Book: Два языка, две культуры: проблема и ее составляющие



Сергей Чесноков

Научный Директор компании «Контекст»

ДВА ЯЗЫКА, ДВЕ КУЛЬТУРЫ:

ПРОБЛЕМА И ЕЕ СОСТАВЛЯЮЩИЕ

Введение.

Естественные науки порождают субкультуру, подразумевающую своеоб-

разный стиль мышления, строй чувствования, особую картину мира и опреде-

ленную систему ценностей. Наука не только храм специальных истин, не толь-

ко область профессиональной специализации. Она катализатор особого "твор-

чества жизни". Это значит, что ее можно рассматривать как социо-культурный

феномен.

В таком качестве ее и преподносит Чарльз Перси Сноу в своей лекции

"Две культуры и научная революция", прочитанной им в мае 1959 в Кембридже

и затем опубликованной в сборнике его публицистических работ. Собственно,

почему две? Культура одна, - та, что опирается на гуманитарные начала. Дру-

гой нет и быть не может. Названием "Две культуры" Сноу полемически за-

острил проблему. Естественнонаучная субкультура получила статус самостоя-

тельной, существующей не внутри культуры гуманитарной, а рядом, наряду с

ней. По-русски это звучит менее остро. Английский язык более обязывает к

тому, чтобы ассоциировать культуру исключительно с культурой гуманитарной.

Отвечая на критику с разных сторон (некоторые из его оппонентов счита-

ли, что следует, напротив, говорить минимум о трех, а не двух культурах), Сноу

оправдывал свой выбор следующим образом: "Цифра два - опасная цифра.

Попытки разделить что бы то ни было на две части, естественно, должны вну-

шать самые серьезные опасения. Одно время я думал внести какие-то добав-

ления, но потом отказался от этой мысли. Я хотел найти нечто большее, чем

выразительная метафора, но значительно меньшее, чем точная схема культур-

ной жизни. Для этих целей понятие "две культуры" подходит как нельзя лучше;

любые дальнейшие уточнения принесли бы больше вреда, чем пользы."

Сноу (1905 - 1982) был писателем и ученым. Он блестяще закончил Кем-

бридж (1930), там же в течение многих лет работал в обществе крупнейших

физиков и математиков того времени (среди них Резерфорд, Брэгг, Харди).

Сноу испытал на себе и ясно описал несводимость и даже, в некотором роде,

конфликтность культуры гуманитарной и культуры естественнонаучной, вырас-

тающей на почве естественнонаучного миросозерцания и миропонимания. "Все

дело в необычности моего жизненного опыта, - пишет он. - По образованию я

ученый, по призванию - писатель. Вот и все.

...Так случилось, что в течение тридцати лет я поддерживал контакт с

учеными не только из любопытства, но и потому, что это входило в мои повсед-

невные обязанности.

...Очень часто - не фигурально, а буквально - я проводил дневные часы с

учеными, а вечера со своими литературными друзьями. Само собой разумеет-

ся, что у меня были близкие друзья как среди ученых, так и среди писателей.

2

Благодаря тому, что я тесно соприкасался с теми и другими, и, наверное, еще в

большей степени благодаря тому, что все время переходил от одних к другим,

меня начала занимать та проблема, которую я назвал для самого себя "две

культуры" еще до того, как пытался изложить ее на бумаге. Это название воз-

никло из ощущения, что я постоянно соприкасаюсь с двумя разными группами,

вполне сравнимыми по интеллекту, принадлежащими одной и той же расе, не

слишком различающимися по социальному происхождению, располагающими

примерно одинаковыми средствами к существованию и в то же время почти по-

терявшими возможность общаться друг с другом, живущими настолько разны-

ми интересами, в такой непохожей психологической и моральной атмосфере,

что, кажется, легче пересечь океан, чем проделать путь от Берлингтон Хауза

или Южного Кенгсингтона до Челси. ...

Создается впечатление, что для объединения двух культур вообще нет

почвы. Я не собираюсь тратить время на разговоры о том, как это печально.

Тем более, что на самом деле это не только печально, но и трагично. ... Для на-

шей ... умственной и творческой деятельности это значит, что богатейшие воз-

можности пропадают впустую. Столкновение двух дисциплин, двух систем, двух

культур, двух галактик - если не бояться зайти так далеко! - не может не высечь

творческой искры. Как видно из истории интеллектуального развития человече-

ства, такие искры действительно всегда вспыхивали там, где разрывались при-

вычные связи.

Сейчас мы попрежнему возлагаем наши творческие надежды прежде

всего на эти вспышки. Но сегодня наши надежды повисли, к сожалению, в воз-

духе, потому что люди, принадлежащие к двум культурам, утратили способ-

ность общаться друг с другом." (Конец цитаты; перевод Ю.С.Родман. Примеча-

ние переводчика: Берлингтон Хауз - художественный салон в Лондоне, где

устраивались выставки Королевской академии искусств; Челси - район Лондо-

на, ассоциировавшийся с местом обитания молодых художников; в Южном Кен-

сингтоне находится естественнонаучный отдел Британского музея).

Конфликт затрагивает структурообразующие начала обеих культур. В

большей или меньшей мере он распространяется на весь спектр социокультур-

ных проявлений, включая поведение в быту, отношения с людьми, системы

эстетических оценок, моральные мотивации, психологические установки и т.д.

Ученых естественников отличают особый строй переживаний, склад ума,

привычки, разговор. Доктор Фауст из трагедии Гете, его прототип из немецких

легенд, почти пародийный Жак Паганель, другие литературные персонажи, во-

площающие образы ученых, свидетельствуют, что ощущение особой суб-

культуры, порождаемой наукой, в европейской культуре вынашивалось на про-

тяжении времени, сопоставимого с периодом становления науки Нового време-

ни. Сноу настаивает, что явление переросло рамки субкультуры, надо говорить

об особой культуре. Правомерно ли это? Оправдано ли? Со своей стороны ду-

маю - да. Хочу привести некоторые дополнительные аргументы в пользу такой

точки зрения.

Две культуры, два языка.

Наличие прошлого, знание его (память о нем) и переживание единства с

ним суть три необходимые составляющие развития культуры. Мысль бесспор-

ная. Она не перестает быть злободневной в каждый момент настоящего. Сей-

час она актуальна ничуть не менее, чем в прошлом. Оригинальность ее не в

2

3

констатации, а в действенном воплощении. Оно всегда требовало личных уси-

лий, служения тому, что уходит далеко за пределы индивидуальной жизни.

Когда такое служение становится надежной почвой для новых начал в культу-

ре, это воспринимается как событие, культурная ценность которого безусловна.

В современной жизни мы видим такие усилия. Слава Богу, что они есть,

что цепь не рвется. Тем важнее культурный фон, на котором они совершаются.

Ведущая роль в приемах типологизации культуры принадлежат геогра-

фическим (региональным) и этническим характеристикам. Так подразделяются

культуры Востока и Запада, выделяется Европейская культура. Различения во

времени (древний Египет, античная Греция) воспринимаются как следующий

этап детализации в пределах более глобальных типологических членений. Раз-

личения же по "цеховым", профессиональным признакам, как то: культура ре-

месел, музыкальная культура, культура поэтическая, пластическая культура,

культура живописи и т.д. - рассматриваются обычно как еще более глубокий

план дробления представлений о культуре вообще. С этим третьим по счету

уровнем принято связывать культуру естественнонаучную. Научная деятель-

ность в области физики и математики всего лишь род профессиональной дея-

тельности. Порождаемая ею субкультура соотносится на этом уровне локали-

зации с другими субкультурами, выделяемыми по тому же принципу. Это кажет-

ся естественным. Однако естественность эта обманчива. Проблема не уклады-

вается в рамки, задаваемые цеховыми, профессиональными разграничениями.

Естественнонаучная субкультура оказывается в классификационной оппозиции

не только по отношению к другим профессиональным субкультурам, но и по от-

ношению к гуманитарной культуре вообще. Это специальная культура, возник-

шая в ответ на глобальные требования, предъявляемые мирозданием по отно-

шению к человеческому сообществу в целом.

Дихотомия "человечество - окружающий мир" имеет фундаментальный

характер. С течением времени, от века к веку возрастала масса материальных

тел, по отношению к которым человек совершал действия, нарушавшие их

естественное (определяемое законами физики) существование. Пища челове-

ка, глина для горшков и скульптурных изображений, камни египетских пирамид,

руда и топливо для выплавки металлов, - список нескончаем. Материал на эту

тему систематизирован в работах Вернадского (см., например, его книги "Жи-

вое вещество" и "Научная мысль как планетное явление"). Масштабы матери-

ального мира, вовлеченного за единицу времени в отношения с человече-

ством, на протяжении истории людского рода вряд ли когда-нибудь уменьша-

лись с течением времени. Сейчас они огромны. Они несопоставимы с тем, что

было еще каких-нибудь четыреста-пятьсот лет назад.

Уровень современных технологических возможностей таков, что вес и

объем материальных тел, вовлеченных в процесс "общения" с человечеством,

уже не способны характеризовать масштабы включения природных процессов

и явлений в сферу жизненных интересов людей. В микросхемах современных

компьютеров сложнейшие функции выполняют объемы вещества, размеры ко-

торых сопоставимы с размерами атомов. Достижения современной микроэлек-

троники не имеют никаких аналогов даже с тем, что было два-три десятилетия

назад, не говоря о прошлом вековой и более давности. Разговаривая по теле-

фону, слушая радио, глядя телевизор, пользуясь компьютерами, люди общают-

ся с окружающим миром, часто не думая о том. Они вовлекают в общение с со-

бой части внешнего мира, о которых порой и понятия не имеют. Нас не интере-

сует, как движутся электроны в передающей и приемной антеннах, когда мы

3

4

переговариваемся по радиотелефону, но их движение согласовано с нашими

действиями, иначе радиотелефона не было бы. Согласованность обеспечива-

ется теми, кто сделал этот радиотелефон, или самолет, или телевизор, или ав-

томобиль, кто умеет понимать природу, кто знает, как отвечает природа на дей-

ствия людей в определенных условиях. Язык, на котором люди способны "гово-

рить" с окружающим миром, это язык естественных наук, язык математики и

физики. Он все время развивается, расширяя возможности людей в общении с

внешним миром.

Язык, который мы узнаем с рождения от мамы, папы, близких, от тех, у

кого в самом раннем детстве учимся говорить, выражая себя и понимая других,

всегда был и остается средоточием гуманитарных начал. Это то, в чем мы об-

ретаем свою судьбу и свой индивидуальный смысл жизни. Это то, в чем мы

сами перерастаем пределы своего физического тела, включаясь в человече-

ство вместе с миллиардами других людей. Язык в этом его качестве есть сино-

ним человечества, синоним того феномена, что являет собой человечество на

своей планете и в Космосе. Это поле существования культуры, когда она мыс-

лится исключительно в связи с гуманитарными началами. Будем говорить об

этом языке, как о языке гуманитарном.

Язык естественных наук это прежде всего - другой язык. Другой не в том

смысле, в каком про английский, сопоставляя его с русским или иным языком,

говорят, что он "другой". Классификационное начало, отделяющее естествен-

нонаучный язык от языка гуманитарного, универсально по отношению к любому

этносу, любому естественному языку. В каком-то смысле это принципиально

"не человеческий" язык. В каком? - это интересно обозначить более четко.

1. Прежде всего язык науки выполняет другую функцию, чем язык гума-

нитарный. Гуманитарный язык предназначен для связывания людей. На нем

люди говорят с людьми. Язык естественных наук предназначен для связывания

людей с миром неживой природы, окружающим человечество. Научные

проблемы и опыты люди обсуждают между собой. Но в конечном итоге наука

есть язык, на котором человечество говорит с окружающим миром.

2. Гуманитарный язык антропоцентричен. Строением грамматики, син-

таксиса, строем времен, нормами форомирования лексики он защищает рав-

ные права всех людей в диалогах, в общении друг с другом. Каждый отдельный

человек имеет право на свое место в гуманитарном языке, в оформляемых

этим языком отношениях с другими людьми, независимо от того, "правильно"

он говорит что-либо с чьей-то точки зрения, "правильно" думает, или "непра -

вильно". Язык естественных наук "природоцентричен". Его строение определя-

ют математика и физика. Своей грамматикой, синтаксисом, нормами формиро-

вания лексики он представляет интересы внешнего мира в его отношениях с

людьми. Гуманитарный язык личностный. Он удобен для представления лично-

сти в ее отношениях с другими личностями и создает помехи, когда какой-то че-

ловек берет на себя право представлять человечество в целом перед другими

людьми. Естественнонаучный язык внеличностный, даже надличностный, пото-

му что одна из сторон в диалоге, что совершается на этом языке - внеличност-

ный, внечеловеческий мир. Важнейшая норма естественнонаучного языка -

диктат внешних по отношению к человеку истин. Людям, которые им владеют,

это дает возможность представлять человечество в целом перед лицом нежи-

вой природы.

4

5

3. Гуманитарный язык отличается особым балансом средств, осуще-

ствляющих контроль за смысловым наполнением понятий, и средств, гаранти-

рующих семантическую свободу в понимании слов и выражений. Он стремится

сохранить за каждым человеком право варьировать в более или менее широ-

ких пределах смысловое наполнение слов и смыслообразующих единиц. Се-

мантическая свобода есть необходимое условие развития гуманитарного язы-

ка, развития гуманитарной культуры. Язык естественных наук, напротив, проти-

востоит понятийной свободе. Недвусмысленные понятия, исключающие лич-

ный произвол человека, неукоснительная дисциплина в соотнесении понятий

суть необходимые условия действенности языка естественных наук, его

способности выполнять свое предназначение.

4. Гуманитарный язык плюралистичен. Как бы ни были несогласны меж-

ду собой люди, все равно их мнения, принадлежащие им образы, совокупный

опыт связывания этих образов есть нечто более высокое, чем мнения, образы

и опыт их связывания, которые отличают любого отдельно взятого человека.

Оркестр выше, чем музыкант в оркестре, даже если этому музыканту отведена

роль солиста. Естественнонаучный язык, напротив, антиплюралистичен. Мне-

ния людей, считающих, что возможен вечный двигатель, или что механика

Ньютона в пределах ее применимости неверна, не имеют для науки никакой

ценности.

5. Гуманитарный язык обязателен для жизни человека. Человек, не вла-

деющий гуманитарным языком, неспособен жить среди людей (Маугли). Язык

естественных наук необязателен для жизни человека. Я помню слова какого-то

ученого, что "каждый культурный человек обязан знать интегральное и диффе-

ренциальное исчисление". Это прекрасно, когда человек знает больше, знания

украшают, но не всегда. Научные знания часто не помогают, а мешают челове-

ческому счастью. Можно прекрасно прожить жизнь, прослыть добрым или злым

человеком, не имея понятия о языке естественных наук. (В скобках заметим,

что когда человек не владеет языком естественных наук, это не значит, что он

не умеет "общаться" с миром неживой природы. Каждый шаг человека, в бук-

вальном смысле, требует умения реагировать на действие силы тяжести, тре-

бует "разговора" с окружающим миром. Любой человек, не владеющий языком

естественных наук, может прекрасно вести такой "разговор", если ему не меша-

ют особые обстоятельства. Просто разговор этот будет безгласным, безъязы-

ким, подобно тому, как аналогичное "общение" с природой происходит у живот-

ных.)

6. Гуманитарный язык не предполагает внешнего, действующего универ-

сально по отношению ко всем людям контролирующего начала, назначающего

содержание языковых понятий, начала, указания которого должны неукосни-

тельно соблюдаться каждым человеком. Механизмы контроля за содержанием

понятий имеются в системе гуманитарного языка. Но функции его по отноше-

нию к каждому отдельному человеку осуществляют все другие люди, так что за

любым человеком всегда сохраняется право выбора - чей контроль считать

действенным для себя, а чей - нет. Язык естественных наук, напротив, предпо-

лагает наличие такого контролирующего начала, имеющего в принципе надче-

ловеческую природу. Его роль выполняет физический опыт в физике и мета-

физический опыт - в математике. В языке естественных наук требования опыта



, относящиеся к содержанию понятий и к связям между понятиями, считаются

универсально обязательными по отношению ко всем без исключения людям,

которые занимаются наукой. Их выполнение строго обязательно и противодей-

5

6

ствие или противоречие им недопустимо. Люди, которые этому не следуют, те-

ряют связь с языком науки и естественнонаучной культурой.

7. Гуманитарный язык подобен ковру, который ткут столько ткачей,

сколько людей на земле. В связывании образов, что составляют "ковер", веду-

щую роль играют люди и их судьбы. Имена людей суть "композиционные цен-

тры" узоров на ковре. Естественнонаучный язык подобен дереву, которое вы-

ращивают сравнительно немногие люди. С ним ассоциируется "дерево из об-

разов", где каждый "листик" жестко связан с корнями. В связывании образов,

что составляют это "дерево", ведущая роль принадлежит внешнему миру, име-

на людей здесь важны постольку поскольку. Смена узора на "ковре гуманитар-

ного языка" в какой-то его части не меняет ковра в целом. Изменения в корне-

вой системе "дерева естественнонаучного языка" меняет строение всего дере-

ва.

Принято считать, что у человека есть в самом широком смысле один

язык, его называют естественным. Это так. Однако, часто делают следующий

шаг, противопоставляя язык естественный языкам искусственным, относя к по-

следним, например, язык формальной логики, а иногда и язык естественных

наук в целом. Такое противопоставление ведет к противоречиям, возникающим

вследствие того, что язык науки существует как часть естественного языка. Оп-

позицией языку естественных наук выступает не язык естественный, а язык гу-

манитарный, понимаемый в том смысле, как о нем говорилось выше. При этом

и язык гуманитарный и язык естественнонаучный оба составляют единый есте-

ственный язык.

На феноменологическом уровне разделение языка на гуманитарный и

естественнонаучный прямо обусловлено существованием дихотомии "челове-

чество - окружающий мир".

В теологическом смысле это разделение естественного языка есть пря-

мое следствие ограничений на "подобие образу" по которому создан человек.

Подобие подразумевает способность и право творить. Сфера, где такая

способность и право действуют, ограничена. Гуманитарный язык представляет

пределы этой сферы, он есть ее отражение. Язык естественнонаучный дей-

ствует вне пределов этой сферы. Он отражение той части мира, где человеку

не дано творить, где состоявшийся акт творения не допускает вторжения твор-

ческой свободной воли человека. С этой частью мира человечество может

вступать в диалог, но язык диалога диктуется не человечеством.

История математики и физики свидетельствует, что научные истины в их

ослепительном величии открываются исключительно тем из людей, кто наде-

лен даром глубочайшего пиеетета и особого смирения по отношению к миру,

сотворенному помимо воли человека. Поэтому здесь так важна роль опыта. Не-

профессионалу в области точных наук трудно представить тяжесть вериг, кото-

рыми разум должен смирить себя, прежде чем он сможет стать действенным в

физике и математике и будет допущен в святая святых мироздания.

Про научную работу часто говорят как про творчество. И это справедли-

во. Гораздо реже обращают внимание на то, что процесс этого творчества

сродни каждодневному умерщвлению плоти в монастыре с жесточайшим уста-

вом. Ученый, если он хочет внести в человеческое сообщество вечные истины,

способные светить в течение тысячелетий, обязан сделать себя лично абсо-

лютно ничего не значащим перед лицом этих истин, - для этого необходимы

огромные творческие усилия, но только для этого. Остальное - преодоление

6

7

собственной слепоты. Вместо "Я открыл закон" Ньютон предпочитал говорить

"Я восстановил закон". Ученый имеет дело с тем, что от века создано помимо

него. В словах "открыть закон" возможен смысловой оттенок, подразумеваю-

щий созидание чего-то, что не было, не существовало до того. Ньютон не мог

позволить навлечь на себя даже малейшее подозрение в том, что он что-либо

создал, сотворил. Смирение перед лицом уже состоявшегося акта творения и

ответственность за соответствие своих представлений тому, что дано в акте

творения, составляют духовную основу естественнонаучного языка и есте-

ственнонаучной культуры в ее высших проявлениях.

Становление "второго" языка и "второй" культуры.

"Второй язык" - это язык естественных наук. С ним связана "вторая

культура", т.е. культура естественнонаучная. Соответственно, под "первым

языком" и "первой культурой" подразумеваются гуманитарный язык и гумани-

тарная культура.

Отмеченная выше необязательность второго языка для жизни каждого

отдельного человека распространяется на всех людей. Это если не объясняет,

то придает некую естественность тому, что в истории рода человеческого раз-

витие второго языка и второй культуры значительно запоздало по времени от-

носительно развития первого языка. Иначе, по всей видимости, быть не могло:

базисный первый язык и первая культура должны были оформить человече-

ство в период его детства, чтобы второй язык и вторая культура могли затем

оформить взросление человечества в его отношениях с окружающим миром.

Только сейчас, в конце двадцатого века, вторая культура становится практиче-

ски сопоставимой с первой по масштабам включения в жизнь людей. Идущая

революция в информационных и компьютерных технологиях явно обозначает

критическую точку во времени, когда оформляется новый баланс двух культур

и двух языков. От того, каким он будет, зависит тот или иной сценарий разви-

тия цивилизации.

Предшественницей античной математики была математика древнего Ва-

вилона и древнего Египта. В этой связи упоминают о Китае, Индии, Персии. Од-

нако решающий вклад в становление второго языка в его современном виде

внесла Европа.

От времени Пифагора до эпохи Возрождения второй язык развивался

всецело под патронажем первого, мало отличимый от него. Труды античных

математиков и геометров заложили основы его автономии в лоне естественно-

го языка, но она была слабой. Математика воспринималась как часть филосо-

фии. Передача знаний происходила на началах, которые характерны для гума-

нитарного языка и гуманитарной культуры. Ведущую роль играли авторитетные

тексты и авторитетные интерпретации текстов. Опыт не был наделен статусом

главного арбитра в научных спорах. Отношения людей с окружающим миром

строились на основе умений и рецептов, еще не составлявших целостного язы-

ка. Это был период накопления потенциала, определившего затем возникнове-

ние самостоятельныго второго языка и второй культуры.

Решающий перелом в развитии второго языка связывают с фигурой Га-

лилея. Неважно, бросал ли в действительности Галилей камни с Пизанской

башни или нет, отмечал ли время их падения ударами своего пульса. Аргумен-

там по поводу движения тел под действием сил, отсылающим к авторитету

Аристотеля, именно Галилей в науке Нового времени впервые противопоста-

7

8

вил аргументы, отсылающие к авторитету опыта. Он внес в научное сообще-

ство норму смирения не перед людьми, а перед тем, что сотворено помимо их

воли. В части, касающейся не людей, а внешнего мира, он явно заменил норму

ответственности перед авторитетным человеческим текстом нормой ответ-

ственности перед "текстом" нерукотворным, "текстом книги природы", предста-

ющим в виде окружающего мира, открытого всем. Превращение научной мысли

в "планетное явление" (Вернадский) начинается с Галилея. После него Ньютон

мог чувствовать себя свободно, - шлифовать линзы древесной золой, про-

резать щели в ставнях своего рабочего кабинета в Вульсторпе, чтобы затем

пропускать через них тонкие солнечные лучи, получая с помощью призм их

спектральное разложение, думать над объединением в единую картину широ-

кого круга внешне разнородных явлений притяжения физических тел Землей.

Его подвиг наложения аскетических вериг на свой разум, подвиг подчинения

этого разума воле Всевышнего проходил уже под духовной защитой Галилея. С

1703 года до конца жизни Ньютон был президентом Королевского Общества.

Показателен девиз, который с момента получения Обществом титула Королев-

ского, т.е. с 1662 года был на его гербе: "Nullius in verba". Как бы к нему ни от-

носиться, он в краткой, решительной, афористичной форме фиксирует культур-

ное событие: явно сформулированную претензию второго языка и второй

культуры на автономию по отношению к культуре первой.

К концу восемнадцатого века, после работ Декарта, Ньютона, Лейбница,

Паскаля, Гюйгенса, братьев Бернулли, Эйлера автономия второго языка и вто-

рой культуры стала фактом. Два последующие столетия завершили этот про-

цесс. И сейчас мы имеем действительно два языка и две культуры. Отношения

между ними еще ждут своего оформления.

Две культуры и процесс формирования ноосферы.

Вернадский называл ноосферой единую планетную и космическую си-

стему, в которой человечество не противостоит внешнему миру, не "завоевы-

вает" его, а осознает себя органичной частью, "разумной составляющей" мира,

способной вести себя соответствующим образом. Ноосфера, по Вернадскому,

это не сама по себе система "человечество плюс биосфера плюс околоземное

космическое пространство", а особое состояние этой системы. Он предсказы-

вал неизбежность процесса перехода к ноосфере и связывал начало этого

перехода с уходящим двадцатым столетием.

Формирование двух языков, двух культур - необходимое условие для

того, чтобы предсказание Вернадского стало реальностью. Без первого языка и

первой культуры человечество не может осознавать себя самое в качестве

единого целого. Без второго языка, второй культуры нет и не может быть раз-

витой системы контактов человечества с окружающим миром, включая и косми-

ческие полеты. Однако этого недостаточно. Для перехода к ноосфере необхо-

димо еще единство обеих языков, обеих культур, их синтез. Без этого челове-

чество не способно формировать и превращать в реальность ответственное

ноосферное поведение. Синтеза нет. Формы и пути его достижения - цивилиза-

ционная проблема.

8

9

Две культуры - два сообщества.

В настоящее время состояние взаимоотношения между двумя языками и

культурами есть состояние скрытого или явного конфликта. Европейский (как,

впрочем, и мировой) разум расколот на две части, представляющие первую и

вторую культуры. Раскол проходит и внутри людей, но чаще всего он проходит

между ними. В социо-культурном плане две культуры представлены разными

социо-культурными группами. Пересечения между ними практически нет. Это

два разных сообщества. Называть их "гуманитариями" и "технарями" - значит

сильно упрощать проблему. Между ними есть "перебежчики" - как правило из

стана естественнонаучного в стан гуманитарный. Уходя из естественнонаучной

культуры, они чаще всего порывают с ней, с ее духовными основами. Сохраняя

умение пользоваться внешними формами естественнонаучного языка и де-

монстрируя это перед гуманитариями, они вызывают этим у последних наде-

жды на "применение точных методов для решения гуманитарных проблем".

Внешняя социальная составляющая конфликта отсутствует. Люди де-

монстрируют лойяльность, готовность понимать друг друга, но - понимания нет.

Причины разделения культур не сводятся к неумению людей понять друг друга

в обиходном смысле. Они не сводятся к тому, что создает атмосферу "одиноче-

ства гениев" в искусстве и науке. Они не объясняются человеческими недо-

статками или нарушениями общепринятых норм общения. Такого рода ситуа-

ции, когда они случаются, наименее интересны, потому что создают иллюзию

простого решения проблемы с помощью психологической коррекции поведения

с той или другой стороны.

В действительности спектр конфликтности требует специального иссле-

дования. Все же я хотел бы быть понятым хотя бы в некоторых частностях,

имеющих, как мне кажется, значение для понимания характера конфликта двух

культур. Чтобы избежать отвлеченности, я постараюсь дать описание кон-

фликтной ситуации на конкретном примере. Роль представителя естественно-

научной культуры, а вместе с тем и ответственность за конфликтность, беру на

себя я сам. Представителем гуманитарной культуры оказывается Юрий Анато-

льевич Шичалин, точнее, некоторые фрагменты текста его работы "ЛОГИКА

ИСТОРИИ", который он мне любезно дал прочесть. Я привожу пример кон-

фликтности, как она видится с моей личной точки зрения. Читатель всегда мо-

жет отнести факт этой конфликтности только на мой счет. Я приму такую точку

зрения, как естественную.

Несколько слов о статье "ЛОГИКА ИСТОРИИ".

В сатье Юрия Шичалина ставится вопрос о специфической логике исто-

рического процесса. Можно ли подходить к поиску закономерностей человече-

ской истории аналогично тому, как это делают в своей сфере компетенции

естественные науки? Авторская позиция: нет, нельзя. Почему - это предмет об-

суждения и аргументации.

В работе особая роль отводится анализу проблематики точных наук,

проделанному в свое время Иммануилом Кантом. Этот анализ автор называет

безупречным. То, что в наследии великого мыслителя отсутствует столь же

основательный анализ специфики гуманитарного знания, гуманитарных наук,

Юрий Анатольевич считает досадным обстоятельством, отчасти ответствен-

ным за нерешенность (или, по крайней, за отсутствие до сих пор убедительно-

9

10

го, основательного решения) фундаментальной проблемы: в каком смысле сле-

дует считать историю наукой, и каким должен быть методологический фунда-

мент для понимания логики исторических событий и процессов. За два века,

прошедшие со времени, когда творил Кант, работа, проделанная им в отноше -

нии естественных наук, в отношении наук гуманитарных так и не была продела-

на его последователями в достаточно полном объеме и с основательностью,

которая сопоставима с тем, что явил сам великий философ. Юрий Шичалин об-

ращает на то внимание читателя, инициирует усилия в этом направлении и на-

мечает программу действий, разворачивая ряд проблемных ситуаций, которые

следует проработать, чтобы выполнить задачу с учетом контекста, создаваемо-

го современной философской мыслью.

Фрагмент текста.

Ниже приведен полностью фрагмент текста из статьи "ЛОГИКА ИСТО-

РИИ", составляющий начало раздела, озаглавленного "Предметные области":

"Когда Кант в Пролегоменах задается вопросом о том, как возможна чи-

стая наука, он прежде всего вводит общее деление суждений на аналитические

и синтетические, (Сноска: Хотя это разделение было оспорено Куайном в его

известной статье 1951 года, опровергающей основные положения логического

позитивизма, не забудем, что сейчас речь идет не о наивном Венском кружке, а

о философии Канта и его подходе к математике и опыту.), причем фиксирует,

что все математические суждения синтетические. Это означает, что ни в поня-

тиях 5 и 7, например, ни в понятии их суммы ни в каком смысле не содержится

понятие 12, и только выйдя за пределы этих понятий и прибегая к помощи со-

зерцания мы его обретаем. (Сноска: И.Кант, Сочинения в шести томах, том 4,

часть 1, М., 1965, с.82. Замечательным образом Кант почти воспроизводит

мысленный опыт Платона: "Разве ты не остерегся бы говорить, что когда при-

бавляют один к одному, причина появления двух есть прибавление, а когда

разделяют - разделение? Разве ты не закричал бы во весь голос, что знаешь

лишь единственный путь, каким возникает любая вещь - это ее причастность

особой сущности, которой она должна быть причастна, и что в данном случае

ты можешь назвать лишь единственную причину возникновения двух - это при-

частность двойке... А всяких разделений, прибавлений и прочих подобных тон-

костей тебе даже и касаться не надо" (Phaed. 101с). Эта особая сущность -

идея, то есть некое созерцание, обеспечивающее получение двойки из двух

единиц или из разделения некоего целого. До какой степени этот образ схож со

зрительным, можно судить по тому, что несведущие люди могут, не "рассмот-

рев" должным образом принять его за другой: хотя мысленно нельзя спутать

одиннадцать и двенадцать, тем не менее "если кто-то будет рассматривать про

себя пять и семь,... которые, как мы говорили, суть знаки, запечатленные на до-

щечке из воска,... так вот, спрашивая себя, сколько же это будет вместе, какой-

то человек, подумавши, скажет что одиннадцать, а какой-то - что двенадцать?

Или все подумают и скажут, что двенадцать?.., - Многие скажут, что одинна-

дцать... - Ты правильно думаешь. И заметь, тогда происходит вот что: те самые



оттиснутые в воске двенадцать принимаются за одиннадцать (Theaet. 196a-b)."

Конец сноски.) То же самое с геометрическими положениями: "Что прямая ли-

ния есть кратчайшее расстояние между двумя точками, это - синтетическое по-

ложение, так как мое понятие прямого не содержит ничего о величине, а содер-

жит только качество. Понятие кратчайшего, следовательно, целиком прибав-

ляется и никакими расчленениями не может быть извлечено из понятия прямой

10

11

линии. Здесь, следовательно, необходимо прибегнуть к помощи созерцания,

посредством которого и возможен синтез."(Сноска: Там же, с.83)

Кант утверждает, что "чистая математика как априорное синтетическое

познание возможна только потому, что она относится исключительно к предме-

там чувств" (Сноска: Там же, с.99); он подчеркивает, что "чистая математика, и

в особенности чистая геометрия, может иметь объективную реальность только

при том условии, что она направлена единственно на предметы чувств" (Снос-

ка: Там же, с.103). Но чувства, через которые рассудку для рефлексии даются

явления, оставляют рассудку суждение, так что "дело вовсе не в явлениях,

когда наше познание принимает видимость за истину".(Сноска: Там же, с.107).

Так, "чувства представляют нам движение планет то с запада на восток, то в

обратном направлении, и в этом нет ни лжи, ни истины, так как, пока мы до-

вольствуемся тем, что это прежде всего только явление, мы еще не состав-

ляем никакого суждения об объективном свойстве движения планет. Но когда

рассудок не старается предостеречь, чтобы этот субъективный способ пред-

ставления не был принят за объективный, вследствие чего легко возникает

ложное суждение, тогда говорят: кажется, что планеты возвращаются назад; но

в этом "кажется" виноваты не чувства, а рассудок: только ему подобает состав-

лять объективное суждение на основе явления." (Сноска: Там же, с.107-108.

Кант почти цитирует Аристотеля: "Очевидно, что если нет чувственного воспри-

ятия, то необходимо отсутствует и какое-либо знание... чувственно восприни-

маемое направлено на единичное, иначе ведь получить о нем знание невоз-

можно" (Вторая аналитика, гл.18, 81a38-81b8).

Я позволяю себе столь обильно цитировать эти знаменитые страницы из

Пролегоменов только для того, чтобы еще раз напомнить себе и читателю это

классическое чувство реальности и здравого смысла, исходно - начиная с Пла-

тона - свойственные подлинной европейской философии. Заметим, что именно

это качество отличало и европейскую науку. Поэтому, когда я читаю изложение

мысленного эксперимента, на основании которого Эйнштейн показывает суще-

ство теории относительности, я абсолютно уверен в том, что нахожусь в преде-

лах одного и того же, причем того же самого европейского разума. В самом

деле, имея перед глазами опыт Майкельсона-Морли и тем самым очевидно

убеждаясь в том, что скорость света постоянна, можно заключить, что плохи

приборы, что при движении сквозь эфир тела сплющиваются, или что наши

привычные рассудочные понятия об однородном и изотропном пространстве и

неизменном времени неадекватны, - совершенно точно так же, как оказались

неадекватны наши представления о движении планет." Конец цитаты.

Разделение европейского разума на две составляющие

как факт истории европейской культуры.

Я, в свою очередь, рискую столь обильно цитировать эти выдержки из

Канта с комментариями к ним, чтобы напомнить еще раз себе и читателю, на-

сколько велика в наше время пропасть между первой и второй культурами,

между культурой гуманитарной и культурой естественнонаучной, между фило-

софией, представляющей гуманитарную культуру, и философией, представ-

ляющей культуру естественнонаучную. В приведенных Юрием Шичалиным

примерах философский анализ математики и опытных оснований естествозна-

ния, проделанный Иммануилом Кантом, в моем сознании предстает потеряв-

шим связь с классическим чувством реальности и здравого смысла, безусловно

11

12

свойственным Платону. Замечу, что европейская естественная наука это чув-

ство реальности и здравого смысла в отношении мира неживой природы не те-

ряла никогда. Я не берусь обсуждать подлинную историю разделения европей-

ского разума на гуманитарную и естественнонаучную составляющие. Это тре-

бовало бы специального исследования. Приведенные примеры из трудов Кан-

та в сопоставлении с состоянием современных ему естественнонаучных зна-

ний, свидетельствуют, что уже в то время, когда жил и работал Кант, раскол

двух форм разума был фактом европейской культуры. А характер цитирования

аналитических суждений Канта Юрием Шичалиным, безусловность в оценках

действенности этих суждений по отношению к современной науке, очевидная

смысловая валидность текстов такого рода и такого рода комментариев к ним в

кругу гуманитариев показывают, что в своих фундаментальных основах раскол

этот только укрепился. И теперь, когда в мысленных опытах Эйнштейна, объяс-

няющих общую теорию относительности, мы сталкиваемся с частью европей-

ского разума, основанной на абсолютно ином фундаменте, чем другая часть

того же европейского разума, представляющая гуманитарную культуру и гума-

нитарную философию, этот очевидный с позиций второй культуры факт несво-

димости двух частей европейского разума надо специально доказывать, потому

что для профессионала в области первой культуры все выглядит абсолютно

по-другому. Юрий Анатольевич абсолютно уверен, что никакого разрыва нет,

никаких двух частей европейского разума нет, и мысленные эксперименты Эйн-

штейна, показывающие существо теории относительности, являют собой то же

самое "классическое чувство реальности и здравого смысла", какое, он убе-

жден, блестяще выражено в словах Канта, посвященных геометрии и роли опы-

та в естественных науках. Раскол укрепился. Уйдя вглубь культурного созна-

ния, окуклившись в огромной массе текстов, эксплуатирующих аллюзивное вос-

приятие категорий "позитивизма" и его "разновидностей", "сциентизма" с его

"разновидностями", "формализации", "неформального", "моделирования" и так

далее, он стал явлением хроническим, которое уже не может быть преодолено

обычными терапевтическими средствами.

Первая иллюстрация: высказывание Канта относительно геометрии.

Теперь я хочу более определенно аргументировать свою точку зрения

относительно конфликтности высказываний Канта, приведенных Шичалиным, с

нормами второй культуры, как я себе их представляю. При этом я волей-нево -

лей становлюсь нарушителем гуманитарных норм, поскольку исхожу из того,

что в обсуждаемых вопросах авторитет великого философа не имеет никакого

значения перед лицом требований, предъявляемых второй культурой.

Кардинальным событием, без которого было бы немыслимо становление

и развитие науки Нового времени, стало конституирование опыта, как третей-

ского судьи в человеческих спорах о научных истинах. В основе естественно-

научного опыта лежит понятие измерения. Наиболее характерный пример из-

мерения - измерение длины вдоль некоей кривой, соединяющей две точки. Ре-

зультат такого измерения - число, выражающее длину. Оно показывает, сколь-

ко раз отрезок, представляющий единицу длины, укладывается без остатка

вдоль кривой линии целое число раз без остатка. То, что получится в остатке,

не считается. Как можно отрезок прямой линии уложить вдоль кривой линии?

Очевидно, никак. Однако математики, а вслед за ними и физики, все же выхо-

дят из положения. Они берут в качестве единицы длины небольшой отрезок

прямой линии и укладывают его вдоль кривой линии, длину которой надо изме-

12

13

рить. Это можно сделать многими способами. Например, так, чтобы каждый от-

резок обязательно своими концами касался измеряемой кривой. Получается

ломаная линия, состоящая из одинаковых отрезков. Ее длина, очевидно, не

совпадает с длиной кривой. Это происходит по двум причинам: из-за неучтен-

ного остатка, составляющего какую-то долю единичного отрезка, и из-за того,

что точки отрезков, составляющих ломаную, не прилегают плотно к точкам кри-

вой. Но если выбирать в качестве единицы длины все более и более короткие

отрезки, несовпадение будет все меньше и меньше. Ломаная будет все

больше и больше походить на измеряемую кривую. Так бывает не со всеми

кривыми. Но для кривых, с которыми имеет дело физика в опыте, это всегда

так. Когда отрезки станут совсем крошечными, дальнейшее их уменьшение

перестанет иметь смысл, потому что длина ломаной перестанет зависеть от

размера отрезка, выбранного в качестве единицы длины. Это значит, что лома-

ная линия имеет длину, которая, если и отличается от длины кривой, то это от-

личие столь мало, что им можно пренебречь. Если еще более уменьшать и

уменьшать отрезки, длина ломаной в конце концов станет в точности равна

длине измеряемой кривой. В качестве длины кривой линии берется предел ло-

маной, для которой измеряемая кривая служит "огибающей", при неограничен-

ном уменьшении длины отрезка, принимаемого в качестве единицы длины.

Тот, кому приходилось измерять длину с помощью кривой линейки, зна-

ет, какое это неблагодарное занятие. Понятие "прямая линия" участвует в фор-

мировании понятия "единица длины". Платино-иридиевый стержень, хранящий-

ся в Севре близ Парижа, как эталон метра, это стержень прямой. Соответ-

ственно, не располагая понятием "малый отрезок прямой линии" или "прямое в

малом", нельзя определить понятие "число, выражающее длину некоторой кри-

вой, соединяющей две точки", то есть понятие длины. Обратимся к словам Кан-

та, которые приводит Ю.Шичалин:

"Что прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками,

это - синтетическое положение, так как мое понятие прямого не содержит ниче-

го о величине, а содержит только качество. Понятие кратчайшего, следователь-

но, целиком прибавляется и никакими расчленениями не может быть извлече-

но из понятия прямой линии. Здесь, следовательно, необходимо прибегнуть к

помощи созерцания, посредством которого и возможен синтез."

Философ может восхищаться чувством реальности и здравого смысла,

заключенным в этих словах. Я - не могу. Потому что ни чувства реальности, ни

чувства здравого смысла я в них не нахожу. Я себе представляю, как некто из-

меряет длину плавной кривой с помощью мерного стержня единичной длины,

прямого, разумеется. Пусть в результате появилось число 100. Содержит ли

понятие прямого что нибудь о величине 100? Сказать, что это понятие полно-

стью определяет число 100 нельзя, потому что кроме мерного стержня есть

еще измеряемая плавная кривая и процедура прикладывания этого стержня

вдоль этой кривой. Но сказать, вслед за Кантом, что "понятие прямого не со-

держит ничего о величине" 100 тоже нельзя: измерение-то ведется с помощью

прямого стержня, а не кривого. Согните стержень, и при неизменных правилах

прикладывания получится в результате измерения уже не 100, а другое число:

может быть, 101, или 105 или еще какое-то, большее, чем 100 (в пространстве

Евклида) но другое. Кто-то скажет: если стержень согнули, то и прикладывать

его надо по-другому, чтобы получить правильный результат. Скажем, если

стержень имеет вид дуги, то, прикладывая его, следует его "прокатывать". Ну

да, отвечу я, можно учесть изогнутость стержня, только это и будет лишний раз

13

14

говорить о том, что понятие прямого содержит очень важную информацию о

величине, выражающей длину.

Кант предполагает прямо противоположное. Он говорит, что "понятие

прямого не содержит ничего о величине". "Понятие кратчайшего, следователь-

но, целиком прибавляется и никакими расчленениями не может быть извлече-

но из понятия прямой линии. Здесь, следовательно, необходимо прибегнуть к

помощи созерцания, посредством которого и возможен синтез." В этой фразе

дважды повторяется слово "следовательно". Первый раз применительно к

посылке "понятие прямого не содержит ничего о величине". Эта посылка невер-

на. Понятие прямого содержит кое-что о величине. Тем, кто в этом сомневает-

ся, я предлагаю вспомнить об измерении с помощью кривой линейки. Доказа-

тельность, о существовании которой должно свидетельствовать первое из слов

"следовательно", становится в моих глазах, глазах представителя второй

культуры, просто литературным приемом.

Из неверной посылки делается вывод, который в цепи доказательства

может быть как верным, так и неверным: "Понятие кратчайшего... целиком при-

бавляется и никакими расчленениями не может быть извлечено из понятия

прямой линии." Если это утверждение понимать в том смысле, что понятие

кратчайшего расстояния никак не связано с понятием прямой линии, оно невер-

ное. Для того, чтобы понятие кратчайшего расстояния можно было применить к

проблеме определения понятия "прямая линия", необходимо выполнение не

менее четырех условий: наличие отрезка прямой, выполняющего роль единицы

длины "в малом", наличие свойства аддитивности (вместе два этих условия

определяют понятие измеримого расстояния, процедуру измерения длины, в

результате которой мы имеем возможность выразить длину достаточно гладкой

кривой в виде числа, имеющего размерность, определяемую единицей длины),

наличие класса кривых линий, соединяющих две заданные точки, и указание

для каждой кривой числа, обозначающего длину кривой между заданными точ-

ками. Понятие кратчайшего расстояния подразумевает измерение, а это, в

свою очередь, подразумевает наличие единицы длины, отрезка прямой линии.

Неверный вывод из неверной посылки становится, в свою очередь,

посылкой для заключительной части цитаты: "Здесь, следовательно, необходи-

мо прибегнуть к помощи созерцания, посредством которого и возможен син-

тез." Использование слова "следовательно" второй раз уже не может обмануть.

То, что в процессе занятий геометрией необходимо прибегать к помощи созер-

цания, посредством которого возможен синтез, не вызывает возражений. Одна-

ко, как представитель культуры номер два, я должен для себя сделать вывод,

что привлекая для аргументации образы, связанные номинально с геометрией,

Кант лишь имитирует доказательность. Читая его текст, я должен помнить, что

читаю не Эйлера, не Гаусса, не Эйнштейна, и не Макса Борна, а Канта, и де-

лать скидку на естественное для гуманитарной культуры отсутствие обязатель-

ности перед внеличностным характером предмета естественных наук.

Должно быть понятно, что моя цель - отнюдь не критика Канта и не кри-

тика Юрия Шичалина, который видит в нем образец, соответствующий своим

жизненным задачам в лоне современной гуманитарной культуры. Я только ар-

гументирую мысль, что если действительно думать о диалоге, способном про-

лечивать хроническую болезнь культуры, начинать следует с хорошей диагно-

стики заболевания. И первый шаг здесь - понять, что это миф, будто европей-

ский разум, направленный на созидание и развитие второго языка, на котором

человечество говорит с окружающим миром, тот же в своих основах, что и

14

15

европейский разум, сохраняющий верность первому языку и первой, фунда-

ментальной культуре. Цитаты Канта, приводимые Шичалиным, тем и интерес-

ны, что они выглядят как добротные иллюстрации из "истории болезни". В ци-

тате, которую я только что комментировал со своей точки зрения, Кант де-

монстрирует непонимание или игнорирование самых элементарных вещей,

связанных с ролью измерения в геометрии. Уровень его рассмотрения в прин-

ципе не позволяет ему даже прикоснуться к философским проблемам, осозна-

ние которых его современниками активно подготавливало фундаментальный

переворот в геометрических представлениях, совершившийся вскоре благода-

ря работам Гаусса, Больаи, Лобачевского, Римана. Я имею в виду философ-

ские проблемы соотношения между понятиями "прямая в локальном смысле"

("прямая в малом") и "прямая в интегральном смысле" ("обычная прямая").

Определение прямой как кратчайшего расстояния в то время было интересно

как раз прежде всего тем, что оно давало конкретный пример связи между диф-

ференциальными свойствами ("прямая в малом") и свойствами интегральными

("прямая в обычном смысле"). Именно эту связь Кант, по неведению, и отрица-

ет в своем примере, утверждая, что понятие кратчайшего расстояния никак не

взаимосвязано с понятием прямой. А между тем именно отсюда, из этой связи,

и возникла потом дифференциальная геометрия в исполнении Гаусса и Рима-

на, ставшая в начале нашего столетия математическим фундаментом общей

теории относительности. Тщательная проработка проблем связи между ло-

кальными (дифференциальными) и интегральными формулировками физиче-

ских законов, которая происходила в девятнадцатом веке с использованием

техники вариационного исчисления, стала необходимы условием создания

современной физической картины мира.

Вторая иллюстрация: высказывание Канта относительно субъективного и

объективного упорядочения опытных данных.

Еще более выразительна (в смысле диагностики разрыва культур) трак-

товка Кантом роли разума в добывании объективных знаний. Вообще во всей

проблематике разрыва культур оппозиция "субъективное - объективное" играет

ключевую роль. Ее появление в культуре прямо инициировано существованием

человечества как некоей выделенной части окружающего мира, появлением и

укреплением автономии естественнонаучного языка по отношению к языку гу-

манитарному. Что считать "объективным", а что "субъективным" - спор на этот

счет нескончаем. Разделяя точку зрения Норберта Винера, что проблема эта

относится к разряду плохо поставленных, я не собираюсь включаться в ее раз-

решение. Я только хочу показать, как разные трактовки в понимании "субъек-

тивного" и "объективного" упорядочения опытных данных высвечивают разрыв

между первой и второй культурами по фундаментальным культурообразующим

моментам.

Кант утверждает автономию разума по отношению к опыту. Эту же

мысль затем высказывает Эйнштейн, полемизируя с Ньютоном. Но как рази-

тельно отлична постановка проблемы Эйнштейном от постановки ее Кантом!

В культурной памяти Европы навсегда останется драматический переход

от представлений, что центр мира - Земля, к представлениям, что Земля - лишь

одна из планет, обращающихся вокруг Солнца, которое в свою очередь,... - и

так далее. Представления Птолемея были заменены представлениями Копер-

ника-Галилея. Так для большинства людей выглядит кардинальный шаг чело-

15

16

вечества в понимании своего положения и положения своей планеты в бли-

жайшей к нам части космоса. Если сейчас спросить практически любого гумани-

тария: как на самом деле обстоят дела, - планеты ли обращаются вокруг Земли

или же Земля, а вместе с ней и планеты, обращается вокруг Солнца?, - ответ

последует однозначный: правильно второе. Люди убеждены, что правильная

точка зрения, такая: Земля вращается вокруг Солнца по своей орбите, и с ней

вместе вокруг Солнца по своим орбитам движутся планеты. Это объективный

факт. А то, старое знание, что планеты обращаются вокруг Земли, оказалось

основанным на субъективном упорядочении опытных данных, и это показал Ко-

перник. Как же Коперник открыл (или переоткрыл, но это сейчас неважно), что

именно так обстоят дела? У него, что же, другой был опыт, чем у Птолемея? Да

нет, перед его глазами был тот же мир, что и перед глазами Птолемея. Как и

Птолемей, Коперник видел, что планеты движутся то с запада на восток, то в

обратном направлении. Почему же он решил, что все-таки не планеты обраща-

ются вокруг Земли, а Земля вместе с планетами обращается вокруг Солнца? -

Он открыл это силой своего разума. Вот замечательный пример того, как разум

добавляет в опыт то, что в нем не содержится. На протяжении столетий подоб-

ные мысли по поводу смены геоцентрических представлений гелиоцентриче-

скими и выдающейся роли человеческого разума в развитии естественнонауч-

ных знаний характеризуют культурное сознание в рамках первой культуры.

Этим замечательным мыслям Кант придал философскую форму, превра-

тил их в незыблемые для "доброй половины" европейских философов. Вслед

за Кантом они до сих пор убеждены, что Птолемей был "субъективен", а Копер-

ник - "объективен", и что гениальное прозрение Коперника - это свидетельство

того, как разум способен возвыситься над эмпирическим опытом, раскрыть его

иллюзорность и восстановить прекрасную Истину.

Кант в статье Юрия Шичалина об этом говорит так: "чувства представ-

ляют нам движение планет то с запада на восток, то в обратном направлении,

и в этом нет ни лжи, ни истины, так как, пока мы довольствуемся тем, что это

прежде всего только явление, мы еще не составляем никакого суждения об

объективном свойстве движения планет. Но когда рассудок не старается

предостеречь, чтобы этот субъективный способ представления не был принят

за объективный, вследствие чего легко возникает ложное суждение, тогда гово-

рят: кажется, что планеты возвращаются назад; но в этом "кажется" виноваты

не чувства, а рассудок: только ему подобает составлять объективное суждение

на основе явления."

В этих словая я вижу пример того, как философия творит миф филосо-

фии науки, когда наука равнодушно проходит мимо, идя своей дорогой.

Когда человек видит движение планет на ночном небе "то с запада на

восток, то в обратном направлении", Кант называет это "субъективным спосо-

бом представления", который, будучи “принят за объективный, может привести

к "ложному суждению". Надо думать, что если бы человек, оказавшись за пре-

делами Солнечной системы, смог посмотреть на нее из космоса, и увидел бы,

как Земля вращается вокруг Солнца вместе с планетами, то это была бы уже

"объективная" картина. Возможности восприятия, которые у него действовали и

на Земле, когда он смотрел на небо, давали ему там "субъективный способ

представления" и, при попустительстве разума, когда тот, как у Птолемея, не

стоял на страже порядка, вели к "ложному суждению". Те же возможности вос-

приятия теперь позволили бы разуму вывести заключение, что имеет место

16

17

"объективный способ представления", который приводит к "истинному сужде-

нию".

То, что такой ход мысли может возникнуть, это факт. То, что он может

стать мнением, которое считается естественным в определенной культурной

среде, тоже факт. Факт, что такое мнение может обрести обличие высокой фи-

лософской истины - Кант в этом деле замечательно красноречивый свидетель.

Но факт и то, что наука не может позволить себе так обращаться с понятием

опыта и понятием восприятия. Если считать, что Кант представляет европей-

ский разум, то мы обязаны признать (иначе это будет насмешка над разумом),

что ход мысли, создававшей европейскую науку, формировавшей отношения

человечества с мирозданием, был совершенно иным.

Посмотрите в торец ножа со стороны лезвия. А потом поверните его и

посмотрите сбоку. Если к процитированным словам Канта подойти не с мерка-

ми первой, а с мерками второй культуры, Кант предлагает первую точку зрения

считать субъективной, а вторую - объективной. Так говорит ему его разум. Уче-

ный не может себе это позволить. Он не может столь легковесно относиться к

опыту и к своему восприятию опыта. Его разум говорит ему, что обе точки зре-

ния равно отражают реальность, обе дают равно объективный способ пред-

ставления опытных данных (или, если угодно, равно субъективный).

Разум Канта видит достижение Коперника в том, что он открыл объектив-

ное положение вещей. А разум Эйнштейна видит достижение Коперника в том,

что он открыл еще одну точку зрения на объективное положение вещей. Разум

Канта полагает, что из двух точек зрения - Птолемея и Коперника - одна истин-

ная, другая ложная. Разум Эйнштейна полагает, что обе точки зрения истинны.

Разум Канта полагает, что истинную точку зрения надо оставить, а ложную - от-

бросить в назидание потомкам. А разум Эйнштейна полагает, что оставить

надо обе точки зрения. Разум Канта полагает, что разум Коперника открыл ис-

тинное движение Земли и планет из себя самого, не прибегая к помощи другого

опыта, чем тот, которым пользовался Птолемей. А разум Эйнштейна полагает,

что разум Коперника внес в представления о движении планет обязательство

следовать опыту, который учит нас, что разные точки зрения на нож не похожи

одна на другую.

И вот здесь, в сущности, наступает кардинальная развилка. Разум Канта

направляется к мысли о том, как же разум Коперника оказался способным

узнать объективное положение вещей сверх опыта. А разум Эйнштейна

направляется к мысли о том, как обязать разум учитывать все возможные точки

зрения, сделать все вообще мыслимые в опыте точки зрения равноправными с

позиций разума. С позиций Канта такой ход мысли должен считаться странным:

с какой стати субъективное ставить на одну доску с объективным? А с позиций

Эйнштейна странным должно казаться другое: как можно одну систему отсчета

считать объективной, а другую - субъективной, когда обе они дают пусть

разные, но равно объективные данные о происходящем? Кант начинает разви-

вать философские построения, цель которых - доказать, что разум обладает

тайной способностью угадывать объективную систему отсчета, опираясь на

данные, полученные в субъективной системе отсчета. А разум Эйнштейна со-

здает общую теорию относительности, которая окончательно уравнивает в

правах точки зрения Птолемея и Коперника. Разум Канта оставляет своим по-

следователям авторитетные тексты, привязывающие их сознание к представ-

лениям о науке, которые для науки не имели и не имеют значения. А разум

Эйнштейна открывает пути для тех, кто, отдавая должное авторитетности чело-

17

18

веческой, умеет чтить авторитетность мира, в котором человек только гость -

но не хозяин, кто продолжает созидание языка, связывающего человечество с

мирозданием.

Мне можно возразить: Кант не говорит прямо того, что я ему приписы-

ваю. Я ввожу элементы реконструкции семантического пространства, стоящего

за текстом Канта. Не во всем, но такая реконструкция присутствует. Интерпре-

тируя текст Канта, я опираюсь не только на прямо заявленную мысль, но и на

призвуки, недосказанности, которые угадываются за тестом. Это мысли Эйн-

штейна можно проиллюстрировать без "призвуков". Кант не убирает "призвуки".

Они дают гуманитарное дыхание тексту, но они мешают воспринимать текст с

позиций второй культуры.

Я не понимаю, как разум Эйнштейна и разум Канта в их отношении к ма-

тематике и опыту естественных наук можно считать представляющими один и

тот же европейский разум. По месту пребывания - да. По отношению к устрой-

ству мироздания, по отношению к природе вещей - нет, я не могу согласиться,

что это одна и та же культура. Это две разные культуры. Расхождение между

ними не второстепенно. В приведенных примерах оно касается фундаменталь-

ных для философии науки вещей - измерений, роли опыта, роли разума в отно-

шении к опыту. Это именно те моменты, которые определили становление вто-

рого языка и второй культуры в Новое время.

Эйнштейн моложе Канта, их разделяет век. Вместо Эйнштейна можно

было бы говорить о Ньютоне - в этом случае относительно Канта век пришлось

бы отмерять в сторону прошлого. Не суть важно: забота о философском

осмыслении равноправия систем отсчета начинается с Галилея, с его принципа

эквивалентности. И когда Эйнштейн, объясняя суть специальной и общей тео-

рии относительности, приводит мысленные опыты с движущимся поездом и со

свободно падающим лифтом, он просто продолжает традицию, которая на-

много старше Канта.

"Один плюс один, будет два" или система знаний, образующая "область

X".

В цитатах из Канта, приводимых Юрием Шичалиным, фигурируют приме-

ры из геометрии и астрономии, которые я обсуждал выше. Их назначение - ил-

люстрировать и доказывать. Как художественные иллюстрации, вызывающие

свободные ассоциации, связанные с геометрией и астрономией, они впечатля-

ют. Как доказательный материал, они не годятся по причине их неправильности

(как в случае с утверждением, что число, выражающее длину, получается вне

всякой связи с качественным понятием прямой линии) или неприемлемости

для науки (как в случае с утверждением, что опыт наблюдения движения пла-

нет с Земли дает субъективный способ представления знаний об их

движениях).

Однако, есть же и основные мысли Канта, касающиеся собственно ана-

литических и синтетических суждений, их роли в построении научных знаний.

Они трактуют под определенным углом зрения вопросы, близкие тем, что по-

дробно исследовали Платон и Аристотель. Собственно, именно этот план в вы-

сказываниях Канта и есть, как я понимаю, главная причина, по которой Юрий

Анатольевич их цитирует. Восприятие, роль разума в отношениях с ним, созер-

цание и синтез воспринимаемых образов, аналитические операции над образа-

ми, в результате которых разум действует так, как он действует, воображение -

18

19

все это суть универсалии, равно адекватные и при обсуждении знаний есте-

ственнонаучных, и при обсуждении знаний гуманитарных. Это именно та почва,

встав на которую мы вправе рассчитывать на более или менее надежные ори-

ентации в понимании природы естественного языка - как гуманитарного, так и

естественнонаучного, а также специфических различий между этими языками.

Здесь следует искать точку опоры для построения методологических представ-

лений, позволяющих внести ясность в проблематику логики истории. Собствен-

но, статья "ЛОГИКА ИСТОРИИ" воспринимается мною как попытка продвинуть-

ся в этом направлении.

В проблематике, связанной с образами (эйдосами), их существованием и

восприятием, с их порождением и социализацией, с их поименованием, их ана-

лизом и т.д., пересекаются начала гуманитарные и естественнонаучные. Со-

стояние дел в этой области я бы описал, как отсутствие ясности даже в спосо-

бах постановки проблем, не говоря об их решении.

Это обстоятельство я считаю ответственным за разрыв между первой и

второй культурами. В системе наших знаний о мире отсутствует некая "область

X", область средостения между гуманитарными и естественнонаучными знани-

ями, между первым и вторым языками, первой и второй культурами. С другой

стороны, для формирования этого "моста" между культурами необходимы со-

гласованные усилия гуманитариев и естественников, - а этому мешает состоя-

ние разрыва между культурами. Возникает порочный круг - где-то его необходи-

мо разорвать. Где? И как? - это, пожалуй, самые животрепещущие вопросы.

Они возникают всякий раз, как гуманитарии и специалисты в области есте-

ственных наук заявляют о своей решимости несмотря ни на что искать общие

точки соприкосновения, преодолевать барьер непонимания.

Я сказал, отсутствует "область средостения", мы не владеем знаниями,

составляющими "область X". По большому счету я настаиваю на этой констата-

ции. Однако, в истории ясно присутствует цепь непрекращающихся усилий по

созданию системы знаний в "области X". Наиболее продуктивный пример дают

Платон и Аристотель. Развитые Платоном представления об эйдосах и особой

реальности, ответственной как за происхождение языка, так и за происхожде-

ние математики, в основанной Платоном Академии поддерживались как живое

развивающееся учение на протяжении всей истории ее существования. К сви-

детельствам об этом на русском языке недавно присоединился переведенный,

откомментированный и изданный Юрием Анатольевичем Шичалиным замеча-

тельный текст двух введений к Комментарию Прокла на Первую книгу Начал

Евклида.

Имеется пример строгой теории, связанной с областью средостения

между языком гуманитарным и языком естественнонаучным, теории, создавав-

шейся непосредственно под эгидой платоновских воззрений, - силлогистика

Аристотеля. В наше время мы можем констатировать (грустная констатация,

конечно), что разделение культур, в частности, выразилось в том, что знания в

"области X", оставленные нам в наследство древними, перешли всецело под

патронаж первой, гуманитарной культуры, тогда как математика развивалась

под эгидой второй культуры. В науке Нового времени платоновские взгляды от-

носительно эйдосов и происхождения математики были и остаются на положе-

нии в лучшем случае некоего полуфилософского гарнира.

Примером может служить судьба силлогистики Аристотеля. В европей-

ской культуре силлогистика вплоть до середины девятнадцатого века сохраня-

19

20

ла свою роль связки между языком гуманитарным и языком естественнонауч-

ным. Выхолащивание ее платоновской сути началось с 13 века, с тех пор как

Альберт Великий сделал силлогистику обязательным элементом богословского

образования. Известны критические пассажи Петрарки и Эразма Роттердам-

ского по поводу практики использования силлогистики в современной им

культуре. Их и комментируемую ими практику интересно было бы рассмотреть

как дополнительный материал к клинической картине расслоения европейского

разума на две составляющие. В современной математической логике силлоги-

стику не узнать. Это почти тривиальная логическая система, одна из множества

других, выводимая (как показал Лукасевич) из нескольких аксиом. От "царицы

наук" в ней мало что осталось. Все что связывает силлогистику с эйдетической

проблематикой, с проблематикой восприятия ("объемы понятий", частотные

структуры воспринимаемых образов), с эмпирическим опытом, - скрыто от глаз,

как говорится, "ушло в анналы". Ныне студентам начальных курсов математи-

ческих факультетов силлогистика преподносится в дистиллированном виде, как

мертвая схема.

Представления Канта об аналитических и синтетических суждениях есть

вклад в ту же "область X". Можно считать этот вклад оригинальным в сравне-

нии с античными философами. Я в этом сомневаюсь, но не хочу здесь полеми-

зировать на этот счет. У меня есть подозрение, что если отбросить не имею-

щие доказательной силы ссылки на примеры из геометрии и физики, представ-

ления о роли разума по Канту (включая и разделение суждений на синтетиче-

ские и аналитические) сведутся к представлениям Аристотеля о природе логи-

ки, и к представлениям о том, как разум, опираясь на опыт либо на воображе-

ние, формирует высказывания вида "Если a, то b" в аристотелевских силлогиз-

мах.

Тема "области X" активно разрабатывалась и разрабатывается в психо-

логии (гештальтпсихология, психология восприятия, когнитивная психология). В

современной прикладной математике есть направления, которые со стороны

второй культуры разрабатывают проблемы, примыкающие к той же области:

теория распознавания образов, теория нечетких множеств. В кибернетике име-

ется направление под названием "теория искусственного интеллекта". Но все

вместе это не представляет единой системы. А разрыв культур создает явные

препятствия тому, чтобы такая единая система создавалась.

Экспансия второй культуры в область первой.

Оформление "культурной автономии", которую естественнонаучная

культура завоевала в лоне мировой культуры, сопровождалось резким повыше-

нием общественного престижа естественных наук, физики и математики преж-

де всего. Этому способствовали успехи естественных наук и их роль в решении

глобальных проблем, определяющих лицо цивилизации. Пусть большая часть

жителей Земли не знает высшей алгебры, квантовой механики и астрономии,

но всем известно, что есть космические полеты, есть атомная бомба, и что

бомба водородная еще ужаснее атомной. Всем понятно, что не зная законов

природы, такого не сделаешь, значит - "наука знает". Параллельно эта автоно-

мия укреплялась благодаря количественному росту социально-профессиональ-

ной группы, представляющей вторую культуру. Если в восемнадцатом и даже в

девятнадцатом веке профессиональное владение естественнонаучными зна-

ниями еще считалось признаком элитарного сознания, то теперь такое владе-

20

21

ние ассоциируется с массовыми профессиями и никакой элитарности в знании

высшей математики и физики давно уже нет. Конечно, в наше время, как и во

все времена в прошлом, есть ученые и "ученые", работы для одиночек хватает

и в наше время, однако роль "придворных ученых" давно перешла к "придвор-

ным академиям" и государственным научно-промышленным комплексам.

Укрепление позиций второй культуры привело в двадцатом веке к ново-

му явлению - экспансии второй культуры в первую, завоеванию естественно-

научной культурой позиций в областях, традиционно находящихся исключи-

тельно под патронажем культуры гуманитарной.

Идея придать гуманитарным знаниям, гуманитарной науке тот же вид,

что имеют естественные науки, всегда оправдывалась точностью, недвусмыс-

ленностью знаний математических и физических. Такие попытки были и в про-

шлом. В девятнадцатом веке, когда лапласовский детерминизм был в расцвете

сил, в научной и околонаучной среде имели хождение идеи обнаружить уравне-

ния, которые описывают динамику человеческого сообщества подобно тому,

как динамику механической системы описывают уравнения механики Ньютона.

Известный специалист по статистике Кетле, пытался в этом духе заложить

основы "социальной физики", как он называл видевшуюся ему точную науку о

человеческом сообществе. Он приложил немалые усилия к созданию системы

сбора эмпирических данных о жизни людей. Социальная физика так и осталась

мифом, но усилия Кетле сыграли заметную конструктивную роль в становле-

нию системы социальной и демографической статистики в Европе. Однако, го-

воря об "экспансии", я имею в виду не "социальную физику" Кетле, а гораздо

более серьезные и радикальные действия со стороны второй культуры, кото-

рые состоялись в двадцатом веке.

Исходные мотивы для включения второй культуры в первую вполне ра-

зумны и во многом бесспорны. Речь никоим образом не идет о нарушении гума-

нитарных ценностей. Напротив, речь идет о необходимости использовать

огромный потенциал, накопленный в естественных науках, для решения насущ-

ных гуманитарных проблем. Неспособность гуманитариев освоить математиче-

ские методы давно общепризнанный факт. Надо помочь им в этом, обучить их,

чтобы "улучшить" их мышление. Вроде бы очевидно - ученые, как и многие дру-

гие люди, легки на такие констатации, - что в политике делается "масса глупо-

стей". Надо снабдить политиков точными математическими моделями экономи-

ческих и социальных процессов. Конкретность, точность - их не хватает гумани-

тариям, политикам в том числе. Надо внести в гуманитарную культуру эти

ценности и тогда многие человеческие проблемы, которые сейчас кажутся не-

разрешимыми, получат решение.

Ситуацией в точных науках не владеют порой даже искушенные филосо-

фы самого высокого класса. Стоит ли говорить, что воззрения представителей

естественных наук относительно природы гуманитарных знаний и гуманитар-

ной культуры зачастую еще более фантастичны, чем воззрения гуманитариев

относительно состояния дел в естественных науках.

На протяжении вот уже почти столетия практика "применения точных ме-

тодов в гуманитарных науках" демонстрирует наряду с очевидными положи-

тельными результатами также и разрушительное воздействие на гуманитарную

культуру, которая перед лицом такого воздействия оказывается лишенной за-

щитного иммунитета. Гуманитарии способны бить тревогу по этому поводу, что

они и делают. Их констатации могут быть точными и публицистически вырази-

21

22

тельными. Вспомним Питирима Сорокина и его термин "квантофрения" по от-

ношению к практике использования математических методов в социологии и

психологии. Вспомним Гумилевское "Но забыли мы, что осиянно / Только Слово

средь земных тревог" с завершающим "Мы ему поставили пределом / Скудные

пределы естества / И как пчелы в улье опустелом / Дурно пахнут мертвые сло-

ва". Но в условиях повседневных рутинных действий, при решении конкретных

задач гуманитарии не в состоянии определенно заявлять создателям матема-

тических построений, моделей и теорий, предназначенных для использования

в области гуманитарных наук, что конкретно в их математических построениях,

моделях и теориях не соответствует природе гуманитарной культуры и гумани-

тарных знаний.

Как представитель второй культуры, я, в меру своего понимания, имею

возможность определенно высказать свое мнение о том, что именно меня не

устраивает в словах Канта о геометрии или о роли физического опыта. Пред-

ставитель гуманитарной культуры, как правило, не может сделать то же "в

обратную сторону", когда математик на своем языке описывает природу гума-

нитарных знаний, или роль опыта в гуманитарных науках, или моделирует про-

цессы развития общества. Он не может это сделать в силу невладения есте-

ственнонаучным языком, невладения образами, которыми этот язык оперирует.

В известном анекдоте простодушный Василий Иванович, поступая в

МГУ, на вопрос "Что такое квадратный трехчлен" ответил: "Я себе такого даже

и представить не могу". Гуманитарий не в состоянии представить тот действи-

тельный смысл, который заложен в предлагаемых математиком построениях. И

это не вопрос ментальной валидности, это вопрос разницы культур. Конкиста-

доры от естественных наук, завоевывающие материк гуманитарной культуры,

уверены в том, что оружие только в их руках, что ответных выстрелов им опа-

саться нечего. Даже когда они хотят противодействия, просят его, оно им не

может быть оказано. На тех направлениях, по которым вторая культура ведет

наступление на территории гуманитарной культуры (я подчеркиваю: именно на

этих направлениях), гуманитарная культура беззащитна.

Наука не ошибается, ошибаются люди. Может быть, это и так. Тогда не-

понятно, где "укреплена" наука, ведь вне людей науки нет. Как сказал поэт "Где

ты? Тебя не видит глаз". Это природа существует сама по себе. А наука суще -

ствует в людях. И говоря о науке, мы, конечно же, говорим о явлении в челове-

ческом обществе, отсюда и проблема культуры "номер два". Впрочем, можно

согласиться на удобный, в каком-то отношении, способ думать, размещая науку

"на небесах". Тем более, что опасность для гуманитарной, фундаментальной

культуры исходит не от сильной науки, не от той, чье право на небожительство

неоспоримо. Сильная наука не опасна, опасна наука слабая. Опасность исхо-

дит от науки ослабленной, действующей по принципу "возьми себе, Боже, что

мне негоже". Гож престиж, авторитет, то, что непосредственно конвертируемо в

культурные, политико-организационные, прочие блага и ценности. Негожи

жесткие требования, которым следовали в своей научной работе творцы

современной науки, требования, благодаря которым язык естественных наук

доказал свою действенность в отношениях с мирозданием и завоевал культур-

ную автономию в общечеловеческой культуре.

Дело усугубляется тем, что "конкистадоры" - завоеватели гуманитарных

областей, общественный авторитет своих естественнонаучных познаний фор-

мируют не в профессиональной среде математиков и физиков высокого класса

(таких и в естественных-то науках во все времена было немного), а среди гума-

22

23

нитариев, которые плохо разбираются, где наука, заслуживающая этого имени,

а где эрзац, обладающий лишь внешними признаками науки.

Экспансия культуры "номер два" в гуманитарную культуру идет по

четырем главным направлениям: (1) проработка фундаментальных проблем;

(2) Математическое моделирование; (3) развитие метафорической науки; (4)

Компьютерные технологии в работе с данными и обработка данных.

Далее я привожу краткую характеристику каждого направления и свою

оценку того, что происходит в них под углом зрения разрыва между двумя

культурами. Я не даю развернутую аргументацию своих оценок по поводу каж-

дого из этих направлений: при необходимости это можно сделать особо, тем

более, что по существу это уже сделано в других моих работах.

Проработка фундаментальных проблем.

Здесь имеется четыре заслуживающих внимания области.

1). Математическая теория психологических измерений. Ключевые идеи

принадлежат Норману Кемпбеллу (20-е годы). Оформление в виде закончен-

ной математической теории совершили профессора Саппес и Зинес (60-е

годы). Теория объединяет практику измерений в психологии и социологии с

практикой физических измерений. Объединение достигается за счет принятия в

качестве аксиомы, что в измерениях вещественные числа могут возникать вне

процедуры натурального счета. Теория исходит из того, что не слово, не образ,

а число есть необходимое условие существования точных знаний. Она объяв-

ляет необходимым условием научности социологических и психологических из-

мерений замену слов (реплик в диалогах) числами. Теория освящает авторите-

том науки то, что Питирим Сорокин называл "квантофренией". По существу она

представляет не теорию измерений, а теорию числового кодирования. Как тео-

рия числового кодирования, она дает полезные рекомендации. Как теория из-

мерений, в практике эмпирических исследований в социологии и психологии

бесполезна. Представая в статусе "теории измерений", вызывает у гуманитари-

ев комплекс неполноценности. Порождает практику использования математики,

как ритуала, необходимого для социализации (защита диссертаций и т.д). Пре-

подается во всех университетах мира, где даются знания по социологии и пси-

хологии.

2). Математическая теория распознавания образов. Основные идеи: в

России - М.М.Бонгард (60-е годы), на Западе - не знаю. Теория рассматривает

математические модели формирования образов, исходя из идеи множества,

функции, натурального и вещественного числа, метрики в пространстве при-

знаков. Исходит из представления о том, что реальность образа вторична по

отношению к реальности используемых в рамках этой теории математических

объектов. В этом смысле она по методологическим основаниям близка к мате-

матической теории психологических измерений: число, множество, функция -

первичны, образ - вторичен. По существу эта теория рассматривает некоторые

из алгоритмов формирования вторичных образов, когда задан некий набор об-

разов, которые играют роль первичных. Математически это алгоритмы построе-

ния функций от заданных переменных (значения которых интерпретируются как

"образы") при условии, что функции эти должны удовлетворять заранее задан-

ным требованиям. Алгоритмы распознавания имеют обширные полезные при-

ложения, они с успехом применяются в военном деле, в управлении космиче-

скими полетами, во многих других областях. Столкновение с гуманитарными

23

24

формами мышления возникает в тех случаях, когда алгоритмы теории подме-

няют гуманитарную практику формирования образов (ту самую, о которой гово-

рит Кант как о порождающей синтетические суждения). В медицине, в социоло-

гии, в психологии, в политике, в экономике и т.д. теория распознавания образов

навязывает гуманитарному сознанию формы мышления, которые несовмести-

мы с нормами естественного языка и способами оперировать образами, есте-

ственными для гуманитариев. Во всех подобных случаях использование алго-

ритмов теории распознавания образов затрудняет решение практических за-

дач, способствует ритуальным формам использования математики - верный

признак слабой науки.

3). Теория нечетких множеств. Исходная математическая идея - в статье

Германа Вейля "Призрак модальности", 1940 год, со ссылкой на Лукасевича

(обстоятельство, о котором я не видел упоминания ни в одной работе по тео-

рии нечетких множеств). Интерпретацию исходной идеи, обеспечившую попу-

лярность теории, дал Лотфи А. Заде (начало 60-х). Теория трактует нечеткость

в построении ассоциативных связей с именами в естественном языке как нор-

му, конституирующую гуманитарное мышление. Она исходит из идеи, что

разные определенные варианты восприятия одного и того же слова разными

людьми (скажем, слова "молодой", взятого без дополнительных пояснений) мо-

жет рассматриваться как свидетельство неопределенности индивидуального

восприятия того же слова одним отдельным человеком в реальной практике

словоупотребления. Важно, что нечеткость в этом понимании не сводима к

проблеме выбора между разными определенными ассоциациями, которые в

связи с данным словом могут быть у одного и того же человека. В середине 70-

х в мире существовало более 20 специальных научных журналов, посвященных

теории нечетких множеств и ее приложениям. В настоящее время пик популяр-

ности теории нечетких множеств позади. В России есть специальное отделение

всемирной ассоциации сторонников этой теории. За более чем двадцатилет-

ний период знакомства с этой теорией и ее последователями я ни разу ни у од-

ного из них не видел желания разобраться в том, как связаны ее первичные по-

нятия с элементарной гуманитарной практикой общения, с которой, скажем, по-

стоянно имеют дело социологи и психологи. Теория нечетких множеств ин-

тересна как социо-культурный феномен, который не мог бы существовать, не

будь разрыва между гуманитарной и естественнонаучной культурами.

4). Искусственный интеллект. С этим несколько странным на первый вз-

гляд словосочетанием ассоциируют область научно-инженерной деятельности,

к которой тяготеют разработки всевозможных автоматических устройств, робо-

тов, компьютерных систем, способных выполнять функции, по сложности сопо-

ставимые с теми, что требуют участия человеческого разума. Сообщество ис-

следователей, группирующихся вокруг идей такой деятельности, разнородно.

Само словосочетание "Искусственный интеллект" имеет смысл более соци-

ально-организующий и инженерно-технический, чем научный. Лет двадцать на-

зад, когда движение специалистов в области кибернетики, прикладной матема-

тики и вычислительной техники, объединенных проблематикой ИИ, как ее на-

зывают, только формировалось, была заявлена фундаментальная проблема:

создание теории интеллектуальной деятельности. В настоящее время практика

конструирования роботов и интеллектуальных автоматов обширна, на ее счету

множество полезных практических устройств. Но теории интеллектуальной дея-

тельности как не было, так и нет.

24

25

Математическое моделирование.

Широко распространено мнение, будто, сформулировав уравнения меха-

ники, Ньютон создал "модель" поведения физических тел под влиянием сил,

"формализовал" то, что до него не было "формализовано". С такой констатаци-

ей сразу проще становится понять, что сделал Эйнштейн: он создал "другую

модель тех же явлений", его "формализация" оказалась "более адекватной".

Возможны и другие "модели", например Бор и Гейзенберг создали "модель

квантовой механики". Все эти люди были "специалистами по моделированию"

явлений природы. А теперь вот есть "специалисты по моделированию" явле-

ний, сопровождающих жизнь человеческого сообщества - они занимаются "ма-

тематическим моделированием" в экономике, социологии, психологии, медици-

не, даже в истории - наука движется вперед. Это облегченный взгляд на суть

научной работы. Наука - не ателье по пошивке математических одежд.

Есть физики, обнаруживающие математику в устройстве мироздания. К

ним относился Ньютон. К ним принадлежал Эйнштейн: обратившись к геомет-

рии Римана в поисках нужного ему математического аппарата, он уже знал, что

он хочет найти, потому что глубоко продумал связь между силами гравитации и

геометрией. Бор и Гейзенберг, Ландау и Фейнман, другие создатели золотого

фонда современной физики - ученые того же типа. Характерно высказывание

Ландау: "Трудности нельзя обойти, их можно только преодолеть".

Есть исследователи совершенно другого плана: они применяют матема-

тику в буквальном смысле. Они напоминают поваров, которые не могут гото-

вить без поваренной книги. Главная ценность для них - свести явление к мате-

матической схеме. Когда это им удается, они считают это научным результа-

том. Если схема приводит к выводам, которые отвечают здравому смыслу - это

уже достаточно, чтобы считать полученный результат вкладом в науку. Если

некоторые из этих результатов подтверждаются опытом - этого достаточно,

чтобы считать, что "теория подтверждается экспериментом". Термины "модели-

рование" и "формализация" рождены в этой научной среде.

Действия таких исследователей в науке могут быть по существу успеш-

ными только при одном условии: когда находится кто-то, кто берет на себя труд

гарантировать осмысленность постановки задач и полученных результатов.

Если такого "шефа" нет, а сам исследователь так и не приобретает умения со-

относить свои знания с фундаментальными представлениями, составляющими

основу научного знания, его деятельность может стать и часто становится

вкладом в "раковую опухоль" научной культуры, "клетки" которой уже не имеют

генетической связи с организмом, их породившим. На направлении завоевания

естественными науками гуманитарных территорий, которое носит название

"математические модели в гуманитарных науках" именно эти клетки (так уж по-

лучилось) оказываются наиболее опасными для гуманитарной культуры. С

ними связан основной вклад в экспансию второй культуры против первой. Клет-

ки эти обречены на гибель просто потому, что препятствуют продолжению того,

что дает им жизнь. Я убежден, что девяносто девять процентов современной

научной продукции в области математического моделирования гуманитарных

явлений уйдут в макулатуру. Один процент остается для исключений, они, к

счастью, тоже существуют.

В шестидесятые-семидесятые годы в США, странах Европы, странах

коммунистического блока возникло перепроизводство специалистов в области

естественных наук. Традиционные области приложений (вооружения, космос,

25

26

военная промышленность, исследовательская работа в фирмах, научная и ис-

следовательская деятельность по фундаментальным и традиционным приклад-

ным направлениям в академических институтах) были заполнены специалиста-

ми. В рамках академий, в университетских кругах по всему миру стали возни-

кать структуры и институты, с направлениями деятельности, которые резко

расширяли рамки традиционных сфер приложения точных знаний. Так возник

Международный Институт системного анализа со штаб-квартирой в Австрии

(Вена), так возник Римский Клуб, ряд наднациональных структур. В Советском

Союзе в те годы были сформированы Институт системных исследований,

Институт проблем управления и т.д. Возможности точных подходов к решению

глобальных проблем экономики, политики, народонаселения, не были реально-

стью научной. Но они были сделаны реальностью политической и организаци-

онной. Это было осознанное целенаправленное действие околонаучных бюро-

кратизированных структур в рамках национальных академий в странах Запада

и в странах коммунистического блока. Так была организационно подготовлена

почва, на которой якобы независимо, а в действительности под влиянием соци-

ально-бюрократического заказа возникли "новые направления" науки, такие,

как системный анализ и глобальное моделирование. Я ставлю кавычки, потому

что "новизна" этих направлений определялась не новыми научными достиже-

ниями, а умелой подачей вполне заурядных в научном отношении работ, игрой

на злободневных проблемах и технологией лоббирования научных по форме

проектов в кругах, определявших политику государственных субсидий на науч-

ные исследования. С самого начала эти направления были явлением не науч-

ным, а в первую очередь политическим. Практика "математического моделиро-

вания", которая подчиняется требованиям, значительно более слабым, чем

требования классической науки, вошла в рамки этих направлений. Не научная

истина, а бюрократическая научная власть была их повивальной бабкой. Пре-

стиж этого рода науки создавался по другим законам, чем престиж общей тео-

рии относительности.

Развитие метафорической науки.

В физике твердого тела имеется теория фазовых переходов - процессов

наподобие того, что происходит, когда при нагревании лед становится водой

или при охлаждении вода делается льдом. Атомы вещества при фазовом пере-

ходе меняют структуру взаимосвязей. Происходит форменная революция в

строении вещества. Это приводит к потере одних свойств и обретению других,

которых до фазового перехода не было. Один профессор, крупный специалист

в области физики твердого тела и физической кинетики говорил мне в самом

начале семидесятых, что фазовый переход - это модель социальной револю-

ции, у него в этом нет сомнений. Если бы не лекции в университете и не иссле-

довательская работа, он бы занялся теорией социальных революций на этой

основе. Я тогда работал в Институте социологии и сказал ему, что сомневаюсь

в успехе такого предприятия: когда научная теория используется как метафора,

пусть и весьма глубокая, она теряет свои научные свойства и расчитывать на

ее полезность в качестве источника научных знаний нельзя. Мой друг скептиче-

ски улыбнулся: если бы эти социологи или политологи знали хотя бы немного о

решениях уравнений, описывающих фазовые переходы, они наверняка лучше

понимали бы социальные процессы. Переубедить его было невозможно. Он не

сменил профессию и до сих пор занимается физической кинетикой, ведет тео-

ретические исследования и читает лекции в университетах по всему миру. Зато

26

27

через несколько лет после нашего с ним разговора я узнал от коллег социоло-

гов, что в Германии создана теория катастроф - точная научная теория процес-

сов, происходящих при социальных революциях. Эта теория, оказывается,

даже описывает процессы, происходящие в экономике и в культуре. Когда я до-

стал книгу с изложением этой теории, я увидел грамотное изложение теории

устойчивости решений в дифференциальных уравнениях и примеры решений

некоторых уравнений, проинтерпретированные с использованием слов "рево-

люция", "катастрофа", "устойчивость общественной системы", и т.д. В ней при-

водились графики и схемы, которые были похожи на те, что встречаются на

страницах специальных книг по физике и математике. Приводились даже чис-

ленные сопоставления "теории" и "эксперимента". Я понял, что имею дело с

новым культурным явлением в области взаимодействия между наукой и гума-

нитарной культурой: возникновением науки, которую я тогда назвал и до сих

пор продолжаю называть метафорической. И до того я встречался с примера-

ми, когда научная метафора выдавалась за "научный подход" к решению той

или иной проблемы. Но это как-то еще камуфлировалось обсуждением содер-

жательных проблем соответствующих уровню профессионального сознания в

той предметной области, о которой шла речь. Здесь же профессиональный

ученый просто излагал общеизвестные в теории дифференциальных уравне-

ний вещи, пользуясь языком, который не нужен математикам, да и предметни-

кам тоже не нужен, но выполняет четкую культурную функцию: создает ощуще-

ние нового научного подхода к решению нетрадиционных для точных наук

проблем. Через десять с небольшим лет на Московском Международном кон-

грессе по логике, методологии и философии науки я был свидетелем того, как

всемирно известный специалист по нелинейной механике на своей специаль-

ной лекции рассказывал о том, как "потенциал науки" зависит от "творческих

способностей ученых" и "степени поддержки ученых со стороны государства".

Он занимался нормальным делом - говорил о своих взглядах на проблемы раз-

вития науки. Необычность была только в том, что говорил он об этом на языке

метафор, связанных с теорией дифференциальных уравнений. Это вызвало

всеобщее восхищение.

Пока Фауст под руководством Мефистофеля познавал жизнь, которой из-

за занятий наукой был лишен, его ученик по имени Вагнер, продолжая дело

учителя, пытался, сливая вместе разные химические составы, сотворить в кол-

бе искусственного человека - Гомункулюса. В конце концов это ему удалось не

без помощи того же Мефистофеля, - Гомункулюс оказался заурядным чертен-

ком. Вагнер этого не заметил, и был уверен, что ему удалось сделать то, чего

не смог его учитель Фауст.

Современные ученые менее удачливы. Они уже не надеются создать в

колбе человека - в ближайшие несколько сотен лет. Но многие из них уверены,

что со временем это станет возможным. Идет интенсивный штурм оснований

эволюционной пирамиды, на вершине которой научный разум мыслит душу че-

ловека. На этом пути решаются проблемы молекулярной генетики, генома че-

ловека. В области физики этот путь связывается с познанием механизмов, ко-

торые позволяют создать естественным путем "порядок из хаоса" - так называ-

ется книга на эту тему, написанная двумя авторами, один из которых - извест-

ный физик, специалист по нелинейным методам исследования термодинамики

открытых систем Илья Пригожин. Математические исследования проблем, по-

ставленных в области анализа нелинейной динамики открытых систем, приве-

ли к теоретическому обнаружению эффектов, которые еще нуждаются в экспе-

риментальной проверке. Однако метафорическая наука подсказывает замеча-

27

28

тельную возможность сразу пустить эти результаты в дело: превратить их в

культурные метафоры. На этом пути сейчас наблюдается чрезвычайно высо-

кая активность.

Собственно, что тут плохого: люди развивают возможности гуманитарно-

го языка, подсказывая метафоры из арсенала точных наук. Все свободны, ни-

кто не навязывает своей точки зрения. Хочешь - пользуйся, хочешь - нет. И все

же есть во всем этом нечто настораживающее. Метафора литературная не

прикрывается внеличностным авторитетом, а авторитет науки именно внелич-

ностный. Литературную, поэтическую метафору Пастернак называл "языком

личности". Метафора научная, напротив, прикрывается авторитетом науки, и

потому теряет силу поэтической метафоры. Происходит двойная игра: ученые

знают, что это метафора, а "аборигены материка гуманитарной культуры" дога-

дываются, но уверенными до конца быть не могут - разговор-то идет от лица

науки, в которой они мало что смыслят. Возникает феномен особого "разговора

через культурный барьер", в котором преимущество - за учеными. Можно ли в

таком разговоре понять друг друга? Что до меня, то я не поклонник того, чтобы

пользоваться преимуществами такого рода. Они могут обернуться обоюдными

потерями для всех участников такого рода "общения".

Компьютерные технологии в работе с данными и обработка данных.

Это область, где применение математических методов приносит очевид-

ную, бесспорную пользу. На этом фоне издержки, если они и есть, выглядят не-

существенными.

Ежегодно в мире проводится порядка нескольких десятков тысяч обсле-

дований. Их проводят специальные службы государственной и частной стати-

стики, частные фирмы, социологические и медицинские службы, службы и

институты общественного мнения, мониторинговые системы и службы, изучаю-

щие самые разные проблемы людей, например, условия жизни, рождаемость,

демографические характеристики, миграционное поведение, проблемы здоро-

вья, голода, водоснабжения и т.д. Эта деятельность создает колоссальные по

мощности потоки информации, которые используются в структурах государ-

ственной власти, в общественной жизни, в бизнесе, в научных исследованиях,

в муниципальных системах управления регионами, районами, городами и го-

родскими агломерациями. Часть этих потоков информации циркулирует в наци-

ональных и общемировых информационных сетях. Чтобы пользоваться этой

информацией, нужны специальные средства. Такие средства есть - это

компьютеры и специальные компьютерные системы для работы с данными.

Они решают три главные задачи: упорядочивают данные, обеспечивают доступ

к ним в режиме поиска нужных данных и обеспечивают анализ данных. Это поз-

воляет делать работу с информацией удобной, простой, понятной и доступной

для заинтересованных в ней специалистов независимо от того, владеют они

языками программирования или нет.

Математические структуры, которые используются здесь, отличаются

тем, что их отбор подчинен более или менее жестким требованиям, идущим от

практических потребностей. Они достаточно просты, в большом числе случаев

они не берутся извне, а "вырастают" естественным образом из простейших за-

дач. Это относится к задачам построения баз данных и задачам информаци-

онного поиска. Математические основы теории баз данных были сформулиро-

ваны американским исследователем Коддом в его работах начала семидеся-

28

29

тых. В основу теории положены понятия современной абстрактной алгебры и

теории множеств в том виде, как они преподносятся авторской группой матема-

тиков, действовавших под псевдонимом Никола Бурбаки. Можно спорить с де-

талями. Но в целом это тот редкий случай, когда современная математическая

теория, относящаяся к совершенно новой отрасли знаний и опирающаяся на

абстрактные математические понятия, описывает суть дела и не содержит

даже налета метафоричности.

В задачах анализа данных положение иное. Здесь имеется сильный дик-

тат традиций теории вероятностей и математической статистики, которые сло-

жились под влиянием опыта статистической обработки данных в физике и тех-

нике. Наряду с теми случаями, когда корректность таких методов не вызывает

сомнений, в гуманитарной практике имеется множество случаев, когда эти ме-

тоды не работают. Здесь процветает практика применения методов анализа

данных, которая оказывает сильнейшее негативное влияние на нормы гумани-

тарного языка и гуманитарные формы мышления. Это хорошо знают социоло-

ги, психологи, историки, кому приходится иметь дело с анализом больших мас-

сивов гуманитарной информации. Особенно остро это чувствуют врачи и, кос-

венным образом, их пациенты. В этой области давление второй культуры на

первую носит особо изощренный характер. Это специальная тема, я ограни-

чусь лишь упоминанием о ней.

"“Осевые века” европейской истории".

История культуры предстает в реконструкциях образов, систем представ-

лений, присущих носителям той или иной культуры. Ведущую роль в получении

знаний об этом играют письменные тексты.

Возникновение греческого алфавита, смена форм рукописных текстов,

появление книгопечатания в истории европейской культуры - события экстра-

ординарные. Их огромное влияние на развитие культуры бесспорно. Культуро-

логи, исследователи письменности часто говорят об этом влиянии, привлекая

соображения, вытекающие из представлений о "технологической", если можно

так выразиться, стороне дела. Алфавит - часть технологии. Технологию можно

"изобрести", а можно "позаимствовать" у тех, кто уже "изобрел".

Наличие связи между технологией письма, технологией создания и функ-

ционирования письменных текстов, с одной стороны, и процессами в культуре,

с другой, считается несомненным фактом. Возникновение письменности есть

необходимая предпосылка для появления качественно новых форм культурной

памяти. Без письменности невозможно законодательство, - письменность влия-

ет на социальную организацию общества. Функционирование знаковых систем

и процессы в культуре взаимосвязаны. Все это общеизвестно. Однако, целост-

ной системы знаний о том, как устроена эта взаимосвязь, нет. Проблема по-

строения такой системы знаний это проблема "области X", о которой я говорил

выше.

В культуре план "технологический" и план "сущностный" выглядят несво-

димыми. Один выполняет "иструментальную" роль, другой ассоциируется с

тем, что конституирует культуру, для чего и во имя чего эта инструментальная

функция возникает. В поисках методологической основы, на которой эти планы

могли бы стать взаимно дополняющими друг друга по отношению к некоему

объединяющему началу, стоит особо обратить внимание на то, что один из них

соотносится с формой, другой - с содержанием. Начала, представляющие "тех-

29

30

нологию", соотносятся с формами, в которых существуют образы (эйдосы),

представляющие культуру. Начала, конституирующие сущность культуры, соот-

носятся с содержанием образов (эйдосов), с сутью представлений, характери-

зующих сознание носителей культуры.

В таком случае, говоря об истории культуры, следует выделить две вза-

имно дополняющие друг друга компоненты, в единой истории попытаться раз-

личить "две истории" - "историю форм" и "историю содержания". Например: факты, свидетельствующие об эстетических представлениях, об их смене, от-

носятся к "истории содержания", тогда как факты, относящиеся к письменности,

к функционированию письменных текстов, к средствам коммуникации, суть

факты "истории форм".

В той мере, в какой содержание образов гуманитарной культуры антро-

поцентрировано, оно не может быть "предельно объективным". Это ставит

принципиальные пределы "научности" в отношении "истории содержания".

Напротив, "история форм" может быть "предельно объективной", поскольку

формы существуют как объективная реальность, не зависящая от воли людей.

Факты, касающиеся истории форм, могут изучаться подобно тому, как физика

изучает факты, относящиеся к миру неживой природы.

Выделение "истории форм" в отдельный исследовательский план есть

вычленение "полностью объективируемой" части истории культуры.

Идея выделить "историю форм" в качестве самостоятельного раздела

истории культуры генетически корреспондирует с платоновским взглядом на

природу форм, в которых образы мира осуществляют свое бытие. Поэтому,

когда в статье Юрия Шичалина "“ОСЕВЫЕ ВЕКА” ЕВРОПЕЙСКОЙ ИСТОРИИ" я

нашел точку зрения, которая по моему нынешнему разумению очень близка

идее выделить "историю форм" в отдельный план истории культуры, я порадо-

вался, но не удивился.

В основу представлений о "поворотных точках" истории европейской

культуры Шичалин кладет ключевые события европейской "истории форм":

изобретение греческого алфавита, смену свитка на кодекс, появление книгопе-

чатания и появление компьютеров. Соответственно, восьмой век до Р.Х. (ал-

фавит), первый век по Р.Х. (смена свитка на кодекс), пятнадцатый век (книгопе-

чатание) и двадцатый век (компьютеры) Шичалин, ссылаясь на терминологиче-

скую инициативу Дильтея, называет “осевыми веками“европейской истории.

Четвертый “осевой век”.

Юрий Шичалин только обозначает принадлежность века двадцатого,

точнее, второй его половины, к “осевым векам” - в их череде он по счету оказы-

вается четвертым. Отличительным признаком, по которому устанавливается

принадлежность, он считает персональные компьютеры.

Мне кажется, вклад двадцатого столетия в историю форм следует опи-

сывать, начиная с телеграфа, телефона, кинематографа, радио, телевидения,

современной полиграфии. Эти средства изменили динамику движения образов

в языке от человека к человеку. Они изменили условия коммуникации людей с

людьми и людей с внешним миром. Открытие Олимпиады в Барселоне видели

одновременно около половины человечества - два с лишним миллиарда чело-

век. В год 88 олимпиады, год рождения Платона, о подобном никто не мог по-

30

31

мыслить, - такого рода факты в буквальном смысле "массовой коммуникации"

стали возможными только в двадцатом веке.

Даже самый беглый взгляд обнаруживает связь современных средств

массовой информации и массовой коммуникации с процессами в культуре.

Средства эти стали технологической базой современных тоталитарных идеоло-

гий. Массовая культура обязана своим возникновением телевидению, радио,

кинематографу, - это столь же очевидно, как и то, что за условным делением

гуманитарной культуры на "массовую" и "элитарную" скрывается широкий

спектр явлений, многие из которых еще ждут своего осмысления в культурном

сознании. В культурообразующих процессах стали гораздо большую роль иг-

рать визуальные образы. Возникли новые технологии соединения визуальных и

слуховых образов (индустрия клипов).

Нет сомнения, что включение компьютеров и компьютерных информаци-

онных технологий в жизнь людей - это наиболее мощный фактор, определяю-

щий новое состояние форм, в которых существуют язык и культура. Билл

Гейтс, сравнительно молодой человек, владелец фирмы Microsoft, самой мощ-

ной и влиятельной в области программного обеспечения, заявил недавно, что

его цель - дать возможность любому человеку связаться с любым другим чело-

веком на Земле без каких бы то ни было проблем, - он видит в этом шаг к инте-

грации человечества, тогда как саму интеграцию считает безусловной ценно-

стью. И это не пустые слова. Новая версия операционной системы Windows 95

обещает быть не менее популярной, чем предыдущие, это значит, что она бу-

дет распространяться по миру в количестве не менее нескольких сотен мил-

лионов в год, и каждый индивидуальный пользователь ее получает автомати-

ческую возможность стать абонентом уже действующей всемирной компьютер-

ной сети, что создана этой фирмой.

Замена свитка на кодекс в первом веке нашей эры стала событием в ис-

тории европейской культуры. Юрий Шичалин считает его настолько значитель-

ным, что век, когда оно случилось, определяет как один из “осевых веков” (вто-

рой по счету после возникновения греческого алфавита). Влияние его на разви-

тие культуры изначально обусловлено простыми вещами: текст в форме кодек-

са, по виду подобный книге в ее современном понимании, легче читать, чем

свиток папируса; его удобнее хранить; он допускает более широкий спектр ма-

териалов для своего изготовления, более долговечен и т.д. На наших глазах

состоялось событие, которое значительно превосходит по своим возможным

последствиям все то, что произошло в области форм существования и функци-

онирования текстов ранее, во все века существования европейской культуры: я

имею в виду компьютерные технологии представления обычных текстов в виде

так называемых гипертекстов. Это не что-то фантастическое, это то, что уже

доступно массовому пользователю. С помощью компьютера текст любой книги

стало возможным читать, следуя не только порядку страниц, не только компо-

зиционной логике автора, но и логике ассоциаций, которая отличает индивиду-

альное сознание читающего. Не обращаясь к списку ключевых понятий в конце

книги, не листая книгу, читатель мгновенно может вызвать в поле зрения все

фрагменты текста, в которых упоминаются заинтересовавшие его или вызыва-

ющие сомнения слова, сочетания слов, понятия. В текст книги может быть

вставлен любой иллюстративный материал в виде обычных иллюстраций или

видеофильма с любым звуковым сопровождением. Носители, на которых запи-

саны книги, столь компактны, что целые библиотеки можно поместить в дам-

ской сумочке. Их копирование, размножение, перевод в любые традиционные и

31

32

нетрадиционные формы представления не представляет проблемы, причем

техника, необходимая для этого, стала общедоступной. Уже сейчас действуют

интернациональные библиотечные компьютерные сети, которые предостав-

ляют своим клиентам возможность отыскивать и получать любую книгу из лю-

бой библиотеки мира, где эта книга имеется. Имеются специальные минитипо-

графии, которые позволяют, не пересылая саму книгу, воспроизвести ее копию

с нужной степенью приближения к оригиналу.

Это все события "истории форм". Но это лишь небольшой фрагмент того,

что в "историю форм" вносит уходящий век. Среди прочего:

– компьютерные игры;

– виртуальная реальность;

– общепланетарное единое телекоммуникационное пространство;

– читающие автоматы;

– автоматы, пишущие текст с голоса.

Очевидно, что, например, пишущие автоматы изменят практику создания

текстов (в частности - практику делопроизводства), а неограниченные емкости

современных носителей информации и средства доступа к ней, сделают реаль-

ностью борхесовскую "Вавилонскую библиотеку". Время, когда культура могла

быть представлена сравнительно небольшим набором текстов, уходит безвоз-

вратно. Неизбежны радикальные изменения в системе взаимодействия ра-

финированных культурных традиций с гуманитарной культурой вообще. Можно

и нужно пытаться сделать обзор возможных следствий, но это большая и се-

рьезная работа. Она осложняется тем, что многих следствий мы не можем

предугадать. Ясно только, что среди них далеко не все сулят благоприятные

перспективы.

Например, уже сейчас растет поколение "компьютерных Маугли" - детей,

усваивающих нормы естественного языка от компьютеров. Происходит колос-

сальная по масштабам имплантация норм естественнонаучного языка, которым

следуют создатели компьютерных программ, в язык гуманитарный. Это реаль-

ный процесс вторжения второй культуры в первую, он происходит на наших

глазах. Кто эти дети-Маугли: жертвы разрыва культур или провозвестники ново-

го? Во всяком случае очевидно, что, понимая компьютеры, они не понимают

людей "докомпьютерной" эпохи. Что это: трагедия культуры или ее обновле-

ние? Я думаю - и то и другое, но это - не ответственное суждение. Нужны зна-

ния, а их нет.

На наших глазах создана индустрия "компьютерных наркотиков" в виде

компьютерных игр. Техника виртуальной реальности, усиливающая многократ-

но эффект присутствия для участников игр, создает жизненное пространство,

обладающее статусом экстерриториальности по отношению к моральным нор-

мам. Это вызывает глубокую тревогу.

Все это достаточно тривиальные соображения. Но и они о чем-то гово-

рят. Я хочу сказать, что весь комплекс проблем, связанных с "четвертым осе-

вым веком", беспрецедентен. На это можно возразить, что всякое время по-

своему беспрецедентно, но... - достаточно сопоставить масштабы событий,

определявших историю форм в прошлом и масштабы событий, с которыми мы

сталкиваемся в настоящем, чтобы совсем не натянутыми показались слова: че-

32

33

ловечество кардинально меняет структуры форм, в которых существовала до

сих пор культура, и это происходит у нас на глазах.

Констатация или действие?

Я начал с полемического противопоставления. Точке зрения, что "евро-

пейский разум един" я противопоставил прямо противоположное мнение, что

он разделен на две пока несоединимые части, и пытался аргументировать, "пу-

гая" себя и читателя неприятными последствиями такой разделенности. Я убе-

жден, что разделенность разума - это факт. Я убежден, что факт этот есть вы-

ражение разделенности языков и культур, и что сама эта разделенность тоже

имеет статус факта.

Но есть проблема, из-за которой моя уверенность оказывается под со-

мнением, причем сомнение парадоксальным образом не зависит от убедитель-

ности и правильности приводимых мною аргументов. Суть проблемы сводится

к следующему: делая утверждение о том, что происходит среди людей, никто -

ни я, ни кто-либо иной - не может четко провести грань между констатацией и

социальным действием. Это один из признаков гуманитарного языка, когда

объект обсуждения - люди и то, что происходит среди людей. Никому (и мне,

разумеется) ни при каких обстоятельствах не удастся "встать над схваткой" -

бессмысленно не только желание это сделать самому, но и попытка передать

кому-либо право на такую позицию. "Культурные игры", в ходе которых участни-

ки пытаются делать это, остаются играми с изрядной долей самообмана. Как

часть того объекта, о котором я же и говорю, я оказываюсь в двусмысленном

положении, потому что констатируя, и воспроизводя эту констатацию в виде

текста, я действую, а действуя, я проявляю себя частью оркестра, который все-

гда больше, чем я.

Стоит ли говорить о разрыве? Ссылка на констатирующий характер су-

ждений не снимает вопроса. Всякая констатация есть одновременно и со-

цио-культурное действие. Мое действие есть опровержение моей констатации.

Если я утверждаю, что культура расколота, и вдобавок говорю то, что говорю,

значит, тем самым, я демонстрирую, что культура не расколота. Можно это на-

звать как угодно, но это нечто большее, чем игра слов. Возникает выбор, при

котором ссылка на объективность аргументации - тоже своего рода "культурная

игра". Подлинно гуманитарный ум предпочел бы, по всей видимости, выбрать

тот способ соотнесения с ситуацией, который избрал Юрий Шичалин, настаи-

вая на единстве европейского разума. Используя свое право на выбор, я, рис-

куя быть нелогичным, пока предпочитаю другое.

33

Document Outline

Введение.

Две культуры, два языка.

Становление "второго" языка и "второй" культуры.

Две культуры и процесс формирования ноосферы.

Две культуры - два сообщества.

Несколько слов о статье "ЛОГИКА ИСТОРИИ".

Фрагмент текста.

Разделение европейского разума на две составляющие как факт истории европейской культуры.

Первая иллюстрация: высказывание Канта относительно геометрии.

Вторая иллюстрация: высказывание Канта относительно субъективного и объективного упорядочения опытных данных.

"Один плюс один, будет два" или система знаний, образующая "область X".

Экспансия второй культуры в область первой.

Проработка фундаментальных проблем.

Математическое моделирование.

Развитие метафорической науки.

Компьютерные технологии в работе с данными и обработка данных.

"“Осевые века” европейской истории".

Четвертый “осевой век”.

Констатация или действие?


home | my bookshelf | | Два языка, две культуры: проблема и ее составляющие |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу