенам цивилизованное поведение.

Впрочем, на некоторое время коренным обитателям Борнео вновь «разрешили» вернуться к древнему охотничьему обычаю. Во время Второй мировой войны австралийские и британские специальные оперативники преобразовали некоторые из внутренних племен даяков в настоящую армию охотников за головами численностью примерно тысяча человек. На стороне союзников они выступили после того, как испытали на себе жестокое обращение со стороны японцев. Экзотической армии сопутствовал боевой успех: даяки убили или захватили в плен около 1500 японских солдат.

Один из представителей воинственных племен Калимантана охарактеризовал традицию охоты за головами так: «Этот обычай не является ужасным. Это древний обычай, хороший милосердный обычай, завещанный нам нашими отцами и отцами наших отцов; он дает нам благословение богов, хорошие урожаи и отводит от нас боль и болезни. Те, кто когда-то были нашими врагами, таким образом становятся нашими защитниками, нашими друзьями, нашими благодетелями»{387}.

Одно из самых свирепых племен Южной Америки, поселившееся в амазонских джунглях Эквадора, — хиваро (хибаро). Все мужчины этого племени — охотники за человеческими головами, однако в качестве трофея их интересуют не черепа, а только мягкие ткани головы{388}. У хиваро существует особая технология их консервации. По их представлениям, высушенные головы (тсантса) придают охотнику силу убитого неприятеля. Но не все так просто.

Препарирование производится под строгим надзором знахарей. Мягкие ткани нагревают в специальном настое для уменьшения размера, наполняют горячим песком, вылепляют прежние черты лица и для большего эффекта украшают перьями. Этот обычай появился из-за убеждения индейцев-хиваро в том, что если не подвергнуть голову врага такой обработке, душа убитого превратится в злого духа. Чтобы не допустить побега мстительной души, все отверстия в голове (веки, губы, ноздри) тщательно запечатывались{389}.

Несмотря на то что процедура требовала столько времени и усилий, хиваро продолжали практиковать древний охотничий обычай. Почему? Дело в том, что, согласно их убеждениям, для того, чтобы долго жить, человек должен обрести так называемую душу «аратум». Если он этого сумеет достичь, то умрет только от неизлечимой болезни. Воин может завладеть «аратумом», встретив в джунглях видение, для чего необходимо употребить галлюциногенные препараты. Под их воздействием хиваро испытывает непреодолимое желание убивать, но когда совершает убийство человека, теряет душу «аратум». Такой вот парадокс.

В первую ночь после убийства врага воины пьют наркотическую настойку для продолжительного пребывания в состоянии радостной эйфории. После этого охотник, добывший голову, уединяется на три дня, чтобы пройти процедуру «очищения». С этой целью знахарь вливает ему в ноздри табачный сок, чтобы защитить от воздействия злых духов{390}. Во время совершения обряда высушенная голова все время лежала на щите перед хижиной воина, после его завершения знахарь велел воину прикоснуться к волосам и произносил заклинание.

Для индейцев-хиваро реальный мир — это мир иллюзий и галлюцинаций, реальность — это мир, который он ощущает под воздействием наркотиков. Познание этой «реальности» является для любого хиваро настолько важным, что галлюциногенные препараты в малых дозах дают даже младенцам и охотничьим собакам.

Как уже отмечалось выше, охоту за головами практиковали многие австронезийские народы в Юго-Восточной Азии и на островах Тихого океана. Эта традиция в то или иное время существовала у большинства народов Меланезии, в том числе на Новой Гвинее. В 1901 году на острове Гоарибари в заливе Папуа миссионер Гарри Даней обнаружил 10 000 черепов в «длинных домах» острова. Применительно к Юго-Восточной Азии в антропологической литературе описаны как практиковавшие охоту за головами народы муруты, илонгоны, ибаны{391}, даяки, бераваны, вала и маррупондо.

Группа племен ва (брао, плао), обитающие по обе стороны мьянманско-китайской границы, — одни из древнейших обитателей Индокитайского полуострова{392}. За их при-верженность к охоте за головами вплоть до 70-х годов прошлого века они были известны как «дикие ва». Согласно их верованиям, два мифических предка Я Хтоум и Я Хтай завещали своим потомкам всегда иметь в поселении человеческий череп, без которого невозможно мирное существование, изобилие и хорошие урожаи. Это предписание всегда строго выполнялось. Череп выступал в качестве надежной защиты от злых духов, которые могут истребить всех членов племени или выпить всю воду, являлся гарантом плодородия. Его утрата сулила большие беды: предкам было стыдно за своих потомков и они могли на них разгневаться.

В штате Ассам Северо-Восточной Индии все народы, живущие к югу от реки Брахмапутры, — гари, кхаси, нага и куки, а также мизо с Лусейских холмов, — когда-то практиковали охоту за головами (черепами). У нага добытые в бою трофеи выставлялись на бамбуковых шестах. Когда мягкие ткани головы полностью истлевали, череп украшали парой рогов буйвола и вывешивали на стене в ритуальном строении или в доме наставника. Многие из воинов нага до сих пор имеют на телах знаки отличия (татуировки) успешного охотника. У восточных нага мужчина не мог жениться, пока не получал права детально татуировать лицо, а это право не давалось до тех пор, пока он не участвовал в какой-либо экспедиции, где были добыты черепа или скальпы. Охотники носили специальные украшения: воротник «канентали» после первой добытой головы, воротник из клыков кабана — после второй, фартук, покрытый ракушками каури, — после третьей. По особым торжественным датам и большим праздникам мужчина мог повесить на эту одежду гроздь добытых им голов, и на него смотрели как на великого воина.

Среди племен западных индийцев (ангами) никто не мог претендовать на toga virilis (клетчатый орнамент из ракушек каури), пока не добудет голову врага, а в некоторых селениях мужчинам, не обладавшим таким орнаментом, было запрещено жениться.

Своеобразным индикатором мужества считается добытая голова и среди племен Юго-Восточной Бенгалии. Успешные охотники индийского племени ао нага (Восточный Ассам) также носили в качестве отличительных украшений воротники из кабаньих клыков. Добытые трофеи выставлялись на всеобщее обозрение в специальных постройках (моронгах). В некоторых случаях черепа приколачивали к большому священному дереву в центре поселения. Подобрать головы соплеменников, павших в битве, считалось большой честью.

Взамен приношений, которые делались добытым головам (черепам), победители ожидали получить определенные привилегии. Нага и соседние племена ставили около добытых трофеев еду и питье, чтобы они не преследовали своих победителей, а с миром отправлялись в город мертвых.

Западноафриканские тантале вычищали добытые головы и укладывали их в небольшие земляные горшки. В качестве приношения туда же с молитвой помещалось и маленькое зернышко, после чего сосуд закрывали и закапывали. Мужчина не мог жениться, пока не становился обладателем охотничьего трофея.

Фанг (Габон) делали приношения захваченным черепам, обращаясь к ним с молитвой по имени. Охотники верили, что их молитвы всегда будут услышаны, и с помощью неприятельских черепов они смогут получить женщин, оружие, скот или продукты.

Головы (черепа) считались очень ценным имуществом среди нигерийских охотников, поскольку считалось, что в них обитают духи убитых, которыми можно руководить и которые вынуждены «благословлять» своих обладателей. После процедуры препарирования их привязывали к шестам, которые устанавливали на земле. Почетные трофеи передавались из поколения в поколение. Считалось, что мужчина не достиг состояния полного взросления, пока не добыл голову врага.

Племена, живущие в Чинских горах (северо-запад Мьянмы), размещали головы на шестах за пределами деревни, поскольку испытывали страх, что духи мертвых будут преследовать деревню и ее жителей, если головы будут храниться внутри поселения.

Охота за головами велась как способами, которые условно можно назвать рыцарскими, так и абсолютно вероломными методами. Так, во время конфликтов племен Торресова пролива один воин мог сражаться только с одним противником, а потому победа и череп убитого принадлежали только ему.

У восточно-африканского племени батока древняя воинская традиция переросла в нечто иное. Чтобы угодить своему вождю, туземец выслеживал и обезглавливал иноплеменника в глухом безлюдном месте, и такая голова также считалась трофеем. Различные вожди соревновались друг с другом — у кого из них в общинах больше черепов-трофеев. При этом жертвами нередко становились даже беззащитные женщины и дети. Варварский азарт доходил до того, что черепа становились предметом купли-продажи.

В результате ведения подобных войн на грани уничтожения оказались целые народы и племена.

По мнению немецкого этнографа Лео Фробениуса, культ охоты за черепами, возможно, первоначально заключал в себе высокую идею заботы об умерших родственниках, но в дальнейшем это сомнительное «рыцарство» выродилось в страсть к убийствам и послужило поводом к истреблению множества людей.

В мифологии древних индоевропейцев символизм мертвой головы приобретает еще более широкое значение, превращаясь в один из важных атрибутов сотворения Вселенной.

По мнению исследователя Ю. Шилова, изготовление сосуда для ритуального напитка из головы врага — сугубо индоевропейский обычай, известный со времен неолита{393}. Он засвидетельствован в эддическую эпоху у скандинавов{394}.

Существует косвенное свидетельство путешественника Ибн Фадлана о том, что по рассечении тела жертвенного животного его голова вывешивалась на кол в ограде капища{395}.

Сходные по значению обряды повторяются у разных народов. Жертвоприношение такого рода символически воспроизводит творение Вселенной из жертвы Первосущества. Голова (череп), символизирующая небо, укрепляется на дереве, шесте, копье — символах axis mundi. Миф о творении-жертве мы находим у евразийских народов — от Исландии (Имир) до Китая (Пань Гу){396}. Обычай зафиксирован также среди индоевропейцев-фракийцев, семитов-ассирийцев, финноугров-удмуртов. Уподобление же поверженного противника жертвенному животному встречается еще в гимнах Ригвсды («жертвенным животным лежит тот, кто мнил себя мудрым», VII, 18, 8).

Наиболее полное соответствие обряду мы находим у балтийских славян: епископа Иоанна Мекленбургского в XI в. разрубили на части, а голову на копье принесли в языческий храм{397}.

У скандинавов в историческое время мы почти не находим следов такого рода обрядов, хотя все предпосылки для него в виде мифа о Творении-Жертве и небе — голове Жертвы («небом стал череп холодного турса»), существуют{398}. Между тем магические обряды в их среде оказались очень устойчивы: на гравюре к сочинению Олауса Магнуса в 1555 году изображены колдун и ведьма, вызывающие губящий корабли шторм на море. В руках у колдуна шест с черепом животного, обращенным на гибнущие суда{399}.

У норманнов такая форма человеческого жертвоприношения не зафиксирована. Голова животного на шесте появляется в источниках эпохи викингов единственный раз — в ритуале наведения порчи{400}.

Сложнее реконструировать семантику человеческой жертвы Тору, описанной Дудоном Квинтилианским: череп жертвы разбивается ударом бычьего ярма, а кровью из рассеченного горла окропляют головы участников обряда{401}. Очевидно, что она не имеет с вышеуказанным обрядом жертвенной головы (черепом) ничего общего. Заметную роль охоты за черепами в культе язычников-славян подтверждают и археологические источники{402}, и письменные («Голов желает наш Прилегала», Послание епископа Адельгота (1108){403}. Культ головы (черепа) жертвы у самых разных славянских народов находит также подтверждение в данных этнографии. При этом оберегом служит голова животного на шесте или укрепленная над оградой жилища{404}. В источниках отмечена «охота за черепами» родственных славянам западных балтов, семигалов. После удачной засады на возвращавшихся из похода на эстонцев литвинов семигалы увезли с поля боя полные сани отрубленных голов вражеских воинов и их эстонских пленных{405}.

Череп жертвы, из которого изготавливалась чаша, ритуально отождествлялся с небом — источником всяческих благ и вместилищем богов. Таким образом, испивавший из ритуальной чаши-черепа приобщался благодати неба и высшего мира.

В воинских обрядах кельтов культу человеческого черепа отводилось центральное место. Черепа не только вывешивались у входа в святилище, но и служили в качестве украшения жилищ. Число подвешенных черепов на поясе кельтского воина было своеобразным показателем его доблести. Череп считался не только символом победы над врагом, но также средством защиты победителя от воздействия потусторонних сил. Согласно поверьям кельтов, мистическая сила, заключенная в голове, продолжает и после смерти побежденного служить его победителю. Часто черепа оправлялись в золото или серебро и из них делались сосуды для питья{406}.

Кельтские всадники шли в бой, прикрепив головы на копья и упряжь лошадей. Когда вождь кельтов убивал предводителя вражеского войска, он отрезал ему голову и преподносил ее храму. Позже череп использовался как священный кубок в различных ритуалах{407}. Так, например, кельтское племя боев участвовало в боях под командованием Ганнибала во Второй Пунической войне, где во время лесной засады были разгромлены легионы римского полководца Луция Постумия Альбина, а он сам убит. Доспехи именитого поверженного врага была с торжеством внесены в храм, а его череп оправлен в золото и использовался как жертвенная чаша при различных ритуальных действиях, о чем свидетельствует римский историк Тит Ливий{408}.

Смертельно раненному соратнику кельты также отрубали голову, чтобы он не попал в руки врага. Головы менее знатных врагов прибивались на жилищах, как это делают охотники с головами убитых животных. Между тем черепа проявивших в бою воинскую доблесть вываривались в масле и бережно хранились в сундуках.

Юноша подвергался обрядам инициации только тогда, когда добывал первый кровавый трофей в виде головы врага (им мог быть даже кельт из другого, враждебного клана), доказав этим, что он уже созрел для воинской деятельности. В кельтской иконографии часто встречается мотив «спящей головы» или маски умершего с закрытыми глазами, полуоткрытыми устами и застывшей усмешкой. Эти маски обнаружены на мечах и украшениях, и археологи считали еще недавно, что, подобно маскам Медузы в эллинской иконографии, они должны были беречь владельца от «дурного глаза». Современные исследователи пришли к выводу, что значение кельтских масок было гораздо шире — они связаны с обрядами инициации, во время которых добытую юношей голову врага препарировали, чтобы поместить се в специальный ящик, устанавливаемый в доме или святилище. Так, во Франции в санктуариях обнаружены три таких ящика с препарированными черепами{409}.

Воинские обряды кельтов имели прямые аналогии с обрядами славян, римлян, а также древнегреческих ахейцев и народов Индии. С культом черепов у кельтов, как у скифов и других племен, был связан и обрядовый каннибализм.

Между тем культ черепа не был общим для всех арийских народов и племен. Так, например, древние славяне относились к нему весьма отрицательно, что во многом было обусловлено враждой с племенем сарматов. На протяжении с I но III в. н.э. в обычаях этого воинственного соседа было вывешивать черепа поверженных врагов на кольях своих заборов и жилищ. И это при том, что женщины в племени выполняли заметную роль и нередко становились вождями и жрицами.

Некоторые британские ученые, анализируя археологические находки II века новой эры, пришли к выводу, что сами римляне, подобно кельтам, практиковали в Древней Британии человеческие жертвоприношения и охоту за черепами. Так, было найдено десять скелетов, относящихся ко времени оккупации Британии римлянами и носящих следы насильственной смерти, с последующим отделением головы. Черепа лежали возле стоп скелетов, между ног или были пристроены сводами книзу на плечах. Приписывание этих обрядов римлянам делается на том основании, что якобы эти находки были сделаны на территории храмов, посвященных римским богам. Однако в данном случае речь, по всей видимости, идет не о римской «кровожадности», а о перенесении коренным населением Британии местных культовых практик на религиозные формы завоевателей, чье культурное влияние неоспоримо. В данном случае следует учитывать и другой фактор. На всем протяжении человеческой истории воины, в силу близости к смерти на войне, так или иначе проявляли интерес к ее символам. Однако это обстоятельство ещё не подразумевает постоянное использование черепа в воинских ритуалах или в геральдике римских легионеров. Поэтому мнение о том, что римские легионы в годы правления императора Трояна были привержены культу охоты за черепами или практиковали человеческие жертвоприношения следует считать весьма спорным.

Между тем сами римляне утверждали, что галльские воины пили воду из черепов только что убитых врагов, наскоро вынимая из них окровавленный мозг. Римский историк Аммиан Марцеллин утверждал, что эти племена приносили пленных в жертву Беллоне и Марсу, а из обработанных черепов убитых пили человеческую кровь{410}.

Согласно свидетельству другого римского историка, Луция Аннея Флора, изготовление чаш для питья из человеческих черепов практиковалось и в племенах фригийцев{411}.

Культ черепа играл заметную роль и в воинских обрядах скифских племен: они пили кровь первого убитого врага, предъявляли головы врагов королю при требовании своей доли добычи, использовали скальпы как платки, шили из них юбки и украшали черепа.

В основе этих на первый взгляд варварских обычаев лежит представление о том, что голова являет собой бессмертный божественный дар. Именно в ней были заложены данные человеку способности и смысл его жизни, которые победитель хотел перенести на себя для защиты и противодействия несчастью. С этой целью черепа поверженных врагов вешали на гривы лошадей или бальзамировали, разрезали на амулеты, чеканили на монетах и оружии, ими украшали фасады культовых мест и входы в храмы — особенно если речь шла о головах очень знатных и влиятельных людей.

Как известно, со своими личными врагами скифы долго не церемонились. Если скиф совершал убийство, иногда даже своего соседа или родственника, он распиливал его череп. Верхняя часть черепа тщательно вычищалась и вымывалась, после чего из нее делалась чаша для питья. Для этого половинку черепа обтягивали сыромятной кожей, а богатые скифы украшали ее сверху золотыми или серебряными пластинами, о чем упоминает Геродот{412}. В праздничные дни такие чаши вынимались из хранилищ и выставлялись перед гостями, чтобы напомнить им, что у хозяина было множество врагов, но всех их ему удалось одолеть. Тем самым он предупреждал своих гостей, что с ним лучше не ссориться.

Тавры (греч. Tαύροι, Tαΰροι) — народ, населявший в древности горные и предгорные районы Таврики (нынешний Крым). Аммиан Марцеллин сообщал, что для принесения жертв богине Деве (Орсилохе) они закалывали пленников, а их головы прибивали на стены храма «как вечные памятники славным деяниям»{413}.

Описание некоторых сторон культовой практики тавров дает и Геродот: «Они приносят в жертву богине Деве потерпевших кораблекрушение или захваченных в открытом море эллинов. В святилище Девы головы жертв прибивают к столбам, а тела сбрасывают с утеса или, по другим сведениям, предают земле. Головы пленных врагов, насаженные на длинные шесты и выставленные над домами, становятся стражами жилища. Живут тавры грабежами и войной»{414}.

Возможно, состояние войны само по себе имело у тавров некий сакральный, магический смысл, было неотъемлемой частью их культовой системы. Не исключено, что главной целью военных действий для них, как и для представителей упомянутых выше средневековых Центральноамериканских цивилизаций, являлся захват пленников для совершения обряда жертвоприношения. По словам Й. Хейзинги, в определенных архаических формах «войну ведут для того, чтобы через испытания победой либо поражением добиться от богов освященного решения (своей судьбы)»{415}.

В германских племенах черепа поверженных врагов в качестве воинских трофеев прибивались к стволам деревьев, что символизировало доблесть и гордость за одержанные победы. Лангобардский король Альбоин, одолевший в 567 году войско гепидов, велел изготовить из черепа убитого им короля Кунимунда бокал — «скала» или по-латински «patera»{416}.

В 811 году в битве при Вырбишском проходе столкнулись войска византийского императора Никифора I и болгарского хана Крума. Убитому императору отрезали голову и посадили ее на кол. По одной из версий, перед этим трофеем хан Крум принял парад своих войск. После этого из черепа византийского правителя был изготовлен кубок, отделанный серебром, из которого хан пил на пирах со славянскими вождями-соратниками{417}. Не стоит видеть в эпизоде некое «тюркское» влияние{418}. Как известно, Крум принял титул князя взамен прежнего «хан сюбиги», сидел за одним столом со славянскими старейшинами, посылал в Константинополь от своего имени славянина Драгомира{419}.

Отметим, что чаши-черепа встречаются лишь у тех тюрко-монгольских племен, в чьем этногенезе присутствует существенный индоевропейский, сармато-аланский элемент (печенеги, болгары){420}, или у тех, кто принял пришедший из Индии тантрический буддизм. У монголов и калмыков такая чаша называется «габала» — явное заимствование из санскрита.

Изготовление чага из голов именитых поверженных врагов практиковалось и в других частях света, например среди персов, хуннов и др. Возможно, это свидетельствует о том, что в представлениях древних воинских племен череп был связан с плодовитостью, так как он возвращает мужскую силу, храбрость, доблесть убитого тому, кто пьет из его «головы». В этом случае череп, по всей видимости, выступает как своего рода символ обновления.

Олег Вовк подчеркивает, что тенденция отношения к черепам как к трофеям, наводящим ужас на противника, особенно ярко проявилась в Средние века. С этой целью их насаживали на колья, помещали в железные клетки или выставляли у городских ворот. Историческую «пальму первенства» в этом жутком состязании завоевала армия монгольского правителя Тимура (Тамерлана), о чем будет рассказано ниже.


ГЛАВА ВТОРАЯ.

В ВОИНСКИХ ФОРМИРОВАНИЯХ РОССИИ

Свидетельство о гибели знаменитого русского князя Святослава Игоревича мы находим в Лаврентьевской летописи: «И напал на него Куря, князь печенежский; и убили Святослава, и отрезали голову его, и сделали из черепа чашу, оковав череп (серебром или золотом — мнения исследователей разделяются. — Авт.), и после пили из него»{421}. Этот варварский, с точки зрения современных гуманистов, обычай считался у печенегов священным и являлся знаком высшего уважения к павшему. Сами печенеги были потомками остатков арийских племен скифов и сарматов, которые под влиянием тюрок-кочевников утратили родной язык, стали говорить по-тюркски, но сохранили прежние арийские обычаи.

Впрочем, воины Святослава и сами были не прочь использовать голову врага в качестве почетного трофея. Так, приняв родственника императора Иоанна Цимисхия Иоанна Куркуаса за самого императора, ратники разрубили его на куски, а голову, надетую на копье, выставили на следующий день на башне своей крепости. При этом они кричали, что поступили «с владыкой ромеев, как с жертвенным животным»{422}. В этих словах раскрывается подоплека поведения — если речь идет не о поединке, добычей становится голова «царища» — предводителя врагов, соответствующего «владыке ромеев».

Ни один источник не говорит о сохранении этих обрядов после крещения Руси в 988 году, в том числе в княжеско-дружинной среде, ставшей носителем и проводником христианства на Руси. И хотя многие языческие по происхождению обычаи продолжали бытовать долгое время и в ней, но уже не в таких крайних формах. Из воинского трофея череп превратился в глубокий духовный символ.

Использованию «адамовой головы» в качестве воинского символа в России придавалось большое духовное значение, напрямую связанное с православной традицией. По одной из версий, именно с воинских ополчений, в которых выступали монахи, не носившие доспехов и на одеяниях которых были череп и кости, можно считать рождение «черной сотни» (известно, что монах в простонародье на Руси назывался «чернец»). Поединок инока Пересвета с Челубеем (Темир-мурзой) является, пожалуй, одним из самых ярких примеров совмещения воинской и христианской традиций. Согласно легенде, получив благословение на бой от игумена преп. Сергия Радонежского, монах выходит из схимы, берет в руки оружие и погибает, поразив своего противника в личном поединке на поле боя. Это символизировало собой не только победу над врагом Веры и Отечества, но и одновременно служило выражением наивысшей христианской любви через «положение души своей за други своя».

Заслуживает внимания и другой, менее известный, но важный эпизод Куликовской битвы. Во время сражения «адамова голова» присутствовала на черном знамени Засадного полка князя Владимира Андреевича Храброго, двоюродного брата князя Дмитрия Ивановича. Именно его ратники решили исход битвы — когда верх начали брать превосходящие силы Мамая, ордынцы получили неожиданный удар с тыла и были обращены в бегство.

Другой пример использования символики смерти русским воинством зафиксирован во времена правления Ивана Грозного. В 1572 году в районе Серпухова состоялось Молодинское сражение, сыгравшее существенную роль в истории борьбы России с Крымским ханством в XVI в. Результатом битвы явился разгром огромного татарского войска Девлета I Гирея (снабженного ко всему прочему турецкой осадной артиллерией) русскими войсками под командованием князя Михаила Воротынского. В боях отличился передовой полк опричного воеводы князя Дмитрия Ивановича Хворостинина. Знамя опричников украшала «адамова голова»{423}.

Во времена правления Петра Первого череп, как один из главных символов русской воинской доблести, был на десятилетия предан забвению. Это во многом объясняется тем обстоятельством, что прежние боевые стяги были заменены новым знаменем Российской империи, прототипом которого выступил голландский торговый флаг.

С началом Отечественной войны 1812 года символика смерти появляется в одном из конных полков Петербургского ополчения, носившего название «Смертоносный» или «Безсмертный». На головных уборах чинов этой ополченской части крепился серебряный череп над скрещенными костями. Во время заградительных заграничных походов 1813—1814 годов русские воины принимали участие в совместных сражениях с пруссаками. С этого времени регулярный Александрийский 5-й гусарский полк русской кавалерии начинает неофициально использовать символику смерти. Известен легендарный эпизод, когда прусский фельдмаршал Георг Леберехт фон Блюхер, перепутав своих лейб-гусар с александрийцами, подъехал к последним и поприветствовал их, как Гусар Смерти, на что командир полка князь Мадатов возразил, что они — не Гусары Смерти, но Бессмертные Гусары.

Черепа и кости использовались александрийцами повсеместно, например на серебряных стаканах для вина, ножах, вилках, ложках, солонках, пепельницах, тарелках. Ткаными черепами были украшены скатерти и салфетки. Серебряные канделябры располагались на черепах вместо ножек. Две большие братины на подносах с факсимиле изображали черепа со сложенными костями вместо подставок. Одна из этих братин, вмещавшая четыре бутылки шампанского, по завещанию бывшего бригадного генерала маркиза де Траверсе (кирасир Его Величества), была ценным даром собранию, а другая, вмещающая две бутылки, была приобретена офицерами полка.

На балконе офицерского собрания, выходящем в городской парк в г. Калише, находился большой металлический череп. В его глазных впадинах с вечера светились электрические лампочки, освещая прилегавшую площадку.

И лишь в начале XX в. император Николай II официально установил для гусарского полка герб на головных уборах в виде черепа и костей. Полковой знак александрийцев утвержден 1 октября 1913 года в память столетнего юбилея полка и представляет собой черный эмалевый Мальтийский крест с белым ободком и белыми гусарскими узлами на концах. На центр наложен белый череп над скрещенными костями. Форма знака в виде Мальтийского креста выбрана в память о царствовании Павла I, когда полк был переименован в гусарский. Для изготовления офицерских знаков могли использовать серебро, «адамова голова» иногда делалась из кости. Солдатский знак некрашеный, белого металла. Череп был или нарисован белой краской, или накладной металлический{424}.

По версии Вольфганга Акунова, во время сербско-турецкой войны 1876 года русско-черногорский Легион смерти под командованием поручика Кирилова сражался под черным знаменем с белым черепом и костями (впоследствии эту традицию переняли сербские партизаны-четники){425}.

В других русских воинских формированиях «адамову голову» можно было повстречать на тульях фуражек офицеров 4-го гусарского Мариупольского полка, а также на черном полковом флаге участвовавшего в покорении Кавказа 17-го Донского казачьего полка генерала Бакланова{426}. В 1914 году казаки получили официальное право на использование черепа и костей в качестве воинской символики. Металлическое изображение «адамовой головы» помещалось под кокардой. По легенде, монахини одного из православных монастырей прислали генералу в подарок черный шелковый значок, на котором серебром были вышиты череп и кости вместе с заключительными словами из православного Символа Веры: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь».

Однако наибольшее распространение в частях русской армии символ «адамовой головы» получил во время Первой мировой войны. На проекте георгиевской планки знака отличия для летчиков, сбивших вражеские аэропланы, серебряные черепа обозначали единицы, а золотые — десятки единиц уничтоженной техники.

Символика смерти использовалась легионом Украинских сечевых стрельцов, воевавшим в составе армии Австро-Венгерской империи. Известны примеры использования «мертвой головы» на боевых машинах и воздушной технике в украинских воинских формированиях.

После Февральской революции и уничтожения монархии Временное правительство, во избежание военного хаоса на фронте, приступило к созданию ударных частей. По мнению исследователя Дмитрия Иванова, многие современники — такие, как генералы А. Деникин и А. Будберг, — склонны были видеть в различных «революционных» воинских формированиях симптомы одноименного разложения армии. Советские историки, напротив, однозначно рассматривали их как «боевые силы контрреволюции» и предшественников Белой гвардии. Своей воинской отвагой среди подобных частей прославился отряд генерала Лавра Корнилова, который отчаянно пытался спасти честь погибающей русской армии. Череп и кости украшали не только знамена, но и кокарды, погоны, знаки отличия и шевроны ударников, а также бронетехнику и авиатехнику. Девизом батальонов стал «Россия или смерть!», который вскоре получил повсеместное распространение. А. Алексеев констатирует: «Этим они утверждали свою духовную преемственность с давно отошедшими к Богу монахами и подвижниками земли Русской, показывая врагам, что дороже Бога и России нет ничего на свете. Череп с костями на знамени и шевронах русских офицеров означают не готовность тут же умереть, неважно за что, а воинскую доблесть, силу Духа и победу его над смертью»{427}. Исследователь А. Дерябин утверждает, что черный цвет униформы в сочетании с символикой смерти также использовался не случайно, а символизировал траур по Родине{428}.

Единой установленной для всех ударных частей символики не существовало, и вопрос о внешних отличиях решался автономно. Согласно данным архивного документа от 28 мая 1917 года, из добровольцев армий Юго-Западного фронта были организованы «бригады смерти», выполнявшие функции штурмовых батальонов. Есть основания считать, что на красную нарукавную повязку военнослужащих этих бригад наносился белой краской особый отличительный знак — череп с перекрещенными костями{429}. 8 июля 1917 года верховный главнокомандующий А. Брусилов выпустил знаменитый приказ № 578, установивший окончательную форму армейских частей смерти в виде красно-черного угла (шеврона) на рукаве и «адамовой головы» с лавровым венком и скрещенными мечами. Значки с символикой смерти были двух типов: «офицерам… присвоены знаки на головные уборы золоченые, а солдатам белые… потому, что при условиях боевой жизни в окопах иначе трудно отличить офицерские чины».

К моменту октябрьского переворота по спискам Всероссийского военного союза насчитывалось 312 кадровых частей смерти, личный состав которых превышал 600 000 человек. Неудивительно, что в военных кругах серьезно обсуждался вопрос о создании «армии смерти»{430}.

Среди русских воинских формирований, использовавших «адамову голову», следует отметить отряды Пупина, анненковцев, Западную Добровольческую армию генерала князя Бермондт-Авалова, Русский корпус барона Врангеля{431}, отряды атамана Булак-Балаховича, ударные части и соединения вооруженных сил адмирала Колчака (Сибирская штурмовая бригада полковника Пепеляева, бессмертный полк генерала Гайды){432}, Железную бригаду Чехословацкого корпуса, конный дивизион полковника Гершельмана и др.

Несомненно, использование символики смерти было овеяно ореолом рыцарской романтики:

Черные погоны с кантом белоснежным,

Угол черно-красный — символ боевой…

Шапочка-залетка, смелость, ясность взгляда,

Мертвый череп — клятва биться до конца{433}.

В 1919 году на Украине действовало уникальное воинское формирование — полк Черных Запорожцев. Это была самая боевая, крупная и профессионально подготовленная кавалерийская часть Украинской народной армии, имевшая, по разным оценкам, 300—400 сабель, 200—400 штыков и даже собственную батарею из одного-двух орудий{434}. Традиционное обмундирование для бойцов включало черные короткие жупаны, галифе и смушковые шапки с длинными черными шлыками (хвостами), которые обрамлялись символикой смерти. В подавляющем большинстве «черношлычники» (прозвище, введенное в оборот советскими публицистами. — Авт.) были либо казаками, либо кавалеристами старой русской армии и отменно зарекомендовали себя в боях. После сентября 1919 года Черные Запорожцы не брали в плен не только командиров и комиссаров РККА, но и белогвардейцев, после инцидента с расправой над их несколькими соратниками. Провинившиеся бойцы отправлялись в Пластунский курень (батальон) полка, считавшийся штрафным{435}.

Исследователь Константин Гломозда описывает знамя Черных Запорожцев как черный значок со скошенным краем с изображением на лицевой стороне трезубца с надписью «1-й конный полк Чёрных Запорожцев». На обратной стороне знамени был изображен череп с костями и надписью «Украина или смерть». Между тем ни сотник Борис Монкевич, ни командир полка Петро Дяченко в своих мемуарах об изображениях знамени не сообщают.

Отметим, что похожее знамя использовали украинские повстанцы в Холодном Яру в 1921—1923 годах{436}.

Во время Гражданской войны «мертвую голову» в качестве воинской символики использовали бойцы вооруженных сил Белорусской Народной Республики.

Стоит упомянуть и об использовании «адамовой головы» частями красноармейцев и анархистскими отрядами Нестора Махно. В этом случае имеет место намеренное искажение подлинного значения использования символа в воинской традиции и придание ему зловещего характера смерти и разрушения. Очевидно, с этой целью на авиационной технике РККА изображались черные кошки, демоны и прочие атрибуты нечистой силы (например, 13-й Казанский авиаотряд РККА носил название «Чертова дюжина»). Черепа и кости на большевистских знаменах, под которыми претворялся в жизнь красный террор, символизировали отнюдь не готовность красноармейцев пожертвовать жизнью в сражении с врагами «социалистической родины». В данном случае речь шла о принесении смерти врагам «мирового пролетариата»: «буржуям», монархистам, помещикам и прочей «контре». Повстанцы батьки Махно, на отдельных знаменах которых также присутствовала «адамова голова», оправдывали свою борьбу другим сомнительным лозунгом — «добычей вольности трудовому народу».

Во время Второй мировой войны традицию использования символики смерти продолжили казаки XV Казачьего Кавалерийского корпуса генерала Гельмута фон Паннвица, принимавшие участие в боевых действиях на стороне нацистской Германии{437}. Знамя 1-й Русской бригады СС «Дружина» под командованием В.В. Гиль-Родионова представляло собой большое черное бархатное полотнище с вышитыми золотом черепом и костями{438}. Флаг с «адамовой головой» использовался 96-м казачьим полком, принимавшим участие в боевых действиях в Приднестровье и Абхазии.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

В ИНОСТРАННЫХ ВОИНСКИХ ФОРМИРОВАНИЯХ

Во второй половине XII в. в Иерусалиме существовал духовно-рыцарский орден Благой Смерти, воины которого носили поверх доспехов черные плащи с белым черепом и костями на правом плече{439}.

В середине XII в. в Иерусалиме из больных проказой рыцарей был сформирован эскадрон смерти или Эскадрон ожидающих благословенной дорогой смерти.

Учитывая характер страшной болезни, смерть для этих воинов была благом, причем не только в духовном смысле: они сражались до конца и никогда не отступали. Именно поэтому символом эскадрона был выбран череп с костями. Крестоносное братство было немногочисленным и более точно его можно определить как передовой отряд ордена Св. Лазаря.

В битве при Монгисаре 25 ноября 1177 г. 350—500 рыцарей и до 4 тыс. пехотинцев христианского войска разгромили армию Саладина численностью в 18—30 тыс. В сражении особенно отличились воины эскадрона смерти, атаковавшие вместе с королем силами примерно в 50 рыцарей (при поддержке 80 тамплиеров и 50 госпитальеров) конных мамлюков личной гвардии Саладина (около 1000 человек), прикрывавших ставку султана. Будущий покоритель Иерусалима и его отборные солдаты были обращены в бегство теми рыцарями, которые своей невероятной храбростью вызывали у противника панический страх. Этот эпизод сыграл ключевую роль в битве, решив се общий исход.

После смерти Балдуина IV (Балдуин IV Прокаженный — король Иерусалима с 1174 по 1185 год) орден Св. Лазаря утратил свое влияние при дворе. Новый правитель не испытывал особой симпатии к войску прокаженных, однако эскадрон смерти настолько отменно зарекомендовал себя в сражениях, что его дальнейшее участие в битвах не подвергалось никаким сомнениям. В Хатгинском сражении (1187 г.) войска Саладина взяли реванш, и эти рыцари разделили общую участь большинства христианских воинов, до конца выполнив свой долг.

Средневековое рыцарское мировоззрение четко выражает один из орденских кодексов: «Поистине неустрашимый воин и во всех отношениях себя обезопасивший тот, — кто тело облекает броней железа, а душу бронею веры. Снабженный двойным оружием он не боится ни беса, ни человека. И не страшится, конечно, смерти тот, кому смерть желанна… Верно и добровольно он стоит за Христа, и более того — он желает умереть, чтобы быть при Христе»{440}.

Между тем Лев Карсавин отмечал внутренние противоречия в идеале «рыцаря Христова»: «Такие воины — истинные воители Христовы — могут сражаться за дело Господне. Пусть убивают они врагов или гибнут сами. Им нечего бояться. Славно претерпеть смерть за Христа и не преступно убивать других за Него. Христов рыцарь убивает безгрешно и умирает со спокойной совестью. Умирая, он трудится для себя, убивая, — для Христа. Недаром носит он меч. Служитель Бога, он — каратель злых и спаситель добрых… Он мститель, служащий Христу, и защитник христианского рода…»{441}

В поэме немецкого поэта XV века Гарнира фон Зустерена мы также встречаем упоминание об использовании символики смерти средневековым рыцарством:

Вот рыцарь!

Мрачной чернотою страшен.

В руках — кровавый флаг,

Шлем черепом украшен…

С середины XVIII в. символика смерти приобрела популярность в европейских армиях. В 1740 году, во время траурной церемонии похорон короля Пруссии Фридриха-Вильгельма I, Рыцарский зал королевского дворца был задрапирован черными полотнищами с вышитыми на них серебряной нитью черепом и скрещенными костями. Изображение черепа было слегка повернуто вправо и не имело нижней челюсти. Спустя год в память о монархе были сформированы регулярные 1-й и 2-й полки Королевских лейб-гусар, носившие черную униформу (чикчиры, доломан и ментик) и черный кивер (Flugelmuetze) с выполненной в прусской манере серебряной эмблемой — черепом с костями{442}. Символике смерти придавалось особое сакральное значение, отнюдь не связанное с некой воинской бравадой, желанием выделить свою часть среди прочих или запугать противника. Более того, ее использование послужило основанием для наименования полка как «Черные Мертвоголовые гусары» («Shwarze Totenkopfhusaren»). По словам В. Акунова, в метафизическом смысле использование «мертвой головы» обозначало единство войны и смерти.

Полковая песня лейб-гусар, между прочим, содержала следующие строки:

Мы в черное одеты,

Мы кровью залиты,

На шлемах наших — черепа.

Ура! Ура!

Мы стоим непоколебимо!

Отличительным воинским символом второго полка лейб-гусар стало изображение самой смерти в образе лежащего скелета с косой и песочными часами. Употребление подобной символики смерти в европейских армиях не имеет аналогов.

Череп и кости в этих двух гусарских полках, несмотря на все реорганизации прусской, а затем и германской армий использовались не только до 1918 года, но и были унаследованы армиями Веймарской республики и Третьего рейха.

В 1809 году символика смерти появилась на триумфальном штандарте 17-го Брауншвейгского гусарского полка и 3-го батальона 92-го пехотного полка. Однако в данном случае «мертвая голова» несколько отличалась по дизайну от прусского варианта. Брауншвейгский череп был повернут в анфас, а кости располагались не за, а под черепом{443}. Черный легион герцога Брауншвейгского, сражавшийся вплоть до 1815 года с войсками Наполеона, также имел в качестве воинской эмблемы «мертвую голову».

История Черного легиона вдохновила английского художника Джона Эверта Милле на создание своей известной картины «Черный брауншвейгец» (1860), которой весьма восхищались современники. В качестве модели для картины позировала дочь знаменитого британского писателя Чарлза Диккенса{444}.

Известны примеры использования символики смерти и в других европейских воинских формированиях. В 1831 году Йозеф Зенькович сформировал легион деспе-ратов (отчаянных), состоявший из пехоты и кавалерии, который участвовал в боевых действиях против частей русских императорских войск в Польше и Литве. Легионеры носили мундиры черного цвета с нашитыми на груди белыми костями. Околыши черных фуражек также обрамляли черепа (часть легиона заменила их трофейными русскими кирасирскими касками). На плаще алого цвета на черном подбое использовались застежки в виде черепов.

Появление символики смерти в 17-м уланском полку британской армии было связано с памятью о генерале Джеймсе Вульфе, убитом в сражении у Квебека в 1759 году. В 1855 году, после атаки легкой бригады под Балаклавой, называемой также атакой в Долине Смерти, эмблема получила новое исполнение. На знаке полка череп и кости были наложены на скрещенные уланские пики, над которыми располагалась лента с надписью — «OR GLORY» (слава или смерть. — Авт.). После слияния части в 1922 году с 21-м уланским полком эмблема смерти сохранилась и в новом воинском формировании. В 1993 году оно воссоединилось с собственным Ее Величества королевы уланским полком. Символика смерти сохранилась здесь и по сей день.

На протяжении нескольких столетий «мертвая голова» — устойчивый атрибут освободительного движения Балканских государств. Во время Второй мировой войны эмблема использовалась сербскими партизанами. В девяностых годах прошлого века, когда в Боснии и Хорватии начались вооруженные столкновения с сербами, появились добровольцы, называвшие себя четниками, выступавшие под флагом с черепом и костями.

В годы Первой мировой войны «мертвая голова» (Totenkopf) стала эмблемой элитных штурмовых частей германской армии, огнеметных, химических и саперных подразделений, а также танковых батальонов. В 1916 году символ смерти был присвоен огнеметчикам лично наследным принцем в качестве высшего знака доблести, который «будет постоянно стимулировать дальнейшее повышение боевого духа, презирающего смерть»{445}. После 1918 года «мертвая голова» появилась на униформе, знаменах, наградах и знаках отличия добровольческих корпусов Веймарской Германии — фрайкоров, сражавшихся против немецких большевиков-спартаковцев, что символизировало презрение к смерти и готовность идти в своей борьбе до конца (добровольческие корпуса фон Аулока и фон Брюссова, Железная дивизия, 3-й Курляндский пехотный полк и др.). Символика смерти использовалась также на бронетехнике «черного рейхсвера».

«Тотенкопф» присутствовал и в других европейских армиях. Символику смерти использовали в военно-воздушных силах Италии, Германии, Франции, Бельгии, Польши и др. В качестве воинского символа в разных комбинациях она широко практиковалась австрийскими штурмовыми батальонами. Болгарский боевой орден «За храбрость» того же времени имел особую степень — «С черепом». Широкое распространение «мертвая голова» получила и среди итальянских «частей смерти» — «ардити» (отважные). Отметим, что подразделение личной охраны Муссолини «мушкетеры Дуче» использовало необычную эмблему «мертвой головы» — череп, наложенный на перекрещенные шпаги.

В период Гражданской войны «тотенкопф» стал эмблемой бронепоездных частей вооруженных сил Эстонии.

В советско-польской войне 1919—1920 годов участвовал польский отряд «гусар смерти», широко использовавший одноименную символику.

Иногда символика смерти использовалась в качестве личной эмблемы, как в случае с французским асом Шарлем-Евгением-Жюлем-Марией Нунгессером из 65-й истребительной эскадрильи и асом германских люфтваффе Георгом фон Хантельманом.

Традиция использования «мертвой головы» в различных воинских формированиях продолжила свое существование и во время Второй мировой войны. Что касается союзников Гитлера, то пальму первенства в использовании символики смерти можно по праву отдать итальянцам. В частности, она встречалась у морских диверсантов «X FLOTTIGLIA MAS», а также в воинских формированиях времен Итальянской социальной республики (1943—1945): черные бригады и республиканская национальная гвардия.

«Мертвая голова» встречалась на финских танках, самолетах и касках артиллеристов, ее использовали венгерские парашютисты, артиллеристы, танкисты и летчики, а также члены партии салашистов. Среди прочих союзнических формирований следует выделить Маньчжурскую армию и ее военно-воздушные силы (в том числе на самолетах летчиков-камикадзе), словенский «легион смерти», румынских летчиков, болгарских танкистов и др.

Символика «мертвой головы» активно использовалась и в армиях стран антигитлеровской коалиции. В США это были противотанковые, парашютно-пехотные подразделения, а также морские пехотинцы, летчики и моряки. Нередко символика смерти имела различные вариации, вроде устрашающих надписей типа «ангелы ада». Знак 90-й бомбардировочной группы — «мертвая голова», под которой вместо традиционных берцовых костей использовались перекрещенные бомбы.

Зафиксировано употребление символики смерти французскими, британскими и канадскими летчиками, а также бельгийскими, французскими и польскими танкистами. И здесь также не обошлось без оригинальностей: например, в одной из эскадрилий Британских Королевских ВВС повернутый в профиль череп с бомбами располагался на импровизированной игральной карте пиковой масти. «Мертвую голову» можно было встретить и в британских отрядах коммандос.

В то же время войска союзников (в основном американцы) иногда собирали черепа убитых японских солдат как личные трофеи в качестве сувениров для друзей и семьи, а также для продажи другим. Эта практика была уникальной на Тихоокеанском театре военных действий и не касалась черепов немецких или итальянских военнослужащих. В попытке прекратить глумление над погибшими командование Тихоокеанского флота в сентябре 1942 года издало распоряжение строго наказывать любого солдата, который взял часть тела врага в качестве сувенира. Однако собирание трофеев полностью так и не прекратилось, доказательством чего послужило опубликование фотографии молодой женщины в номере журнала «Life» от 22 мая 1944 года, позирующей с черепом с автографом, присланным ей от ее друга-моряка. Этот официально зафиксированный случай вызвал значительный общественный резонанс.

Символика смерти активно использовалась и военно-морскими силами различных стран, что в первую очередь связано с романтикой пиратских приключений под флагом «Веселого Роджера». Между тем моряки различных стран и по сей день не забывают' об этой старой морской традиции.

Безусловно, абсолютным лидером по использованию «тотенкопф» были немецкие воинские формирования.

По мнению отечественного историка Дмитрия Жукова, больше всего вопросов у публицистов, спекулирующих на дешевых сенсациях, возникает по поводу одной из главных эмблем СС (Schutzstaffeln) — «мертвой головы». В этом случае символика охранных отрядов зачастую рассматривается через связь с якобы изначальной «сатанинской сущностью» ведомства Генриха Гиммлера. Конечно, характер и масштаб преступлений нацизма, и в частности СС, окрашивают все, что связано с эпохой Третьего рейха, в черные тона.

Между тем появление «мертвой головы» (totenkopf) в качестве символа охранных отрядов легко объясняется тем, что большинство первых членов СС состояло во фрайкорах, боровшихся за сохранение консервативных ценностей, против большевизма и либерализма. Первоначально за основу была взята «мертвая голова» прусского образца{446}.

Члены «штабной охраны» Адольфа Гитлера в качестве своей эмблемы в 1923 году также выбрали именно «тотенкопф», используя в первое время небольшое число эмблем, оставшихся со времен Первой мировой. Когда запасы были исчерпаны, руководство СС заказало на мюнхенской фирме Дешлера большое число «мертвых голов» прежнего образца{447}.

«Мертвая голова» была, пожалуй, единственной деталью униформы СС, которая присутствовала на протяжении всей истории организации (не считая, разумеется, общепартийной свастики). Когда эсэсовцы выбрали этот символ в качестве своей эмблемы, они отнюдь не преследовали цели напугать или устрашить своих политических противников. Напротив, «мертвая голова» воспринималась в тогдашней Германии как положительный знак. По словам британского военного историка Робина Лумсдена, «немцы воспринимали мертвую голову, прежде всего, как историческую эмблему некоторых элитарных частей имперской Германии»{448}.

Подобного мнения придерживается и немецкий исследователь Гвидо Кнопп, полагая, что «эмблему мертвой головы они позаимствовали у войсковых элитных частей, так как эта эмблема в течение столетий служила знаком особенной преданности военачальнику»{449}. Между тем не стоит приписывать СС монопольного права на использование «мертвой головы». Помимо охранных отрядов символику смерти использовали в качестве своей эмблемы и некоторые части вермахта: 5-й кавалерийский и 7-й пехотный полки, авиагруппа специального назначения в люфтваффе Schleppgruppe 4 и ударная Kampfgruppe 54.

По одной из версий, в связи с тем что полки «черных гусар» продолжительное время стояли в Данциге (современном Гданьске), традицию ношения «мертвой головы» у них переняли бойцы местного народного ополчения, городская полиция и подразделения береговой охраны с одноименным названием «Данциг»{450}.

В 1934 году эмблема прусского образца появилась на штандартах танковых войск Германии. А в СС был разработан и утвержден эскиз «мертвой головы» с нижней челюстью. Новый образец также отличался большой анатомической достоверностью{451}. С этого же времени эмблема выпускалась в нескольких вариантах: с черепом, развернутым направо, налево и анфас (два последних варианта использовались реже, чем первый).

Череп (в форме штампованной алюминиевой кокарды или вышитой эмблемы) на головных уборах носили члены всех без исключения дивизий СС. Согласно исследованию отечественного историка Ивана Ковтуна, «мертвая голова» размещалась на полевом кепи «Einheitsfeldmutze», бескозырках «Kraetzchen» (для рядового состава, 1933—1934), пилотках «Feldmutzc» (с 1934.) и «Fliedermutze» (для офицерского состава — с 1939), фуражках «Schirmmutze» и беретах танкистов «Baskenmutze» (1938—1940){452}. «Мертвая голова» использовалась в качестве петлиц на воротниках курток танкистов, а в летний период — на воротниках верхних рубашек с карманами и пристегнутыми погонами{453}.

По традиции, заимствованной СС от именитых предшественников — полка «Черных Мертвоголовых гусар», спустя два века символика смерти легла в основу наименования 3-й танковой дивизии СС «Мертвая голова» (3. SS-Panzer-Division «Totenkopf»). Отечественный униформист П. Липатов утверждает, что в этом знаменитом соединении практиковалось сразу пять вариантов ношения «мертвой головы» (в том числе — на обеих петлицах).

Служащие подразделений по охране концлагерей (впоследствии 3-й танковой дивизии войск СС «Тотенкопф») вместо сдвоенных зиг-рун носили черепа на своих правых петлицах{454}. Символика смерти ассоциировалась в организации с воинским мужеством и самопожертвованием, а в политическом отношении с борьбой против большевизма и либерализма.

«Мертвая голова» с небольшими изменениями использовалась в охранных отрядах на протяжении последующих 11 лет. Как отмечает историк Константин Залесский, «мертвая голова должна была напоминать члену СС, что он должен быть готов в любой момент пожертвовать жизнью во благо своего народа»{455}.

Вместе с головными уборами «мертвой головой» украшались эсэсовские кольца, кинжалы, цепочки горжетов, флаги, штандарты, барабаны и трубы, значки подразделений и полиции, ведших борьбу с партизанскими формированиями. Этим шеф СС Генрих Гиммлер хотел добиться, чтобы члены его организации гордились своей эмблемой, поэтому об ее истории рассказывалось при каждом удобном случае{456}. В знаменитом боевом гимне «Все мы СС» есть следующие слова: «Мы всегда готовы к битве, если нас зовут в бой руны и мертвая голова…»

Кольцо «Мертвая голова» (нем. Totenkopfring, SS-Ehrenring) — персональный наградной знак, выдававшийся членам СС лично Генрихом Гиммлером.

Первоначально им награждались старшие офицеры «старой гвардии» (их было менее 5000 человек), которые продемонстрировали выдающееся мужество и лидерские качества в бою. Но в дальнейшем правила получения кольца упростились, и уже к 1939 году практически каждый офицер СС, прослуживший без дисциплинарных взысканий более 3 лет, мог иметь такую награду.

Производством колец занималась мюнхенская компания Gahr & Co., до 17 октября 1944 года было изготовлено 14 500 колец. Кольцо производилось из серебряной пластинки методом литья, затем оно сгибалось, и к нему припаивалась «Мертвая голова». Уже готовое кольцо проходило ручную ювелирную обработку. В разные годы существовали разные штамповки черепа, немного отличавшиеся между собой.

Носилось кольцо на безымянном пальце левой руки черепом к себе. Его вручение, как правило, было приурочено к присвоению очередного звания. На внутренней стороне кольца были выгравированы аббревиатура S Lb. — «Seinem Lieben» (нем. «его любимцу»), имя владельца (инициалы), фамилия (полностью), факсимиле подписи Гиммлера и дата вручения. Вместе с кольцом вручалась и специальная коробочка для его хранения, украшенная рунами СС.

О том, какое значение придавалось награде, красноречиво свидетельствуют слова самого руководителя «черного ордена», отпечатанные на наградном листе: «Я награждаю вас кольцом СС “Мертвая голова”. Это кольцо символизирует верность фюреру, наше непреклонное послушание и наше братство и дружбу. Мертвая голова напоминает нам то, что мы должны быть всегда готовы отдать наши жизни во имя блага немецкого народа. Руны напротив мертвой головы символизируют наше славное прошлое, которое будет восстановлено через национал-социализм. Две зиг-руны символизируют аббревиатуру СС. Свастика и хагалл-руна означают нашу несгибаемую веру в неизбежную победу нашей философии. Кольцо охватывает дубовый венок, дуб — традиционное немецкое дерево. Кольцо “Мертвая голова” нельзя купить или продать. Это кольцо никогда не должно попасть в руки того, кто не имеет права держать его. Если вы покинете ряды СС или погибнете, то кольцо должно вернуться к рейхсфюреру СС. Незаконное приобретение или копирование кольца строго запрещено и преследуется по закону. Носите это кольцо с честью!»

В случае смерти владельца или его ухода из СС кольцо возвращалось в замок Вевельсбург в качестве памяти о владельце. Если обладатель кольца погибал в бою, его соратники должны были предпринять максимум усилий для обнаружения кольца и предотвращения его попадания в руки врагов.

Кольца убитых офицеров СС использовались в вевсльсбургской экспозиции мемориала Schrein des Inhabers des Totenkopfünges (Гробница владельцев кольца «Мертвая голова»). К январю 1945 года Гиммлеру были возвращены 64% из 14 500 колец. Весной 1945 года все кольца, хранившиеся в Всвельсбурге, по указанию рейхсфюрера были захоронены под искусственно вызванной лавиной. Они не найдены до сих пор.

В некоторых современных армиях традиция использования символики смерти сохранилась, как, например, в упомянутом выше британском уланском королевском полку, а также в эскадрильях военно-воздушных сил Франции и США.

18 марта 1992 года постановлением правительства Эстонии были воссозданы Калевский и Куперьянский отдельные пехотные батальоны. Последний получил свое наименование по имени легендарного участника войны Эстонии за независимость лейтенанта Юлиуса Куперьянова. Отряд павшего в одной из битв командира участвовал в боевых действиях против частей Красной армии, Эстляндской трудовой коммуны и Балтийского ландвера. Эмблемой бойцов воинского формирования, использовавшейся на знамени, шевронах и кокардах, был выбран серебристый череп и скрещенные кости. Эту эмблему военнослужащие Куперьяновского батальона и сегодня носят на левом рукаве{457}.

В целом связь с подлинным духовным значением, которое несли в себе череп и кости в качестве воинского символа еще в XX веке, в большинстве воинских формирований на сегодняшний день оказалась прерванной. Между тем на уровне личного пользования (банданы, жетоны, татуировки и пр.) он используется до сих пор, особенно в частях специального назначения. Проблем с приобретением подобной продукции в современных военторгах также не возникает.

Вместе с этим, благодаря потоку дезинформации в СМИ и нагнетанию дурной славы вокруг символа «мертвой головы», он по-прежнему воспринимается в массовом сознании как один из главных «символов нацизма». В некоторых случаях подобные пассажи приобретают абсурдный характер. Так в октябре 2006 года получили огласку фотографии немецких военнослужащих элитной баварской горно-стрелковой части в Афганистане, которые позировали с черепами якобы убитых ими афганцев. «Вопиющий» случай явно вредил репутации дисциплинированных солдат бундесвера и срывал программу ФРГ, предполагавшую впервые после Второй мировой войны более активное участие немецких войск в операциях за пределами Германии. Правительство Афганистана обвинило военнослужащих в «надругательстве над исламскими ценностями и неуважении афганских традиций» и потребовало уголовного наказания для виновных. Вслед за этим исламистов поддержал немецкий бундестаг и генеральный секретарь НАТО. Фотоснимки со «зловещим символом СС» явно противоречили задачам современной германской внешней политики, в числе которых борьба с международным терроризмом и соблюдение прав человека во всем мире. Раздутый без обоснованного повода скандал лишний раз свидетельствует об искажении исторической действительности в угоду пресловутой политкорректности.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

ВОИНСКИЕ МЕМОРИАЛЫ

Традиция создания воинских памятников из человеческих останков берет свое начало из Средневековья. У восточных народов башням или пирамидам из черепов побежденных врагов придавалось сразу два значения: увековечить память о победе и психологически устрашить побежденных, подавляя их волю к сопротивлению завоевателям. Кровавый след в истории оставили опустошительные походы монгольского завоевателя Тимура (Тамерлана). К примеру, вторгнувшись в Афганистан, он приказал воздвигнуть башню из двух тысяч живых пленников, смешанных с глиной и битым кирпичом{458}.

Подобные сооружения были возведены в Исфахане (современный Иран) после взятия Багдада в 1401 году. Из голов пленников сложили 120 громадных пирамид, в самой большой из которых насчитывалось до 70 тысяч черепов. Особую «честь» Тамерлан оказал владыкам покоренных им народов: «малая пирамида» из их черепов подпирала его высокий трон во дворце Самарканда. По-видимому, ее назначение было двоякого рода: во-первых, вся былая сила и власть побежденных правителей должна была перейти к среднеазиатскому деспоту, а во-вторых, иностранные послы, побывавшие при его дворе, описанными ужасами повергали в трепет собственных правителей{459}.

Факты возведения башен из черепов зафиксированы и в Индии. 5 ноября 1556 года в сражении на Панипате 20-тысячное войско Акбара (прямого потомка Тамерлана) под командованием Байрам-хана победило 100-тысячное войско восставших индусских раджей под командованием Хему, претендента на власть в Дели. После победы монголы соорудили пирамиды из черепов поверженных{460}.

Наиболее известный пример подобных памятных склепов из останков европейцев существовал на острове Джерба у побережья Туниса в конце XVI века. В нем содержались черепа испанцев, которые были убиты сарацинами на пути из Мальты в Триполи. Башня Бурдж-Эр-Роос высотой примерно 10 м, на вершине которой был водружен череп испанского командира Хуана де ля Сакра, содержала останки как минимум 800 погибших{461}. Бурдж-Эр-Роос сохранилась до 1848 года, когда она была разобрана по настоянию католической части населения острова, а черепа похоронены на местном кладбище.

Один из последних случаев возведения пирамиды из черепов зафиксирован летом 1849 года, после взятия войсками кокандского ханства города Ура-Тюбе. По приказу главнокомандующего Мухаммада Дийара мингбаши было обезглавлено до 900 попавших в плен защитников Ура-Тюбе, из голов которых соорудили «Калламинара» («минарет из голов»).

Отметим, что до наших дней сохранился единственный подобный памятник — Череп Башня (Cele Kula) в Нисе, Сербия. Сооружение было построено из черепов сербских национал-патриотов, которые организовали восстание против турецкого господства. 19 мая 1809 года в битве с 40-тысячным войском на холме Цегар в Нисе были убиты 3000 сербов под командованием Стефана Синджелича. Когда воевода понял, что больше не в силах сдерживать натиск турок, он с оставшимися воинами дал себя окружить, а затем выстрелом из пистолета подорвал пороховой склад, что привело к существенным жертвам со стороны противника.

После сражения турки обезглавили солдат, заполнили их головы хлопком и отправили в Стамбул в качестве трофеев. Турецкий султан решил, что этот жест будет более эффективным, если черепа будут очищены и выставлены на всеобщее обозрение для устрашения сербов. Он приказал их отправить обратно в Нис, где возле оживленной дороги была построена четырехсторонняя башня высотой 9 метров, внутри которой были помещены в растворе черепа. Она символизировала тщетность восстания против турецкого владычества. Строение быстро обветшало, и многие из черепов были похищены местными сербами, которые либо похоронили их, либо забрали к себе домой в качестве мощей воинов-мучеников. Когда Нис был освобожден от турок в 1878 году, башня черепов была сохранена как памятник сербским патриотам{462}. Она была покрыта, чтобы защитить строение от вредного воздействия погодной стихии, а в 1892 году на месте мемориала построили часовню.

Башня из черепов в Нисе часто упоминается в опубликованных отчетах о путешествиях на Балканах в начале девятнадцатого века. Отметим интересную тенденцию: каждый из авторов превосходил своего предшественника в оценках точного количества черепов. В докладе от 1830 года сообщается, что на каждой из четырех сторон башни содержится по 600 черепов, что в общей сложности составляет 2400.{463} Начиная со следующего десятилетия высказывается предположение о хранении здесь от пятнадцати до двадцати тысяч останков{464}. Наконец, в книге, опубликованной в 1854 году, заявляется о фантастической цифре — «пирамиды 30 000 христианских черепов»{465}. На самом деле число черепов, изначально присутствовавших в башне, было точно 952: четырнадцать полок по семнадцать черепов на каждой из четырех сторон (в настоящее время сохранилось лишь около 60 образцов).

Мемориалы из костей не только становились памятными местами с исторической точки зрения, но также имели продолжение в современную эпоху. Одной из них является ступа Чоенг Эк (Пномпень, Камбоджа), в которой хранится около 5000 черепов с «полей смерти» — жертв террора режима красных кхмеров{466}.

Своеобразным воинским мемориалом можно назвать и костехранилище в районе Луверо, Уганда. С 1982 по 1987 год в ходе столкновений с мятежниками были убиты более 100 000 гражданских жителей. Трупы оставались лежать на улицах. После поражения президента Обоута в Уганде установился мир, местные жители собрали останки погибших. Президент Мюзвени издал указ о создании мемориала в честь павших. Он находится в городе Накасеке и представляет собой небольшое помещение в глубокой яме, где лежат все собранные скелеты.

В XIX в. в Европе утверждается обычай воздвигать монументы (от лат. monumentum — память) не только полководцам и государям, но и погибшим солдатам. Впервые такие сооружения стали посвящать жертвам демократических революций, начиная с Июльской революции 1830 г. в Париже и мартовской революции 1848 года в Берлине — это было связано с политической идеологией, использовавшей павших героев в целях националистической пропаганды. Наряду с обелисками на полях сражений Наполеоновских, Франко-прусских войн и Первой мировой (в Ватерлоо, Вердене, Капоретто) возводятся городские монументы, прославляющие местных уроженцев, их подвиги и любовь к родине. Своего пика это движение достигло после окончания Первой мировой войны{467}.

Оссуарий под церковью Святого Леонарда в Хайте, Англия, считается памятником воинских сражений. В 1830-х годах здесь были размещены кости примерно 4000 человек, которые свалили в длинный блок, идущий вдоль всего хранилища. Черепа лежат на полках боковых стен и достигают верхней части стрельчатых арок{468}. Версий о том, кому принадлежат эти останки, несколько: французским солдатам, убитым в местных окрестностях в тринадцатом веке, датчанам, павшим в середине восьмого века в сражениях против англо-саксонских армий короля Мерсии Этельбальда, жертвам битвы под Хаитом времен короля Вортимера между англичанами и саксонцами (456 год).

В исторической летописи Мюртена, Швейцария, упоминается не существующий ныне оссуарий. В 1476 году швейцарская армия разгромила войска герцога бургундского. Останки убитых французов были похоронены в негашеную известь и спустя четыре года извлечены оттуда в качестве материалов для отделки интерьера часовни, возведенной как памятник швейцарской доблести и независимости; мемориальная доска содержала надпись благодарности Богу за разгром французских войск{469}. Утверждалось, что в склепе находятся останки от 8000 до 10 000 солдат, хотя эта оценка, возможно, была завышена{470}. Часовня стояла на протяжении трех веков, но была снесена в 1798 году французскими солдатами, которые посчитали ее оскорбительной для славы своей страны. Кости были выброшены в местное озеро, о чем упоминает в своих путевых заметках о Швейцарии писатель Александр Дюма{471}.

Несмотря на подобную реакцию, спустя столетие сами французы воспроизвели самый грандиозный в истории национальный воинский мемориал-костехранилище в Доумоне, возле того места, где в 1916 году состоялась битва под Верденом (архитекторы Жак Харди, Леон Ацзма и Леон Эдрай). Он был открыт 7 августа 1932 года французским президентом Альбертом Лебруном, чтобы почтить память жертв Первой мировой войны. В башне высотой 46 метров установлен так называемый колокол смерти, в который ежедневно звонят трижды, а также во время официальных мероприятий. На первом этаже сооружения расположен музей Верденской битвы, в центре мемориала — Зал славы с огромным подвальным оссуарием. Останки от 200 000 до 300 000 неопознанных немецких и французских солдат хранятся под католической часовней. Мертвые были отсортированы по группам в зависимости от сектора, в котором они были найдены, и эти сектора-имена выгравированы на двадцати шести памятниках неизвестному солдату. Кости не используются для декора; они располагаются структурно и доступны для просмотра только в отражении окна{472}. На внешней стороне башни нанесены гербы городов, которые вносили деньги на строительство оссуария. К мемориалу примыкает большое кладбище, на котором погребены останки 15 тысяч французских военнослужащих.

Существуют и более старые французские склепы с останками жертв войны. В кринте часовни Бротто в Лионе содержатся останки 209 жителей города, которые были расстреляны в 1793 году в ходе противостояния с ополчением революционного правительства. Возмущенные нападениями на духовенство, арестами и пытками невинных людей, попавших под подозрение, местные жители захватили арсенал и здание ратуши. Революционеры послали в город отряд численностью 60 000, чтобы подавить восстание. Отряд из восьми тысяч защитников города был разгромлен, 2000 человек были казнены в течение шести месяцев репрессий{473}.

В 1819 году в полях в окрестностях Бротто, где происходили казни, в честь жертв был построен храм. Структура напоминала по форме египетскую пирамиду, правда, с крестом, вырезанным на самом верху. На фронтоне над дверью стояла надпись «Слава Богу, Жертвам блокады Лиона в 1793 г».. Здесь погребено и тело Луи Франсуа Перрена, графа де Преси, который командовал местными войсками и бежал в Швейцарию, а также кости, которые были эксгумированы из одиннадцати массовых захоронений. Пирамида была снесена в конце девятнадцатого века и заменена на более традиционную структуру в стиле базилики, останки были переданы склепу в 1906 году. Они были организованы в две структуры вдоль боковых стен склепа, в центре которого помещен гроб графа де Преси{474}. В настоящее время церковь принадлежит доминиканцам, а организация под названием «потомки защитников Лиона» дважды в год проводит здесь мессы в склепе в память о своих отважных предках.

Традиция возведения склепа-часовни, дома павших воинов, приобрела наибольшую популярность в Италии. Первое подобное сооружение было построено в приморском городе Отранто (Неаполитанское королевство), который был разграблен турецким флотом султана Мехмеда II в 1480 году. Церкви были снесены, местные жители убиты, причем священники подвержены пыткам. Согласно свидетельству того времени, пожилого архиепископа вытащили из алтаря, его тело распилили надвое, а группу людей, которая отказалась принимать ислам, умертвили{475}. В итоге, согласно местной хронике, погибло примерно 12 000 человек. Варварские порядки завоевателей возмутили европейцев, и Ватикан стал готовиться к большому крестовому походу, в результате которого турки были выбиты из пределов Италии.

Хотя число жертв в Отранто, вероятно, преувеличено, их оказалось достаточно, чтобы 900 черепов были помещены в шкафы в стенах мемориальной часовни в 1500 году. Черепа, различные другие кости и даже кусочки обугленной кожи были извлечены из ближайшего плато, который стал известен как холм мучеников. Со временем черепа приобрели статус святых мощей — папа Климент XIV канонизировал их в восемнадцатом веке, тем самым придавая часовне уникальный статус склепа с благодатными останками{476}.

Склеп в Отранто был одним из многих мемориалов, в которых патриотизм сочетался с религиозным почитанием жертв войны. Такие сооружения, в частности, получили распространение в Северной Италии в ХIХ веке, когда страна боролась за свою независимость и территориальную целостность (эпоха Рисорджименто, завершившаяся в 1870 году). Колоритный воинский мемориал по проеюу архитектора Джакомо Франко был открыт в Кустозе, недалеко от Вероны, в 1879 году на месте ключевых сражений между итальянской и австрийской армиями в 1848 и в 1866 годах. В костнице содержатся останки более 4000 погибших с обеих сторон конфликта, выставленных на полках вокруг восьмиугольной амбулатории. На многих черепах заметны отверстия от пулевых ранений.

Центр склепа содержит груду преимущественно длинных костей, отмеченных крестиками, принадлежащих полководцам. Эта структура, служит базой для обелиска высотой почти 40 метров, который был установлен на вершине Монте-Бельведере, самой высокой точке местности, что придаст комплексу поистине впечатляющий размах. Внутри обелиска располагается часовня, а с его внешней стороны выгравированы имена погибших с датами сражений и словами: «Мир смелым жертвам, павшим на этих полях сражений»{477}.

Во время Второй итальянской войны за независимость в 1859 году произошла битва при Сольферино, где объединенные итальянские и французские войска сражались с австрийской армией. После ее окончания были созданы два склепа-часовни (Сольферино и Сан-Мартино делла Баггалья). Конструкции с черепами представляют собой тянущиеся к потолку изогнутые ряды. В отверстие в полу посетители могут наблюдать дополнительные ряды черепов, организованных в склепе.

В Сан-Мартино, на окраине города Дезенцано-дель-Гарда, в часовне выставлены 1274 черепа. Особо почитаемый экспонат — погребальная урна с останками героя войны за независимость итальянского капитала Алессандро Тебальди. Часовня при Сольферино немного больше по размеру. Приходская церковь Святого Петра в Винколи, восстановленная после повреждения артиллерией, включает в себя дополнительные черепа в нишах, всего 1413. Внутреннее убранство в Сольферино более пафосное: над склепом висит итальянский флаг, а помещенные перед апсидой длинные бархатные шторы придают всему видимость театральной сцены. Скелеты в полный рост как будто напоминают зрителю о славных сражениях. Экспозиция с костными останками и личные вещи павших воинов предназначены для того, чтобы напомнить посетителю о трагедиях войны{478}.

Не сохранившийся оссуарий в монастыре Санта-Крус в Коимбре упоминался еще в 1533 году. По-видимому, в его декоре использовались кости христиан, которые были убиты в сражении с мусульманами в битве при Оурикс в 1139 году.

К началу XX века одно из самых известных костехранилищ располагалось в часовне в Валлетте, Мальта. Она была также известна как Палата Отражения рыцарей ордена Св. Иоанна и построена из останков членов ордена и солдат испанского батальона, которые погибли вместе с ними, защищая форт Сент-Эльмо против турок во время осады Мальты в 1565 году{479}.

Возведенный в 1731 году оссуарий представлял собой воинский мемориал в память о христианах, отдавших свои жизни для защиты острова. Оформление часовни было не закончено по причине смерти мастера во время строительства. Таким образом, осталась груда костей, которая так никогда и не была обустроена. Заполненный участок включал около 2000 черепов, вделанных в стены. Другие кости были использованы для создания декоративных рисунков и границ, аналогичных тем, которые наблюдаются в церкви Санта-Мария-делла-Кончезоне. Два полных скелета с косами в одеждах были установлены в нишах. Над алтарем в мраморной плите было выгравировано по-латыни:

«Мир — театр, а жизнь человека есть граница всех мирских вещей. Жизнь — это олицетворение суеты. Смерть влезает и растворяет иллюзии, она есть граница всех смертных вещей. Пусть те, кто посетит это место, хорошо обдумают эти слова, и будут всегда иметь воспоминание о смерти. Да будет с вами мир!»{480}.

Часовня была уничтожена в результате попадания бомбы во время Второй мировой войны{481}.

В Северной Болгарии действует воинский оссуарий, воздвигнутый как свидетельство об освободительной Русско-турецкой войне 1877—1878 годов.

10 декабря 1877 года русско-румынские войска освободили болгарский город Плевен от турок. Накануне предводитель турецкого войска Осман-паша предпринял попытку прорвать блокаду в районе румынского гарнизона, но подоспевшее на помощь русское подкрепление отбило атаку, обратив противника в бегство. Захваченный в плен военачальник передал свою саблю генералу Ивану Ганецкому. Эту победу в Плевне болгары отмечают как День признательности, в память о плевенском сражении установлена серия памятников и музеев, в том числе мавзолей-костница Св. Георгий Победоносец, в которой сохраняются останки погибших русских, украинских, румынских и финских воинов{482}.

Между тем воинский мемориал с костехранилищем, история которого насчитывает свыше пяти веков, существует и в России. В XIX веке в память о воинах, погибших при осаде и взятии Казани в 1552 году, был воздвигнут каменный храм-памятник в честь Нерукотворного Образа Спасителя. Церковь получила название в память о царском знамени, бывшем при взятии Казани.

Сооружение представляет собой поднятую на высокий постамент двадцатиметровую четырехугольную усеченную пирамиду, равную по длине, ширине и высоте. С четырех сторон — входы в здание, украшенные греческими портиками и двумя дорическими колоннами. Фронтоны портиков украшены лепными изображениями Георгиевского креста с идущими от него лучами. Ранее на фризе портала в центре была надпись «Въ память победы надъ Татарами 1552». По углам пирамиды расположены четыре кельи, в которых жили монахи, служившие поминальные службы. Это один из старейших воинских мемориалов России с уникальной историей.

4 октября 1552 года, спустя два дня после взятия Казани войсками Иоашга IV Васильевича, государь приказал игумену Иоакиму с почестями похоронить погибших воинов в общей могиле. На холме братской могилы он повелел основать монастырь во имя Успения Пресвятой Богородицы, насельникам которого предписал вечно молиться за убиенных.

Обитель была построена на берегу реки Казанки, недалеко от кремля. Это место известно тем, что рядом с кладбищем русских жителей Казани в 1529 году был погребен святой мученик Иоанн. Во время Казанских походов здесь располагалась ставка и походная церковь царя со знаменем с Образом Нерукотворным.

Поскольку монастырь вскоре начал подмываться весенними разливами, особенно его деревянные постройки, по просьбе первого настоятеля игумена Иоакима царь повелел в 1560 году перенести монастырь на новое место — на версту ниже по течению Казанки, на высокую гору, называемую Змеиной или Зилантовой. Ныне это Зилантов Свято-Успенский монастырь{483}. Там же начались поминальные службы о павших воинах. Непосредственно на месте захоронения воинов («русском кладбище») в XVI веке была поставлена часовня. Саму же братскую могилу называли в народе убогим домом («божедомкой») или вязком, так как вокруг нее во множестве росли старые вязы.

Под здание храма-памятника ведет сводчатый подземный ход, по спирали обходящий храм. По сторонам гробницы, над украшениями в виде военной арматуры были надписи: «Больше сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя» (Ин. 15: 13). «Возлюблении и прекраснии, неразлучни, благоленки в животе своем и в смерти своей не разлучишася; паче орлов легки, паче львов крепцы» (2 Цар. 1: 23){484}.

В центре храма сооружен решетчатый настил над гробницей с останками воинов. Большая часть останков находится внутри кургана. Человеческие кости занимали подземелье на многие метры в глубину, поэтому сооружение фундамента вместо помоста оказалось невозможным. Общее число погребенных составляет несколько тысяч человек.

Первые попечители над памятником, Л. Крупенников и П. Котелов, устроили в склепе богатый гроб, в котором были собраны кости воинов: «Эти бренные останки лежат в колоссальной гробнице, на которой написано, что доблестные воины как были неразлучны при жизни, так остаются совокупными и по смерти. Пробитые черепа и раздробленные кости наглядно говорят о том, как они кончили жизнь под стенами Казани. Пред гробницей находится икона распятия Иисуса Христа и при ней висит неугасимая лампада»{485}.

В № 11 за 1906 год издававшейся в Казани «Газеты “Правых”» были помещены фотографии храма-памятника в окружении участников патриотической манифестации, а также расположенной под ним гробницы с останками воинов. В опубликованной здесь же заметке за подписью Казанец сообщалось: «В могильном склепе под Памятником, в виде невысокой четырехугольной сводчатой комнаты находится весьма любопытная и заслуживающая внимания всякого истинно-русского человека достопримечательность Памятника — кости героев Казани, покоящиеся в большой деревянной гробнице, стоящей посредине склепа. (…) Невольное чувство благоговения при воспоминании о давно минувших временах охватывает душу посетителя могильной тишины при виде разбитых черепов и рассеченных костей русских героев, потрудившихся для славы Отчизны, и молитва об упокоении душ усопших является на устах каждого посетителя могильного склепа».

Главным городским праздником были «именины Казанские» — 2 октября. В это время, кроме крестного хода, у храма-памятника устраивался также военный парад, где всегда присутствовал губернатор, архиерей и другие почетные жители: «…служением в церкви означенного памятника над покойными воинами. Это служение с 1823 года, то есть по устроении памятника, обыкновенно совершает местный преосвященный. Здесь после часов перед литургиею совершается панихида по царю Иоанну IV Васильевичу и но воинам, при взятии Казани за веру и отечество живот свой положивших. По окончании заамвонной молитвы бывает сход в подземелье памятника, и там возглашается вечная память только уже православному воинству при взятии Казани, положившему свой живот за веру и отечество, и непосредственно по совершении сего схода в сей же церкви совершается благородный Господу молебен с возглашением многолетия Его величеству государю императору со всей Его августейшей фамилией, а потом — вечной памяти царя Иоанна Васильевича, победителя Казани.

При сем молебне иногда бывает и войско, какое находится в Казани. При окончании молебна, оно выстраивается на площади перед памятником и окропляется св[ятой] водою, чем и оканчивается все празднество. [Так] как церковь в памятнике очень тесна, то народ, кроме начальства и некоторых почетнейших лиц из граждан, здесь и не бывает»{486}.

В марте 2005 года храм передан Русской православной церкви. Началась работа по восстановлению здания, ремонту и реставрации. В настоящее время в церкви проходят регулярные богослужения. 23 января 2006 года Управляющий Казанской епархии архиепископ Анастасий издал распоряжение № 1 об открытии «в склепе под храмом-памятником (остров на реке Казанке)» церкви-усыпальницы в честь преподобного Илии Муромца (по образу усыпальницы Киево-Печерской лавры, где покоятся мощи этого былинного богатыря-монаха).

Отметим, что по образу казанского храма-памятника были сооружены: в 1870 году — храм-пирамида Св. Николая — общий памятник погибшим защитникам Севастополя в Крымской войне (строился на Севастопольском братском кладбище с 1857 по 1870 год); в 1883 году — часовня Александра Невского «в память воинов, на брани убиенных во время Русско-турецкой войны 1877—1878 гг.»; в 1887 году — часовня-памятник «товарищам гренадерам, павшим в бою под Плевной».

Необходимо отметить, что мемориалы в форме склепов-часовен отнюдь не ограничивались лишь посвящением жертвам войны. Небольшой оссуарий в приходской церкви Иоссасеньора-да-Эшпетасан в Кампу-Майоре, Португалия, была построен с целью почтить память жертв стихийных бедствий в мирное время. Во время сильной бури 16 сентября 1732 года в замковую башню, где хранились 6000 бочек пороха и 5000 патронов, ударила молния. В результате крупного пожара сгорели 836 домов и погибло 1076 местных жителей, многие из тел которых были изуродованы до неузнаваемости. Жертвы стихии были похоронены в братской могиле, в 1766 году останки восьмисот людей были извлечены и использованы для украшения часовни, располагавшейся рядом с главной приходской церковью{487}. Склеп в Кампу-Майоре относится к числу наиболее гармоничных с архитектурной точки зрения, где удачно используется имитация традиционных строительных деталей. Псевдоарка из длинных костей прямо разделяет длинные стены часовни на два отсека. На одной из этих стен у входной двери расположена большая ниша, на противоположной стене — две аналогичных ниши. В них содержатся полные скелеты, инкрустированные небольшими останками сожженной плоти. По обе стороны от арки потолок разделен на четыре треугольника из длинных костей, имитирующих ребристые готические своды.

Перед жертвенником костницы всегда располагаются свежие цветы и свечи. Функции часовни в качестве мемориала обобщены в надписях, начертанных в виде костных фрагментов вокруг окон, которые выходят на площадь, например, «Господи, дай им вечный покой». Часовня была посвящена душам, пребывающим в чистилище, в надежде на то, что посредством столь страшной и неожиданной смерти они уже искупили свои грехи и смогут наследовать Небесное Царство.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В истории человечества символ «мертвой головы» имеет тесную взаимосвязь в воинском и религиозном аспектах. Еще в первобытных племенах черепа и кости становятся важным атрибутом ритуально-магических церемоний. Поклонение им считалось высшей данью уважения к мертвым. Поэтому черепа не хоронили вместе с телами, их бальзамировали, разукрашивали, разрезали на амулеты, ставили на почетное место в жилище, украшали фасады культовых мест, использовали при выполнении ритуальных обрядов и пиршеств.

Вера в то, что череп является вместилищем души, была широко распространена. Владение этим почетным трофеем имело большое значение для процветания добывшего его охотника или воина, поскольку он получал жизненную силу, плодовитость и лучшие способности своей жертвы. В более широком смысле считалось, что в распоряжении обладателя черепа находится сам обезглавленный, ставший его рабом. На этой основе зародился кровавый культ охоты за черепами, которые считались атрибутом воинской доблести и выставлялись на всеобщее обозрение.

По мнению российского антрополога Марии Медниковой, на определенном этапе общественного развития представление об антропоморфном строении вселенной стало универсальным. Весь мир представал как огромное человеческое тело. Очень разные культуры, не все из которых связаны общностью происхождения (примеры видны не только в индийской или скандинавской, но и в китайской мифологии), используют один образный язык. В этом универсальном для всего человечества тексте все, что относится к верхней части тела и к голове, связано с небом, солнцем, луной, звездами. «Свод черепа» (вполне анатомическое понятие) ассоциируется с небесным сводом. В этом культурологическом контексте археологические примеры сложного обращения с головой покойного могут быть интерпретированы как воссоздание древнейшего космогонического мифа{488}.

Череп в христианстве — символ жертвенного искупления грехов. Он является частью мощей святых, которые сохраняют в себе благодатную силу усопших праведников. Греческие монахи определяют загробную участь усопшего подвижника по цвету его костей. Во многих церквях и монашеских обителях создавались костехранилища — традиция сохранения человеческих останков, практиковавшаяся у зороастрийцев и древних иудеев.

Христианское мировоззрение изменило и отношение к черепу в качестве воинского символа, который стал ассоциироваться с доблестью, жертвенностью, силой духа, презрением к смерти и победы над нею. Напротив, в воинских формированиях XX века, сознательно порвавших с христианской традицией, мертвой голове придавался устрашающий характер зловещего эпатажа, смертельной угрозы врагам и разрушения.

В мировоззрении средневекового католика и медитациях буддийского аскета череп и кости становятся образными выразителями идей бренности бытия и ненависти к радостям плотской жизни. Натурализм в изображении разлагающихся человеческих тел на могилах и склепах европейцев был призван устрашить людей перед величием и неминуемостью смерти. Эффект усиливался за счет соответствующих надписей или стихотворений в стиле memento mori. Из костных останков создавались настоящие произведения искусства, черепа изящно расписывались.

Древние тибетцы сохраняли память о предках, делая красивые чаши из черепов умерших родителей. Согласно мусульманскому поверью, судьба человека написана на лицевых швах его черепа. Сооружая башни и пирамиды из черепов покоренных народов, восточные завоеватели желали увековечить память о победе и устрашить пленных, подавляя их волю к сопротивлению. В Европе из человеческих останков создавались воинские монументы патриотического характера, рядом с которыми возводились храмы и часовни.

Скрещенные кости под черепом на предметах культа тайных обществ символизируют бренность существования, презрение к смерти, печаль об исчезновении истины и могилу Хирама (Адонирама), архитектора храма царя Соломона.

Абсолютными лидерами по использованию «тотенкопф» были немецкие воинские формирования, где он считался символом преданности и готовности пожертвовать жизнью в бою. В некоторых современных сухопутных, авиационных и военно-морских частях «мертвую голову» используют до сих пор.

С конца XIX века почитание черепов среди европейцев постепенно идет на спад, что связано не только со страхом людей нового времени перед подобной «эстетикой смерти», но и с возникновением вокруг разукрашенных черепов ряда суеверий — от веры в сны и телепатию до удачи в лотерейном розыгрыше. Все эти предрассудки языческого характера вызывали неодобрение у церковных властей.

Для современного обывателя созерцание обнаженных костей как следствие распада и гниения — это не просто нарушение неких общественных канонов. Изменился эффект восприятия останков погибших — считается, что они негигиеничны и от них можно получить бактериальное заражение. Священные места должны быть защищены от загрязнения или осквернения{489}.

Профессор Жан Бодрийяр считал, что на фоне неминуемой смерти все становится более жалким, поэтому отсутствие священного отношения к ней на уровне индивидуума напрямую связано с разложением всего современного общества{490}. Па этом фоне изменилось и отношение к символу черепа, фактически утратившего свои сакральные корни.


ИЛЛЮСТРАЦИИ

Символ «мертвая голова»

Митлантекутли, владыка загробного мира ацтеков

Символ «мертвая голова»

Высушенная индейцами хиваро голова

Символ «мертвая голова»

Папуасы Новой Гвинеи

Символ «мертвая голова»

Распятие. Праздничный чин. Середина XVI в.

Символ «мертвая голова»

Мироточащий череп в Киевско-Печерской лавре

Символ «мертвая голова»

Монастырь Пасарея, Румыния

Символ «мертвая голова»

Архангел Гавриил трубит на Страшный суд. Костел Св. Варфоломея. Чремна, Польша

Символ «мертвая голова»

Брат ордена капуцинов с именной табличкой. Костел Санта-Мария-делла-Кончеционе, Рим

Символ «мертвая голова»

Глава братства Буона Морте епископ Винченцо Пиккини

Символ «мертвая голова»

Галерея мумий. Монастырь Санта-Мария-делла-Паче, Палермо, Сицилия

Символ «мертвая голова»

Паникадило из человеческих останков. Оссуарий костела Всех Святых. Кутна Гора, Чехия

Символ «мертвая голова»

Монастырская церковь Св. Франциска в Лиме (Перу)

Символ «мертвая голова»

В прошлом роспись черепов представляла собой отдельное направление искусства

Символ «мертвая голова»

Останки мученика св. Панкратиуса, облаченного в рыцарские доспехи. Костел Св. Николая

Символ «мертвая голова»

Подношения черепам. Церковь Сантьяго, Перу

Символ «мертвая голова»

Фамильный герб рода Шварценбергов

Символ «мертвая голова»

Капалик — хранитель черепов

Символ «мертвая голова»

Масонский фартук с символами черепа, костей и с традиционным масонским циркулем

Символ «мертвая голова»

Маска из черепа

Символ «мертвая голова»

Капала — ритульная чаша из черепа

Символ «мертвая голова»

Кольцо вольных каменщиков

Символ «мертвая голова»

Тотемный комплекс индейцев

Символ «мертвая голова»

Метопа с букранием. Фрагмент Эмилиевой базилики. Римский форум. Мрамор. 14 г. до н.э. —4 г. н.э.

Символ «мертвая голова»

Кельтский воин. Художник Дж. Вайт. 1590 г.

Символ «мертвая голова»

Маска племени миштеков

Символ «мертвая голова»

Цомпантли — Стена Черепов у храма в Чичен-Ица, Мексика

Символ «мертвая голова»

Знак объединения корниловского артиллерийского дивизиона

Символ «мертвая голова»

Одно из знамен анархистов периода Гражданской войны

Символ «мертвая голова»

Красноармейцы с транспарантом с символикой смерти

Символ «мертвая голова»

Черный брауншвейгец. Дж.-Э. Миллес

Символ «мертвая голова»

Принцесса Виктория-Луиза в обмундировании прусского 2-го лейб-гусарского полка

Символ «мертвая голова»

Отряд четников из Делиградского корпуса в городе Сокобаня. Конец 1942 — начало 1943 г.

Символ «мертвая голова»

Заседание масонской ложи Александровского времени. Посвящение в ученики

Символ «мертвая голова»

Череп командира гренадеров капитана Луиджи Джиорданелли

Символ «мертвая голова»

Уникальный воинский мемориал — Башня Черепов в Нисе, Сербия

Символ «мертвая голова»

В ступе Чоенг Эк, Пномпень (Камбоджа), хранится около 5000 черепов жертв террора режима красных кхмеров

***

Символ «мертвая голова»

Примечания

1

Отметим уникальный в мировой истории прецедент, когда в рамках антирелигиозной политики советской власти 3 (16) февраля 1919 г. Народный комиссариат юстиции РСФСР принял постановление о вскрытии мощей святых РПЦ специальными комиссия ми в присутствии священнослужителей во всероссийском масштабе. Если обнаруживалось, что мощи не сохранились в целости, то это обстоятельство в целях атеистической пропаганды выдавалось большевиками за «сознательный обман народных масс». Постановлением СНК РСФСР от 29 июля (12 августа) 1920 года утверждалась полная ликвидация мощей. Многие миряне и священнослужители, пытавшиеся остановить этот процесс, подверглись репрессиям. (Русская православная церковь и коммунистическое государство. 1917—1941. Документы и фотоматериалы. М, 1996. С. 60.)

2

Костнией (от лат. «os» — кость) первоначально называлась емкость, в которую помещались останки отдельного человека, но использование слова постепенно расширилось и стало синонимом склепу. (Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Chamel Houses. London, 2011. P. 19.)

3

В таком гробе, принадлежащем Иосифу Аримафейскому, был положен Иисус Христос. Гроб представлял собой помещение 3x4x2 м, в котором по бокам находилось два возвышения, как бы ложа, па одном из которых и было положено тело Иисуса, обвитое по иудейскому обычаю пеленами. (Иером. Летуповский Н. Осмысление смерти и погребальных обрядов в первые века христианства // Московские Епархиальные Ведомости. 2012. № 9—10. С. 144—145.)

4

Название «катакомбы» произошло от одного христианского могильного сооружения, находившегося ad catacumbas — в низменной части долины.

5

В галерее некрополя на пизанском кладбище (Сатро Santo) был создан ок. 1360 г. цикл фресок «Триумф Смерти». Эта композиция выражает равенство людей перед лицом смерти, изображенной в виде летящей крылатой старухи, которая занесла косу над группой кавалеров и дам, беззаботно музицирующих под сенью деревьев); в виде скелета с косой или луком и стрелами — пешего, восседающего на запряженных волами дрогах или передвигающегося верхом на быке или на корове. (Burdach К. Der Ackermann aus Bohmen. S. 243—249 (Von Mittelalter zur Reformation. III, 1. 1917).

6

С 1789 года во Франции были уничтожены многие произведения искусства как «орудия фанатизма» (предметы культа) или как памятники, прославлявшие «тиранов», т.е. монархов. (Хейзинга Й. Указ. соч. С. 685.)

7

Эта католическая доктрина была принята в 1254 году. (Jacques Le Goff. The Birth of Purgatory. Chicago, 1984.) Она входит в противоречие с традиционным христианским верованием, согласно которому души всех умерших будут разделены на группы спасенных и проклятых. Мотив чистилища нередко находил отражение в декоре оссуариев, например, в римском костеле Санта-Мария-делла-Кончеционс в живописной манере показано освобождение душ Франциска Ассизского, Антония Падуанского и Феликса Канталисского.

8

Египтяне верили в бессмертие души и не считали, что души снова возвращаются на землю. Они также верили в связь души с телом после смерти, поэтому и строили гробницы и бальзамировали тела умерших, чтобы сохранить их как опору и жилище души: «И умер Иосиф ста десяти лет. И набальзамировали его и положили в ковчег в Египте» (Быт. 50: 26). Рядом с телом усопшего клали пищу и предметы быта, чтобы обеспечить блаженство души после смерти. (Иером. Летуновский Н. Осмысление смерти и погребальных обрядов в первые века христианства // Московские Епархиальные Ведомости. 2012. № 9—10. С. 143).

9

Религия — организованное поклонение высшим си лам. Представляет собой не только веру в существование этих сил, но и устанавливает определенную деятельность человеческой воли, направленную к ним. Энциклопедический словарь. Издатели: Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. 26А. СПб., 1899. С. 539—544.

10

Отметим, что в истории иудаизма зафиксировано особое отношение к культу «мертвой головы». Так Рабби Маймонид делал воскурение мирта вокруг черепа. Рабби Элеазар описывал способы изготовления террафима из засушенной головы младенца, убитого во время тайных религиозных церемоний, совершаемых иудеями каббалистической традиции: закалывается первенец, у него отрубается голова, которая бальзамируется, под язык кладется золотая пластинка с магической надписью. Считалось, что после подобных ритуалов у террафима появлялась способность связываться с миром духов (ангелов) и предсказывать будущее. (Андреева В., Куклев В., Ровнер А. Символы, знаки, эмблемы. М, 2008. С. 527).

11

Многие авторитетные исследователи деятельности тайных обществ, например Луис Мигель Мартинес Отсро, обоснованно полагают, что история возникновения масонства берет свое начало с деятельности средневековых европейских строительных артелей.

Ссылки

1

Паскале Э. Смерть и воскресение в произведениях изобразительного искусства. М., 2008. С. 117.

2

Уорвол Н. Войска СС. Кровавый след. Ростов-на-Дону, 2000. С. 70.

3

Клемен К. Жизнь в мертвых религиях человечества. М., 2002. С. 18—19.

4

Паскале Э. Указ. соч. С. 82.

5

Там же. С. 99.

6

Вовк О. Энциклопедия знаков и символов. М., 2006. С. 349.

7

James E. Prehistoric Religion. L. 1957. P. 28.

8

Паскале З. Смерть и воскресение в произведениях изобразительного искусства. М., 2008. С. 270, 283.

9

Grave structures and altars: archaeological traces of Bronze Age eschatological conceptions /European Journal of Archaeology. Vol. l.№ 2.1996. P. 177.

10

Кабо В. Круг и крест. Размышления этнолога о первобытной духовности. Канберра: Алчеринга, 2002.

11

Maringer J. Der menschliche Kopf/Schädel in Riten und Kult der vorgeschichtlichen Zeit / Anthropos. 1982. B. 77. no. 5—6. P. 703—740.

12

Фробениус Л. Детство человечества: Первобытная культура аборигенов Африки и Америки. Изд. 2. М., 2012. С. 110.

13

Ullrich Н. Petralona — eine rituelle Schädelbestattung? / Ethnographisch-Archaologische Zeitschrift. 1984. B. 25. H. 4. S. 585—627.

14

Maringer J. The Gods of Prehistoric Man. New York, 1960. P. 18.

15

Wernert P. L'anthropophagie rituelle et la chasse aux têtes aux époques actuelles et paléolithiques IIV Anthropologie. T. 46. 1936. P. 33—43; Le culte des cranes a l'époque paléolithique // Histoire generate des religions. Ed. by Gorce M. et Mortiel R. Paris, 1948. P. 53—72; Rosinski F.M. Belief and cult in human prehistory // The Realm of the Extra-Human. The Hague, 1976. P. 431—442.

16

Maringer J. The Gods of Prehistoric Man. P. 184.

17

Ранов В. Древнейшие страницы истории человечества: Кн. для учащихся ст. классов сред, школы. М., 1988. С. 124—125.

18

Garrod D.A.E. Excavation of a Mousterian rock-shelter at Devil's Tower, Gibraltar / Journal of the Royal Anthropological Institute. 1928. Vol. 58. P. 33—56.

19

Петрухин В. Загробный мир. Мифы о загробном мире: мифы разных народов. М., 2010. С. 114.

20

Vallois H. V. Le crane humaine magdalenien du Mas-d’Azil // VAnthropologie. T. 65. 1961. P. 21—45.

21

Mollison T. Zeichen gewaltsamer Verletzungen an den Ofhet-Schädeln / Anthropologischer Anzeiger. 1936. B. 13. S. 79—88.

22

Cauvin J. Religions neolithiques de Syrie-Palestine. Paris Librairie d'Amerique et d'Orient, Jean Maisonneuve, 1972. P. 59 sq.

23

Громов А. Искусственная деформация черепов в древности // Материалы 4-го Международного конгресса по интегративной антропологии. СПб., 2002.

24

Медникова М. Трепанации в древнем мире и культ го ловы. М., 2004. С. 149.

25

Там же. С. 127.

26

Там же. С. 128.

27

Там же. С. 129.

28

Культура дзёмон, считающаяся в Японии неолитической, существовала на всем архипелаге и охватывала в отдельных районах период от Х до 1тыс. до н.э. См.: Бакшеев Е., Смирнов Ю. Двустадийная погребальная обрядность Окинавы как археологическая и культурно-историческая реальность // Краткие сообщения Института археологии. Вып. 224, М., 2010. С.62.

29

Васильевский R, Лавров Е.Л., Чан Су Бу. Культуры каменного века Северной Японии. Новосибирск, 1982. С. 184; Воробьев М. Древняя Япония. М., 1958. С. 53.

30

Воробьевы, Указ. соч. С. 34—36.

31

Сахара Макото, 1987. Нихондзинно тандзё (Рождение японского народа) // Нихон-норэкиси (История Японии). Т. 1. Токио (на яп. яз.) С. 202.

32

Бакшеев Е., Смирнов Ю. Двустадийная погребальная обрядность Окинавы как археологическая и культурно-историческая реальность // Краткие сообщения Института археологии. Вып. 224. М., 2010. С. 67.

33

Там же. С. 70—71.

34

Там же. С. 71.

35

Там же.

36

Синтани Таканори. Рсбосэй то такайкан («Система двух могил» и представления об ином мире). Токио (на яп. яз.). 1991. С. 265.

37

Бакшеев Е., Смирнов Ю. Указ соч. С. 75.

38

Кучера С. Китайская археология. М., 1977. С. 60, 63.

39

Kenyan K.M. Archaeology in the Holy Land. Second edition. London, 1965. P. 50.

40

Kenyan K.M. Digging up Jericho. London, 1957. P. 53.

41

Петпрухин В. Указ. соч. С. 112.

42

Bello S.M., Parfitt S.A., Stringer C.B. Earliest Directly- Dated Human Skull-Cups/PLOS ONE. London. 16 февраля 2011.

43

Mellaart J. Catal Huyuk: A Neolithic Town of Anatolia. New York, 1967. P. 60.

44

L'ossuaire neolithique de Berry-au-Bac (Aisne): étude odontologique/Rcvue archeologique de Picardie № 1—2.1995. P. 83—86.

45

Морган Ж. Доисторическое человечество. Общий очерк доисторического периода. М., 2010. С. 233—235.

46

Tilley Y.C., Bennett W. The Materiality of Stone: Explorations in Landscape Phenomenology. New York, 2004. P. 141—143.

47

Низовский А. Величайшие чудеса света. Энциклопедический справочник. М., 2007. С. 5—8.

48

Медникова М. Обращение с головой умершего: погребальная практика древности по данным палеоантропологии // Краткие сообщения Института археологии. Вып. 224. М, 2010. С. 99.

49

Denisova R. Zvejnieku akmens laikmeta kapukauks. lekseja struktura un hronologija// Latvijas Vestures Instituta Zurnals. 4 (21). 1996.

50

Рыкушина Г., Зайберт В. Предварительное сообщение о скелетных остатках людей с энеолитического поселения Ботай //Бронзовый век Урало-Иртышского междуречья. Уфа, 1984.

51

Медникова М. Трепанации у древних народов Евразии. М, 2001. 304 с.

52

Отрощенко В., Пустовалов С. Обряд моделировки лица по черепу у племен катакомбпой общности / Духовная культура древних обществ на территории Украины. Киев, 1991.

53

Горощенко К. Гипсовые курганные маски и особый вид трепанации в курганах Минусинского округа. М, 1899. С. 13.

54

Кызласов Л. Таштыкская эпоха в истории Хакасско-Минусинской котловины. М.,1960. 198 с.

55

Вадецкая Э. Таштыкская эпоха в древней истории Сибири. СПб., 1999. 440 с.

56

Авдеев А. Маска // Сборник Музея антропологии и этнографии. Т. XVII. М.; Л., 1957. 541 с.

57

Медникова М. Трепанации в древнем мире и культ го ловы. М., 2004. С. 119.

58

Arensburg B. and Hershkovitz I. Neolithic Human Remains from Nahal Hemar, Israel Atiqot, 18: 50—58. 1988.

59

Ozbek M A propos des deformations craniennes artificielles observees au Proche-Orient// Paleorient. 1974. T. 2. № 2. P. 469—476.

60

Медникова. М. Указ. соч. С. 131.

61

Геродот. Перевод Г. Стратановского. 2001. IV. 187.

62

Медникова М. Указ. соч. С. 130.

63

Вадецкая Э. Таштыкская эпоха в древней истории Сибири. СПб., 1999. 440 с.

64

Дэвлет М. Окуневские антропоморфные личины в ряду наскальных изображений Северной и Центральной Азии/Юкуневский сборник. СПб., 1997. С. 242.

65

Messeri P. Poposta di un metodo per il riconoscimento dcUa deformazione artificiale del cranio/ Riv. sci. Preistor № 17. 1962 (1963). P. 223—236.

66

Трофимова Т. Изображение эфталитских правите лей на монетах и обычай искусственной деформации черепа у населения Средней Азии в древности // История, археология и этпография Средней Азии. М., 1968. С. 179—188.

67

Ходжайов Т. К антропологии кочевого населения античного Заравшана // Обществ, науки в Узбекистане. №11. 1983. С. 36—39.

68

Трофимова Т. Изображение эфталитских правите лей на монетах и обычай искусственной деформации черепа у населения Средней Азии в древности // История, археология и этнография Средней Азии. М., 1968. С. 179—188.

69

Скржинская М. Герои киммерийских и скифских легенд в греческой поэзии и вазовой живописи VII—VI вв. до н.э. // Вестник древней истории № 4. 1986. С. 84.

70

Анучин Д. О древних искусственно деформированных черепах, найденных в пределах России//Известия Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. Т. 49. Вып. 4. 1887. С. 367-414.

71

Chippaux С. Societcs et mutilations cthniques // Bull, et mem. Soc. anthropol. № 4. T. 9. Paris, 1982.

72

Koenigswaldvon G.H.R. SkelcttkultundVorgcschichtc. 6. Deformicrte Schädel und Schrumpfkopfchen // Natur. und Mus. 1979. Bd. 109, H.3.

73

Шнирельман В. Рецензия на соч.: Муначев Р., Мерперт Н. Раннеземледельческие поселения в Северной Месопотамии // Советская археология. № 1. 1984.

74

Ozbek M. Apropos des deformations cranicnnes artificiclles observecs au Proche-Orient // Paleoricnt. 1974. T. 2. № 2; OzbekM. Etude de la deformation cranienne artificielle chez les chalcolithiqucs de Byblos (Liban): Modifications cosecutives sur le crane // Bull, et mem. Soc. anthropol. Paris, 1974. T. 1. №4.

75

Поршнев Б. О начале человеческой истории. Проблемы палеопсихологии. М., 1974. 487 с.

76

Жиров Е. Об искусственной деформации головы// КСИИМК. Вып. 8. М., 1940. С. 81—88; Бобин В. Об искусственной деформации черепа // Сборник работ, посвященный 60-летию проф. П.О. Исаева. Алма-Ата, 1958. С. 7—10.

77

Медникова М. Трепанации у древних народов Евразии. М, 2001. 304 с.

78

Михель Д. Воплощенный человек: Западная культура, медицинский контроль и тело. Саратов, 2000. 204 с; Михель Д. Тело в западной культуре. Саратов, 2000. 171с; Михель Д. Тело, территория, технология. Саратов, 2000.

79

Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999.

80

Гинзбург В. Антропологические материалы из раскопок на р. Маныч // Сборник Музея антропологии и этнографии АН СССР Т. 10. Л., 1949; Гинзбург В., Жиров Е. Антропологические материалы из Кенкорльского катакомбного могильника в долине р. Талас Киргизской ССР // Сборник Музея антропологии и этнографии АН СССР. Т. 10. Л., 1949.

81

Поршнев Б. Указ. соч.

82

Рынков Ю. О деформации головы в связи с обычаями ухода за детьми // Краткие сообщения Ин-та этнографии АН СССР. Вып. 27. 1957. С. 64—68.

83

Фробениус Л. Указ. соч. С. 113.

84

Петрухин В. Указ. соч. С. 111.

85

Петрухин В. К характеристике представлений о загробном мире у скандинавов эпохи викингов // Советская этнография. № 1. 1976. С. 53—54.

86

Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1930. С. 268—272; Каруновская А. Доисламские верования в Индонезии // Труды Института этнографии. Т. 51. М., 1950. С. 238.

87

Steinmann A. Das kultische Schiff in Indonesian, Jahrbuch für Prahistorische und Ethnographisce Kunst, 13—14. 1941. Taf. 77. S. 154, 162.

88

Codrington R. The Melanesians. New York, 1971. P. 262.

89

Фробениус Л. Детство человечества. СПб., 1910. С. 190.

90

Frazer J. The Belief in Immortality. The Belief in Immortality and the Worship of the Dead. Vol. 1—3. L. 1913— 24. P. 21.

91

Forbes H. A Naturalists Wanderings in the Eastern Archipelago. London, 1885. P. 454, 481.

92

Бернова А. Племенные верования малых народов Индонезии (конец XIX — начало XX в.) // Символика культов и ритуалов народов зарубежной Азии. М., 1980. С. 46.

93

Петрухин В. Указ. соч. С. 114—115.

94

Там же. С. 114.

95

Там же.

96

Фробениус Л. Указ. соч. С. 111.

97

Там же. С. 112.

98

Там же. С. 114.

99

Медникова М. Трепанации в древнем мире и культ го ловы. М., 2004. 208 С.

100

Forbes H. Ibid. P. 372.

101

Фробениус Л. Указ. соч. С. 120.

102

Там же. С. 32—35.

103

Шпажников Г. Острова Индийского океана. Мадагаскар // Религии стран Африки. М., 1981. С. 132.

104

Lincoln В. Myth, Cosmos and Society. Indo-European Themes of Creation and Destruction. Cambridge, 1986.

105

Андреева В., Куклев В., Ровнер А. Символы, знаки, эмблемы. М., 2008. С. 527.

106

Геродот. История. Книга IV. Мельпомена. 26. Цит. по: Геродот. История в девяти книгах. Ленинград, 1972.

107

Ross A. Pagan Celtic Britain. Studies in Iconography and Tradition. London, 1967. P. 97—164.

108

Eliade M. Patanjali et le Yoga. Paris, 1962. P. 299,401— 402; Le Chamanisme et les techniques archaiques de Textase. Paris, 1951. P. 339.

109

Элиаде М. История веры и религиозных идей. Т. 2. От Гаутамы Будды до триумфа христианства. М., 2002. С. 120.

110

Медникова М. Трепанации в древнем мире и культ го ловы. М., 2004. С. 145.

111

Таран Г. Легенды Крыма. Симферополь, 1967. С. 73—75.

112

Марков Е. Очерки Крыма: Картины крымской жизни, истории и природы. Изд. 2. СПб., М., 1902. Репринт. Киев, 2006. С. 212.

113

Храпунов И. Очерки этнической истории Крыма в раннем железном веке. Тавры. Скифы. Сарматы. Симферополь: Таврия, 1995. С. 83.

114

Медникова М. Трепанации в древнем мире и культ го ловы. М., 2004. С. 148.

115

Косарев М. Мировоззренческие аспекты традиционной погребальной обрядности (по сибирским материалам) // Краткие сообщения Института археологии. Вып. 224. М., 2010. С. 35.

116

Там же. С. 36.

117

Gasparini E. II Matriarcato slavo: Antropologia culturale dei protoslavi. Firenza, 1973. P. 597—630.

118

Седов В. Происхождение славян и местонахождение их прародины. Расселение славян в V—VII вв. // Очерки истории культуры славян. М., 1996. С. 24.

119

Петрухин В. Начало этнокультурной истории Руси IХ—XI веков. Смол. —М, 1995. С. 199.

120

Русанова К., Тимощук Б. Языческие святилища древ них славян. М., 1993. С. 71—74.

121

Широкова Н. Культура кельтов и нордическая традиция античности. СПб., 2000. С. 290; Леру Ф., Гюйонварх К.-Ж. Кельтская цивилизация. СПб., 2001. С. 107.

122

Кузьмин А. Об этнической природе варягов // Вопросы истории. 1974. № 11. С. 54—83; Кузьмин А. Истоки культовых особенностей западнославянских языческих храмов // Вопросы истории. 1980. № 4. С. 82—84; Седов В. Славяне в древности. М., 1994. С. 149—165; Седов В. Славяне: историко-археологическое исследование. М., 2002. С. 79—95.

123

Скуратов Л. Загадка мегалитов // Национальная демократия. 1994. № 1. С. 23.

124

Медникова М. Трепанации в древнем мире и культ го ловы. М., 2004. С. 134.

125

Гришко Е., Медведев Ю. Словарь русских суеверий, заклинаний, примет и поверий. Н. Новгород, 1995. С. 262.

126

Правдивцев В. Самая таинственная находка XX века // Совершенно секретно. 2002. № 3.

127

Там же.

128

Там же.

129

Мадонна Г. Знаки и символы. М,, 2011. С. 62.

130

Клэр Г. Как читать символы. Интенсивный курс по символам и их толкованиям. М, 2011. С. 94—95.

131

Вовк О. Энциклопедия знаков и символов. М., 2006. С. 350.

132

Ierus und d. heil. Land. v. Dr. Sepp. B.l. S. 266.

133

Pass. Et cruc. Dommini. P. 791.

134

Каплан В. Где находится могила Адама, или Парадоксы библейской археологии / Фома. Август 2012. С. 23.

135

Архиеп. Филарет Черниговский (Гумилевский). Беседы о страданиях Господа нашего Иисуса Христа. М., 2000. С. 353.

136

Мф. 27, 33; Мк. 15: 22, Лк. 23, 33; Ин. 19, 17; в Синодальном переводе — «лобное место».

137

Ринекер Ф., Майер Г. Библейская энциклопедия Брокгауза. Более 6000 ключевых слов к личностям, истории, археологии и географии Библии. Padcrborn, Brockhaus Verlag Wuppertal, 1999. С. 199.

138

Маккавейский Н. Археология истории Страданий Господа Иисуса Христа. Киев, 2006. С. 175—176.

139

Liv. 1,55. Arnob. VI,7.

140

Ierus und d. heil. Land. v. Dr. Sepp. B. 1. S. 266, not. 2.

141

Элиаде М. Трактат по истории религий. Т. 2. СПб., 2000, С. 265.

142

Каплан Я. Указ. соч. С. 23.

143

Евдокимов П. Этапы духовной жизни: От отцов-пустынников до наших дней. М., 2003. С. 175.

144

Неподкосов С. Место лобное стало раем. О символе черепа в христианстве // Русский дом. 2010. № 4. С. 18.

145

Вовк О. Энциклопедия знаков и символов. М., 2006. С. 349.

146

Прот. Дьяченко Г. Седмичное и заупокойное богослужение. Киев, 2006. С. 142.

147

Ин. 15: 1; Рим. 12: 5; 1 Кор. 10: 16 ел.; 2 Кор. 13: 13; Еф. 4: 16.

148

Архим. Киприап (Керн). Литургика: Гимнография и эортология. (Серия «Богословская библиотека», кн. 5). М., 1997. С. 107—108.

149

Паскале Э. Смерть и воскресение в произведениях изобразительного искусства. М., 2008. С. 313.

150

Архим. Киприап (Керп). Указ. соч. С. 120.

151

«Antonini Placentini Itin-erarium», cap. 22, Berlin, 1889.

152

Пугаченкова Г. Мианкальские оссуарии — памятники культуры Древнего Согда // Наука и общество. 1984. № 28. С. 79—90.

153

Свящ. Тимофеев А. Где находится Голгофа? Археологи о последних днях земной жизни Христа // Фома. Август 2012. С. 35.

154

Беляев Л. Православная энциклопедия. Т. VHI. М., 2004. С. 232—252.

155

Toynbee J.M.S. Death and Burial in the Roman World. Baltimore and London, 1996. P. 40—41.

156

Паскале Э. Указ. соч. С. 283.

157

Паскале Э. Указ. соч. С. 273, 283.

158

Иером. Летуповский Н. Указ. соч. С. 146.

159

В восхождении к Богу. Основы богослужения Право славной Церкви (По материалам книги прот. С. Слободского «Закон Божий»). М, 2007. С. 81.

160

Архиеп. Кривошеий 2?. Из переписки с Афоном // Церковь и время. 2008. № 2 (43). С. 238.

161

«Рассказ святогорца, схимонаха Селевкия, о строе жизни и о странствовании по святым местам: Русским, Палестинским и Афонским; с присовокуплением: 1) подробного описания службы на 1 октября в Руссике и 2) краткого сказания о некоторых старцах а) усопших и б) ныне подвизающихся с Божией помощью, в Русском монастыре на Святой Афонской Горе». СПб., 1860.

162

Прот. Торик А. Флавиан. Жизнь продолжается. М., 2009. С. 280—281; Riley A. Athos, or the Mountain of the Monks. London, 1887. P. 280.

163

Georgirenes J. A Description of the Present State of Samos, Nicaria, Patmos, and Mr. Athos. London, 1678. P. III.

164

Зайцевъ Б. ΑΘΟНЪ. YMCA PRESS. Paris, 1928. С 25—26.

165

Странствования Василия Григоровича-Барского по святым местам Востока с 1723 по 1747 год, ч. 3. СПб., 1887. С. 40-41.

166

Koudounaris Р. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 19—20.

167

Цит. по: Горелов Н. Царствие Небесное. СПб., 2006. С. 97.

168

Путеводитель по Святой земле. Одесса, 1886. С. 241.

169

Кузина С. Сила святых мощей // Комсомольская прав да. 2007. № 16. С. 36.

170

Там же.

171

Руденок В. Печерний некрополь Iллiнського монастиря // Некрополi Чернiгiвщини (тези доповiдней мiжнародноï нayковoï конференцiï). Чернiгiв, 2000. С. 16—17.

172

Коваленко В., Руденок В. Костницы Болдиных гор // Родина. 2007. № 6. С. 102.

173

Там же. С. 103.

174

Коваленко В. До питания про чернiгiвскi костницi / Icтopiя религiй в Украiнi. 1994. С. 90—91.

175

Колпинский Ю., Веймарн Б. Всеобщая история искусств. Т. 2. Кн. 2. М., 1961.

176

Белов Г. Херсонес Таврический. Л., 1948.

177

Цветник духовный. М., 2009. С. 366.

178

Свят. Игнатий (Брятапипов). Полное собрание сочинений. Т. 1. М., 2008. С. 45.

179

Цит. но: Христианская жизнь по добротолюбию. М., 2005. С. 32.

180

Свят. Лука Крымский (Войно-Ясенецкий). Проповеди. Господня Пасха. Беседы в праздничные дни. М., 2004.

181

Свят. Игнатий (Брянчанинов), еп. Черноморский и Кавказский. Избранные творения в двух томах. Том П. М., 2009. С. 436—437.

182

Паскале Э. Смерть и воскресение в произведениях изобразительного искусства. М., 2008. С. 117.

183

Grimm J. Gcschichte der deutschen Sprache. Leipzig, 1848. P. 144.

184

Murer H. Helvetia Sacra. Bazel, 2007. 334b.

185

Hofler M. Wald — und Baumkult in Beziehung zur Volksmedizin Oberbayems. München, 1894. P. 13,46, 79, 87.

186

Archiv for Anthropologic Corresponden-zblatt. XIII. 1882. P. 46.

187

Четвертая торжественная проповедь по случаю столетнего юбилея братства св. Севастьяна в Айхахе. Аугсбург, 1757. С. 101.

188

Цит. по: Медникова М. Трепанации в древнем мире и культ головы. М., 2004. С. 148.

189

Там же. С. 133.

190

Там же. С. 138.

191

Краткие сообщения Института археологии. Вып. 224. М.,2010.С.З.

192

Bynum C.W. The Resurection of the Body in Western Christianity. 200—1336. New York, 1996. P. 203.

193

Guillaume J., Jacops M.-E. Monument historiques 141. Oct. —Nov. 1985. P. 78.

194

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Chamel Houses. London, 2011. P. 16.

195

Хейзинга Й. Осень Средневековья. Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах. СПб., 2011. С. 233—234.

196

Паскале Э. Указ. соч. С. 227.

197

Паскале Э. Указ. соч. С. 232.

198

Male E. L'Art religieux a la fin du moyen-age. II, 2: La Mort.

199

Хейзинга Й. Указ. соч. С. 233—234.

200

Cohen K. Metamorphosis of a Death Symbol: The Transi Tomb in the Late Middle Ages and the Renaissance. Berkeley (California), 1973. P. 13.

201

Хейзинга Й. Указ. соч. С. 237—238.

202

Innocentius III. De contemptu mundi sive de miseria conditionis humanae libri tres // Migne J. P. Op. cit. CCXVII. Col. 702.

203

Там же. С. 239—240.

204

Schafer D. Mittelalterlicher Brauch bei der Uberfuhrung von Lcichcn//Sitzungsbcrichte der preuischen Akademie der. Wisscnschaftcn. 1920. S. 478—498.

205

Saint-Remy J.L. Chronique/Ed. Morand F. (Soc. de Phist. de France) 1876. LP. 260.

206

Ursins J J. 1412/Ed. Poujoulat M./Nouvelle collection des mcmoires. II. P. 567.

207

Koudounaris P The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 23, 61.

208

Ibid. P. 22.

209

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses. London, 2011. P. 51.

210

Ibid. P. 52.

211

Cordovani R. The Capuchin Cemetery. Historical Notes and Guide. Rome, 2002. P. 34; Attanasio K. Capuchin Concepts of Death, Purgatory and Resurrection in the crypt Santa Maria della Concezione. Wheaton College, 2002. P. 63.

212

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 16.

213

Ibid. P. 51—52.

214

Romussi С. Milan ne suoi monumenti. Milan, 1893. P. 225; Daniels J. Sebastiano Ricci in Milan. Berlington. 142: 829. April 1972. P. 230.

215

Carroll P.M. Veiled Threats: The Logic of Popular Catholicism in Italy. Baltimore (USA), 1996. P. 153.

216

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 57.

217

GigerE., Warth W. Gut Ding muss Wyl haben (monograph). Wil (Switzerland), 2003.

218

Treml R. Die Heiligen Leiber in der basilica Waldsassen. Waldsassen (Germany). 2006. P. 8.

219

Неподкосов С. Костел из черепов и костей // Преступление и наказание. 2012. № 4. С. 55.

220

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 61.

221

Zap K., Zoubek Fr.J. Pamatky: Archaeologicke amistopisne, vydavane od Archaeologicheho sboru Musea kralovstvi Ceskeho. Prague, 1865. P. 196; Blaikie W.G. Bohemia Past and Present // Sunday Magazine 1877. № 6. P. 243; Wankel H. Ueber die Angeblich Trepanirtcn Cranien des Beinhauses zu Sedlcc in Bohmcn. Mittcilungcn dcr Anthropologischcn Gesellschaft in Wein 12 (1879), P. 353.

222

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charncl Houses… P. 99.

223

Неподкосов С. Указ. соч. С. 55.

224

Zavadil Ant J. Svcdkove stare Slavy Kutnohorske. Kutna Hora. Czech Republick, 1898. P. 91—93.

225

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charncl Houses… P. 24.

226

Marder W. Die Shadelkapelle von Tscherbeney. Die Grafshaft Glatz: Zeitschrift des Glatzer Gebirgsvcreins 4 (July— Aug. 1908), 1—2.

227

Bach A. Urkundliche Kirchen-Geschichte der Grafschaft Glaz. Brcslau, 1841. P. 509.

228

Die Shadelkapellc in Dcutsch Tscherbeney. Der Gebrigsfreund 15: 3. 1903, P. 36—37.

229

The John Murray Company. A Handbook for Travels in Portugal: With a Travels Map. London, 1856. P. 57.

230

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 94.

231

Fonseca F., Fialho M. Evora Gloriosa. Rome, 1728. P. 348; Veloso C. As capclas dos em Portugal: «speculum mortis» no cspcctaculo barocco. Coimbra, Portugal, 1993. P. 20.

232

Veloso С. As capelas dos em Portugal: «speculum mortis» no espectaculo barocco… P. 22.

233

Wagner R. In aller Stille vom Moenchen Umgebetter. Frankfurter Allgemeine Zeitung. May 8, 1993, Politik, 9.

234

Вовк О. Энциклопедия знаков и символов. М., 2006. С. 350.

235

Directorium vitae nobilium // Dionysii Opera. XXXVII. P. 550; ХХXVIII. P. 358.

236

Паскале Э. Смерть и воскресение в произведениях изобразительного искусства. М., 2008. С. 82.

237

Olin J.C. The Catholic Reformation: Sovonarola to Ignatius Loyola. New York, 1969. P. 159.

238

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses. London, 2011. P. 53.

239

Brydone P Tour through Sicily and Malta in a Series of Letters to William Beckford, Esq. Edinburgh, 1809. P. 238.

240

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Chamel Houses… P. 18—19.

241

Maupassant G. The Works of Guy de Maupassant: La Vie Errant, Allouma, Toine and Other Stories. London, 1911. P. 45.

242

Rome E.C.: The Biography of her Architecture from Bernini to Thourvaldsen. Copenhgagen, 1975. P. 173.

243

Паскале Э. Указ. соч. С. 86.

244

Gaunt W. Giorgio Vasari. The lives of the Painters, Sculptors, and Architects, vol. 2. New York, 1963. P. 177—178.

245

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Chamel Houses… P. 60.

246

Wells W. Cleaning from the Giant Mountains: A Remi niscence of Bohemia // The Ladies Repository: A monthly Periodical Devoted to Literature and Religion. 1852. № 12. P. 177.

247

Gregorovius К. Passegiate Romane. Rome, 1965. P. 115.

248

Nicassio S.V. Imperial City: Rome, Romance, and Napoleon, 1796—1815. Welwyn Garden City (UK), 2005. P. 115,126.

249

Mumierncs Vagtmester // Berlingske Tidende. Jan. 3, 2001; Koudounaris P. Church of Death // Girls and Corpses. Winter 2009. № 3. P. 22—27; «Urbania, da domain in citta una troupe di National Geographic, suUa strada delle mummie» // Corriere Adriatico. Aug. 9. 2002. № 4.

250

Antanas Rimvydas Caplikas. Sv. Jono, Dominikomj, Traku gatves. Vilnius: Charibde, 1998. P. 148—149.

251

Carroll M.P. Veiled Threats: The Logic of Popular Catholicism in Italy. Baltimore, Maryland (USA), 1996. P. 116—118.

252

Koudounaris R. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses. London, 2011. P. 159.

253

Ibid. P. 160.

254

Koudounaris R. The Tomb of Belon: Lampa, Peru // Rue Morgue. November 2009. № 95. P. 58—59.

255

Koudounaris R. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 160.

256

Koudounaris R. Sisterhood of the Skulls // Fortcan Times. Apr. 2009. № 247. P. 36—39.

257

Marina Nol. Il Purgatorio a Napoli. Rome, 2003.

258

Esposito С. Il Cimitero delle Fontanclle. Naples, 2007.

259

Koudounaris R. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses. London, 2011. P. 12.

260

Piedemonte A.M. Il Cimitero Fontanclle: il culto delle anime del Purgatorio e sottosuolo di Napoli. Naples, 2003.

261

Koudounaris R. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 134.

262

Harding V The Dead and the Living in Paris and London. 1500—1670. Cambridge, 2002. P. 111.

263

Pisan C. Le livre des faits et bonnes moeurs du roi Charles V. 1405. P. 184.

264

Хейзинга Й. Осень Средневековья. Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах. СПб., 2011. С. 246, 252.

265

Etlin R. The Architecture of Death: The Transformation of the Cemetery in Eighteenth-Century Paris. Cambridge, Massachusetts, 1984. P. 6.

266

Journal d'un bourgeois de Paris // Ed. Tuctey A. (Publ. de la Soc. l’histoire de Paris, Doc. № III). 1881. P. 234—237.

267

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 90.

268

Паскале Э. Смерть и воскресение в произведениях изобразительного искусства. М., 2008. С. 270.

269

Thигу L.H. Description des Catacombes de Paris. Paris. 1815. XV.

270

Gerards E. Les Catacombes de Paris. Paris, 1892. P. 161.

271

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 91.

272

Ibid. P. 92.

273

Ibid. P. 93.

274

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses. London, 2011. P. 101.

275

Flaubert G. The Complete Works of Gustave Flaubert: Embracing Romance, Travels, Comedies, Sketches, and Correspondence. Vol. 7. New York, 1904. P. 37.

276

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 102.

277

Andree-Eysn M. Volkskundliches aus dem Bayrisch-Osterrcichischen Alpengebiet. Braunschweig (Germany), 1910. P. 125—126.

278

Torstein S. Grave Reflections: Portraying in the Past through Cemetery Studies. Toronto, 1995. P. 247.

279

Paulsen H.J. Notes by a Peripatetic Photografer // British Journal of Photography 30. Oct. 5. 1883. P. 592.

280

Andree-Eysn M. Volkskundliches aus dem Bayrisch-Osterreichischen Alpengebiet… P. 147—155.

281

Ibid. P. 150.

282

Ibid. P. 148.

283

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 131.

284

Ibid.

285

Andree-Eysn M. Volkskundliches aus dem Bayrisch-Osterreichischen Alpengebiet… P. 147—151.

286

Пас О. День всех святых, праздник мертвых // Путь. Международный философский журнал. 1993. № 4. С. 228— 240.

287

Koudounaris Р. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses. London, 2011. P. 188.

288

Baudrillard J. Symbolic Exchange and Death. London, 1995. P. 126.

289

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 12.

290

Brun C.M. The Universal Geography, or a Description of all the Parts of the World. Vol. 4. Edinburgh, 1823. P. 267; The Annual Register, or a View of the History, Politics, and Literature for the Year 1806. London, 1808. P. 858.

291

Hawkins S. Holy Trinity Church Roth well: A Guide. Rothwell. UK: 1986 (edition 2006), P. 8; Garland M., Janway R.C. and Roberts C.A. A study of the Decay Process of Human Skeletal Remains from the Parish Church of the Holy Trinity, Rothwell, Northamptonshire // Oxford Journal of Archaeology. Aug. 1988. № 7: 2. P. 235—249; Antiquarian Researches: Mr. Broxam on Charnel Vaults 303—4; Royce T. Some Account of an Ancient Vault, at Rothwcll // The Imperial Magazine and Monthly Record, 2nd series, I. 1831. P. 409-410.

292

Antiquarian Researches: Mr. Bloxam on Charnel Vaults // The Gentleman's Magazine and Historical Review Sept. 1855. №44. P. 303.

293

Redpath W. The Bones at St. Brides // West London Medical Journal 1955. № 60: 3. P. 130—140; Milne Gustav. St. Brides Church London: Archaeological Reseach 1952—1960 and 1992—5. London, 1997; Scheuer J.L., Bowman J.E. Correlation of Documentation and Skeletal Evidence in the St. Brides Crypt Population. Grave Reflections: Portraying the Past through Cemetery Studies. Toronto, 1995.

294

Hosso J., Lesak B. Archeologicky vyscum predromańskej rotundy a karnera zaniknutej osady Sv. Vamica v Bratislave // Archacologia Historica 21. 1996. P. 241—251.

295

Quigley C. Skulls and Skeletons: Human Bone Collections and Accumulations. Jefferson, North Carolina, 2001. P. 35— 36. Miles dc Calaveras у huesos en el mayor osario visitable de Espana // El Imparical. Dec. 26 2008. Viajes, I.

296

Hoernes M. Excursion nach Eggenburg. Mitteilungen der Antropologischcn Gcssclschaft in Wien 30 (1990), P. 177.

297

Underground Ossuary Discovered by Brno Archaeologists. CTK National News Wire. August 20,2003.

298

Largest Czech News Ossuary Needs Subsidies. Czech News Agency News Wire. August 16,2007.

299

Иером. Летуповский К. Осмысление смерти и погребальных обрядов в первые века христианства // Московские Епархиальные Ведомости. 2012. № 9—10. С. 141.

300

Вовк О. Энциклопедия знаков и символов. М., 2006. С. 348.

301

Арутюнов С. Народы Восточной Азии. М. —Л., 1965.

302

Там же.

303

Андреева В., Куклев В., Ровнер А. Символы, знаки, эмблемы. М., 2008, С. 528.

304

Evans-Wents W.Y. Lama Kazi Dawa-Samdup. Tibetan Book of the Dead: Or, The After-Death Experiences on the Bardo Plane, Oxford, 1927, 1960; Eliade M. Le Yoga tibétain et les doctrines secretes. Paris, 1938. P. 315.

305

Исхождение «души» также именуется «Открытием Небесных врат»; Stein R.A. Architecture et pensee religieuse en Extrême-Orient // Arts Asiatiques. № 4 1957. P. 184; Eliade M. La créativité et ses symboles, partiellement traduit de l’anglais et du roumain. Paris, 1986. P. 136 sq.

306

Evans-Wents W.Y. Lama Kazi Dawa-Samdup. Tibetan Book of the Dead: Or, The After-Death Experiences on the Bardo Plane… P. 106.

307

Цит. по: Элиаде М. Йога: бессмертие и свобода. СПб., 1999.

308

Там же.

309

Андреева В., Куклев В., Ровнер А. Указ. соч. С. 529.

310

Вовк О. Указ. соч. С. 351.

311

Бонгард-Левин Г., Герасимов А. Мудрецы и философы древней Индии. М.,

312

Клэр Г., Как читать символы. Интенсивный курс по символам и их толкованиям. М., 2011. С. 94—95.

313

Об агхори и капаликах («носителях черепов»): Eliade M. Le Yoga tibétain et les doctrines secretes… P. 294.

314

Laufer B. Use of Human Skulls and Bones in Tibet. Field Museum of Natural History. Departament of Anthropology Publication. Chicago. 1923.

315

О протоисторических связях между культом черепов и идеей обновления космической жизни в Китае и Индонезии: Hentze С. Zur ursprungliche Bedeutung des chinesischen Zcichcns t'ou = Kopf. // Anthropos. XLV. 1950. P. 801—820.

316

Evans-Wents W.Y. Указ. соч.; Eliade M. Le Yoga tibetain ct les doctrines secretes… P. 315, 332.

317

Элиаде М. История веры и религиозных идей. Т. 2. От Гаутамы Будды до триумфа христианства. М., 2002. С. 32— 33.

318

Адамчик М. Словарь символов. Минск, 2011. С. 208.

319

Соколовская Т. Обрядность вольных каменщиков // Масонство в его прошлом и настоящем. Т. П, М., 1991. (Репр. изд. 1915 г.) С. 105—106.

320

Там же.

321

Глаголева Е. Повседневная жизнь масонов в эпоху просвещения. М., 2012. С. 168.

322

Там же. С. 167.

323

Вовк О. Энциклопедия знаков и символов. М., 2006. С. 349.

324

Коноплев В. Храни меня, мой талисман // Северный Казахстан. 2006. С. 5.

325

Бурышкин Н. Масонство в романе Л.Н. Толстого «Вой на и мир» // Масонство и русская литература. М., 1998. С. 344—350.

326

Власов В. Новый энциклопедический словарь изобразительного искусства: т. V: Л. —М. СПб., 2006.

327

Григорян М. Большая энциклопедия. Масоны. М., 2010. С. 168—525; Отеро Л.М.М. Тайные общества. М., 2008. С. 136.

328

George W. Bush: «My heritage is part of who I am». Опубликовано CNN.com 1 августа 2000 г.

329

The New York Times /Change In Skull And Bones. Famous Yale Society Doubles Size of Its House —Addition a Duplicate of Old Building. September 13,1903.

330

Robbins A. Secrets of the Tomb: Skull and Bones, the Ivy League, and the Hidden Paths of Power. Boston: Little, Brown, 2002. P. 82—189.

331

«The Guardian», London. 25 апреля 2001 г.

332

Tombs and Taps: An inside look at Yale's Fraternities, Sororities and Societies. Yale University Archives.

333

Ross С. Viewers of Le's records may be fired. Yale Daily News, October 7, 2009; Cedotal A. Rattling those dry bones. Yale Daily News, April 18, 2006.

334

Robinson J. Proof of a Conspiracy. American Classics. Belmont (USA), 1967. P. 110.

335

Элиаде М. История веры и религиозных идей. Т. 1. От каменного века до элевсинских мистерий. М., 2002. С. 13.

336

Leroi-Gourhan. Les religions de la prehistoirc. Paris, 1964. P. 31.

337

Maringer J. Die Opfer der palaolitischen Menschen // Anthropica. Bonn, 1968. P. 271.

338

Maringer J. The Gods of Prehistoric Man. New York, 1960, P. 103 sq. etfig. 14.

339

Eliade M. Le chamanisme et les techniques archaïques de l'extase, 2-е éd. Paris, 1968. P. 160 sq.; Henninger J. Neuere Forschungen zum Verbot des Knochenzerbrechens. — Studia Ethnografica et Folkloristica in honorem Béla Gunda. Debrecen (Hungary), 1971, passim.

340

Стурлусон С. Младшая Эдда, га. 26.

341

La prehistoire francaise. Т. 1. Paris, 1976. P. 636—639.

342

Палеолит СССР. М., 1984. С. 67—68.

343

Bachler Е. Das alpine Paläolithikum der Schweiz. Basel, 1940.

344

Lindner К. La chasse prchistorique. Paris, 1950; Столяр А. Происхождение изобразительного искусства. М., 1985. С. 147.

345

Там же. С. 155.

346

Там же. С. 158—159.

347

Bonifay E. Un ensemble rituel moustérien à la grotte du Regourdou. — Atti del VI Congresso Internationale delle scienze preistoriche с protoistoriche. T. II. Firenzc, 1965; Bordes К. The Old Stone Age. New York, 1968. P. 148.

348

Байбурин А. «Строительная жертва» и связанные с нею ритуальные символы у восточных славян // Проблемы советской этнографии. 1979.

349

Вовк О. Энциклопедия знаков и символов. М., 2006. С. 348.

350

Элиаде М. Указ. соч. С. 33.

351

Канивец В. Канинская пещера. М., 1964.

352

Schefold R. Religious Conceptions on Siberut. Mentawei/«Berita kajian Sumatera». 1973, vol. 11, № 2, P. 14.

353

Медникова М. Трепанации в древнем мире и культ го ловы. М., 2004. С. 125.

354

Вовк О. Энциклопедия знаков и символов. М., 2006. С. 351.

355

Relaciones de К. Cortes a Carlos V. Т. 1—2. Мехико, 1958.

356

Capell A. Peoples and Languages of Timor // Oceania. 1943/45. Vol. XV. P. 209.

357

Forbes H. A Naturalists Wanderings in the Eastern Archi pelago. London, 1885. P. 450—451.

358

Middelkoop P. Head Hunting in Timor and its Historical Implications. Sydney, 1963. P. 17—18.

359

Susi R. Prawirawinata. Indonesia in Brief. Djakarta, 1957, P. 80.

360

Дэйви М. Эволюция войн. М., 2009. 384 с.

361

Фробениус Л. Детство человечества. СПб., 1910. С. 115— 118.

362

Mansfeld A. Urwald-Dokumente. Vicr Jahre unter den Grossflussnegern Kameruns. Berlin, 1908. P. 158.

363

Неверманн Г. Сыны Дехевая. М., 1960. С. 186.

364

Чеснов Я. Народ кава // Проблемы этнографии и этнической истории народов Восточной и Юго-Восточной Азии. М., 1968. С. 170.

365

Бернова А. Племенные верования малых народов Индонезии (конец XIX — начало XX в.) // Символика культов и ритуалов народов зарубежной Азии. М., 1980. С. 40.

366

Funke F.W. Orang Abung. Volkstum Sud-Sumatras in Wandel. Bd I. Leiden (Netherlands), 1958. P. 76—77.

367

Wirz R Die Marind-anim von Hollandisch-Süd-Nуu-Guinea. Bd I. T. 1 Hamburg, 1922. P. 36.

368

Петрухин В. Загробный мир. Мифы о загробном мире: мифы разных народов. М., 2010. С. 117.

369

Kroef J. Some Head-Hunting Traditions of Southern New Guinea //American Anthropologist. 1952. Vol. 54. № 2. P. 27.

370

Wirz R. Die Marind-anim von Hollandisch-Sud-Neu-Guinea. Bd II. T. 3. Hamburg, 1925, P. 25.

371

Петрухин В. Загробный мир. Мифы о загробном мире: мифы разных народов. М., 2010. С. 118.

372

Иванова Л. Охота за головами у маринданим и время ее возникновения // Символика культов и ритуалов народов зарубежной Азии. М. 1980, С. 141.

373

Там же. С.122.

374

Петрухин В. Загробный мир. Мифы о загробном мире: мифы разных народов. М., 2010. С. 117.

375

Иванова Л. Указ. соч. С. 124.

376

Там же. С. 138.

377

Фрэзер Д. Золотая ветвь. Вып. 4. М., 1928, С. 43, 52, 54—56.

378

Иванова Л. Указ соч. С. 134.

379

Wirz R. Die Marind-anim von Hollandisch-Süd-Neu-Guinea. Bd П. T. 3. Hamburg, 1925, С 33.

380

Пропп В. К вопросу о происхождении волшебной сказки (волшебное дерево на могиле) // Советская этнография № 1,2. 1934. С. 140.

381

Фрэзер Д. Золотая ветвь. Вып. 3. М., 1928. С. 146—153.

382

Полинская М. Народы и религии мира. М., 1998. 928 с.

383

Мелетинский Е. Мифологический словарь. М., 1990. С. 672; Токарева С. Мифы народов мира. Т. 2. М., 1992. С. 719.

384

Погадаев В. Охотники за головами // Вечерняя Москва. 16 февраля 2001.

385

Там же.

386

Кузнецов А. Даяки // Народы и религии мира. М., 1998. С. 159.

387

Цит. по: Дэйви М. Эволюция войн. М., 2009. 384 с.

388

Файнберг Л. Обманчивый рай: Человек в тропиках Южной Америки. М., 1986. 173 с.

389

Стингл М. Индейцы без томагавков. М., 1984. 499 с.

390

Гапзелка И., Зикмунд М. К охотникам за черепами. Прага, 1959. 271с.

391

Кузнецов А. Указ. соч. С. 159.

392

Народы Юго-Восточной Азии. М., 1966. 763 с.

393

Шилов Ю. Прародина ариев: история, обряды и мифы. Киев, 1993. С. 129.

394

Старшая Эдда. СПб., 2000. С. 162, 330 и др.

395

Путешествие Ахмеда Ибн Фадлана на реку Итиль и принятие в Булгарии ислама. М., 1992, С. 46.

396

Серяков М. «Голубиная книга» — священное сказание русского народа. М., 2001. С. 148—189.

397

Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 77.

398

Старшая Эдда. Указ соч. С. 75.

399

Из рассказов о древнеисландском колдовстве и Сокрытом Народе. М, 2003. С. 67, 174.

400

Исландские саги; в 2 т. — Т. 1. СПб., 1999. С. 145.

401

Рыбаков Б. Киевская Русь и русские княжества XII— XIII вв. М., 1993. С. 315.

402

Русанова И., Тимощук Б. Языческие святилища древ них славян. М., 1993, С. 71.

403

Иванов В., Топоров В. Славянские языковые моделирующие семиотические системы. М., 1965. С. 41.

404

Погребня А. Символ и миф в народной культуре. М, 2000. С. 212; Фаминцын А. Божества древних славян. СПб., 1995. С. 209; Русанова К., Тимощук Б. Указ. соч. С. 74.

405

Генрих Латвийский. Хроники Ливонии. М.; Л., 1938. С. 91.

406

Лукьяненко К. По следам кельтских богов // Атеистические чтения № 13, 1984. С. 68—73.

407

Вовк О. Указ. соч. С. 351.

408

Ливии Тит. История Рима от основания города, XXIII. 24. Цит. по: История Рима от основания города. Том I. М, 1989.

409

Поликарпов В. История религий. Лекции и хрестоматия. М., 1997. С. 118.

410

Аммиан Марцеллин. История. XXVII. 4.4. Цит. по: Марцеллин А. Римская история. М., 2005.

411

Луций Анней Флор. Эпитомы. Кн. I. XXXIX. III. 4. Цит. по: Луций Анней Флор — историк древнего Рима. Воронеж, 1977.

412

Геродот. История. Книга IV. Мельпомена. 65. Цит. по: Геродот. История в девяти книгах. Ленинград, 1972.

413

Аммиан Марцеялин. ХХП, 8, 33.

414

Геродот. IV, 103.

415

Хейзинга Йохан. Homo Ludcns. M., 1992. С. 108.

416

Павел Диакон. История лангобардов. 1.27. Цит. по: Диакон П. Из «Истории лангобардов». М., 1970. С. 243—256.

417

Цит. по: Летопись византийца Феофана. От Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. М., 1884.

418

Литаврин Г. Византия и славяне. СПб., 2001. С. 292.

419

Там же. С. 337—338.

420

Смирнов А. Волжские болгары // Очерки истории СССР. III—IX вв. М., 1958, С. 684; Плетнева С.А. Печенеги // Там же. С. 726.

421

Лаврентьевская летопись (Полное собрание русских летописей. Том первый). Л. 1926—1928.

422

Лев Диакон. История. М., 1988. С. 78.

423

Неподкосов С. Символика смерти // Братишка. Октябрь 2009. С. 75.

424

Шевелева Е. Нагрудные знаки Русской армии. СПб., 1993. С. 175.

425

Акунов В. Дивизия СС «Рейх». М., 2006. С. 25.

426

Дерябин А. Гражданская война в России 1917—1922: Белые армии. М., 2003. С. 32.

427

Алексеев А. Героизм обреченных // Спецназ России. 2003. №4 (79).

428

Дерябин А. Указ. соч. С. 6.

429

РГВИА (Российский государственный военно-исторический архив). Ф. 2003. Оп. 2. Д. 348. Л. 29.

430

Там же. Ф. 2014. Оп. 1. Д. 225. Л. 48. Доклад Исполнительного бюро Всероссийского военного союза верховному главнокомандующему от… августа 1917.

431

Вовк О. Энциклопедия знаков и символов. М., 2006. С. 351.

432

Сахаров К. Белая Сибирь (Внутренняя война 1918— 1920 гг.). Мюнхен, 1923. С. 93.

433

Верхоленский В. Освобождение России. 1919. 30 марта. Цит. по: Ситников М Полковник Е.И. Урбанковский и его штурмовики // Белая армия. Белое дело. № 12. Екатеринбург, 2003. С. 28,44.

434

Тинченко Я. // Киевские Ведомости. 19 ноября 2002.

435

Там же.

436

Гломозда К. Вiдзнаки украïнського вiйська доби визвольних змагань // Iсторiя украïського вiйська. Львов, 1996. С. 823—825.

437

Франсуа Л. Казаки Паннвица. 1942—1945. М., 2006. С. 19.

438

Цит. по: Жуков Д., Ковтун И. 1-я Русской бригады СС «Дружина». М., 2010. С. 88.

439

Акунов В. Дивизия СС «Рейх». М., 2006. С. 22.

440

Клервоский Б. Во славу нового воинства // В. Герье. Западное монашество и папство. М., 1913. С. 72—73.

441

Карсавин Л. Монашество в Средние века. М., 1992, С. 116.

442

Залесский К. СС: Охранные отряды НСДАП. М., 2004. С. 346.

443

Жуков Д. Оккультизм в Третьем Рейхе. М., 2006. С. 180.

444

Lady Lever Art Gallery — artwork of the month. Retrieved 7 April 2007.

445

Жуков Д. СС и оккультные мифы. Цнт. по: сб. Тайны черного ордена СС. М., 2006. С. 616.

446

Там же. С. 617.

447

Неподкосов С. Символика смерти // Братишка. Октябрь 2009. С. 77.

448

Lumsden R. The Allgemeine SS. London, 1994. P. 46.

449

Кнопп Г. СС: черная инквизиция. М., 2005. С. 347.

450

Тайны СС. «Черный орден» Гитлера: сборник // Неподкосов С. Символ «Мертвой головы» в СС. М., 2010. С. 185.

451

Жуков Д. Оккультизм в Третьем рейхе. М., 2006. С. 180—181.

452

Ковтун И. Дивизия СС «Мертвая голова». М., 2009. С. 353—355.

453

Липатов П. Униформа Красной армии и вермахта. М., 1995. С. 33—66.

454

Жуков Д. Оккультизме Третьем рейхе… С. 181.

455

Залесский К. Указ. соч. С. 347.

456

Неподкосов С. Указ. соч. С. 77.

457

Там же.

458

Большая историческая энциклопедия. М., 2003. С. 842.

459

Вовк О. Энциклопедия знаков и символов. М., 2006. С. 351—352.

460

Schimmel A. The Empire of the Great Mughals: History, Art, and Culture. London, 2004. P. 89.

461

Kerrich T. Some Account of the Island of Jerbi, and the Tower of Human Heads, From Information Obtained on a Visit to that Island in the Summer of 1833. The Amulet: A Christian and Literary Remembrancer. London, 1836. P. 9—37; Major sir Grenville T. Temple. Excursions in the Mediterranean: Algiers and Tunis. Vol.1. London, 1835. P. 156—157; Mc Cauley У. Wonderful Stories of Daring Enterprise, and Adventure. London, 1887. P. 100; Sears R. Wonders of the World, second series. New York, 1856. P. 63—64.

462

Skene J.H. The Frontier Lands of the Christian and the Turk, Comprising Travels in the Region of the Lower Dcnubc in the Years 1850 and 1851. Vol. 2. London, 1853. P. 401.

463

Burgees R. Greece and the Levant, or a Diary of a Summers Excursion in 1834. Vol. 2. London, 1835. P. 272.

464

Lamartine A. A Pilgrimage to the Holy Land: Comprising Recollections, Sketches, and Reflections Made During a Tour in the East. Vol. 2. New York, 1842. P. 266—267.

465

Golovin I. The nations and Turkey and their Destiny. London, 1854. P. 41.

466

Koudounaris R. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 155.

467

Паскале Э. Смерть и воскресение в произведениях изобразительного искусства. М., 2008. С. 280.

468

Ancestral Skulls: Notes on a Remarkable Collection of Human Bones in the Crypt of Hythe Church, by the Author of Curiosities of Natural History // The Leisure Hour: A Family Journal of Instruction and Recreation 410. Nov 31859. P. 695—697.

469

Dumas A. The Glacier Land. London, 1852. P. 156.

470

Krunitz J.G. Okonomisch-technologische Encyclopadie. Berlin, 1794. P. 700.

471

Dumas A. The Glacier Land… P. 156.

472

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses. London, 2011. P. 156.

473

Ibid. P. 157.

474

Le Monument religieux des Brotteaux: historique de la commission, liste des victims du siege de Lyon. Lyon (France), 1989.

475

Levinge G. The Traveller in the East; Being a Guide Through Greece and the Levant, Syria and Palestine, Egypt and Nubia. London, 1839. P. 38; Ramage C.T. The Nooks and By-Ways of Italy: Wanderings in Search of Ancient Remains and Modern Superstitions. Liverpool, 1868. P. 185; Hare A.J.C. Cities of Southern Italy and Sicily. Leipzig, 1880. P. 205; Mooney J.A. The Popes of the Renaissance // American Catholic Quarterly Review. Jan. —Oct. 1890. № 15. P. 761—762.

476

Pastor L. Geschichte der Papste seit dem Ausgang des Mittelalters. (1477—1799), Bd. 1—16. Reiburg — Rom, 1955—61.

477

Koudounaris P. The Empire of Death: A Cultural History of Ossuaries and Charnel Houses… P. 158.

478

Ibid.

479

Ibid. P. 186.

480

McCready R.H. H.M. Tyndall: The Cruise Around the Mediterranean 1902: Souvenir Volume. New York, 1902. P. 48.

481

Correspondence of Sir John Corson Smith. Grand Commandery: Knights Tempal of Michigan, 39th Annual Conclave. Grand Rapids, Michigan, 1893. P. 75. Brawn W. Chapel of Bones // Pearsons Magazine. Jan. — June 1896. № 1, P. 321.

482

Беляев Н. Русско-турецкая война 1877—1878 гг. М., 1956.

483

Загоскин Н. Спутник по Казани. Иллюстрированный указатель достопримечательностей и справочная книжка города. Казань, 1895.

484

Гавриил, архимандрит. Историческое описание па мятника, сооруженного в воспоминание убиенных при взятии Казани воинов на Зилантовой горе с рисунками. Казань, 1833.

485

Пинегин М. Казань в ее прошлом и настоящем. Очерки по истории, достопримечательностям и современному положению города, с приложением кратких адресных сведений. С 8-ю видами города Казани. СПб., 1890. XVI. 604. XXXVI С.

486

Доношение Святейшему правительственному Синоду члена его, Григория, архиепископа Казанского и Свияжского, 1852. Загидуллин И. «Во воспоминание покорения Казанского царства Государству Русскому» (празднование в 1852 году 300-летия взятия Казани) / Гасырлар авазы — Эхо веков № 1—2. 2000; Доношение Святейшему правительственному Синоду члена его, Григория, архиепископа Казанского и Свияжского в г. Казани 2,3 и 4 дня октября, по случаю покорения Казанского царства Государству Русскому и проч.// РГИЛ. Ф. 796. Оп. 133. Д. 676. Л. 1—3.

487

Donaldson J. Recollections of the Eventful Life of a Soldier by the Late Joseph Donaldson, Sergeant in the Ninety-Fourth Scots Brigade. Philadelphia, 1845. P. 133.

488

Медникова М. Обращение с головой умершего: погребальная практика древности по данным палеоантропологии //Краткие сообщения Института археологии. Вып. 224 М., 2010. С.105.

489

Douglas M. Purity and Danger: An Analysis of the Concept of Pollution and Taboo. London, 1966. P. 9.

490

Baudrillard J. Symbolic Exchange and Death. London, 1995. P. 180—181.


home | my bookshelf | | Символ «мертвая голова» |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу